Пролог

Этот конверт… В нем оказались фотографии. Добротные цветные фотографии, на которых мой любимый, мой Ванечка был запечатлен…

Практически не соображая, что делаю, я кинулась вниз, в машину… Как я доехала до дачи, один бог да мой ангел хранитель и ведают. Иван обнаружился на кухне. Черт бы побрал его хозяйственность!

— Машуня! — он начал улыбаться, и тогда я швырнула в его красивую свинскую морду всю пачку подаренного мне компромата, а потом, развернувшись, помчалась в спальню то ли рыдать, то ли крушить мебель.

Он не появлялся довольно долго. И, видимо, достаточно, чтобы бешенство, выкипев, перестало заливать жалкий огонек моего разума. Потому что я не убила его сразу, как только он вошел.

— Я звонил дядюшке, — так мы договорились называть Пряничникова.

— Это еще зачем? Хочешь, чтобы твоей голой задницей полюбовался и он? — я едва ли не ядом плевалась.

— Машка, — он вздохнул. — Я, конечно, понимаю…

— Ни черта ты не понимаешь! — я плюхнулась на кровать и принялась таки оглушительно рыдать, надсадно и совершенно обреченно.

— Глупышка! — он присел рядом и тронул меня за плечо.

Я дернулась, словно это был здоровенный паук, а не его рука.

— Убирайся к чертовой матери!

— Я, пожалуй, действительно пойду. Подожду, когда ты будешь способна слушать.

Встал, потоптался. Я рыдала. Вздохнул. Шаги к выходу. Дверь закрылась… а я притихла и внезапно задумалась.

«После чего мне были вручены эти мерзкие свидетельства, отпечатки подсмотренных чувств, ворованные отражения чужой страсти? После того, как мне настоятельно рекомендовали удалить Ивана из дома! Зачем? Аслан никогда не станет…»

Я вцепилась в подушку.

«Господи, спаси и сохрани! А вдруг он и правда узнал про сына?»

Я вскочила и уселась посередине кровати. Прямо передо мной лежала проклятая пачка фоток. А на них Иван в объятиях какой-то пышногрудой девицы! Я потянулась и одним пальчиком сдвинула верхний снимок. С ней же. Поза еще выразительнее.

«Боже! Как же он красив! Сволочь!»

Я просмотрела всю пачку. Ивана поймали всего с тремя дамочками. Причем только с одной из них, той грудастой, фотографии были такими впечатляющими — остальные снимки оказались значительно более пристойными и менее качественными. Поцелуи, объятия, съемка через оконное стекло — все размыто, лица, позы лишь угадываются, хотя и достаточно понятны и узнаваемы. Последние фотографии и вовсе привели меня в замешательство. Судя по длине волос Ивана, они были самыми свежими. Да и эту майку, что была на нем тамошнем, я знала — он носит ее сейчас, даже сегодня в ней.

Но самое любопытное в них было то, что на этих снимках было запечатлено посещение твердым гетеросексуалом Иваном Ивановым, что, кстати, убедительно доказывалось всем предыдущим фотоматериалом, некоего клуба. Вывеска читалась более чем ясно: «Голубая луна». На первой фотографии он входил в подъезд; на второй, сделанной через стекло все того же подъезда, его приобнимал за талию какой-то типчик, к которому Иван доверительно склонялся с высоты своего роста, на третьей они удалялись в глубину здания.

Бешенство опять обуяло меня. Этого еще не хватало ко всему прочему! Подхватившись с кровати, я уже через минуту трясла перед античным профилем Ивана новыми доказательствами его вины.

— А это что? Ты… Ты еще и по этой части мастак? Или?.. Или… Ты кто, вообще такой, чтобы кому-то пришло в голову следить за каждым твоим шагом, а потом о них еще и мне таким вот образом сообщать?

— А вот это, Маш, самый важный и самый интересный во всем этом вопрос…

Глава 1

За пару месяцев до…

— Машуня, твоя очередь.

Полный затаенного веселья шепот Васьки Перфильева теплым ветерком коснулся уха. Усмехнувшись в ответ, я привычно поправила вечно сползающие очки. В новом платье в пол я, привыкшая к джинсам и хаки, чувствовала себя рыбой, попавшей в сети, а вот Васька в черном смокинге, который, как выяснилось, дала ему на этот вечер одна из его многочисленных подружек, работавшая в костюмерном цехе Останкино, выглядел неожиданно элегантно. Впрочем, волнения, предчувствия триумфа все равно не было. Даже пришлось напомнить себе, что далеко не каждый день удостаиваешься того, чтобы быть представленным к «Лавровой ветви».

«И притом вполне заслуженно!» — подумалось без ложной скромности.

Последняя работа — большой фильм об Афранистане — получился действительно стоящим. Стоящим! Волнение пришло со странным опозданием. Нервная дрожь накатила после, когда я уже вернулась на свое место и опустилась в кресло рядом с Васькой, сжимая в мгновенно вспотевшей ладони только что полученную статуэтку.

— Машка, пойдем, что ли, выпьем?

Кивнула, испытывая благодарность за его всегдашнюю чуткость. Несмотря на то, что Перфильев был почти на четыре года моложе, он, зеленым юнцом появившись на телевидении, сразу же взял меня под свою опеку. Это было уже достаточно давно, и изначальные причины забылись, но сам Василий упорно объяснял все «количественным соотношением» — рядом с его ста с небольшим килограммами, умопомрачительно распределенными на почти двухметровую высоту, мои хлипкие сорок пять, которых едва хватало, чтобы хоть как-то покрыть несчастные полтора метра роста, выглядели совершенно по-детски.

— Пошли. Только долго я не смогу, домой нужно.

— К себе, значит, не зовешь…

— Пусти козла в огород!

— Совращением несовершеннолетних не занимаюсь.

— Моей дочери, между прочим, через два месяца уже двадцать…

— Наталье двадцать?!

— Чего ж удивляться, если твоему крестнику девять!

— Маш, мне стыдно. Неужто правда? Я так давно его не видел… Ну пригласи меня! Честное слово, я буду вести себя абсолютно невинно!

— И ты сможешь?

— По крайней мере, буду очень стараться.

Отказать не получилось, да и, честно говоря, особого повода не было. Это уж я так… перестраховывалась. Так что через час мы уже въезжали в подземный гараж дома, в котором я не так давно купила большую двухэтажную квартиру. Пришлось вбухать в это безумие, расположенное так далеко от центра, что Макар и его телята умерли бы от старости, пока дошли, все сбережения и деньги, вырученные за прекрасную двухкомнатную квартиру в Староконюшенном переулке. Это был шаг! Зато наконец-то у меня появились гостиная, кабинет, а на втором этаже три спальни. Одна для дочери Наташи, другая для Васьки-младшего — крестника Перфильева, а третья, с великолепным эркером, для себя, любимой. Мебели в этом дворце было нищенски мало, а потому особенно поражали его размеры. Чудо как хорошо! Конечно, сначала угнетала необходимость по два часа добираться до центра, но потом привычка взяла свое, и теперь, попадая, наконец, домой, я чувствовала себя по-настоящему хорошо — уютно и защищенно.

— Наташка, Васька, у нас гости!

— Мама! — Василий горохом ссыпался по лестнице со второго этажа. — Я по телику видел, как тебе эту штуковину дали! Класс!

Штуковина — это, надо полагать, моя лавровая ветвь… И ведь прав — действительно она и есть…

— А где Наташа и Ирина Михайловна?

— Они ушли.

— Как ушли?! — То, как этот девятилетний бандит отвел глаза, подтолкнуло меня к более придирчивому допросу. — Давай по порядку. Где Наташа?

— Она у Маринки. Наверно, скоро придет.

— Та-ак. А где Ирина Михайловна? И не говори мне, что у нее внезапно заболела любимая бабушка.

— У нее нет бабушки, ты же знаешь.

— Вася, я хочу знать, где твоя няня и почему она оставила тебя одного в квартире, черт ее дери!

— Ага, значит, тебе она тоже не нравится!

— Вася!

— Мне кажется, я ее нашел! — позабытый и позаброшенный гость, от нечего делать отправившийся осматривать квартиру, выглянул из кухни. — Куда ведет вон та запертая намертво дверь?

— В кладовку… О Боже, только не это!

Через пятнадцать минут, в течение которых я, оглашая дом подобострастным извиняющимся блеяньем, искала ключ, уже зеленая от злости нянька получила свободу.

— Надеюсь, вы понимаете, Мария Александровна, что я больше ни минуты… — стиснув челюсти, девушка, до сих пор отличавшаяся потрясавшей меня невозмутимостью, протопала в прихожую и принялась натягивать на себя пальто.

— Ирочка! Вы режете меня без ножа! Пожалуйста… — растерянно нудила я. — Вы же знаете, что Наташа скоро должна уезжать, да и я сама…

В ответ бедняжка лишь затрясла головой и пулей вылетела из квартиры. Я беспомощно поглядела на Перфильева.

— Васенька, голубчик…

— Не дрейфь! — Василий расправил плечи и устремился следом за сбежавшей нянькой.

Я же горестно всхлипнула и как подкошенная плюхнулась на пуфик, к счастью стоявший здесь же в прихожей.

— Что опять натворило это маленькие чудовище?

В дверях, которые Перфильев впопыхах не закрыл за собой, небрежно прислонившись к косяку, стояла Наталья.

— Сущую безделицу, — я уронила голову на руки и расхохоталась.

— Не лечится! — за спиной Натки возник слегка обиженный Васька и, непочтительно отодвинув в сторону мою грозно глянувшую на него красавицу-дочь, ввалился в дом. — Получен категорический отказ на все поступившие предложения, а, скажу в скобочках, поступило их немало. И Маш, я проголодался, — жалобно заключил он, снимая пальто.

— Как ты можешь думать о таких вещах, когда меня только что бросила последняя нянька! — возмущенно спросила я, отодвигая в сторону полу его проклятой одежды, которой он нагло меня завесил — место, где я пыталась обрести душевное равновесие, оказалось как раз под вешалкой.

— Подумаешь — нянька!

— Нет, не подумаешь! Это была последняя нянька! Больше нет! И я понятия не имею, что теперь делать, потому что пока мы с тобой будем таскаться за этой чертовой госкомиссией, а Наташка наслаждаться Парижем, Васька-младший останется один бог знает на кого!

Перфильев пожал широченными плечами:

— Позвони в правительство и попроси перенести сроки поездки… — Тут негодяй все-таки поперхнулся. Видимо, взгляд, который я метнула в него, был столь же убедителен, как кирпич. — Ты можешь взять его с собой, — попробовал он еще раз и тут же охнул, потому что одежная щетка, пущенная мной, едва не угодила в его ослиный лоб.

— Ты просто фурия!

— Я несчастная, старая и больная женщина!

— Мама! — в одно слово Наталья умудрилась вложить все презрение своих двадцати к моим тридцати с малю-ю-юсеньким хвостиком. Ну ладно… Будем честными хотя бы с собой: не малюсеньким. Черт! Как быстро-то время летит!

Я вздохнула и выбралась из-под вешалки.

— Где этот потенциальный клиент детской комнаты полиции? Я созрела для расправы.

Васька, который, как я и подозревала, все это время бесстыдно подслушивал за кухонной дверью, высунул в проем свою хитренькую мордочку.

Его вечно лохматая, с неукротимыми черными спиралями шевелюра и черные же блестящие глазищи и без того делают его похожим на настоящего бесенка. А уж после выходок, подобных сегодняшней, я частенько ловлю себя на том, что почти бессознательно ощупываю его макушку. Видимо, чтобы наконец-то обнаружить среди смоляных кудрей маленькие остренькие рожки… Но еще больше Василек похож на своего отца, и мне очень хочется надеяться, что сходство это так и останется по большей части внешним.

Глядя на сына, я внезапно испытала острый, щемящий прилив нежности. Негодник как обычно моментально уловил перемену в моем настроении и, быстренько сориентировавшись, подбежал и обнял меня, прижавшись головенкой к животу.

— Мамусечка, не волнуйся! Я нашел ей отличную замену!

Глава 2

— Что?!

— Похоже, мой крестник подошел к делу много основательнее, чем можно было предположить, — Перфильев глянул на меня и, не удержавшись, прыснул в кулак. — Прости, но уж больно у тебя вид обалделый.

— Сыночек, это, что же, выходит, ты нарочно запер Ирину Михайловну, чтобы она ушла?..

— Ну мама! Не мог же я ей прямо сказать, чтобы она отправлялась восвояси! Она бы меня вряд ли послушалась, — рассудительно заключил мой отпрыск и умильненько глянул на меня снизу вверх.

Мне захотелось вновь усесться на пуфик под перфильевским пальто, но я мужественно справилась с этой слабостью.

— И где ты нашел эту безумицу, что согласилась присматривать за тобой?

— Не «эту », а «этого», — солидно поправил меня сын. — Его зовут Иван Иванович, и он работает у нас в школе. Я говорил с ним. Он согласился помогать мне, как это делала Ирина Михайловна.

— Помогать тебе? Вот как… — промямлила я и все-таки уселась на пуфик. — И что же он преподает?

— Ничего он не преподает! Что это ты выдумала?

— А кем же он работает? — слабеющим голосом пропищала я.

— О! Он делает много чего.

— Например…

— Он следит, чтобы все было в порядке на территории, чтобы никто не дрался, не пускает в школу посторонних, а еще его иногда рисуют.

— Сторожевой дворник, который подрабатывает тем, что позирует на уроках мастерства, — задрав брови, прокомментировал Перфильев.

— Ну и что? — возмущенно парировал Васька. — Я бы и сам хотел его написать, только мы еще не рисуем обнажонку.

— Святые угодники, — выдохнула я. — Значит, ты с ним поговорил, и он дал свое согласие? А я? А мое согласие?

— Мама! Он классный мужик. Ты сама не сможешь это отрицать, после того как познакомишься с ним. А потом ему летом негде жить. На каникулы школа ведь закрывается, будут делать ремонт и все такое.

— Да?.. — выдавила я, с негодованием посматривая на трясущегося, зажимая обеими руками рот, Перфильева. — Я должна подумать, а ты иди-ка спать, деточка. Уже очень поздно. Ты что-нибудь ел вечером?

— Я сварил себе сосиску, — гордо сообщил Василий, а потом, то ли чувствуя вину, а скорее, просто будучи сильно заинтересован в моем согласии на свое предложение, безропотно отправился на второй этаж в свою комнату.

— Прекрати гоготать, — сердито прошипела я, как только сын скрылся, а после начала выпутываться из складок верхней одежды, среди которых так и сидела.

— Нет, но каков! — Перфильев даже причмокнул от восхищения. — Я горжусь, что мне довелось стать крестным отцом этому молодому человеку!

Выразить всю степень возмущения его легкомысленностью мне помешала Наталья.

— Вы что, собираетесь провести весь вечер в прихожей? — холодно поинтересовалась она, проплывая мимо нас в сторону лестницы.

Васька, который с совершенно определенным интересом уставился на попку моей маленькой доченьки, нахально обтянутую новомодными брючками, никак не прореагировал на кулак, который я показала ему за Наташкиной спиной. А эта кобылица, вместо того чтобы быстренько подняться к себе, прогарцевала, покачивая бедрами, к дивану в гостиной и разлеглась на нем.

— Вась, мне казалось, ты хотел есть… — я выразительно приподняла одну бровь, всеми силами стараясь телепатически напомнить ему его же обещания.

— А что, уже что-то готово?

Только сейчас я поняла, что загнала сама себя в ловушку. Теперь мне придется тащиться на кухню и кашеварить, а он тем временем будет увиваться вокруг Наташки! Впрочем… Я мстительно улыбнулась своим мыслям — Натка крепкий орешек. Длинноногая блондинка ростом под сто восемьдесят с умопомрачительным бюстом и чувственным ртом, она обладала острым, совершенно по-мужски устроенным умом и изрядной язвительностью. Было абсолютно непонятно, в кого она такая удалась, но это не мешало мне гордиться моим произведением.

Успокоив себя подобным образом, я, путаясь в подоле вечернего платья, поднялась наверх, а уже через десять минут, облаченная в привычные джинсы и футболку, возилась на кухне. Впрочем, ничего особенно делать не пришлось — Наташка, только благодаря которой наш дом до сих пор не зарос грязью по самые подоконники и нам с Васькой было чего есть, не изменила своим привычкам и сегодня. В холодильнике я обнаружила судок с котлетами, а в кастрюльке рядом — тушеную картошку. Вознося благодарственные молитвы Создателю за то, что он наградил меня, непутевую, такой идеальной дочерью, я запихала все это в микроволновку и вздохнула, хмурясь. Как известно, ничто в мире не дается просто так. Чтобы уравновесить совершенство Натки, мне, видимо, и был ниспослан Васька. Господи, да что же делать с ним? Где брать няньку, и как поступить с этой его дурацкой договоренностью с тем типом… Как его, прости Господи? Иван Иванович?

Бездомный дворник, который голышом позирует ученикам школы искусств, мало ассоциировался с няней для девятилетнего мальчика даже у такой странноватой дамочки, как я. А главное, в голове по этому поводу не было ни одной путной мысли. Лишь крутился невесть откуда взявшийся стишок: «Иван Иваныч Иванов всегда гуляет без штанов…»

***

Я ждала этого, и оно наступило. «Оно» — потому что я не могла подобрать происходящему достойного определения ни в мужском, ни в женском роде. Впрочем, в среднем оно тоже не находилось… Варианты были в матерном… И немало. Но…

Короче, наступил день Наташиного отъезда в Париж в гости к моему теперь уже бывшему мужу, который обосновался за границей несколько лет назад, когда стало понятно, что его картины там продаются лучше, чем здесь.

Петюня действительно очень талантлив, и я была рада, когда его творчество наконец-то оказалось востребованным. Теперь он стал даже в какой-то степени знаменит. Несколько его полотен висели у меня в гостиной и неизменно привлекали внимание знатоков. Еще был портрет, но на нем Петюня сумел изобразить меня такой беззащитной, со всей мешаниной чувств… Я даже боялась себя на нем. Боялась вспоминать свое тогдашнее состояние, боялась вновь почувствовать, ощутить… В общем, я повесила картину в своей спальне, и мало кто ее видел, хотя, наверно, это была одна из лучших его работ.

Короче, Натка уезжала, а через два дня мы с Перфильевым должны были отправиться с правительственной комиссий в Чечню, а потом еще и в Дагестан. Причем ехала я туда по личной просьбе человека, которому отказать было невозможно, да мой шеф мне бы этого и не позволил… И хотя вернуться мы должны были максимум через неделю, положения это не спасало — мне так и не удалось найти кого-либо надежного, чтобы я могла доверить ему своего малолетнего Вождя Краснокожих даже на столь короткое время. Поэтому, когда Перфильев в шутку предложил рассмотреть кандидатуру, предложенную самим Васькой-младшим, я даже не рассмеялась.

— Похоже, это единственный вариант.

— Ты что — того?! — Василий-старший покрутил пальцем у виска.

— А что мне остается? Этот хоть согласен. И его знают в школе. Можно поговорить с директором… Узнать… В конце концов, это всего на несколько дней… — я жалобно улыбнулась.

— Он ограбит квартиру, а малого продаст на органы!

— Типун тебе на язык! А потом, во-первых, красть у меня нечего, кроме Петюниной мазни, а во-вторых, любой черный медик сбежит от твоего крестника через пятнадцать минут.

— Совсем дурочка… Может, все-таки попробовать поговорить с твоими родителями?.. — Повисла пауза, плотная и противная, как холодная манная каша. — Прости…

Больше эта тема не поднималась, хотя после того, как я отошла, чтобы позвонить, мне показалось, что сукин сын продолжает ворчать себе под нос что-то о моем упрямстве и очевидной для любого нормального человека необходимости давным-давно помириться…

Эта история была ровесницей Наташки, а последующее течение жизни лишь углубило пропасть, образованную той давней ссорой. Да ее и ссорой-то назвать нельзя. Все много серьезнее… Впрочем, маму было бы грешно обвинять в чем-либо, кроме слабохарактерности и полного подчинения воле, мыслям и убеждениям отца. Он же другое дело. Кадровый военный, прошедший все военные конфликты последних лет, а теперь, как я слышала, отправленный на пенсию, что, конечно же, не прибавило ему добродушия и мягкости, он всегда отличался идейной бескомпромиссностью танка. Раз решив что-то для себя, отец, подобно своему десантно-штурмовому батальону, которым командовал последние годы перед выходом в отставку, шел напролом, невзирая на жертвы и разрушения… Сейчас он осел на своей огромной даче в Болшево. Она досталась ему еще от моего деда — тоже военного, в свое время занимавшего довольно высокий пост в иерархии страны, азартно строившей коммунизм, и, кстати, тоже знаменитого ослиным упрямством. Черта характера, которая, по всей видимости, являлась наследственной в нашей семейке…

Эта же бескомпромиссность отца сделала меня — его вышедшую из повиновения младшую дочь — столь терпимой к людским слабостям и чужим убеждениям. Я всегда была готова дать другому шанс, простить ошибку и позволить жить своей жизнью… Часто в ущерб себе же. Дура!

Я тряхнула головой, изгоняя непрошеные мысли — в мобильнике ожил голос директора художественной гимназии, в которой учился мой сын. Закончив разговор, я повернулась к Перфильеву:

— Василий, ты едешь со мной.

— Куда это?

— Пора забирать Ваську из школы, а заодно выясним все про этого типа. Может, с ним поговорим.

— Я-то здесь причем?

— Крестный ты Ваське или просто погулять вышел? Вась, ну правда, мне будет важно твое мнение.

— Если ты думаешь, что я смогу определить вора или извращенца с первого взгляда, я вынужден тебя разочаровать.

— Василий!

— У меня сегодня свидание с такой девушкой — закачаешься! Вчера познакомился…

— Василий!

— Хрен с тобой. Конечно, я поеду, раз ты просишь, но ежели что — я не виноват!

Глава 3

Васька-младший учился в третьем классе небольшой частной гимназии, которая, помимо общеобразовательных дисциплин, углубленно и очень профессионально обучала живописи, основам скульптуры и прочей художнической дребедени. Так я все это называла, наверно, просто слегка ерничая. На самом деле, какой матери не будет лестно узнать, что ее отпрыск обладает, быть может, уникальными способностями к рисованию? Все это мне влетало в копеечку, но, к счастью, наконец-то финансово окрепший Петюня предложил оплачивать Васькино образование, что меня приятно удивило и за что я ему всегда буду бесконечно благодарна. Впрочем, как и за многое другое…

Гимназия располагалась на окраине Москвы, далеко от центра, но рядом с нашей новой квартирой. Территория, обнесенная высоким забором с видеокамерами по периметру, была зеленой и прекрасно ухоженной. Здание — теплым и благоустроенным. А небольшой, но действительно высокопрофессиональный преподавательский коллектив искренне увлечен своим делом.

Несомненно, тут играла немалую роль оплата их труда, разительно отличавшаяся от той, что они получали, трудясь в обычных районных школах. Всех их по одному кропотливо собрал нынешний директор гимназии Иннокентий Николаевич Чертопыльев — человек кристальной души, энтузиаст, с которым я познакомилась уже довольно давно, работая над фильмом о модернистской школе в русской живописи. Работа эта, затеянная мною с целью протолкнуть Петюнину мазню к массам, а значит и к деньгам, которых нам тогда катастрофически не хватало, в этом смысле себя не оправдала, зато принесла мне искреннее удовольствие и благоволение этого чудного старика.

Мнение Чертопыльева, которое он мог высказать о своем сотруднике — невесть как оказавшемся в столь элитарном учебном заведении бездомном дворнике-натурщике — было для меня надежнее Гохрана. А потому я, ворвавшись в похожий на запасник небольшого, но богатого музея кабинет, тут же вывалила на седую голову мэтра все свои проблемы.

— Иннокентий Николаевич, скажите, на этого самого Ивана Ивановича действительно можно оставить ребенка?

— Поймите меня правильно, деточка. Я знаю его всего года два… Правда, мне его рекомендовал один мой друг, которому я сам полностью доверяю, но… Дело это слишком ответственное. Поговорите с ним сами. Материнская интуиция, я уверен, окажется более действенным инструментом, чем весь мой педагогический опыт. Сам же скажу только то, о чем действительно могу судить: Иван, несомненно, прекрасно ладит с детьми, любит их, ему комфортно с ними, а им с ним. Потом… За то время, что он работает здесь, не было случая, чтобы юношу можно было бы обвинить в нечестности или безответственности…

— Васька что-то обронил о том, что этому Ивану Ивановичу, не знаю его фамилии, негде жить…

— Иванов его фамилия, но это, в общем-то, не имеет значения, — Чертопыльев рассеянно глянул на меня поверх очков, тем самым заставив мгновенно согнать с лица дурацкую ухмылку — «Иван Иваныч Иванов тирьям-трам-пам-пам без штанов». — Важнее то, что в силу обстоятельств он действительно остался без крыши над головой. Некоторое время жил… Впрочем, что это я? Совсем старый стал — язык как помело, а голова дырявая. В общем, здесь он оформлен ночным сторожем, что дает ему возможность иметь свой угол… Но этим летом в школе будет ремонт. Я обещал похлопотать, чтобы Ивана на все каникулы взяли работать в какой-нибудь детский лагерь отдыха… Но если вы с ним найдете общий язык, это будет просто великолепно. Ведь Вася летом, как обычно, будет на даче?

— Да… — промямлила я, с трудом переваривая все то, что сказал добрейший старичок. — Ну что ж… Где нам его найти?

— Идите в первую мастерскую. Сейчас там никого нет. Я пришлю Ивана к вам.

— Спасибо.

— Не за что, деточка. Как идут дела у Петра Леонидовича?

— Все отлично. Завтра открывается его персональная выставка. Наташа как раз едет, чтобы попасть на вернисаж.

— Прекрасно, прекрасно… Жаль, что такой талант оказался не нужным на Родине… Да… Как известно, нет пророка в своем отечестве…

Старик продолжал еще что-то ворчать, а я, тихонько подталкивая перед собой Перфильева, выбралась из кабинета в коридор.

— Больше всего мне не понравилось слово «юноша», — немного помолчав, авторитетно заявил Василий. А потом, поймав мой насмешливый взгляд, возмущенно всплеснул руками: — Ты же сама привезла меня сюда для того, чтобы я поделился своими впечатлениями…

— Не сердись. Просто надо знать Чертопыльева. Для него «юноша» — любой, кому пока что не перевалило за семьдесят… — У меня во внутреннем кармане куртки противно затренькал мобильник. — Прости…

Сама я была глубоко убеждена, что этот гад обладает своим собственным характером и норовом. Я вообще имела склонность наделять любую технику, с которой мне приходилось иметь дело, если не душой, то неким ее эрзацем. Так она становилась ближе, понятнее, и мне было проще бороться с ней. «Технический кретинизм», как это называла моя продвинутая дочь, был во мне стоек и неистребим.

Так вот, я не раз убеждалась, что по тембру, настроению, что ли, с которым звонит мой смартфон, я почти со стопроцентной вероятностью могу определить, насколько неприятна та новость, которую мне хотят сообщить.

На этот раз, судя по всему, это было что-то, хоть и не смертельное, но достаточно серьезное, чтобы поломать все мои планы. И ведь точно! Из аэропорта звонила Наташка. Накануне девочка заявила мне, что она уже достаточно взрослая, чтобы самостоятельно добраться до Шереметьева, и отказалась от моей помощи. Ее самолет должен был вылетать через два с небольшим часа, и только сейчас эта растяпа выяснила, что забыла дома билет и паспорт. На мой гневный рев она лишь высокомерно бросила: «Чья бы корова мычала!» и, сообщив, где будет ждать меня, отключилась.

— Вась, все пропало!

— Что, страна в опасности?

— Не ерничай! Я немедленно должна уехать!

— Надеюсь, что-то серьезное?

Не имея ни настроения, ни времени вступать с ним в нашу обычную словесную дуэль, я в двух словах объяснила ему суть и уже кинулась бежать по коридору, когда он совсем не деликатно поймал меня за шиворот.

— Эй! А что делать с Васькой и этим, как его?..

— Иван Иваныч Иванов, — терпеливо, как умственно отсталому, напомнила я.

— Хоть Абрам Абрамыч Абрамович! Что мне с ним-то делать?

— Господи! — я вцепилась обеими руками в свою и без того растрепанную шевелюру. — Васенька, голубчик, давай сделаем так. Ты встретишься с этим человеком, поговоришь и в первом приближении решишь, можно ли иметь с ним дело. Если да, то грузи Ваську и этого Иванова в автобус и тихим ходом вези домой. Я вернусь самое позднее через два часа. Тогда все и утрясем окончательно.

— Слушай, а может, лучше будет мне поехать к Наташке, а тебе решать все здесь?

— Нет, не лучше. Ты не знаешь, где эта растяпа могла оставить свои документы, будешь искать и опоздаешь к рейсу. Все, Вась. Выручай!

— Чума на твою беспутную голову, — сдаваясь, простонал он.

Поправив воротник куртки, который этот здоровенный хам держал до того в кулаке, я стремительно помчалась по коридору в сторону выхода. Рискуя свернуть себе голову, я даже на лестнице продолжала оглядываться, и мне в конце концов посчастливилось увидеть, как в дверь, за которой только что скрылся Васька, неторопливо вошел невысокий мужчина лет пятидесяти, одетый неброско, но опрятно… И в тот же миг я с размаху налетела на кого-то, едва не сбив его с ног, что было особенно «приятно» с учетом того, что мы находились посреди лестничного марша. К нашему общему счастью, этот некто оказался достаточно силен, чтобы сдержать мой наскок и победить силу притяжения, которая неудержимо влекла нас обоих к бесславной гибели внизу от перелома шейных позвонков.

— Мне всегда казалось, что ходить задом наперед не так удобно, как предпочитают думать некоторые шустрые девушки, — миролюбиво заметил чуть насмешливый голос у меня над ухом.

Я как птичка забилась в крепких объятиях незнакомца, норовя наконец-то оторвать свой расплющившийся нос от его жесткой, как у мраморной статуи, груди.

— Простите, — пролепетала я, глянула ему в лицо и истово порадовалась тому, что заботливая рука незнакомца все еще поддерживала меня под локоть.

Если бы не эта поддержка, я бы наверняка все-таки пересчитала оставшуюся до лестничной площадки дюжину ступеней — не даром даже еще не видя этого человека, я начала думать о мраморных античных божествах. Святые угодники, в жизни не видела мужчины красивее этого!

Разинув рот, я в упор, что получалось потому, что стояла я ступенькой выше, обалдело таращилась на незнакомца. Он в ответ внезапно улыбнулся мне какой-то странной, чуть кривоватой улыбкой, мгновенно разрушившей образ окаменелой музейной красоты, явив мне нечто совершенно иное, столь земное и грешное, что тут-то я чуть и не посыпалась вниз. Ножки мои как-то ослабели — кто бы сказал, не поверила бы! — и предательски дрогнули.

Где-то в отдалении начали бить часы, и только этот магический звук, подобно третьему крику петуха из вампирской сказки, освободил меня от чар. Внезапно на поверхность, шумно дыша и отфыркиваясь, всплыли мысли о Наташке, которая с нетерпением ждала меня у таможенного терминала.

— Простите, — опять протараторила я и, бочком обогнув своего спасителя, помчалась дальше, но внизу не удержалась-таки и обернулась вновь.

Незнакомец смотрел мне вслед, в задумчивости варварски пощипывая себя за божественную нижнюю губу.

Моя несколько престарелая, но любимая автомобилина завелась с каким-то неприятным взвизгом — так энергично я крутанула ключ в замке зажигания. Светофор, немедленно переключившийся на красный, показался злейшим врагом, я громко выругалась, благо внимать моим мало приличным излияниям было некому… И в этот момент телефон зазвонил вновь. Он мурлыкал нежной маленькой кошечкой, а после того как я поздоровалась с ним, голосом Наташки сообщил мне, что благоразумная доченька моя, от нечего делать копаясь в сумочке, на самом ее дне нашла свой паспорт и билет.

— Балда! — облегченно резюмировала я и замерла в растерянности.

Сзади возмущенно забибикали. Тронулась не спеша, крутя головой в поисках возможности развернуться, за что была вознаграждена длинной экспрессивной песней о бабах за рулем, которая, хоть и не была мне слышна, так явственно вилась вслед за обогнавшим меня джипарем, что аж воздух звенел. Ответив этому придурку не менее «лестными» эпитетами, которые, впрочем, тоже просто повисли в воздухе, смешавшись с выхлопными газами от его низкого старта, я вскоре нашла разрыв в разметке, развернулась и уже через десять минут вновь припарковалась перед воротами гимназии.

Что теперь? Наверно, нужно было идти наверх. Я поплелась, искренне надеясь не встретить то божественное воплощение. Потому что даже при моем очень развитом воображении я не могла представить, что несчастный станет обо мне думать, если через несколько минут после того, как он едва не был убит мчавшейся вниз по лестнице дамочкой, она же станет неторопливо подниматься по ней вверх.

Мне повезло — коридор был пуст. Тихонько, все еще не решив, что же мне делать и имеет ли смысл влезать в разговор, который вел сейчас Василий, я подобралась к двери первой мастерской. Она была приоткрыта, но, к сожалению, недостаточно для того, чтобы я могла подсмотреть. Поэтому пришлось довольствоваться приставленным к щели ухом.

И естественно, именно этот момент проклятущий Перфильев выбрал для того, чтобы распахнуть эту громадину, по-моему, вырубленную из цельного дуба. Получив основательную затрещину, я от неожиданности потеряла равновесие и наконец-таки грохнулась. Полированный паркет встретил меня очень недружественно, и на какое-то мгновение я, похоже, не только лишилась дара речи, но и возможности соображать. Наверняка только этим следует объяснять все дальнейшее.

Перфильев продолжал оторопело пялиться на меня. Впрочем, снизу было особенно хорошо видно, как на его веснушчатом лице удивление сменяется бурным весельем. И действительно — через мгновение негодяй захохотал, а потом уже знакомые заботливые руки подняли меня с пола, ощупали, отряхнули, повернули…

— Да это опять ты! Не сильно ушиблась? Наверно, маме следует не только объяснить тебе, что ходить следует, глядя перед собой, а не за спину, но и то, что подслушивание в цивилизованном мире считается не совсем приличной привычкой. Да и небезопасной… — античный бог — а это был именно он! — заботливо отвел с моего лба волосы.

— Черт!

— Больно?

— До свадьбы заживет! И… простите меня.

— Мне кажется, я это уже слышал. Дважды, — улыбаясь, пожурил он и взглянул так, что мне осталось только начать ковырять ножкой.

— Прекрати гоготать! — Внезапно мое смущение и вызванное им раздражение нашли себе жертву в Перфильеве.

— Шереметьево оказалось ближе, чем я до сих пор думал, или ты угнала вертолет?

— Билеты и документы нашлись у Наташки в сумке, — мрачно пояснила я и, решив сменить тему, заглянула в мастерскую. — Ну и где этот тип?

— Который?

— Не дури мне голову, она и так уже почти не соображает! Естественно, я имею в виду того самого…

— Вот он, — торопливо перебил меня Перфильев, пытаясь опять не начать смеяться.

Глава 4

Я во все глаза уставилась на своего неприлично красивого визави, видимо, в надежде, что он немедленно объяснит мне суть этой шутки. Но он лишь улыбался той самой кривоватой улыбкой, странную неловкость которой я никак не могла себе объяснить. Не сразу решилась я открыть рот, но когда это все-таки произошло, вдруг чего-то испугалась и со стуком захлопнула его вновь. — Простите? — вопросительно приподняв бровь, подсказал он. В ответ я лишь отчаянно замотала головой. — Нет? Тогда просто зайди в медицинский кабинет. Твой лоб пострадал достаточно сильно… — Мама! — По коридору в нашу сторону пулей летел Васька-младший. Он с разбегу кинулся обниматься, как обычно, едва не сбив меня с ног. Но этот номер программы уже был отработан достаточно хорошо, и я устояла. — Мама? — на сей раз пришел черед удивляться античному Ивану, и я удовлетворенно отметила, что растерянность на лике греческого божества выглядит так же забавно, как и на лицах простых смертных. — Совершенно справедливо, — мстительно подтвердил Перфильев. — Это та самая мамаша, по поводу умственного здоровья которой вы давеча и выражали сомнения. Теперь сами можете судить о справедливости или ошибочности ваших предположений. От себя лишь добавлю, что сегодня Мария Александровна превзошла сама себя. Бог Иванов покраснел. Я видела совершенно точно. И это сразу же повысило мой жизненный тонус. — Мама, — Васька дернул меня за руку. — У тебя здоровенная шишка на лбу. — Знаю. Перед тобой наглядный пример того, что подслушивать под дверью не только плохо, но и опасно, — я дернула сына за ухо, а потом, не удержавшись, нагнулась и со смаком расцеловала в обе щеки. — Как прошел день, пузырек? — Отлично! Ты уже познакомилась с Иваном? Правда, он классный? — Более чем, — неопределенно промямлила я. — Если не считать того, что у него теперь действительно есть все основания считать меня ненормальной. А кстати, как вам удалось прийти к этому малоутешительному для меня выводу до того, как я… э… присоединилась к вашей компании? Ответил Перфильев: — Иван сомневался, способна ли хоть одна мать, находящаяся в здравом уме и трезвой памяти, пригласить ночного сторожа в воспитатели. Я взял на себя смелость уверить его, что одна такая, и при том вполне разумная, все-таки нашлась… И только он решился мне поверить, как подоспела ты! Презрев обычные перфильевские шуточки, я уже совершенно серьезно взглянула на стоящего передо мной человека, на этот раз пытаясь разглядеть за поразительно красивым фасадом нечто неуловимое, то, что священники привычно называют душой. — Вы сомневаетесь, что справитесь? — Нет. Глаза непроницаемы, как у человека, вынужденного долгое время скрывать нечто болезненное, важное, от пристального, даже навязчивого внимания окружающего мира. Но замкнутость эта была столь глубоко личностной, интимной, направленной внутрь, что почти не проявлялась в его общении с другими. Я хорошо запомнила его заботливость и доброту по отношению ко мне во время двух наших более чем странных встреч. Правда, тогда он принимал меня за девочку-подростка — мой рост, субтильность и близившиеся сумерки обманули его. Но я ведь и приглашала его не для общения с собой, а для того, чтобы он заботился о маленьком мальчике… — Какие у вас планы? — Если вы всерьез готовы нанять меня, я могу приступать хоть сейчас. Ваш… — он замялся и бросил быстрый взгляд из-под ресниц сначала на Перфильева, а потом на моего сына. — Василий объяснил мне ситуацию. Не стану скрывать, деньги, которые вы мне предлагаете, будут совсем не лишними. А вы, в свою очередь, можете не беспокоиться об отсутствии у меня нужного опыта. В доме, где я, по сути, жил до того, как перебрался в Москву, было двое детей приблизительно Васиного возраста. — Вы не москвич? — я была искренне удивлена. — У вас совершенно московский выговор… Он отвернулся, не ответив, но я успела заметить отсвет какого-то сильного чувства на его классически вылепленном лице. А еще я увидела шрамы… Маленькие, уже едва заметные шрамики возле уха; чуть выше виска у края темно-каштановых волос, стянутых на затылке в аккуратный хвост; за четко очерченной линией челюсти. Пластическая хирургия? Прекрасный Аполлон был произведением какого-то эскулапа, не лишенного чувства гармонии? И как это характеризует мужчину, который захотел заняться подобного рода украшательством? Опять же откуда у бездомного дворника деньги на это явно не дешевое мероприятие?.. Вопросы… Вопросы… Я почувствовала мандраж как перед ответственным интервью. — Василий, вот ключи, идите подождите меня в машине. — Мам, — мой Василек тревожно глянул на меня. Чувствительная натура сына всегда поражала меня своей потрясающей восприимчивостью к неким флюидам, наполнявшим пространство вселенной вокруг нас. Мальчик, наделенный такой чуткостью к чужим настроениям и переживаниям, действительно обладал даром божьим и мог стать воистину великим творцом… На горе или на радость… Я тряхнула головой и улыбнулась. — Идите. Нам с Иваном Ивановичем нужно поговорить наедине. — Пойдем, дружище. Заведем мамину машинерию. Мы остались одни в гулком коридоре. — Перед тем, как оставить на вас своего ребенка, я должна задать вам некоторые вопросы. Они могут показаться вам излишне прямолинейными или даже неприличными, но согласитесь, я имею на это право. Он явно напрягся, но лишь кивнул в ответ. — Меня интересует ваша половая ориентация, — он вскинул голову, явно собираясь перебить меня, но со мной такие финты не проходили уже давно. — Нет, позвольте мне закончить мысль. Я не принадлежу к категории людей, которые осуждают других только потому, что они родились не такими, как большинство, но… Мой мальчик растет без отца, и вряд ли будет хорошо, если воспитатель-мужчина к тому же еще окажется… Вы понимаете, что я имею в виду. Иван усмехнулся, покачал головой и взглянул на меня с новым интересом, видимо, вызванным моей почти неприличной откровенностью и прямотой. Надо сказать, прием этот очень часто приносил мне успех, потому что редко кто был готов встретить подобное от хрупкой женщины, которая еще минуту назад застенчиво улыбалась вам, сияя наивными голубыми глазами сквозь стекла очков… — Я убежденный гетеросексуал, Мария Александровна, смею вас уверить. Но что для вас мои слова? Вы меня не знаете и никак не сможете проверить, лгу я или нет. — Я постараюсь проинтуичить. Кстати, зачем вам понадобилось делать пластическую операцию? Нос был длинноват, или скрываетесь от народной полиции? Собеседник мой невольно дотронулся пальцами до уголка губ, и я только сейчас заметила тонкий, как паутинка, шрам, сбегавший от них вниз к подбородку. Это явно не было результатом оплошности хирурга, делавшего «пластику», зато с очевидностью объясняло странность улыбки Ивана. — Так вот откуда ноги растут… — задумчиво произнес он, и на мгновение стыд мой вырвался из-под контроля, и я почувствовала, как волна жара разлилась от шеи вверх к щекам. — Вы наблюдательны… Я дернула плечом: — Ответьте. — Хорошо. Это была вынужденная мера. Мое лицо после переделки, в которую я попал, годилось только для того, чтобы на нем сидеть… И конечно же, мне повезло с врачом. К тому же в день основной операции, когда мне заново строили вот это, — на сей раз Иван притронулся кончиками пальцев к своему носу, — он явно находился под особым покровительством муз с Олимпа… Получилось несколько слишком… Вы не находите? Я невольно рассмеялась, поразившись его пренебрежительно-шутливому и какому-то отстраненному отношению к собственной внешности. — Спасибо за откровенность. — Позвольте и мне спросить… Боюсь, мой вопрос тоже не будет блистать корректностью, но, по всей видимости, мне стоит знать… Где отец Васи? Он оставил вас? Развелся? — Нет. То есть… В общем, Васька считает своим отцом моего бывшего мужа, в то время как его настоящий отец не знает, что у него есть сын. Надеюсь, все так и останется… — почти шепотом закончила я. — Простите. — Вы правы, вам следовало это выяснить… Только теперь я очень рассчитываю на вашу сдержанность… Он кивнул: — Простите еще раз… — Уже два, — я попыталась улыбнуться. — Еще одно извинение, и мы с вами будем в расчете. — Простите, — с готовностью произнес он, причем не формально, в шутку, как того можно было бы ждать, а действительно искренне, тепло. — Мир? Иван протянул руку, зажатую в кулак, от которого смешно оттопыривался согнутый мизинец. Я зацепила его своим, и мы несколько раз тряхнули соединенные таким образом руки, торжественно произнеся хором: «Мирись, мирись, мирись и больше не дерись». Мимо, улыбаясь, прошел тот самый мужчина, которого я заметила в дверях мастерской, перед тем как врезаться в Ивана, и приняла за еще неизвестного мне претендента в воспитатели сына. Как же я обманулась!

Глава 5

Иван — а к моменту нашего с Перфильевым отъезда мы уже твердо перешли на «ты» — понравился мне. Я имею в виду в качестве воспитателя для сына. О том впечатлении, которое его античный профиль и фигура, по сравнению с которой Давидова была узкоплечей и толстопопой, производили на меня, грешную, лучше было совсем не упоминать. Прошло уже достаточно много лет с тех пор, когда один только взгляд на мужчину погружал меня в состояние щенячьего восторга. То ли способные всерьез взволновать меня особи противоположного пола перестали встречаться на пути, то ли опыт был слишком горьким… В общем, как бы то ни было, но возвращения домой я ждала с огромным нетерпением. Обратно мы добирались не с шикарным самолетом, который вез правительственную комиссию, а своим ходом. Сначала с оказией до Минеральных Вод, а там уже обычным рейсовым самолетом в Москву. Это устраивало меня, потому что на внуковской стоянке томилась моя машинка. Ваське же было все равно. Еще из Минеральных Вод мы позвонили в диспетчерскую телекомпании, и служебный минивен должен был ждать его и технику почти у трапа. Самолет приземлился в Москве глубокой ночью, и мы разошлись, договорившись созвониться, как проснемся. Василий, подгоняемый как всегда злющим и заспанным шофером, укатил в контору, чтобы сдать вверенную ему на время командировки дорогостоящую аппаратуру, а я, зевая, поплелась к моей практически в одиночестве поджидавшей меня автомобилине. Через пятнадцать минут безуспешных потуг я с прискорбием должна была признать, что это не моя машина, а лишь ее хладный труп. Сначала было подумала, что вернулись старые времена и из беспризорной машины тупо слили весь бензин. Но, во-первых, что-то в баке все-таки имелось, а во-вторых, как раз беспризорными оставленные владельцами авто тут как раз совсем не были: периметр был утыкан камерами. Но толку от них, если пациент однозначно мертв и никак не жив? Убедившись в этом, я злобно попинала своей дохлый автотранспорт ногами, а потом, с отвращением обнаружив, что у меня еще и мобильник сдох, начала размышлять, как жить дальше. Можно было бы сходить до будки, которая виднелась в отдалении и в которой были люди и, главное, розетка с электричеством. Но в будке было темно, да и вообще все вокруг мне показалось каким-то стремным. Потом-то я себе говорила, что это мне моя интуиция в маковку стучала, но в тот момент я просто забралась в нутро своей машинерии, заперлась на все замки, а еще через полчаса начала дремать в ожидании утра и возможной помощи. Однако заснуть мне не дали. Я вскинула голову оттого, что кто-то настойчиво постучал в стекло прямо возле моего уха. Это был какой-то незнакомый тип и, опасаясь неприятностей, я лишь проорала, чтобы он шел своей дорогой и оставил меня в покое. Но он настаивал, и я решилась приоткрыть окно, тем более что впечатление он производил вполне благопристойное — солидный, в добротном пальто и темной кепке, плотно сидевшей на его почти круглой голове. Больше ничего разглядеть не удавалось — светать еще только начинало, да и далекие фонари светили ему со спины. — Простите, у вас, наверно, проблемы с машиной? — Да. Не заводится, зараза. — Я могу помочь… — А что попросите взамен? Он рассмеялся: — Да ничего! Встречать меня приедут только через час-полтора, багаж такой, что без помощников я с ним и шагу ступить не смогу, на вокзалах и в аэропортах мне спится плохо, да и смысла уж нет, вот и слоняюсь без дела. — Добрый самаритянин? — недоверчиво глядя на его темный силуэт, переспросила я. — Не совсем. Скорее почитатель таланта. «Лавровая ветвь» вам досталась совершенно заслуженно. — О господи, — я рассмеялась. — Не волнуйтесь. Я понимаю, что вылезать вам страшновато, — все-таки ночь, а тут какой-то тип со странным предложением… Просто дерните рычаг, чтобы капот открылся, а я уж посмотрю, что там. Я мгновенно представила себе, как я открываю капот и через минуту вижу, как коварный незнакомец бежит от меня прочь, зажимая под мышкой похищенный аккумулятор… Это было так нелепо, что опасения мои как-то сами собой рассеялись. Я потянула на себя ручку под приборной доской, а потом все-таки выбралась из машины сама, чтобы посмотреть, что он будет делать с внутренностями моей девочки. Да и, наверно ж, какие-то инструменты ему понадобятся? Какая-то скрутка с ключами лежала у меня в багажнике, перекочевав из предыдущей моей машины, которая была совсем старушкой и постоянно ломалась. Эта пока не подводила, но, как известно, все бывает в первый раз. Я передала ключи своему спасителю. Он им обрадовался как родным, но очень быстро стало ясно, что они ни к чему. — Клемма у аккумулятора слетела. Как видно, разболталась. — И так бывает? Спасибо. Даже не знаю, что бы делала без вас. — Да не за что. И счастливого пути. Теперь всем смогу рассказывать, как «чинил» машину Марии Луневой. — Можете и поднаврать чего-нибудь. Я не обижусь. — Спасибо. Не премину, — он еще потоптался рядом, а потом махнул рукой и ушел. Небо уже серело, когда я завела свою подружку. Первым делом заехала на заправку, а там, раз уж такое дело, сходила в туалет и выпила кофе. На выезде к шоссе фары неожиданно выхватили из сумеречной тени, которую отбрасывали на дорогу нависающие ветви деревьев, знакомую фигуру моего неудавшегося спасителя, замахавшего мне навстречу руками. Я притормозила: — Что это вы тут делаете? — Да вот вещички мои в машину влезли, а я сам нет, — мужчина рассмеялся. — Садитесь, подброшу. — Вот спасибочки! — Куда вам… — начала я и внезапно осеклась, даже через довольно толстую куртку почувствовав, как в бок мне ткнулось что-то жесткое, опасное, почему-то не оставлявшее сомнений в сущности своей природы. — Прямо, Мария Александровна, и без резких движений, пожалуйста. Я сообщу вам, когда потребуется свернуть. — Кто вы? — Я уже имел честь сообщить вам — почитатель таланта. — Что вам нужно? — Про то я знаю сам, — почти пропел похититель и внезапно рявкнул. — Нажми на гашетку, дорогая, у нас не так много времени! На занятиях, которые проводились с нами, журналистами, работавшими в горячих точках и имевшими повышенную вероятность оказаться в заложниках, нам постоянно вбивали в голову одно главное правило — никакой самодеятельности, стараться во всем слушаться террориста, не раздражать его. А потому сначала газ до упора, как того и требовал мерзавец, вальяжно рассевшийся рядом со мной, небрежно поигрывая небольшим плоским пистолетом. А потом, когда он всполошился и, подавшись вперед, приказал мне не гнать, как полоумной, в серый мох коврового покрытия погрузилась педаль тормоза… Пристяжной ремень больно врезался мне в ребра, так что на какой-то миг перехватило дыхание. От рывка почему-то заложило уши, поэтому удар и болезненный вскрик рядом донеслись до меня словно издалека. Я повернула голову — похититель, который в отличие от меня пристегнуться не потрудился, медленно сползал по приборной доске, оставляя на ней узкий кровавый след… Увиденное словно подбросило меня. В одну секунду боец во мне превратился в истеричную бабу и, истошно голося, я бросилась вон из машины, а потом в неизведанную даль. Не знаю, сколько километров я бы пробежала, если бы за поворотом мне не открылся сверкающий спасительными огнями пост ГИБДД… Славные продавцы полосатых палочек, плотно утрамбованные в теплые куртки и штаны, словно шпикачки в шкурку, долго не могли взять в толк, что это я ору, трясясь и подпрыгивая, потом вроде сообразили, похватали автоматы и, погрузившись в свой фордевич с мигалками на крыше, отбыли в указанном мной направлении. Вернулись быстро и уже на двух машинах — второй покорно плелась моя раскрасавица, за рулем которой важно восседал один из гаишников. — Если кто здесь и был, гражданочка, то удрал, нас не дожидаясь, — миролюбиво, с явным чувством облегчения от выполненного долга сообщил мне тот, кто пригнал мою машину. — А следы, отпечатки, что там еще… — я растерялась. — Вам того надо? Теперь этого малого ищи-свищи. Уж поверьте моему опыту. Скажите спасибо, что отделались испугом, и езжайте-ка подобру-поздорову домой, а впредь не подвозите кого попало. Не зная, ругаться мне, плакать или смеяться, я последовала его совету. К дому подъехала только, что называется, к раннему завтраку, заранее представляя себе горы грязной посуды, пустой холодильник и прочие «радости» бабской жизни — еще бы, молодой мужик и мальчик одни на хозяйстве! Подобные мысли, после того, что едва не случилось со мной всего час назад, конечно, были чистым бредом, но, как ни странно, помогали не сорваться в новую истерику. Озноб бил всю дорогу. Зубы время от времени принимались выбивать нервную дрожь, и мне приходилось стискивать их — уж больно противным получался звук. Я потихоньку открыла дверь, не зная, проснулись ли уже в доме или нет, и прислушалась, попутно недоверчиво оглядываясь вокруг и даже принюхиваясь. Та часть гостиной, что я могла видеть от дверей, в разрухе не пребывала. На кухне послышалась какая-то возня, что-то упало, и мужской голос негромко выругался. Почему-то именно эта теплая спокойная тишина утреннего дома, пронизанная лучами апрельского солнца и разбавленная прочувствованным чертыханьем, подействовала на меня, как встряска на теплое шампанское. Пробка была выбита, и слезы градом покатились из глаз. Я уронила на пол сумку с вещами и, сбросив на нее куртку, опрометью бросилась в свою спальню. Время шло, и постепенно мне удалось успокоиться. Все еще изредка шмыгая носом, я смогла начать думать. Проще всего было предположить, что тот тип на стоянке — просто неудачный шутник, а пистолет в его руках был детским пугачом. К сожалению, пистолетов в своей жизни я видела слишком много, чтобы спутать боевое оружие с газовой «пукалкой», а уж тем более с игрушкой. Второй по безболезненности была версия о маньяке, которых вокруг знаменитостей разной степени звездности всегда пасется великое множество. Может, и я удостоилась подобной чести? Нет. Не вытанцовывалось. Этот человек не только ждал именно меня, знал мою машину и предварительно как-то поработал над ней, чтобы потом получить возможность втереться ко мне в доверие. Он знал день, время и место моего прилета, что было уже совсем страшно, потому что наш с Васькой маршрут определился в самый последний момент! Итак, этот некто, пользуясь более чем осведомленным источником информации, заранее приезжает в аэропорт… (Кстати, кто мог быть этим «источником»? Наша диспетчерская, куда звонил Перфильев, чтобы за ним прислали машину?) Потом «почитатель таланта», как он изволил отрекомендоваться, «обрабатывает» мою автомоблину и играет свой маленький, но психологически очень точно выстроенный спектакль. Я расслабляюсь, развешиваю уши и, мирно пощипывая травку, забредаю в расставленный силок. Совершенно профессионально расставленный силок. Те же бандюки никогда не стали бы городить ничего подобного… Меня вновь затрясло. Я скрючилась, обхватив руками колени. Все произошло так быстро… Один короткий эпизод, и я мгновенно оказалась вне своей спокойной и размеренной жизни, среди призраков и движущихся теней. Кому я могла понадобиться, для чего, за какие прегрешения перед родной властью? Куда-то не туда всунулся мой длинный нос? Да так, что и сама этого не заметила? В своей деятельности я всегда старалась как можно основательнее, насколько это было возможно без ущерба для самой работы, отмежеваться от власть имущих и начальства вообще. Военная тематика, которой я занялась, придя на телевидение, просто потому, что как дочь кадрового военного лучше многих разбиралась в ней, была не самой безопасной, но не настолько же! Я не похищала секретных армейских планов, не разглашала даты, сроки или количество чего бы то ни было… Произошедшее заставляет всерьез задуматься о том, что будет с Васильком, да и Наташкой, если меня вдруг не станет. До сих пор, уезжая в командировки в горячие точки, где наш брат-журналист гибнет если и не так часто, то и не редко, я совершенно об этом не задумывалась. Главным было сделать добротный, а лучше сенсационный материал, потому что он элементарно приносил больше денег… Да, мы с Перфильевым продавали часть отснятого (причем далеко не лучшую — все-таки премия «Лавровая ветвь» не на деревце растет!) забугорным агентствам, но так делали все… Да и не было в этих сюжетах ничего особенного! Ну люди, ну жуткие условия, ну жестокость как с их, так и с нашей стороны… A la guerrе come a la guerre… Быть может, меня просто хотели завербовать, припугнув для начала? Но кто? Наши? «Ихние»? Или вовсе рептилоиды с Нибиру? Господи, какой бред!

Глава 6

Эпитафия получилась успокоительной, и я незаметно начала засыпать… Уже сквозь дрему я услышала, как кто-то зашел ко мне, но открывать глаза не стала — было так приятно лежать, притворяясь крепко спящей, а на самом деле, затаив дыхание, прислушиваться к почти бесшумным действиям незваного гостя. Это был Иван — Васька наделал бы значительно больше шума, а больше никого в доме не было… Не было? На мгновение меня охватила паника — паранойя, следствие моих сегодняшних приключений, заверещала тревожной сигнализацией, но в тот миг, когда я уже была готова вскочить, вытаращившись, руки посетителя коснулись моей лодыжки, и через мгновение я поняла, что он просто снимает с меня обувь… Сон пошел мне на пользу. Встав ближе к вечеру, я уже не чувствовала себя такой испуганной и несчастной. Дом был пуст. Теперь стало понятно, почему ничто не помешало мне спать так долго. Видимо, Иван увел куда-то своего беспокойного подопечного… Господи, да сегодня же понедельник! Они просто еще не вернулись из школы. Я пошла на кухню, собираясь измыслить что-нибудь нам на ужин. В заморозке нашлись куриные грудки, и я сунула их в микроволновку размораживаться. Картошку чистить категорически не хотелось, но пришлось пересилить себя. Когда одно уже жарилось, а другое варилось, я подсела к телефону. — С добрым утром, — сонно пролепетал Перфильев в ответ на мое приветствие. — Послушай, Вась, как ты думаешь, есть какие-нибудь причины для того, чтобы меня убить? — Навскидку? — Хотя бы. — За то, что ты только что жестоко разбудила меня. А что? Тебя мучили кошмары, или дома такой развал, что ты ищешь способ безболезненно покончить с собой? — Нет, — я помолчала, прикидывая, стоит ли втягивать Ваську в мои проблемы, но в последний момент что-то заставило меня промолчать. — Ладно, спи дальше. Завтра будешь в конторе? — А как же! — Ну тогда до завтра. — Постой, постой! Как дела на Западном фронте? Чуешь, как деликатно я формулирую? Я хмыкнула: — Похоже, без перемен. Впрочем, я еще их не видела — не вернулись из школы. — Ну, если что, звони. — Хорошо. Спокойной ночи. — Ага… Я встала перевернуть на сковороде курицу, услышала, как в двери поворачивается ключ, и пошла навстречу. — Мама! — Василек сиял улыбками. У него за спиной, чуть склонив голову к плечу, стоял Иван. — С возвращением, Мария. — Маша, — автоматически поправила я — Марией и только Марией меня называл отец… — Маша, — повторил он и тоже улыбнулся. — Как прошла поездка? Все в порядке? Взгляд испытующий. Интересно, он слышал, как я ревела? — Спасибо, все в порядке. А как дела у вас? — Неплохо. Мы с Васей справились. Ну… Больше сегодня ничего не понадобится? Я пошел? — Иван теребил хвостик молнии на своей куртке. — Может, поужинаете с нами? — Нет, спасибо… — Конечно, поужинает! — деловито распорядился мой отпрыск. — Постой, Вась, так себя не ведут. Быть может, у Ивана есть какие-то планы на сегодняшний вечер… — Есть? — Василек испытующе задрал на воспитателя свои черные бровки-запятые. — Нет, — как мне показалось, с облегчением сознался тот, и вопрос был решен. Отпустили мы его только довольно поздно вечером. Васька все время изыскивал причины, по которым Ивану нужно было еще немного задержаться, а я не возражала, подспудно оттягивая момент, когда нам с сыном нужно будет остаться одним… Ночь я не спала. Возможно, потому что слишком хорошо выспалась днем, а, скорее всего, по той простой причине, что все время невольно прислушивалась к каждому шороху. Неужели мерзкое состояние страха теперь станет моим постоянным спутником?.. *** Паранойя оказалась во мне очень сильна. Машину я теперь оставляла только так, что к ней невозможно было подойти незамеченным, но все равно, перед тем как сесть в нее, придирчиво осматривала днище и внутренности под капотом с фонариком. Вечером, если меня не сопровождал кто-нибудь солидной весовой категории, я и носа не высовывала. И даже днем передвигалась с оглядкой, стараясь избегать опасных с моей точки зрения мест. Но время шло, почти месяц пролетел с момента нападения на меня, а больше ничего не происходило. Я уже не знала, что мне обо всем этом думать. Вплотную приблизились летние школьные каникулы. Наступал момент, когда Василек должен был отправиться на дачу. Никогда раньше я не отпускала его от себя с таким спокойствием. Иван оказался прекрасным компаньоном моему разбойнику, сумев добиться не только его любви, но и, что немаловажно, уважения. Теперь даже то, что воспитатель — мужчина, не смущало меня, а радовало. Ведь, в случае чего, он сумеет постоять и за себя, и за моего мальчика. Дача была съемной. Но арендовала я ее уже много лет подряд у хороших знакомых, так что Васька чувствовал себя там как дома. Она находилась совсем недалеко от Москвы по Волоколамскому шоссе, и я собиралась планировать свое время так, чтобы наведываться к ним на выходные. Но, как известно, человек предполагает, а бог располагает. На следующий же день, как я отвезла их в Троицкое, я то ли что-то не то съела в столовой, то ли это был пирожок с мясом, который я, как последняя идиотка, купила в каком-то ларьке на улице. Короче, я чуть не две недели провалялась в больнице с тяжелейшим отравлением. Видно, старею. По молодости лет, когда я только-только сбежала из-под опеки отца и тусовалась по стране с самой разношерстной компанией, иногда приходилось есть такое! И ничего! А тут на тебе — какой-то пирожок с кошатиной чуть не отправил на тот свет! Да-а… Теперь смешно вспоминать, как Петюня после свадьбы был вынужден некоторое время регулярно напоминать мне, что котлета, раз упавшая на пол, — суть материя септическая и к еде непригодная… А уж о том, что такое брезгливость, я, видно, забыла навсегда. Слава богу, Наташка всего этого на себе не ощутила. Тогда ей едва исполнилось полгода, и она кормилась одним только материнским молоком… Это были очень тяжелые времена. И я, выбираясь из всего этого, поклялась себе, что никогда больше ни я, ни моя семья не будем страдать от безденежья. Чего бы мне это ни стоило. Петюня был творцом, рохлей, бессребреником, классической интеллигентской душой, способной лишь философствовать на прокуренной кухне, сдя в своем дорогущем инвалидном кресле. К счастью, у его высокопоставленной семейки оказались более чем мощные связи, и они задействовали их все… У меня даже появилась возможность выбрать сферу приложения своих сил, а дальше… Что-что, а работать я хотела и могла! Все мы учили в школе, что свобода — это осознанная необходимость. Так вот, я выбрала ее, сполна за нее заплатила и никогда не жалела о своем выборе… Один бог знает, что это вдруг меня потянуло на воспоминания. Хотя… Приближался день, когда у меня и у Наташки должен был приключиться день рождения — дочь я родила так «метко», что сделала сама себе подарок на всю жизнь. Натке должно было стукнуть двадцать, а мне тридцать семь. И день этот было не объехать и не обойти. «Может, пронесет!» — тайно молилась я каждый раз, и каждый раз напрасно. Но в этом году я была твердо намерена избежать обычного нашествия огромного количества званых и незваных гостей. Наташа планировала пока остаться в Париже, а мне внезапно, спустя почти пять лет, позвонила моя старшая сестра… Я пригласила ее с семьей к себе на дачу и собиралась тихо и добропорядочно попить чайку с тортиком, позвав еще, быть может, только Перфильева, ну и, конечно, Ивана… Хотя и это уже… Но уж его-то удалять из дома я точно не собиралась, даже ради того, чтобы наконец заслужить хоть толику одобрения от одного из членов моей в какой-то степени бывшей семьи! Более того, если копнуть глубже, я даже испытывала тайное желание узнать, что же про Иван будет сказано… Смотрины? Смешно! Василек встретил меня угрюмо: — Ты собираешься испортить мне твой день рождения! — объявил он, едва я распахнула дверцу машины. Я рассмеялась, поражаясь неисповедимости детской логики: — Но это все-таки мой день рождения… — Так что, даже дядя Стас не приедет? Я покрылась мурашками ужаса, представив себе прибытие Стаса со товарищи в разгар мирных посиделок в обществе Иры, ее мужа — полковника полиции, и их дочери с ее супругом, которого я вообще не знала. — А дядя Пуп? А Борисыч? А Куклюша? — продолжал допрашивать меня сын, и мне становилось все хуже. — Не приставай! Я просто хочу нормально… — Ах, НОРМАЛЬНО! — глянув на меня, как на душевнобольную, перебил Вася и удалился не оборачиваясь. — Дядя Пуп и Куклюша? — брови Ивана изогнулись над смешливо сощуренными глазами. «До чего же хорош!» Линялая футболка обтягивала его совершенный торс, а вытертые джинсы… М-м… Ох грехи наши тяжкие! Вздохнув, я побрела в дом, тем не менее, твердо намеренная осуществить свой план. Я позвонила сестре, Перфильеву и отключила мобильник. Автоответчик дома уже должен был объяснить всем желающим, что меня вообще нет в Москве. Короче, залегла на дно и даже ушки спрятала. Утро своего дня рождения я встретила в напряжении — до конца не верилось, что мне все-таки удалось уйти от «хвоста». Где-то около полудня, когда я в пятнадцатый раз поправляла белоснежную скатерть под симметрично расставленными столовыми приборами, со стороны улицы забибикала машина. Я начала спускаться с террасы, на которой и был накрыт стол, когда чистенький опелёк сестры неторопливо въехал на подъездную дорожку.

Глава 7

Ирина почти не изменилась за то время, что мы не виделись. Она была старше на семь лет, и, в отличие от меня, ее никто и никогда не принял бы за девочку-подростка. Она была статной, представительной дамой, что вполне соответствовало ее должности главного врача одной из московских больниц. Ее муж, Михаил Репняков, которого я видела до этого всего один раз, был с ней почти одного роста. Крепко сбитый, широкоплечий и кряжистый, с симпатичным, добродушным лицом. Следующей из машины выбралась моя племянница. Лида, обладательница роскошной русой косы, старше Наташки на три года и уже год как замужем. А вот и ее супруг… Я знала только, что его зовут Коля. Он оказался высоким, несколько нескладным парнем с длинными руками и ногами и довольно-таки неприятным выражением самодовольства на вытянутом, узконосом лице. — Здравствуйте, — чувствуя себя до крайности неловко, промолвила я. — Как добрались? — Спасибо. Прекрасно. Поздравляю тебя, Маша с днем рождения, — Ирка быстро мазнула меня губами по щеке и вложила в руку небольшой сверток. — Прости, чем богаты… — быстрый взгляд на двухэтажный деревянный дом, потом по участку, заросшему соснами и травой. Мне сразу захотелось начать оправдываться и все объяснять. Так бывало со мной даже в детстве, когда Ирка находила у меня среди вещей что-то новое… Это своего рода дар божий, уметь так… Стоп! — Проходите, пожалуйста! Вася, иди поздоровайся со своей тетей! Мой мрачный отпрыск выбрался откуда-то из угла и, нахохлившись, мужественно перенес процедуру взаимного представления. — А это Иван, воспитатель Васи. Иван, это моя сестра Ирина… Михаил Репняков шагнул навстречу и первым протянул руку: — Михаил, очень приятно. — Иван, — он ответил на рукопожатия и отступил в сторону, явно не желая оставаться в центре внимания. — Лидия, — вдруг заговорил Николай. — Я забыл в машине очки. Принеси, будь добра. Племянница вскочила и поспешила по ступенькам вниз, а ее супруг, как мне показалось, победно осмотрел собравшихся, будто хвастаясь проделанной работой. И если раньше он был мне лишь безотчетно неприятен, то с этой минуты стал просто-таки противен. Если бы он был моим зятем… «Он не твой зять», — напомнила я сама себе и изобразила на лице вежливую улыбку. — Прошу вас, располагайтесь. Для обеда, наверно, еще рановато… Может, хотите чего-нибудь попить холодненького? Жарко… — С удовольствием. «О господи!» Я поплелась к холодильнику, а когда вернулась, неся поднос, полный запотевших бокалов с апельсиновым соком, моя сестра как раз приступила к допросу Ивана: — Домашний воспитатель — не самая распространенная профессия среди мужчин. — Мне она нравится, — Иван улыбался, но я увидела в его глазах напряженность. — Вы получили какое-то специальное образование? — Нет… — Удивившая меня неуверенность, потом уже тверже: — Нет. — Но тогда как… — Иван работает в гимназии, где учится Вася, — встряла я, убеждая себя, что не столько желаю защитить его, сколько беспокоюсь за собственную шкуру: если Ирина узнает, кем на самом деле работает он в школе, — мне крышка. Все время, что она после этого сочтет возможным провести здесь, будет посвящено наставлению меня на путь истинный. — Вот как! Мне казалось, что мальчик младше… — Чужие дети быстро растут, — миролюбиво заметил Михаил и улыбнулся мне. Я с облегчением ответила на его улыбку. — А где Наташа? — Лида робко подняла на меня глаза. — Я думала, она будет здесь. — Она в Париже, — я помялась. — У своего отчима. — И ты отпустила ее одну? — в голосе Ирины негодование смешивалось со священным ужасом, и я разозлилась. — Он не имеет привычки есть молоденьких девушек. — Но он… — Об остальном знаем ты и я, Ириша. Вряд ли будет целесообразно… — Ты права, — поспешно подтвердила сестра и почему-то опасливо глянула на мужа своей дочери. «Неужели боится, что он узнает? Но как это может…» Я не додумала свою мысль, потому что Николай, все это время не сводивший глаз со стакана с соком, словно собирался его вскипятить взглядом, внезапно поднял голову. Быстро глянул сначала на сидевшую опустив голову жену, а потом на Ивана, замершего у перил террасы, так чтобы не терять из виду игравшего на лужайке Васю. — Давайте чего-нибудь выпьем? — предложила я и тоже удостоилась его холодноватого взгляда. — Мы с женой не пьем. — Да я, в общем, тоже, но… — Как здесь спокойно, хорошо, птички поют… — мечтательно произнес вдруг Михаил, откидываясь на спинку и вытягивая над головой руки. Я кашлянула: — Мы уже много лет снимаем на лето эту дачу. — За сколько? — Ирина насупила изящно выгнутые брови. — Это дом моего хорошего знакомого, так что плата символическая. — А что же он сам? — Недоверие. Я пожала плечами: — В это время года он предпочитает Подмосковью юг Франции. — Хорошо ему. — Неплохо… «И зачем я решилась на это безумие? Все равно, как ни старайся, я буду для них белой вороной, уродом, в каждой семье не без которого…» И словно в ответ на мою невысказанную жалобу за забором загудела машина. — Дядя Вася приехал, — Василек первым добежал до калитки и удивленно замер. Да, это оказался явно не Перфильев… — Вы будете Мария Лунева? — из открытого окна «Газели» на меня деловито высунулся незнакомый парень в синей спецовке. — Ну я… — Распишитесь здесь и покажите куда грузить. Я автоматически поставила закорючку в указанном месте и лишь потом спохватилась: — Грузить? Но водитель уже выпрыгнул из кабины, а после и он, и его товарищ, тем временем успевший открыть заднюю дверцу грузовичка, подхватили по какому-то стеклянно звякнувшему картонному ящику и пронесли их мимо меня на участок. — Куда ставить, хозяйка? — Что это? — тупо спросила я, шагая за ними и отчаянно не желая верить тому, что видели мои глаза. Оба мужика даже приостановились, удивленно задрав брови: — Водка, мадам! Как заказывали, целых десять ящиков родимой! Я подняла голову и встретилась с пятью парами удивленных глаз, наблюдавших за началом разгрузки. Выбрав среди них те, что смотрели на меня с наибольшей симпатией, я попросила слабым голосом: — Иван, вызови, пожалуйста, «скорую». В мгновение ока он сказался рядом. — Тебе нехорошо? — Нет, со мной все просто прекрасно. Отлично! Великолепно! А медики… Медики наверняка понадобятся тем, кто скоро сюда понаедет, чтобы выпить все это. Кстати, Ириша, ты ведь врач… Сколько нужно человек, чтобы без опасности для здоровья выпить десять ящиков, а стало быть… стало быть десять помножить на двадцать… Это будет… Это будет… — Двести, — вдруг подсказал Михаил, с веселым оживлением наблюдавший за происходящим. — Точно! — Я некультурно ткнула в него пальцем. — Никогда не была сильна в математике. Так вот, сколько нужно человек, чтобы выпить двести бутылок водки? — Тут я внезапно задумалась. — Правда, наверняка в их планы не входит совершить сей подвиг за один день. Иначе ведь придется посылать гонцов в ларек… *** Через час прибыл Перфильев, а сразу следом за ним грузовик с уже наколотыми березовыми дровами, потом легковушка, в которой привезли парную свинину, лук, несколько литров уксуса и белого вина, перец, соль… Выложенный последним пакет с лаврушкой доконал, видно, не только меня. — Мы немедленно уезжаем, — Ирина поднялась со стула, на самом краешке которого сидела все это время, выпрямив напряженную спину и прижав к бокам локти. Я затосковала настолько, что даже не стала возражать. Но, как оказалось, возражения все же были. — Езжай, если хочешь, — вполне миролюбиво откликнулся Михаил и вопросительно приподнял бровь, встретив мой изумленный взгляд. — Машенька, вы ведь не будете против, если мы с Лидушей задержимся? — Нет, конечно, но… — Ты хочешь, чтобы наша дочь видела все это… свинство? — задыхаясь в поисках достойного определения, Ирина неопределенно махнула рукой, случайно указав при этом именно на то место, где на траве в тенечке среди водки и прочих припасов, возвышалась гора мяса, которое, быть может, еще сегодня хрюкало. Я тоже невольно хрюкнула, тем самым обратив праведный гнев сестры на себя. — Я не обвиняю тебя, Мария! В конце концов, кто мы такие, чтобы ради нас менять свои привычки… И Ирина двинулась вниз по ступенькам, следом было пошел Николай, но остановился, заметив, что жена его не двинулась со своего места. Бедняжка сидела, втянув голову в плечи и опустив глаза, словно в надежде, что так ее не заметят. — Лидия? — Николай был удивлен ее пассивным неповиновением настолько, что мне немедленно захотелось дать ему в нос. — Мы с Лидочкой хотели бы остаться, правда, дочка? — Да. — Миша! — Ирусик, сколько лет на тебе женат, столько слышу страшные истории о вакханалиях, которые творятся у твоей сестры… И черт меня побери, если я соглашусь уехать в тот самый момент, когда все только начинается! Я разозлилась: — Это вам не балаган, Михаил. А мои друзья не дрессированные уродцы. Он смутился и выставил перед собой раскрытые ладони: — Маша, Маша, не мастак я говорить, так что уж простите, если брякнул что не так. Я не имел ничего… — Ладно, чего уж там. — Так нам с Лидушей можно присоединиться? Мы не покажемся чем-то чужеродным? И тут все стало легко и просто, хотя бы потому, что бояться мне уже было абсолютно нечего. — Вы еще посмеетесь над своим вопросом часа через четыре, если, конечно, вспомните о нем.

Глава 8

— Это и правда будет вакханалия? — вопрос застал меня врасплох, когда я рылась в сарайчике возле летней кухни в поисках запрятанного туда еще в прошлом году большого чугунного котла, в котором Куклюша обычно варила детям чудесный кулеш над костром.

Я невольно вздрогнула и больно прищемила палец, уронив на него какую-то железную растопырку, назначение которой уже давно забылось. Иван, пригнувшись, шагнул внутрь и, отстранив меня, сам принялся разбирать завал. Засунув в рот пострадавший палец, я смущенно глядела на его обтянутую светлой рубашкой спину.

— Ты испачкаешься.

— И то верно. Переоденусь, а потом помогу. Ничего не трогай без меня.

— Где Василек?

— Занял стратегический пост в развилке дерева у ворот. Ждет. Маша, быть может, его стоит увезти, если… — он поднял на меня глаза и твердо закончил: — Водки слишком много.

— Не волнуйся. Дети даже для этих обормотов — святое. Малышей здесь всегда бывает очень много. У одной Куклюши их своих пятеро, да столько же приемышей.

Иван присвистнул.

— А дядя Пуп?

— О! Наверняка, это его стараниями сюда понавезли все это. Чувствуется рука профессионала. На самом деле его зовут Яков Крыштовский…

— Тот самый Крыштовский?

Я кивнула.

— Как же он превратился в Пупа? — улыбаясь, спросил Иван.

— Когда Наташка была еще совсем маленькой, Яша как раз совершенно свихнулся на поп-музыке. Некоторое время он честно не понимал, почему его… гм… пение не пользуется популярностью, но потом с дружеской помощью до него наконец-таки дошло, что его истинное дарование совсем в другом. Решившись переквалифицироваться, он мгновенно стал одним из лучших продюсеров Москвы… В общем, Наташка только и слышала от него: поп-рок, поп-звезда, поп-стиль. Поп в ее детской головенке как-то переделался в Пуп… Теперь Наташка Яшку уже так не зазывает — взрослой стала, а Васька с ее подачи только «дядя Пуп» и зовет.

— Понятно, — смеясь вместе со мной, ответил Иван. — И сколько всего ожидается гостей?

— Не знаю, кто сможет выбраться на этот раз. Все они уже в несколько иной весовой категории… Но Стас будет наверняка, а в его банде человек пятьдесят не меньше. Это не считая детей.

— Банде?

— Увидишь все сам. Уже скоро. Иди переоденься и будь сегодня начальником моей стражи. Когда эти лоботрясы наклюкаются, мне может понадобиться твердая рука и ясный ум.

— Я присягаю вам на верность, госпожа моя… И если бы здесь не было так грязно, а это, — он оттянул двумя пальцами штанину, — не были бы мои единственные приличные брюки, я бы даже преклонил колено…

— Иди уж… Ланселот Таврический!

***

Мне никогда не нравились действа, явно рассчитанные на публику, но сейчас, когда по неширокой дороге, занимая ее практически целиком, к моей даче неторопливо перла колонна сверкающих хромом и немыслимыми росписями чопперов, я в который раз испытала что-то вроде гордости. Обернувшись, я быстро взглянула вверх, на террасу, с которой за происходящим наблюдала семья моей сестры. Спектр чувств, открыто читавшихся на их лицах, был достаточно широк — от откровенного ужаса у Ирины, до ничем не замутненного восторга на миловидном личике ее робкой дочери. Перфильев, брошенный мной в самое пекло — развлекать разговором Иркиных родственников, поглядывал на своих подопечных несколько покровительственно — он уже не раз видел подобное.

— Это к нам, или пора звонить в полицию? — рядом возник чуть запыхавшийся Иван, на ходу заправляя футболку в джинсы.

— К нам, к нам… — вздохнула я. — Вы все еще готовы приступить к своим обязанностям, господин начальник замковой стражи?

— Как никогда, госпожа моя! — расправив плечи и скрестив руки на груди, возвестил он, и я как дурочка уставилась на его вздувшиеся узлами бицепсы.

Больше всего меня потрясало в нем именно отсутствие нарочитости. Он был так же естественен в великолепии своего сильного развитого тела, как, скажем, пантера, лениво потягивающаяся в тенечке после сытного обеда. Никому ведь и в голову не придет, что в свободное от охоты время этот мощный зверь тайком от наблюдателей качает мускулы! Иван никогда не придерживался никаких диет, никогда не занимался специально в залах, лишь с удовольствием подолгу плавал, бегал и играл с моим неугомонным сынишкой, колол дрова…

Правда однажды, встав необычно рано, я видела, как он делал зарядку вместе с Васильком, и отточенная верность его движений сразу прояснила для меня, что раньше этот человек тренировался много и регулярно и, как мне почему-то казалось, не для того, чтобы покорять горой накачанной мышцы женские сердца.

Что я о нем знала, кроме тех крох, которые передо мной рассыпал Чертопыльев? Я вдруг поняла, что как раз от самого Ивана не слышала ни слова, ни намека на его прошлую жизнь. Кто он такой? Мной вдруг на мгновение опять овладело беспочвенное и особенно острое в своей необъяснимости беспокойство. Страх, который так и не оставил меня до конца после того нападения в аэропорту, а лишь таился где-то в глубине, как огромный сом в омуте под корягой, иногда начинал ворочаться, но был, наверно, так велик, что даже от этих слабых движений рябь шла по всей поверхности.

Поначалу я думала обратиться если не за помощью, то, по крайней мере, за советом. Но потом поняла, что оно того не стоит. Ни доказательств, ни твердой уверенности, что это действительно не было глупой шуткой или простой попыткой ограбления. Осознав это, я решилась ждать, при этом, естественно, соблюдая максимальную осторожность. Отмерив срок в три месяца, я убедила себя, что, если за это время больше ничего не произойдет, значит, мои подозрения касательно наших спецслужб — чистый бред, и эпизод носил хоть и малоприятный, но разовый характер, а раз так, то и вспоминать о нем нечего. Если же попытка повторится… То мне после нее или уже будет все равно, или же появится повод начать действовать. Да тогда и информации на руках окажется побольше.

Любой разумный человек наверняка посмеялся бы над моими выводами, но такова уж я была. Страус чистой воды — сунула голову в песок, не рыпаюсь и, затаив дыхание, надеюсь, что тем временем все уляжется, забудется, ошибка вскроется, виновные понесут наказание… Я очнулась от того, что не меньше сотни голосов за воротами заревели на всю улицу: «Happy birthday to you!» Иван распахнул обе створки, и народ неспешно потек на поляну перед домом.

— Клин, ты и твои ребята занимаются сегодня кострами. Пельмень, ты уже видишь, где лежит мясо? Тара, чтобы его замариновать, надо полагать, в обычном месте. Бери в помощь кого нужно. Персоль, ты с братьями ответственный за палаточный городок. Та-ак, кажется, все?

— Ты забыл поздравить маму с днем рождения, дядя Стас, — Василек уже терся рядом.

— Вот! То-то я чувствую! Старый стал, память уже совсем не та, — лукаво усмехаясь и поводя своими бархатными черными глазищами, Стас двинулся в мою сторону. — Дозвольте облобызать ваш подобный полной луне пупок, о восхитительнейшая Мария Александровна!

— Иди к черту! — весело огрызнулась я, наизусть зная весь ритуал.

Впрочем, остальные тоже знали его назубок и с нетерпением ждали продолжения. Все, кроме Ирки и ее домочадцев… И кроме Ивана, который с непроницаемым лицом наблюдал за происходящим. Я подмигнула ему, но он лишь дернул уголком рта в ответ, что могло претендовать разве что на свежезамороженный полуфабрикат улыбки. Я вопросительно вскинула брови.

— Он может быть септическим, — очень серьезно пояснил Иван.

Я рассмеялась и перевела взгляд на возмущенного Стаса:

— Ты слышал, что говорит этот достойный человек? Давно ли ты выгнал из своей шевелюры последнюю вошь, нечестивый?

— Кто сей нахальный поц? А, Машуня? — Стас упер здоровенные кулачищи в свои объемистые бока.

— Начальник дворцовой стражи госпожи, — Иван легко поклонился в мою сторону и вновь выпрямился — весь олицетворение власти и силы, только в глазах быстрые всплески иронии.

— В таком случае вызываю тебя на поединок, о грозный воин! Мы будем биться за честь поцеловать…

— На чем биться-то станете? — деловито спросил Перфильев, украдкой стаскивая галстук, который я битых два дня уговаривала его надеть в честь приезда Ирины, и пряча его в карман.

— Решать госпоже.

— Паж! — я ткнула пальцем в Василька, и он вытянулся в струнку, радостно принимая правила внезапно затеявшейся игры. — Принеси из дома… — я склонилась к его ушку, и через мгновение он уже мчался по ступенькам в дом, заливисто хохоча.

— Ну что ты там еще придумала, негодница, — проворчал Стас, насупив густые черные брови.

— Сейчас узнаешь, задира.

Василек вернулся через минуту, таща за уголки две пузатые подушки. Гости возбужденно загалдели.

— Настоящая дуэль на подушках! — Стас страшно завращал глазами. — Это оружие по мне! Готов ли встретиться с судьбой, презренный?

— Да победит сильнейший, — удобнее ухватывая свое орудие, откликнулся Иван.

Дети, уже пробравшиеся в первые ряды, радостно заверещали, когда забияки, вращая над головой подушками, как пращами, начали сходиться. Впрочем, все закончилось обидно быстро. Подушка, которой, на мой взгляд, излишне энергично орудовал Иван, подставляя под ответные не менее увесистые удары соперника, то спину, то плечо, внезапно лопнула, окутав черноволосого, облаченного в черную майку и традиционные кожаные штаны Стаса облаком белоснежного пуха. Это моментально сделало его похожим то ли на падшего ангела, то ли на курицу, обвалянную в мазуте.

Вытирая выступившие от безудержного смеха слезинки, я замахала рукой:

— Брек! Победа за очевидным преимуществом присуждается дворцовой страже! Но за порчу хозяйского имущества сей воин будет наказан и сдвинут в хвост очереди!

Стас, отряхивавшийся от перьев, вскинул кудлатую голову и немедленно показал недавнему противнику язык.

— А ты, септический друг мой, будешь предпоследним!

— Где справедливость? — возмущенно заголосил строптивец, но его уже оттеснили.

Целование пупка, ради хохмы и, надо признать, в изрядном подпитии устроенное несколько лет назад и в шутку же повторенное на следующий год, неожиданно стало одной из традиций, с различными вариациями неукоснительно соблюдавшейся каждый раз. Здесь, конечно, попахивало плагиатом, но целовали мне не колено… К тому же у Маргариты пупок проколот не был…

Маленькое серебряное колечко было памятью о прошлом, и мне не хотелось с ним расставаться, хотя иногда, когда я представляла себя лет эдак в восемьдесят все с той же милой сердцу «фенечкой», меня бросало в дрожь. А теперь я покорно задрала рубашку, открывая доступ к «священной реликвии». К тому моменту, когда колено передо мной преклонил Иван, мой живот уже почти потерял чувствительность от звонких «чмоков», которыми энергично награждали его последние полчаса. Но я все же почувствовала не только теплоту и мягкость его губ, но даже едва ощутимую ласку дыхания…

А потом он встал и отошел от меня в гущу гостей, где его тут же окружили какие-то молоденькие девицы. Я отвернулась.

— Тебе придется повесить на него табличку «Занято».

Стас, как оказалось, следивший за выражением моего лица, на котором внезапно проснувшаяся ревность, скорее всего, читалась как в открытой книге, подмигнул шутливо, не заметив, что слова его задели меня. Настолько сильно, что, вытерпев в шумном обществе моих многочисленных друзей-приятелей, которые все прибывали и прибывали, еще пару часов, я незаметно даже для самой себя оказалась одна на тропинке, что вела от задней калитки дачи в сторону леса.

Глава 9

Вечерело. Пока я шла через луг, касаясь рукой высоких трав, было еще довольно светло, но под сводами леса уже совсем стемнело. У меня есть здесь одно любимое место, которое я неизменно навещаю в каждый свой приезд. В пяти минутах от опушки, если не идти тропкой, которая убегала правее, а через лес, прямо, сосны вдруг шарахались, беспомощно шаря оголенными корнями над крутым песчаным обрывом. Словно кто-то огромный топнул здесь ногой, и часть леса провалилась ниже этажом…

Я остановилась, глядя на темнеющее небо, на еще подсвеченные уходящим солнцем облака, потом села между корнями исполина, укутанного в янтарную чешуйчатую кору-кожу, и обхватила колени руками. Очнулась, когда последний луч солнца, погаснув, окунул землю в ночь. Сразу стало много холоднее, откуда-то из глубин тревожно шепчущего леса потянуло промозглым сквозняком, и я поднялась, недоумевая, как это черт занес меня сюда так поздно… И в то же мгновение чья-то неслышная тень надвинулась на меня сзади.

Потеряв равновесие, я оступилась и заскользила вниз, в черный провал, что огромным дремлющим зверем дышал подо мной. Это соскальзывание показалось мне медленным, как в кошмаре, когда снится, что бежишь, спасаешься от чего-то ужасного, но, как ни рвешь жилы, двигаешься, словно в густом желе… Правда, мгновение спустя все вокруг снова стало реальным, и я, вскрикнув, полетела вниз.

Но, видимо, миг, когда время вокруг замедлило свой бег, что-то изменил в небесных раскладах. То ли завязался узелок на ниточке моей жизни, запутав ее в руках древних богинь — вершительниц судеб, то ли куда-то завалились ножницы, которые должны были отрезать отпущенный мне срок… Как бы то ни было, я не рухнула прямо в черный провал подо мной, а, пролетев совсем немного, задела сплетение корней сосен-гигантов, что росли наверху, и с силой отчаяния вцепилась в них.

Я висела, боясь не только крикнуть, чтобы позвать на помощь, но и просто дышать, с ужасом ожидая момента, когда пальцы мои начнут неметь и медленно разжиматься, пропуская сквозь себя шершавое корневище… Как вдруг сверху посыпался песок, я услышала едва уловимый вздох облегчения, живые веревки, на которых я висела, дрогнули, и чьи-то руки потянули меня наверх. Через мгновение я уже вновь была на траве среди сосен, в объятиях своего спасителя, в котором с безошибочностью влюбленной женщины узнала Ивана…

— Дурочка, ты же едва не погибла! Что ты здесь делаешь впотьмах?

— Сама не знаю…

— Ты споткнулась?

— Н-не знаю. Наверно меня что-то испугало… Ты никого не видел?

— Нет. А что, кто-то был здесь?

— Нет. Неважно. Как ты-то здесь очутился?

— Ты весь вечер была какая-то потерянная, а я еще не подарил тебе свой подарок… В общем, я пошел за тобой. Правда не сразу — никак не мог вырваться…

— Ты имеешь бешеный успех у дам, — ядовито заметила я, поражаясь своей способности думать о подобной ерунде, когда сама я только что чуть богу душу не отдала. Наверно, разговоры об особенностях женской логики не совсем уж беспочвенны.

— В тот момент моей парой был муж твоей племянницы… — В темноте я почти не видела его лица, но по голосу поняла, что он улыбается. — Этот милейший молодой человек пытался выяснить у меня, хороша ли ты в постели, и не буду ли я в обиде, если он приударит за тобой.

— Вот… — от возмущения я потеряла дар речи.

— Я сообщил ему, что ты имеешь привычку кусаться до крови, а для разогрева предпочитаешь приковывать партнеров к батарее и пускать в ход плеть…

— Ты правда это сказал?

— Шучу. Просто сделал ему небольшое внушение и побежал за тобой, но ты уже пропала. Василек водил меня на это место, и я решил поискать здесь. Уже видел твой силуэт на фоне неба, потом споткнулся, а когда поднял глаза, ты исчезла… Как же я перепугался, дуреха ты, дуреха!

— А уж как перепугалась я сама, — судорожно всхлипнув, призналась я, осознавая, что только благодаря несвоевременному, то есть что я говорю — как раз очень своевременному! — появлению Ивана осталась жива. Не желая иметь свидетелей, убийца предпочел уйти, не завершив начатое.

— Ну не реви. Все, слава богу, благополучно. Ты не ударилась, цела?

Я покачала головой.

— А что это за подарок, о котором ты говорил?

Он рассмеялся с явным облегчением — еще не встречала мужчину, который мог бы спокойно переносить потоки женских слез.

— На, держи, только тут не видно ни фига.

— Что это?

— Я заметил, что у тебя почти закончились те духи, которыми ты все время пользуешься, а мне очень нравится этот запах…

— Иван, это же очень дорого! Ты с ума сошел!

— Нехорошо считать деньги в чужом кармане… И вообще мне этот эпизод в пьесе «Вручение подарка» всегда не нравился. Может, мы его опустим и сразу перейдем к следующему?

— Я, кажется, забыла, что должно быть потом. Ты… Ты не напомнишь мне?

— Ты должна сказать: «Спасибо тебе!» и поцеловать…

— А что после?

— Я поцелую тебя в ответ.

— И?

— Ты или залепишь мне пощечину, или мы займемся любовью прямо здесь и сейчас.

— Здесь нет батареи, и ты забыл принести плеть, — слабеющим голосом пролепетала я, чувствуя, как тысячи крохотных иголочек-пузырьков начинают щекотать мое тело изнутри, словно вся кровь в одно мгновение обратилась в шампанское.

Он рассмеялся низким приглушенным смехом, медленно привлекая меня к груди, и поцеловал… Поцелуй словно стал мостиком от цивилизованной рассудочности к… К чему? Я сама до конца не могла понять это, испытав подобное и с такой силой, пожалуй, в первый раз. Начавшись мягким касанием, уже через мгновение поцелуй этот стал голодным и требовательным, заставляя меня дрожать и прижиматься к Ивану. Я запустила пальцы в его волосы и с наслаждением сдернула сдерживавшую их резинку — боже, как давно мне хотелось это сделать. Безумие бурлило в крови, и я, как кошка о пузырек валерьянки, привстав на цыпочки, жадно терлась о его бедра своими. Сходя с ума от наслаждения, скользила ладонями по эластичным мышцам его спины, охватывала упругие ягодицы, потом принялась стаскивать с него футболку, рассерженно дергая глупую вещь… Наконец что-то треснуло, и ткань подалась.

— Ты ее порвала! — с веселым изумлением шепнул он, но мне было все равно. Я порвала бы и джинсы, если бы это было по силам.

Его плоть была тяжелой и бархатистой, и прикосновение к ней окончательно лишило меня рассудка. Я отдалась ему прямо на траве, среди корней дерева, только что спасшего мне жизнь, позабыв обо всем на свете, кроме безмерной, ни с чем не сравнимой радости от его страсти, нетерпения и почти мальчишеской торопливости, с которой он стремился коснуться меня, овладеть мной…

Полнота жизни — вот что ощутила я чуть позже, когда лежала под его еще вздрагивавшим последними спазмами страсти телом, уперев немигающие глаза в небо, покрывшееся мелкими звездочками, словно мурашками. Я хотела жить и не собиралась позволить каким-то неизвестным сволочам покончить со мной. Они объявили мне войну? Ну что ж! В конце концов, война — это в какой-то степени моя профессия. У войны свои правила и своя бессмертная душа. Она бесцеремонна и эгоистична, откровенна и бесчестна, глупа и хитра… В конце концов она баба! Смерть — баба. И война тоже — баба! Я не любила ее, презирала, но понимала. Итак: а la guerre come a la guerre! И да здравствует фамильное упрямство!

Иван зашевелился, приподнялся надо мной, и я встретила его столь воинственным поцелуем, что он рассмеялся.

— Как самочувствие? — он нежно отвел от моего лица растрепанные волосы, в которых наверняка можно было устроить гнездо — травы и веточек в них понабилось более чем достаточно.

— Не дождетесь!

— Вставай, земля, наверно, холодная.

— Не больно-то ты беспокоился об этом десять минут назад.

— Прости.

— Дурачок! — я поцеловала его еще раз, а потом еще…

— Остановись! Стой! Прошу пощады! — он застучал ладонью по земле рядом с моим ухом, как борец по татами. — Даже Гераклу, говорят, нужны были передышки между его подвигами.

— Помнится, их было двенадцать, — ласковой кошечкой уточнила я, и он возмущенно вытаращил глаза в ответ, а потом легко поднялся сам и, подхватив за руку, поставил на ноги и меня.

— Ты поверишь мне, если я скажу, что совсем не собирался делать это?

— Что это? Заниматься любовью на холодной земле?

— Нет. Вообще подходить к тебе ближе, чем на пушечный выстрел.

Я вздохнула:

— Поверю. Отчего ж не поверить в такое?

Мы поправили на себе одежду, минут пятнадцать шарили в темноте, чтобы найти чудом спасшиеся во всей этой истории очки, геройски не покинувшие свой пост во время падения, но нетерпеливо сброшенные мною после… А потом еще некоторое время посвятили тому, чтобы отряхнуть друг друга от приставшей травы и хвоинок, на толстой подушке из которых мы и познали друг друга. Познали?

— Я тебя совсем не знаю. Кто ты? Откуда пришел ко мне? Что делал до того? — вдруг вырвалось у меня, и, отчего-то сразу оробев, я прижалась к его большому сильному телу, с удивлением ощущая, как застывают, просто-таки каменеют под моими пальцами мышцы на его плечах.

Но заговорил он совершенно спокойным тоном, который странно не вязался с его даже физически проявившимся напряжением.

— Я тоже мало что знаю о тебе. И сегодняшний праздник лишь умножил количество вопросов, которые я хотел бы задать.

— Давай не сегодня?

— Конечно.

Мне показалось, или он действительно испытал облегчение, уйдя таким образом от темы? Впрочем, совесть не позволила мне обвинять его за это, потому что доволен отсрочкой остался не только он один.

Наше возвращение и, по всей видимости, уход, остались незамеченными толпой моих приятелей, но, как оказалось, не все были столь невнимательны. Едва мы вступили на освещенную кострами поляну перед домом, как с террасы меня окликнул хорошо знакомый голос сестры. Иван, провожаемый ее внимательным взглядом, успел ускользнуть в дом, чтобы сменить порванную мной майку, выдававшую нас с головой, и отнести флакончик духов — я попросила его оставить их в моей комнате, а мне, бедненькой, пришлось остаться на съедение.

— У тебя хвоя в волосах, — холодновато отметила Ирина, и я автоматически схватилась за свою шевелюру, ища не замеченную в темноте соринку.

— Спасибо.

— Ты знаешь, что этот твой, с позволения сказать, воспитатель избил Колю?

— Избил? — я перевела изумленный взгляд на распластанное в плетеном кресле тело — под глазом Николая разливался разноцветьем праздничного салюта здоровенный бланш.

— Какой ужас! — совершенно фальшивым голосом патетически воскликнула я, испытывая при этом полнейший восторг, — парень и с самого начала вызывал у меня сильнейшую антипатию, а уж после того, что рассказал мне Иван… Бедная Лидуша!

Почему-то в памяти всплыл малоприятный эпизод, который произошел со мной уже довольно давно, еще до рождения Василька, даже до того, как я встретилась с его отцом, до того, как пришлось развестись с Петюней… Я тогда довольно часто бывала в правительстве, готовя информационные материалы оттуда… И вот однажды один более чем высокопоставленный человек после интервью попросил меня остаться для приватной беседы. Группа пошла грузиться в машину, а я… Я была банально изнасилована на огромном письменном столе, где с одной стороны от меня в ряд стояли желтенькие «вертушки» с гербами, а по другую одиноко замер бюстик Дзержинского…

Собственно, изнасилованием-то это было назвать трудно. Я как-то сразу поняла, что настроен он серьезно, отбиться у меня не хватит сил, а главное, перед глазами, пока он задирал на мне юбку, мгновенно пронеслись картины одна другой отвратительней — вот я начала орать, вот кто-то ворвался в кабинет. Скандал, разбирательство и грязь, грязь, грязь… Короче, я позволила ему совершить со мной эту погань, а после, уже приехав домой, долго мылась, пила водку, плакала на плече у Петюни, который лишь вздыхал и гладил меня по голове…

Так вот, почему-то теперь мне подумалось, что если бы плечо, на котором я ревела тогда, принадлежало Ивану, то лицо высокопоставленного негодяя выглядело бы не менее красочно, чем мордашка Николая сегодня. И его не спасли бы ни занимаемый пост, ни охрана за дверью. Почему я так думала? Да бог знает. Но была убеждена, что не ошибаюсь. Впрочем, и сама я, чувствуя эту незримую поддержку, быть может, повела себя совсем иначе…

Результат моих размышлений был достаточно неожиданным — я внезапно осознала, что своим «Какой ужас!» предаю Ивана, и решительно поправилась:

— То есть я хотела сказать: «Какая прелесть!»

Глава 10

Сказав это, я почувствовала, что теперь все как раз прозвучало совершенно искренне и убежденно. Настолько, что все, кто был на террасе, обернулись на меня — Михаил возмущенно, Лида с растерянностью, а Колюня — испуганно.

«Чует кошка, чье мясо съела!» — мстительно подумала я, и вновь взглянула на Ирину.

— Если ты хочешь знать причины его поступка, я могу тебя посвятить в них… — Тут я перевела взгляд на Николая. — Или не стоит?

— Не будем выносить сор из избы, — торопливо откликнулся тот, и отвел глаза под моим презрительным взглядом.

Но и этого мне показалось мало — ну не хотела я сейчас быть деликатной и не вмешиваться в чужие дела.

— Лидочка! Ты когда-нибудь каталась летней ночью на классном мотоцикле по пустынному шоссе, которое ведет неизвестно куда?

Девочка, взглянув на меня громадными, влажными как у газели глазами, лишь едва заметно отрицательно качнула головой.

— Ну так пойдем! Самое время попробовать!

Я подала ей руку, и когда она вложила в мою нетерпеливую ладонь свои пальцы, потянула с террасы вниз.

— Мария, надеюсь, ты будешь благоразумна и не станешь гнать? — белеющие в сумраке лица Ирины и Михаила склонились к нам сверху, и я отметила, что Колюня не появился и даже ничего не возразил.

— Я? — рассмеявшись, я покрепче ухватила девушку за руку. — За право покатать такую красавицу будут жестоко сражаться многие!

Они что-то забормотали, но я и не подумала слушать, а потащила Лиду дальше.

— Я не хочу, чтобы за меня сражались, тетя Маша, — робко проговорила она мне в спину, когда родители и муж уже не могли нас слышать.

— Ну и не надо. Я и так знаю, кто тебя покатает. Просто потому, что этот молодой лоботряс сегодня, что называется, на посылках, а значит, ничего не пил — у него с этим строго.

Мы остановились у костра, вокруг которого в кружок сидели, закутавшись в пледы, одеяла и теплые куртки старшие дети — малыши уже давно мирно посапывали в импровизированных кроватях. Куклюша была мастерица рассказывать длинные таинственные сказки, изобиловавшие злыми колдунами и добрыми феями, страшными чудищами и храбрыми богатырями. Вот и сейчас до нас донеслось:

— Чем дальше он шел, тем тесней сдвигались вокруг него остроконечные голые утесы, тем глубже и теснее становилась долина. Перестали звенеть цикады, скрылись куда-то птицы. Только змеи зловещим шипением провожали шаги героя. Серые жабы расползались из-под его ног да черные вороны, сидя на засохших деревьях, хрипло каркали ему вслед. Наконец, среди ядовитых кустов волчьего лыка он увидел темное жерло пещеры…

Я остановилась, чтобы попросить мальчишек помочь мне найти нужного человека, но, увидев выражение их лиц, не стала рвать чудесную вуаль фантазии, которую накинула на них умелая рассказчица. Мне помогли взрослые, и уже через минуту передо мной предстал огненно-рыжий и отчаянно голубоглазый парень.

— Искали, теть Маш?

— Да. Знакомься, Лидуша, это Слава Васильев, более известный в определенных кругах как Бегемот. Кликухи сей удостоился он за отсутствие нервов и почти патологическую невозмутимость нрава…

— Теть Маш! — укоризненно пробасил тот, с интересом поглядывая на мою спутницу.

— А это, Славчик, моя племянница Лида — девушка, которая никогда в жизни не сидела на мотоцикле, но просто мечтает об этом.

Лидуша протянула руку, чтобы поздороваться, и ее ладонь целиком утонула в огромной лапище парня, которого я помнила еще десятилетним пацаном. М-да! Теперь он явно вырос из школьных штанишек, и взгляды, которыми он награждал Лиду, более чем нравились мне, но я все же сочла нужным поманить его поближе и шепнуть страшным голосом:

— Ежели что — смотри у меня!

— Теть Маш! — укоризны прибавилось, как и накала в широченной улыбке.

— Ну идите, детки, играйте! Но не шалите!

— Кто этот тип? — Ирина пылала праведным негодованием.

— Слава Васильев. Не волнуйся, он хороший парень, и к тому же я неплохо знаю его родителей.

— Они угробятся на этом чертовом драндулете!

Я удивленно вскинула брови — обычно сестра моя не позволяла себе подобных выражений.

— Нет-нет! Неужели ты думаешь, я доверила бы свою единственную племянницу желторотику? Славка профессионал. В этом году даже вошел в сборную страны.

— Гонщик? — спросила сестра таким тоном, будто я только что сообщила ей, что молодой человек, только что с ревом увезший ее дочь за ворота дачи, по меньшей мере, сам Дракула.

— Пойдем, пошепчемся! — Я почти силком потащила ее за собой в свою комнату. — Не дергайся ты! Славка честный, надежный парень, очень основательный, добрый, детишек любит. Родители его — интеллигентнейшие люди. Отец работает в каком-то серьезном КБ, а мать — твоя коллега…

— Ты словно сватаешь его! Только Лидуша уже замужем!

— И тебе нравится ее супруг? Где вы раскопали это дерьмо? — я разозлилась. — Мало того, что просто противный, так еще и дурак! Это ж надо додуматься спрашивать у Ивана…

Я прикусила язычок, да поздно. Умение Ирки вытрясти из меня все до крошки было общеизвестно в нашей семье. Через полчаса мы уже сказали друг другу об этом инциденте все, что было можно, и теперь просто сидели молча, успокаиваясь.

— Ты будешь говорить отцу с мамой, что была у меня?

— Они знают, что я здесь.

— Даже так?..

— Даже так.

— Как мамино самочувствие?

— Нормально. Сердечко стало пошаливать, но я слежу, чтобы она правильно лечилась и не запускала себя.

— А… отец?

— Рычал, как раненый медведь, когда я уезжала, а сейчас наверняка сидит и ждет моего звонка с рассказом, как прошла поездка… Ты всегда была его любимой дочерью.

— Не говори ерунды. Если бы это было так, он бы не вычеркнул меня из своей жизни уже двадцать с гаком лет назад.

— Он упрямец и гордец, Машка. Кому, как не тебе это знать — сама такая.

Ирина встала и одернула юбку:

— Пойдем? Нехорошо оставлять гостей надолго одних.

Я засмеялась:

— Гость, сбившийся в такую огромную стаю, суть субстанция самодостаточная, не требующая хозяйского надзора.

— Болтушка!

— Профессия обязывает.

— Ой, Маша! Я совсем забыла поздравить тебя с премией!

— Спасибо! Только не спрашивай меня о том, что там было.

— Не буду. Отец, ты же знаешь, он до сих пор держит руку на пульсе. Иногда рассказывает о том, где побывал и где стреляют. Вы могли бы пересечься в одной из этих точек…

— Если мы за восемнадцать лет ни разу не встретились, живя в одном городе… Ладно, правда, пойдем. Я покажу тебе комнаты, которые приготовила для вас.

На балкончике второго этажа я внезапно наткнулась на Перфильева.

— Вась, ты чего здесь? Девушки внизу уж, небось, с ног сбились в поисках…

Он кривовато усмехнулся:

— Видно, стар становлюсь.

— Кокетка, — откликнулась я, продолжая удивленно рассматриваться его. — Что-то случилось?

— Нет. В танковых войсках полный порядок, Машуня.

— Вась, а ты… Ты давно здесь сидишь?

— Не знаю даже…

— Не видел, никто в сторону леса не уходил?

— Да я особо не следил… Тебя видел, потом Ивана… Кстати, вон он возвращается.

— Как возвращается?.. — удивленно начала я и, развернувшись, стремглав бросилась вниз по лестнице.

Иван шел через поляну к дому. Под мышкой у него был зажат мощный фонарь, а на лицо легла тяжелая задумчивость.

— Куда ты ходил?

Он проигнорировал мой вопрос, и, нахмурив брови, спросил сам:

— Маша, там, в лесу, до того, как пришел я, ты была одна?

Я попыталась улыбнуться:

— Ревнуешь?

— Да, — без улыбки ответил он.

— Я была одна, Ванечка. Правда, мне показалось, что кто-то там был, я оступилась и… — я начала судорожно лепить к полуправде полуложь, все еще не желая посвящать кого бы то ни было из домашних в свои беды.

Он смотрел задумчиво, привычно пощипывая себя за нижнюю губу, и нахмурив темные брови:

— Ты ведь не станешь скрывать от меня что-то важное?

Я внезапно растерялась, как это бывает даже с заправскими лгунами. Наверно, потому, что ему-то врать как раз и не хотелось, но и рассказать правду решимости не было.

— Дай мне немножко времени. Я должна разобраться сама. Хотя бы чуть-чуть.

Он мягко коснулся кончиками пальцев моей щеки, потом отстранился и вошел в дом, а я так и осталась стоять, стиснув челюсти, чтобы не расплакаться.

Ночь я не спала. Обгрызла все ногти почти до мяса, протоптала дорожку на дорогом персидском ковре, что лежал на полу, обпилась кофе, но к утру более чем непростое решение было утверждено моим внутренним худсоветом.

Я рассуждала так: если меня хочет убить какой-то одиночка, то, заказ ли это (хотя кому я нужна, чтобы нанимать киллера?), придурок ли какой-то, в любом случае обращаться в полицию не имело смысла — дело это типичный «глухарь». Нападение в аэропорту уже давно быльем поросло, а это последнее… Толпа подвыпившего народа, в которой могла появиться даже рота незнакомцев хоть в черных масках, хоть с рогами — все бы только посмеялись, решив, что кто-то классно схохмил. Чего уж говорить об одном, как пить дать одетом вполне подходяще. Наверняка никто и ничего не видел, а значит, никто и ничего не сможет ни выяснить, ни доказать. Если же вернуться к версии, что моя персона чем-то (хотя опять-таки совершенно непонятно чем) пришлась не по вкусу кому-то в нашем главном силовом ведомство, то дело и вовсе принадлежит к разряду мертворожденных.

Из всего из этого следовало одно: мне нужен был человек из ФСБ или близкий к этой структуре, но такой, которому я могла бы полностью доверять и который сумел бы кое-что выяснить для меня и обо мне. Например, для начала неплохо было бы элементарно узнать: занимается мной ФСБ или нет. Дальше думать было бы уже проще. Где такого человека брать? В этой части своих рассуждений я и подошла к принятию одного из самых непростых в моей жизни решений.

Я знала, кто мог мне помочь. Но от этого было не легче. Совсем не легче. Потому что этим человеком был мой родной отец… Много лет я развлекала себя тем, что представляла, каким будет его лицо, если однажды, открыв дверь, он увидит на пороге меня. Теперь мне предстояло увидеть это собственными глазами.

Глава 11

Отец всегда был ранней пташкой, и поэтому, едва солнышко вынырнуло из-за края земли, я, приняв душ, чтобы взбодриться и, переодевшись, села за руль своей машины, которую, словно зная заранее, что это будет актуально, поставила так, чтобы ее не «заперли» тачки гостей. Не так давно успокоившийся лагерь был тихим и сонным. Никто не остановил меня. На мгновение я было подумала сообщить о своем отъезде Ивану, но потом не стала.

Пустынную окружную я преодолела на удивление быстро и вскоре уже ехала по Ярославке, направляясь в сторону Болшево. Еще четверть часа, и я притормозила у высоких глухих ворот отцовского дома, а потом долго сидела, не решаясь открыть дверцу машины и подойти к звонку, чью пухлую пуговку хорошо видела со своего места…

Мне открыла мать.

— Машенька… — почти прошептала она и покачнулась, опершись рукой на столб, державший калитку.

— Здравствуй, мама. Я… Я могу войти?

— Отец дома, — с легким испугом предупредила меня она, но отступила в сторону, пропуская.

Он завтракал и, увидев меня в дверях столовой, с грохотом опустил на стол толстостенную керамическую кружку так, что ее содержимое — крепчайший чай — плеснуло на клеенку. Боясь того, что он мог сейчас произнести, обрубив тем самым всякую возможность дальнейшего разговора, я шагнула вперед и выпалила:

— Меня хотят убить, папа. И мне нужна твоя помощь!

Он помолчал, впиваясь взглядом своих поразительно синих глаз в мое лицо. Его взгляд всегда казался настолько пронзительным, ярким — то ли из-за цвета, то ли из-за выражения глаз, что мне было больно смотреть ему в лицо, словно на солнце. Вот и сейчас…

— Ты это серьезно?

Я горько усмехнулась:

— Вряд ли бы я решилась приехать сюда, если бы дела обстояли иначе.

Опять повисло молчание. И наконец…

— Что я должен сделать?

Как это похоже на него — никакого сослагательного наклонения. Воистину, слово «должен» — один из краеугольных камней, на которых держится вся немалая тяжесть личности моего родителя.

— Мне нужно встретиться с Вениамином Константиновичем.

Отец вытянул губы, словно собирался присвистнуть, но так и не издал ни звука.

— Саша… — негромко позвала его мать, но он лишь зыркнул на нее коротко, и та, как это обычно и бывало, стушевалась, хотя и не отступила, продолжая поглядывать на него, хмуря брови.

— Пошли, — он пружинисто поднялся.

— Ты даже не хочешь узнать подробности?

— У Веньки все и расскажешь. Чего зря воду в ступе толочь?

Я спустилась с ним в гараж, где, сияя полированными боками, замер в готовности старичок лендровер, собранный отцом буквально по винтику. Впрочем, никто не назвал бы этого ветерана дряхлым. Он, как и его хозяин, мог дать фору многим. Вместо пассажирской дверцы отец распахнул багажник и коротко приказал.

— Залезай.

— Зачем это?

— Как была балдой, так и осталась. А если за тобой следили?

Разинув рот, я замерла в растерянности, совершенно оглушенная этой очевидной мыслью.

— Ну?

Покорно свернувшись клубком в просторном заднем отсеке, я прикрыла глаза, и отец набросил на меня какую-то темную плотную ткань. Хлопнула дверца багажника, шаги. Скрип петель — открывает ворота? Вновь шаги. Машина качнулась, и почти следом взревел мотор. Тронулись, подъем — наверно, выезжаем со двора. Вдруг резкое торможение, дверца распахнулась, и я услышала громкий, раздраженный голос отца.

— Пока ТВОЯ дочь не покинет этот дом, МОЕЙ ноги здесь не будет!

И лендровер опять резко рванул с места. Я лежала, затаив дыхание, совершенно не понимая, что происходит. Впрочем, через пару минут отец снизошел до объяснения. Я вздрогнула, когда сквозь рокот мотора до меня донесся его негромкий, абсолютно спокойный баритон.

— Теперь, если кто и был у тебя на хвосте, будет совершенно уверен, что ты осталась в доме. А птичка-то улетела!

— Спасибо, — задушено пролепетала я и свернулась в клубок еще туже — опять начала бить нервная дрожь.

«Боже, да что же это творится вокруг меня?»

Вениамин Константинович Пряничников был старинным другом моего отца. Когда-то они служили вместе, но потом пути разошлись. Отец остался в армии, а Веня поступил в Академию КГБ. Как и отец, он уже несколько лет числился пенсионером, но попал на нее по инвалидности, а не из-за излишней прямолинейности нрава, как мой родитель, который был любителем резать правду матку всем и всегда.

Выйдя в отставку, Пряничников поселился недалеко от друга — продал свою квартиру, ставшую для него тюрьмой, и купил дачу в том же Болшево, но возле реки, в красивейшем месте на заросшем соснами берегу. Раньше дача принадлежала какому-то то ли художнику, то ли артисту и отличалась странной, но очень удобной для нового хозяина архитектурой. Все основные помещения находились внизу — кухня, столовая, кабинет и две спальни, располагались по кругу по сторонам просторной гостиной, потолком для которой служила уже крыша дома. Второй же этаж представлял собой круглую галерею, со множеством окон, выходивших на все стороны света.

Единственно, что сделал Пряничников, кроме устройства удобств, — установил в центре этого башнеобразного строения специальный лифт — вещь необходимую для человека, проводящего все свои дни в инвалидном кресле. Теперь, поднимаясь на круговой балкон внутри своего дома, он мог любоваться окрестностями, сколько ему было угодно, разъезжая в своем экипаже с ручной тягой по выложенному в круг ковру. Серьезные разговоры Вениамин Константинович предпочитал вести здесь же, но предварительно закрыв жалюзи по периметру.

Пряничников обрадованно встретил отца и тактично не показал своего удивления тем, что вместе с ним приехала я.

— Здравствуйте, Мария Александровна. Я с удовольствием слежу за вашим творчеством.

— Спасибо… Только я хотела бы, как и раньше, быть для вас, дядя Веня, просто Машей.

— Тогда иди поцелуй старика, девочка. Давненько мы с тобой не виделись…

Наклонившись к нему, я почувствовала отзвук запаха валокордина и внезапно испугалась того, что мне предстояло взвалить на него. Словно почувствовав мои внезапно возникшие колебания, Пряничников заговорил первым:

— Я чувствую, что-то стряслось, Саша?

— Это у моей доченьки спросить надо. Примчалась сегодня чуть свет — говорит, мол, убивают! — В голосе отца неожиданно прорвалось раздражение, и я невольно втянула голову в плечи.

— Убивают? — Пряничников развернул кресло в мою сторону, а потом, почесав бровь, потянулся к пульту, который управлял механизмом, закрывавшим жалюзи на широких окнах. — Убивают, говоришь? А почему ко мне, а не в полицию?

— Без толку, дядя Веня, а потом есть некоторые подозрения, — и я принялась за свой непростой рассказ.

Пряничников слушал не перебивая. Молчал и отец. Лишь в середине истории он внезапно поднялся и принялся мерить быстрыми нервными шагами короткий радиус галереи. Я невольно посчитала — три вперед, два назад. Странно, но почему-то получалось именно так. Словно обратный путь был короче. Потом дядя Веня обрушил на меня град коротких, точных вопросов, многие из которых откровенно удивили меня.

— В конторе я, конечно, поузнаю, — после достаточно долгого размышления проговорил, наконец, хозяин дома. — Ты права… Что касается остального… Во-первых, мне нужно поговорить с этим твоим Иваном Ивановым. Естественно, это нужно сделать так, чтобы никто не узнал… Постой-ка. Я набросаю для него инструкцию, потом путь он ее уничтожит.

— Дядя Веня, я чувствую себя просто-таки идиоткой. Не слишком мы все это… киношно, что ли?

Он глянул иронично:

— Думаешь, дед на старости лет из ума выжил? В шпионов поиграть захотел?

— Нет…

— Тогда не спорь, а слушай, когда знающие люди дело говорят. Во-вторых, добудь мне карту твою больничную. Ту, что на тебя завели, когда с отравлением лежала.

— Зачем? — изумилась я.

— Кошатина кошатине рознь, — буркнул он, а я, похолодев, прикрыла ладонью рот.

— Вы думаете?..

— Я строю предположения. А там… Вскрытие покажет. Если я прав, у нас на руках может оказаться реальное доказательство. Только будь осторожнее. Наври что-нибудь, а лучше просто сопри, чтобы никто и не видел. Передашь ее как-нибудь — больше мы пока что видеться не должны. По телефону тоже нельзя — твой могут слушать. Так что звони только с чужого или еще лучше из автомата.

— О господи! — я схватилась за голову.

— Ты господа не трогай, — вдруг сердито встрял до сих пор молчавший отец. — Лучше честно скажи, что натворила!

— Ничего! В том-то и дело, папа! Я уже миллион раз прокрутила все в голове. Не попадала даже в какие-то двусмысленные ситуации — не видела кого-то не с тем, с кем надо, не входила в тот момент, когда этого не стоило делать, и не выходила там, где не следовало бы… То есть, конечно, чисто абстрактно такое предположить возможно, но по одному только предположению не убивают.

— Смотря, что поставлено на кон, — возразил Пряничников, задумчиво пощипывая нижнюю губу, что до сладкой боли напомнило мне Ивана…

Словно услышав мои мысли, отец заговорил о нем же:

— Вениамин, зачем тебе этот тип, воспитатель мальчика?

Меня покоробило то, как он это произнес, и, не удержавшись, я язвительно напомнила:

— Твоего внука, которого ты даже ни разу не удосужился увидеть, зовут Василием, а его воспитатель носит тоже очень простое имя — Иван…

Отец глянул грозно, как умел только он. Синие глаза просто опалили. Но я не мать, и так просто меня не усмиришь. Иногда мне казалось, что именно это обстоятельство, а не мои многочисленные прегрешения, выводило его из равновесия. Мы уставились друг на друга — он, хмуря брови, а я, выставив вперед подбородок. И, должно быть, представляли собой забавное зрелище, потому что Вениамин Константинович внезапно прыснул в кулак.

— Два сапога пара! Даже носы одинаковые! Два одинаково синеглазых, фантастически упрямых и вспыльчивых существа! Неудивительно, Машенька, что я люблю тебя так же сильно, как и твоего батюшку. А теперь перестаньте ссориться и послушайте меня. Ты, Саша, не хуже моего слышал, что этот человек оказался достаточно внимательным и небезразличным, чтобы заподозрить что-то, и даже ходил с фонарем на место происшествия. Согласись, было бы неплохо узнать, что ему удалось найти.

— Что могла заметить какая-то нянька в штанах? И потом, почему ты его самого исключаешь из круга подозреваемых? Может, он ходил следы заметать? Ведь, насколько я понял, нападения на Марию начались именно тогда, когда в доме появился этот тип, — с ударением на последнем слове закончил отец и опять перевел взгляд на меня.

Глава 12

Я уже раскрыла рот, чтобы, подобно проснувшемуся вулкану, выплеснуть все, что во мне мгновенно вскипело. Но не успела, заговорил Пряничников:

— А я его и не исключаю, Саша. И закономерность эту заметил. Потому вдвойне интересно поговорить с парнем.

— Он спас меня, вытащил! Да он… Как можно?! Дядя Веня!

— Послушай, девочка. Смотри, что получается. Вот рядом с тобой возникает этот человек… Кстати, кто тебе его рекомендовал?

— Вася.

— Ты имеешь в виду твоего сослуживца, оператора?

— Нет. Я имею в виду моего сына. Ввиду вполне очевидных обстоятельств злой умысел тут предположить, согласитесь, трудно. Притом, что, наверно, только я могла решиться нанять нянькой своему ребенку ночного сторожа.

— Что?

— В гимназии он состоит именно в этой должности.

— Мария! — отец, похоже, даже слов лишился.

— У меня была безвыходная ситуация, — огрызнулась я. — Чертопыльев — директор гимназии — говорил о нем, как о человеке вполне заслуживающем доверия, и я… Да что я оправдываюсь, черт возьми! Факт тот, что Василек с ним прекрасно ладит, а Иван…

— Не кипятись. Раз так, поставим в счету у Ивана Ивановича жирный плюсик, — Пряничников успокоительно похлопал меня по руке. — И давайте продолжим наши рассуждения. Итак мы остановились на том, что, совпадение это или нет, но неприятности с тобой начались именно после того, когда в доме появился Иван Иванович Иванов. Звучит как в анекдоте. Ты видела его паспорт?

— Да. Вы можете смеяться, но там все именно так и написано.

— Хорошо. Мы уже выяснили, что человек этот вряд ли может быть «засланным казачком» — слишком маловероятным вообще было его появление в вашем доме. Тогда… Совпадение? Но посмотри, что получается. Время и место вашего приезда в Москву из той командировки знали только в диспетчерской телекомпании и твои домашние. Я прав?

— Да.

— Согласись, шансы, что информацией поделился с кем-то бездомный и однозначно нуждающийся в деньгах Иванов, или диспетчерша, отправлявшая машину, чтобы встретить аппаратуру, даже при самом большом допущении с моей стороны остаются пятьдесят на пятьдесят.

— Да, а после того, как покушение не удалось, он — заметьте, убежденный, что я сплю! — снял с меня обувь, укрыл, разве что по головке не погладил!

— Он мог не знать, что речь идет о покуше…

Но тут Пряничникова перебил отец:

— Ты что, трахаешься с ним?

Вопрос был таким резким и откровенно оскорбительным, что, не думая о последствиях, я размахнулась и залепила ему пощечину. А потом с ужасом следила, как краска гнева заливает его резкое загорелое лицо, делая еще заметнее след, оставленный моей ладонью. Не знаю, чем бы это кончилось, если бы не Вениамин Константинович, дай бог ему здоровья. Как-то внезапно его коляска оказалась между мной и отцом, а потом он заговорил столь решительно, что это подействовало даже на таких, сошедшихся на узком мосту баранов, как я и мой родитель.

— Это было грубо, Саша. И, положа руку на сердце, ты должен извиниться. Но лучше помолчи. А ты, Маша, в следующий раз думай, прежде чем действовать! Это во-первых, а во-вторых… Во-вторых, вопрос, хоть и задан в очень грубой форме, требует ответа. Итак, что связывает тебя и этого человека?

Сначала я было собралась упереться рогом и возмутиться подобному вмешательству в мою личную жизнь, но потом поняла, что сил у меня на это просто нет. Да и, если я рассчитывала получить здесь совет и помощь, самое малое, что я должна была дать в ответ — это полная откровенность.

— Мы… стали близки только вчера ночью… После… Когда он вытащил меня из той ямы.

— Это была целиком его инициатива?

— Да. Нет. Не знаю! Я люблю его… — почти шепотом закончила я и отошла в сторону, прочь от испытующего взгляда Пряничникова и презрительных глаз отца.

— Так это, видно, обыкновенный альфонсик! — прозвучало за моей спиной. — А мы с тобой, Венька, целый огород вокруг развели! Моя дочь всегда умела выбрать себе достойного мужчину. Сначала был слизняк, потом импотент, после убийца, а вот теперь…

Я больше не могла это выносить. Какой идиоткой я была, когда решила… Я уже почти дошла до выхода, когда отец догнал меня и, грубо развернув к себе, бросил:

— Ты покинешь этот дом так же, как и появилась в нем, — в багажнике моего джипа! Нечего подставлять человека, который старается тебе помочь!

Он отодвинул меня с дороги, и вышел, видимо для того, чтобы завести машину. А я оцепенело замерла, всеми силами стараясь не расплакаться.

— Машуня!

Голос прозвучал сверху, и я подняла голову. Пряничников смотрел на меня через перила галереи жалостливо и с пониманием.

— Не бери в голову, девочка. Он всегда был чурбаном солдафонским, сама знаешь, но, уж поверь мне, отец любит тебя и сделает все ради тебя. Что касается остального, помни: весь наш уговор остается в силе. Достань медицинскую карту, не забудь передать Ивану мою записку, проследи, чтобы он, прочитав, уничтожил ее, и жди известий.

Я шмыгнула носом, вытерла лицо и улыбнулась через пелену все-таки победивших мое сопротивление слез.

— Спасибо, дядя Веня.

— И будь осторожна, девочка.

До дачи я добралась только поздним вечером и не своим ходом. Сначала не хотела терять время и тотчас же занялась подготовкой похищения собственных анализов мочи из районной больницы. В качестве вводной я даже заготовила проникновенную речь, в которой доказывала немыслимую потребность в этих самых анализах в некоей клинике, где я якобы собиралась излечиваться от гастрита — штуки оптимальной по причине присутствия ее практически у каждого из ныне живущих россиян. Однако все оказалось проще и страшнее. Молоденькая, еще не выработавшая в себе защитную броню наглости и хамства медсестричка, старательно извиняясь, сообщила мне, что карту найти не смогла — потерялась где-то.

Это одновременно и не говорило ни о чем, потому что сама я неоднократно делала материалы о полной неразберихе в наших медицинских учреждениях (теряли трупы, не то что какие-то бумажки!), и наоборот, доказывало слишком многое, потому что и так в моей истории было достаточно «совпадений», чтобы допустить появление еще одного. Как это ни дико звучало, но я вынуждена была склониться к мысли, что с картой уже подсуетился кто-то до меня. А значит… О господи! Значит, в ней действительно было что-то, доказывающее, что дело не в кошатине…

Короче, начав день ранним утром с поездки к отцу, я закончила его ближе к вечеру, по сути, у разбитого корыта. Для порядка зашла на работу, хотя делать сегодня было совершенно нечего. И там-то вляпалась по самые ушки, потому что мне с порога припомнили «зажатый» день рождения. Сбегали. Потом еще раз.

В любой другой день я бы легко свинтила, бросив этих пьяниц «на производство судьбы», но, видно, именно сегодня бесшабашная и по большому счету абсолютно не интересующаяся моей особой компания была нужна и мне самой… Короче, покинула я контору довольно поздно. За руль меня не пустили, а заботливо заказали «развоз» — в ночные часы специально выделенные для этого машины нашей телекомпании развозили задержавшихся на службе сотрудников по домам. За город дальше десяти километров, правда, везти не хотели, но для меня сделали исключение — то ли ввиду приключившегося дня рождения, то ли по причине очевидной недееспособности.

Поляна перед домом уже была пуста. Не было и Иркиного опелька. Свет горел только на кухне. Сквозь распахнутые ночному ветерку окна, ведущие с террасы на кухню, я увидела Ивана, что-то кашеварившего у плиты. Вот он отошел к рабочему столу и взял было нож, но потом внезапно с коротким проклятьем метнул его в стену. Будто что-то лопнуло в нем самом, будто прорвалось наружу долго сдерживаемое чувство. Широкое лезвие вошло в отливавшее янтарем бревно чуть не по рукоять, и Иван как-то изумленно и даже испуганно уставился на него. Все это показалось моим пьяным мозгам таким смешным, что я не удержалась и прыснула в кулак. Он вскинул голову, мгновение изучал меня через оконный проем, а потом отвернулся.

Я открыла рот, видимо для того, чтобы выразить свое недовольство таким его поведением, но вместо этого громко икнула. Он вновь глянул на меня, и губы его дрогнули то ли в презрительной гримасе, то ли в усмешке — понять это мне было не по силам.

— Идите в кровать, Мария Александровна. Счастье, что Вася уже спит.

Водка еще во всю играла в моей крови, и я тут же разозлилась гневливой и глупой пьяной злостью:

— Ах-ах! Как страшно! Тоже мне — шеф Райбек! «На кухне я непобедим!»

— Где ты была, Машка, черт тебя дери? — вдруг устало и почему-то печально спросил он. — С тобой все в порядке? Хоть это-то я имею право узнать?

На вспыхнувший во мне огонь злости словно накинули одеяло. Гнев задохнулся и опал. Осталось опустошение.

— Я была у отца… И со мной совсем не все в порядке, Ванечка, — жалобно проговорила я и неуклюже полезла через подоконник.

Он довольно-таки неделикатно подобрал меня с пола, встряхнул, а после, развернув в сторону дверей, ведущих вглубь дома, тихонько подтолкнул в спину.

— Иди спать.

— Но…

— Иди. Все разговоры оставим на завтра. Если, конечно, протрезвев, ты захочешь мне что-то рассказывать.

— А ты… Ты не пойдешь со мной?..

— Нет.

Коротко и ясно. Вздыхая и сопя, я взобралась на второй этаж, постояла минутку, а потом, открыв дверь ванной, заглянула в зеркало.

— Я бы тоже не захотела, — шепотом сказала я отвратительной роже, которая маячила там, и торопливо погасила свет.

Голова утром, как ни странно, не болела. Возможно, потому, что болеть там уже просто было нечему. Более того, меня преследовало ощущение, что если бы кто-нибудь крикнул мне в ухо, то после, прислушавшись, уловил бы внутри моей черепной коробки лишь многократно повторенное эхо.

Как это обычно и бывает с пьяницами, проснулась я очень рано. Долго стояла в душе, потом спустилась в кухню и заставила себя проглотить чашку горячего и крепкого чая — больше ничего организм не принимал. Заглянула в комнату сына. Он еще спал, обхватив подушку обеими руками и приоткрыв свежий ротик. Боясь разбудить, я не стала входить и, тихо притворив дверь, пошла по коридору дальше. Следующей была комната Ивана… Я потратила почти четверть часа, чтобы решиться войти. И, как выяснилось, совершенно напрасно. Постель была аккуратно застелена. Или не разбиралась?

Я обошла дом. Потом, вымочив в траве ноги и подол сарафана, прочесала участок. И лишь выйдя через заднюю калитку, наконец нашла его. Он стоял на изгибе узкой тропинки, убегавшей к лесу, со всех сторон окруженный высокими ярко-розовыми соцветиями Иван-чая. Однако вряд ли замечал эту красоту.

— Ванечка, — робко позвала я, и он вздрогнул так сильно, что ему самому стало неловко за свою нервозность.

— Прости меня, я должна была вчера позвонить и предупредить.

— Да, твои родные были сильно удивлены внезапным исчезновением хозяйки дома. Чтобы не сказать резче.

— Я говорю не о них, а о тебе…

— Это может иметь какое-то значение? Уж не из-за того ли, что мы занялись разок сексом…

— Я не занималась сексом!

Он удивленно вскинул брови, и я продолжила сердито, достаточно сильно разозленная его словами, чтобы молчать:

— Я вообще никогда в жизни не занималась сексом ради секса. Не умею. Наверно, уж так устроена. Мне казалось, и ты относишься к тому, что между нами произошло, иначе. Да, видно, ошиблась…

— Знаешь, как называется этот цветок? — внезапно перебил меня он.

— Иван-чай, — отозвалась я, совершенно сбитая с толку столь резкой переменой темы.

— Нет, не этот яркий. Другой, маленький. Видишь, желто-синий? Его имя — Иван да Марья. Сказка есть такая. Юноша и девушка так любили друг друга, что, когда их захотели разлучить, обратились в цветок, лишь бы навсегда остаться вместе… — внезапно он шагнул ко мне и обнял так крепко, что мне стало трудно дышать. — Мне страшно, Машуня. Я никогда не думал, что могу так бояться. Но, наверно, это все равно уже не изменить… Я люблю тебя. Так сильно, что готов превратиться не то что в цветок — в репейник, лишь бы уж наверняка намертво прицепиться к тебе.

— Мне тоже страшно, Ванечка, — почему-то шепотом ответила я. — Любовь причинила мне столько боли, что я думала, это чувство уже никогда не придет… Оно и не пришло. Упало, как снег на голову.

— Как маленькая, но очень беспокойная женщина на руки ничего не подозревающего человека, мирно поднимавшегося по лестнице…

Мы рассмеялись, потом он потянулся, чтобы поцеловать меня…

— Фу, Машка! От тебя разит, как от пивной бочки! И где это ты так набралась вчера, хотел бы я знать? Уж наверняка не у родителя в доме!

Глава 13

Я понурилась, совершенно пристыженная.

— Пойдем, гулена. Будет нехорошо, если мальчик проснется в пустом доме.

— Ты прав, — со вздохом согласилась я. — Тем более что у меня к тебе есть весьма необычный разговор.

— Ты собираешься принимать душ и хочешь, чтобы я потер тебе спинку? — недоуменно поинтересовался Иван, когда я, затолкав его в ванную комнату, на полную отвернула кран холодной воды — как ни сильна во мне была паранойя, но даже сейчас я по привычке экономила кипяток, который грелся специальным электрическим котлом в подвале за мои кровные денежки.

— Не смейся надо мной, но это, по всей видимости, необходимая мера.

— Что ты там шепчешь?

— Не кричи! Иван, я должна передать тебе вот это, как прочтешь — уничтожишь, но пока не читай, послушай меня.

— Надеюсь, это любовная записка, а не неоплаченный счет за горячую воду? — он покосился на кран, который уже запотел от холода.

Я подавила нервный смешок.

— Помнишь, когда я свалилась с обрыва, ты спрашивал меня, одна ли я была там?

— Да, — он мгновенно подобрался.

— Ты был прав. Кто-то там был еще, потому что я не спотыкалась и не оступалась. Меня столкнули.

— Дальше, — глаза Ивана сузились, в уголках губ залегли резкие складки.

Я со вздохом обняла его и, находя в этой близости успокоение, почти на ухо пересказала всю свою несколько мелодраматическую историю.

— Дядя Веня хочет поговорить с тобой. Он думает, ты можешь что-нибудь знать… А потом… — я прижалась к нему еще крепче. — Они с отцом подозревают тебя, ведь нападения на меня начались с твоим появлением в доме… Не обижайся! — я вскинула голову, всматриваясь в его напряженное лицо.

— Я понимаю их. Сам, наверно, подумал бы так же. Это как минимум логично. Я должен съездить прямо сегодня. Тебе не надо на работу, сможешь побыть с Васей?

— Я хотела бы быть там с тобой…

— Спасибо, но, наверно, твой дядя Веня прав, и стоит сделать все самому.

«Надеюсь, там не появится мой отец», — пронеслось у меня в голове, и я непроизвольно стиснула пальцами его плечи.

— Я должна тебе еще кое-что рассказать, перед тем как… — начала я и замолчала, поняв, что он говорит мне то же самое.

Мы замолчали, потом улыбнулись, и я облегченно спрятала лицо у него на груди.

— Ну рассказывай, как обгоняла, как подрезала… — шутливо ободрил он. — Иногда очень выгодно быть истинным джентльменом и вовремя уступить даме дорогу.

— Меня беспокоит, что у дяди Вени ты можешь встретиться с моим отцом… Он тяжелый и излишне прямолинейный человек. В общем, даже не знаю с чего начать…

Но мне такая возможность и не представилась. В тот самый момент, как я собралась начать малевать свое эпическое полотно, дверь в ванную распахнулась, и на пороге возник растрепанный и заспанный Василек.

— А чей-то вы тут делаете? — незамедлительно выдало это дитя 21 века, и мы, взраставшие на «Добро пожаловать, или Посторонним вход запрещен» дружно, хотя и несколько смущенно рассмеялись.

— Кино-то уже кончилось, дружище, — потрепав Ваську по голове, сказал Иван, отступая от меня. — Умывайся, одевайся и марш завтракать.

— Дядь Вань… — заныл черноглазый херувимчик, умильно посматривая черными глазищами.

— Меня сегодня не будет, и я не хочу, чтобы ты здесь мучил маму непослушанием. Усек?

День для меня прошел муторно. Я ловила каждый звук, все время ожидая услышать скрип открывающейся калитки, шорох знакомых шагов на дорожке, не знаю что еще… В общем, вздрагивала я даже, когда вдали свистела электричка. Однако наступил вечер, а Иван так и не появился. Я уложила Василька спать. Потом еще посидела у телевизора, тревожно поглядывая на часы. И только когда уже давно миновало время, в которое приходил последний автобус от станции, я со вздохом поднялась и поплелась в спальню.

Должно быть, я все-таки задремала, потому что проснулась внезапно, испуганная и дрожащая. Сначала просто не поняла, что же все-таки разбудило меня. Потом… Шорох, шаги за дверью, скрип петель… Я уже почти что орала, крик мой буквально висел в воздухе и не был слышен, возможно, только потому, что скорость звука меньше, чем скорость мысли, когда поцелуй Ивана поймал этот беззвучный вопль.

— Испугалась? Я опоздал на последний автобус и шел пешком.

Я молча, изо всех сил обхватила его, притягивая к себе. Он тихонько хмыкнул, чувственно и басовито, но отстранился.

— Я уже не чаяла, что ты вернешься живым! — просвистела я злющим шепотом и ухватила его за майку на груди.

— Опять порвешь.

— А ты не выдирайся, как девственник на приеме у уролога.

— Я только в душ…

— Тогда пойдем вместе. Мне необходимо сейчас же узнать…

— Не говори ерунды!

Он ускользнул, но как только дверь спальни с тихим щелчком закрылась, я спустила ноги на пол и, словно мышь за сырным духом, двинулась следом.

— Машка! — он смущенно стрельнул глазами, а я невольно ахнула — левая скула античного божества распухла, нижняя губа была рассечена…

Недаром мне показалось, что он что-то хотел скрыть!

— И не говори мне, что подрался с контролером в электричке! — я уставила на негодника обвиняющий перст.

Он вздохнул обреченно и до отказа отвернул кран холодной воды, потом подумал, добавил горяченькой и заткнул пробкой ванну.

— Придется сочетать приятное с вынужденным, — с театральным жестом произнес он, но натолкнувшись на мой взгляд, опять вздохнул и, осторожно коснувшись скулы, сказал. — У твоего батюшки отлично поставленный удар правой. Да и левая тоже… — мои глаза, следуя за его пальцами сместились левее — к разбитой губе, на которой уже запеклась корочка. — Он бывший боксер?

— Нет, он бывший командир ДШБ.

— ДШБ?

— Десантно-штурмовой батальон.

Иван смешливо присвистнул:

— Хорошо, что я этого не знал. А то, пожалуй, сдался бы без боя.

Мое терпение лопнуло, и я тигрицей прыгнула на него.

— Хватит ерничать, черт побери! Я весь день места себе не находила, а он…

Иван некоторое время позволил мне буянить, а потом легко сгреб в охапку и поцеловал, моментально сделав смирной, как овечка…

…Каждый, кто занимался любовью стоя, в узком помещении, знает, как это чертовски неудобно. А ведь всего в шаге отсюда стояла отличная широкая и мягкая кровать! И тем не менее, мы опомнились, только когда вода из переполнившейся ванны, бодро журча, побежала на пол.

После, когда потоп уже был побежден, а измученные победители сидели в теплой зеленоватой воде — я спиной к широкой щекотно-волосатой груди Ивана, — он наконец-то заговорил. Но начал, на мой взгляд, совсем не оттуда.

— Ну, а теперь расскажи мне о слизняке, импотенте и убийце… — помолчал и закончил. — Потому что об альфонсе я и сам кое-что знаю… Понимаешь, не то чтобы я страдал болезненным любопытством, но все-таки интересно знать, в какую компанию попал.

«Ну, папуля!» — подумала я про себя, а потом сказала уже вслух:

— Слизняк — отец Наташи, импотент — мой теперь уже бывший муж, а убийца — тот подарил мне Васю… Об альфонсе же я, в отличие от тебя, совершенно ничего не знаю! — я сердито зыркнула через плечо, однако свернуть его с избранного пути не удалось.

— Сначала деньги, потом стулья, — он выразительно пошуршал у меня перед носом сомкнутыми подушечками большого и указательного пальцев. — Так что там с моими «подельниками», как их изволил величать твой родитель?

— Я их всех очень любила, каждого по своему, но… И вовсе Ника не слизняк! А Аслан не… гм… не совсем убийца, ну, а Петюня…

— Импотент только иногда?

— Замолчишь ты или нет? — вскипела я, и без того совершенно измученная попытками начать свое повествование.

— Прости, — он стал серьезен. — Не стоило вообще затевать этот разговор, просто уж больно я завелся сегодня…

— У моего батюшки по молодости лет было прозвище Кривой стартер, потому что он мог завести кого угодно, когда угодно и куда угодно.

Мы рассмеялись, нам обоим стало легче, и я наконец-то нашла в себе силы начать.

— Мне было двенадцать, когда я познакомилась с Никой. Его распределили в часть, которой тогда командовал мой отец. Молоденький лейтенант, умный, тонко чувствующий… Бог знает, зачем он вообще пошел в военное училище. Я влюбилась, как кошка, а он… На что ему была тринадцатилетняя соплюшка? И все-таки он не отталкивал меня, как мог бы поступить другой, не смеялся над моим столь явным увлечением взрослым мужиком. А потом произошло то, что произошло… Я умоляла отца послать с подразделением Ники на то задание кого-то другого, но… Ты уже немножко знаешь Александра Лунева и можешь предположить, что он на это ответил. Никита уехал. Солдатики, которыми он командовал, вернулись довольно скоро — через полгода. А он нет. Попал в плен, прикрывая отступление своих. Его и еще двух парней, которые остались с ним, освободили только четыре года спустя. И вернулся он уже совершенно другим человеком. Он не рассказывал никогда о том, что с ним было за эти годы, но уверена — это было по-настоящему страшно… Я была с ним рядом и в госпитале, куда его отправили сразу после освобождения, и после… Мы стали близки, но потом что-то в нем сломалось окончательно. Никита ушел, а спустя пару месяцев я убедилась, что беременна.

— Ты…

Я лишь отрицательно качнула головой, прерывая его. Иван понял и теснее прижал меня к себе.

Глава 14

Продолжать рассказ было непросто, но, как известно, сказавши «А»…

— Может, история с моей совершенно точно незапланированной беременностью и не имела бы продолжения, если бы не поведение отца. Он приказал мне, причем в более чем резких выражениях, сделать аборт, я, естественно, уперлась рогом. Короче, кончилось тем, что я сбежала из дома, а он заявил матери, что у него теперь только одна дочь… Наташка родилась вскоре после того, как я прибилась к коммуне. Они были… такие, ну, вроде хиппи. Но главное, что там была Куклюша… И Стас… И кое-кто еще из тех, с кем ты познакомился позавчера. Лето и начало осени мы прожили в палатках, а когда стало холодать, переселились на шикарную дачу в ближнем Подмосковье. Я была крайне удивлена, но потом мне объяснили, что сын хозяина дачи — инвалид-колясочник — еще со школы дружит с одним из наших парней. Так я и встретила человека, который после стал мне настоящим другом. Петюня из очень обеспеченной семьи крупного чиновника. Родители прочили ему блестящую дипломатическую карьеру, но тут эта авария, которая лишила его возможности нормально передвигаться, иметь детей… Лишила всего! — я невольно поежилась — вода в ванне начала остывать, но Иван, похоже, не замечал этого. — Ситуация у Петюни была в чем-то сходна с моей. Мы подружились… А потом было совершенно дикое, но удивительно удачное, как показала жизнь, предложение со стороны его отца. Он хотел, чтобы мы с его сыном поженились. Расчет был верен. Я, случись чего с родителями, стала бы поддержкой и опорой для их сына, и даже то, что у меня уже был маленький ребенок, было в плюс — своих-то Петюня уже никогда бы не заимел. Мне же подобный контракт и вовсе давал очевидные и более чем ощутимые преимущества. Во-первых, выйдя замуж, я обретала свободу. Я ведь тогда еще была несовершеннолетней и отец, хоть и отказался от меня, формально все еще имел право по собственному усмотрению кроить мою жизнь. Ну, а во-вторых, да и в прочих… Прописка, квартира, официальное удочерение для Натки, возможность учиться, помощь в карьере… В общем, сам понимаешь. О любви и близости с каким-то другим мужчиной, кроме Никиты, я и помыслить не могла. Петюня был добр, чуток и хорош со мной, а главное с Наткой. Я согласилась.

— Постой, постой, а Никита? Он так и исчез с концами? Даже не узнал, что у него родилась дочь?

— Нет, почему же… Узнал… Только это уже ничего не меняло ни для него, ни для меня. Мы и сейчас иногда видимся, даже Натка иногда ездит, но редко — тяжело. Дело в том, что он принял постриг и сейчас живет в маленьком полуразвалившемся монастыре с очень строгим уставом, где принят обет молчания… Это история «слизняка», если опять-таки цитировать моего родителя, а с «импотентом» я прожила почти десять лет. Дипломатом Петюня не стал. Отец его в какой-то момент оказался не у дел и как-то очень быстро постарел и умер. На моей шее оказалась не только подрастающая дочь, но и муж-инвалид, который только-только начинал свою художническую карьеру, а делать что-то еще не мог и не хотел, да плюс к нему его престарелая матушка, не работавшая ни одного дня в своей жизни… И все-таки это были хорошие времена. Я пахала как лошадь, но получала от этого только удовольствие… А потом в мою жизнь вошел Аслан.

— Начинается история убийцы?

Я невольно вздрогнула, и Иван, неверно истолковав это, потянулся и пустил в ванну тонкую струю горячей воды.

— Как любой восточный человек, Аслан умел ухаживать. Охапки цветов, баллады под балконом. Да, тогда мы жили на втором этаже в одном из арбатских переулков, и его песнопения вполне можно было услышать… В общем, ему удалось пробить стену, которой я окружала себя все эти годы… Наши отношения складывались странно. Он то появлялся, то исчезал. И каждый раз в нем что-то менялось… Словно умирало одно и на его месте рождалось совсем другое. Глаза стали такими… Не объяснить. Я даже стала его бояться, несмотря на то, что он во время своих визитов меня разве что на руках не носил. Столько слов любви я никогда в своей жизни не слышала, а нам, бабам, ведь этого всего ох как хочется… А потом все-таки наступил день, когда он в очередной раз исчез и уже больше так и не объявился.

— А через пару месяцев ты убедилась, что беременна?

— Смешно, да?

— Нет, малышка.

Он обнял меня поуютнее, и я со вздохом расслабилась в кольце его рук.

— Сначала я пыталась найти Аслана, чтобы сообщить, потом разозлилась и даже сдала все анализы для аборта, потом зачем-то поехала к Куклюше — она тогда уже во всю занималась своим детским домом… В общем, как говаривала одна моя давнишняя подруга: «Что выросло, то выросло». Петюня наконец-то начал делать карьеру — его картины стали продаваться на Западе, он подумывал уехать, я категорически не хотела… Короче говоря, мы развелись… А Аслан…

— Прости, но почему твой отец назвал его убийцей?

— Он наемник, — я помолчала, взвешивая свои следующие слова. — Точнее, начинал как простой наемник. Проявил себя на этом своем поприще еще во время Первой чеченской… Потом и вовсе сделал карьеру, если можно так это назвать. Естественно, ни о чем таком я и не подозревала… Это мне потом о нем рассказали. Когда я дала себе труд начать узнавать про отца своего ребенка у людей знающих… Слышала, что живет он сейчас где-то в Турции, но видели его и в Африке, и в Сирии… Да много где. Где платят, там и… Но частенько появляется и на родине — у нас на Кавказе. Естественно, неофициально…

— Итак, монах-молчальник, все-таки импотент — тут уж ни отнять, ни прибавить, наемный головорез и наконец ночной сторож, с лицом Аполлона и здоровенной дырой в голове, в которую ухнуло буквально все…

— О чем это ты? — я напряглась.

— А это уже начало моей истории, Машуня. Только она у меня коротенькая, как автобиография школьника. Когда родился — не знаю, где учился — не помню… Четыре года назад очнулся в больнице небольшого городка на Лене, не представляя даже, как выгляжу… Точнее выглядел до того, как… Черт, даже не знаю, что и случилось-то со мной. Вот такие дела… Выяснилось, что в памяти осталось все, кроме меня самого. Все детали прошлой жизни ушли безвозвратно. Сначала-то врачи надеялись. Выборочная амнезия чаще всего проходит. Но, как оказалось, не в моем случае. Попытались установить личность — не вышло. Лицо обезображено, отпечатков пальцев нет…

— Как нет? — тоненько пискнула я.

— А вот так. Нет и все тут. На ладони рисунок есть, а на пальцах — тю-тю. Так и появился на свет Иван Иванович Иванов, мужчина, биологический возраст тридцать пять — сорок лет, без определенного места жительства и работы, практически здоровый, но никому не нужный. Сначала жил там же, при больнице. Помогал, чем мог. За это кормили. Потом главный хирург, мужик молодой, талантище — это он мне лицо лепил — выхлопотал паспорт, жилье, работу… Начал помогать ему — чем-то надо за добро расплачиваться. Тут-то и выяснилось, что хорошо лажу с детишками. А потом стало невмоготу. Как услышу — Москва, словно кольнет что-то. Не знаю почему, но казалось мне: если где и искать ответы на все мои вопросы, то здесь… А встретил тебя, Машуня. Полюбил. И теперь боюсь того, чего жаждал еще совсем недавно — вспомнить.

— П-почему?

— А вдруг я женат, вдруг где-то меня ждет семья и ребенок?.. Или, наоборот, разыскивает полиция за зверское убийство?

Я зажмурилась, не желая даже представлять себе подобный кошмар, а потом, извернувшись, обняла его за шею и зашептала горячо и убежденно:

— У жены я тебя отобью, пусть не обессудит, ребенка будешь навещать так часто, как захочешь, а уж от полиции спрятаться и вовсе дело нехитрое.

— Меня первым же сдаст твой родитель! — в притворном ужасе округлил глаза Иван.

Он смеялся, а я видела, как трудно ему это дается. Особенно теперь, когда карты открыты. Я понимала его — теперь он казался сам себе особенно беззащитным. Да так оно, наверно, и было. Сильный, волевой человек. Это было очевидно. Сорок лет. Расцвет для мужчины. Расцвет его жизни, карьеры… И вдруг оказаться ни с чем, начать с нуля… Да даже не с нуля — из минусов. Кем он был, чем занимался до страшного несчастья, которое, слава богу, не сломало его?

Я поднесла к глазам его ладонь, погладила пальцы. Длинные. Хорошо сформированные, сильные. Обычно у людей малообразованных или вышедших из простых семей руки бывают другими… Да и речь… Кстати, выговор у него действительно совершенно московский. Профессиональных мозолей, которые не сходят не то что за пять, за десять лет, нет. Я прижала ладонь к своей щеке — она была шершавой и твердой. У людей, занимающихся чисто интеллектуальным трудом ладони иные. Правда, с тех пор прошло четыре года… Отпечатки! Я вопросительно уставилась на кончики его пальцев — гладенькие, даже чудно. О чем это нам говорит?

— Пытаешься прочесть мою судьбу? — Голос насмешливо-печальный.

Я внезапно смутилась и, быстро поцеловав самую середку его ладони, ответила:

— Нет, пытаюсь вызнать, что же такого приключилось у дяди Вени, что ты вернулся домой с подбитым глазом.

Он было рассмеялся, но потом как-то осекся.

— Домой… Слово-то какое — «домой», — вздохнул, помолчал немного, а потом: — Да все нормально. Сделал все, как было велено в той записке. Встретились, поговорили. Рассказал о себе все, что только что узнала и ты, только с адресами и фамилиями, чтобы он, если будет желание, проверить мог. Потом заговорили о покушении на тебя, которому я чуть было не стал свидетелем. Вытянул он из меня все. Даже то, на что я, казалось, и не смотрел, заставил припомнить… Потом стал спрашивать, не замечал ли чего необычного вокруг Васи, не крутился ли кто подозрительный у дачи…

Я встрепенулась и тревожно уставилась ему в глаза.

— Да, есть у него и такие мысли. Он вообще полон разных подозрений, этот твой дядя Веня, и очень обеспокоен. До похода к нему, честно сказать, я и не думал, что все может быть так серьезно, Маша. Может быть, вам с Васильком стоит на время уехать? Хотя бы к Петюне?

— А работа?

— Сколько лет ты его кормила, теперь пусть потрудится он!

— Да нет, Ванечка. Если захотят убить, найдут и там. История знает тому массу примеров. Нет, разбираться надо. Действовать как-то.

— Можешь целиком на меня положиться. Ты и Васька… Ты даже не представляешь…

— Спасибо, — я смутилась, чувствуя себя робкой восемнадцатилетней дурочкой. — Только… Только ты мне зубы-то не заговаривай! Почему я опять ничего не услышала про подбитый глаз?

Он расхохотался. На этот раз совершенно искренне и раскованно.

— Ну Машка! Давай-ка вылезать, а то скоро жабры отрастут… И плавники. Из тебя выйдет шикарная русалка. С глазами цвета моря…

— Не подлизывайся, а рассказывай. И вообще сначала стулья потом деньги, — я выразительно потерла пальцы на сей раз у его античного профиля.

— А можно?..

— Можно, но деньги вперед!

— Ах, Машенька… — столько нежности, что я почувствовала волну такого безмерного, всепоглощающего счастья…

«Боже, спасибо тебе, что дал мне еще раз испытать подобное! Три большие любви в одной жизни одной не очень крупной женщины — это много, очень много… И я благодарна… Как я благодарна за твою щедрость!»

Глава 15

Следующим утром я должна была уезжать рано. И так сколько времени прокидывала работу!

И лучше б я там не появлялась! Правда, не приди я сама, нашли бы по мобильнику. Начальству взбрело в голову послать меня в очередную командировку. Слава богу, это была не очередная «горячая точка», а всего лишь Сибирь. Военная часть, расквартированная в одном из тамошних городов, взяла под свою опеку почти две дюжины мальчиков-сирот. Вот этих-то новоявленных «сынов полка» я и должна была снять. Впрочем, дело было доброе, благое, и я с энтузиазмом взялась за подготовку. Надо сказать, что любое мероприятие, которое требовало каких-то разрешительных слов от военного начальства, всякий раз начавшись с одного факса, обрастало потом такой волокитой, на которую к тому же накладывалась и наша собственная телевизионная неразбериха, что к середине дня голова у меня уже шла кругом. Позвонил Иван, но его было почему-то очень плохо слышно, и я попросила перезвонить…

— Ванечка?..

Но это был мой начальник.

— Маша! — Интонация странная до удивления. — Зайди ко мне, пожалуйста. Э… Да. Это срочно.

В кабинете, помимо привычной фигуры шефа, я увидела еще двоих мужчин, которые учтиво поднялись мне навстречу. Один был невысок, круглоголово лыс и объемист, другой же, наоборот, строен и широкоплеч. Оба производили впечатление более чем энергичных людей, которым по силам любые преграды. Лелик и Болек — я как-то сразу окрестила их для себя именно так — поздоровались. Первый (Болек? Хоть убей, не помню, кто из мультяшных персонажей был коротышкой, а кто долговязым) кратко и почти нечувствительно обхватив мои пальцы своими, и даже самый благосклонный свидетель не назвал бы это рукопожатием. Лелик же наоборот уделил ритуалу куда больше внимания. Пожалуй, даже излишне много…

— Мария Александровна, — шеф откашлялся. — Владислав Николаевич и Леонид Иванович хотели бы поговорить с вами… Гм… Приватно. Они представляют одно из наших силовых ведомств… Э…

— ФСБ, — это уже Болек — кратко, уставив на меня свои глаза-буравчики, то ли каркнул, то ли квакнул, то ли рыкнул…

Не будь я под защитой привычных стен родной телекомпании, предприятия сугубо режимного, где на проходной денно и нощно дежурит охрана, и где не принято, как это он выразился, приватно убивать сотрудников, я, должно быть, сбежала бы сразу. Просто развернулась бы и удрала. Если бы, конечно, ноги послушались… Однако вместо этого отозвалась каким-то задушенным голосом:

— Да?

— Ну, я пойду? — шеф двинулся к выходу, а я была вынуждена почти силой затолкать в горло истерический призыв не оставлять меня на съедение этим двум глубоководным акулам.

— Присаживайтесь, Мария Александровна, — обволакивающе-нежно промурлыкал Лелик, и похожий на бейсбольный мяч Болек незамедлительно плюхнулся в стоявшее у него за спиной кресло.

Все ясно — разводят. Два следователя — добрый и злой. Классика детективного жанра.

Я тоже села, и это как-то сразу наладило деятельность моих мозгов — видимо слишком много «памяти» на твердом диске моей черепушки занимала функция удержания тела стоячим, а ног нетрясущимися. Теперь я легко сообразила, что пришли они явно не убивать. А значит, действительно хотят поговорить. О чем? Не будут же попрекать меня тем, что им не удается меня кокнуть?

В любом случае, всякая беседа — есть источник дополнительной информации, а уж умение получить ее как можно в большем количестве было, в конце концов, моей профессией. Какую роль избрать? Сладкой идиотки, сухой профессионалки или маменькиной дочки? Лелик склонился ко мне, предлагая сигареты, и улыбнулся при этом так зазывно, что вопрос решился сам собой: я широко осклабилась ему в ответ. Он немедленно и очень талантливо сделал вид, что просто-таки сражен увиденным. Короче, господа сделали ставки, а крупье уже пустил шарик по кругу. Что выпадет? Тринадцать или зеро, а попросту «нуль без палочки»?

Зазвонил мой мобильный. На сей раз это был Иван. Я быстро узнала новости и отключилась, сославшись на занятость. При этом обе акулы смотрели на мой смартфон так, словно это был не кусок пластмассы с микросхемами, а сочный шмат мяса. Ванечка сказал мне на прощание, что уже соскучился по мне, и, о чудо, я мгновенно стала розовой, пушистой и непобедимой, словно заяц с батарейкой Энерджайзер в животе. Мужчины, как мало нам от вас надо!

— Итак, господа? — я закинула ногу на ногу.

Акулы переглянулись. Сейчас.

— Мы имеем практически стопроцентно достоверные сведения о том, что готовится похищение вашего сына Василия. Вероятнее всего, в заговоре непосредственно участвует его нынешний воспитатель Иван Иванов.

Бам! Ощущение было такое, будто слова эти, сказанные Болеком с хирургической прямотой, просто-таки контузили меня — уши заложило, в голове вместо мыслей стоял звон. Потом какие-то обломки всплыли на поверхность, и я почти автоматически ухватилась за первый же.

— Но кому мог понадобиться ребенок? Я не так богата…

— Мария Александровна! — глядит, как на убогую.

Лелик тем временем пододвинулся ближе и под шумок завладел моей рукой:

— Неужели вы думали, что Аслан Уциев так никогда и не узнает о своем отцовстве?

— Аслан?! Что за мелодраматический бред?

Болек пожал плечами, Лелик стал успокоительно гладить мои пальцы, а я впала в такое состояние, что некоторое время даже позволяла ему это. Потом опомнилась, вернула руку себе и почти автоматически сжала ее в кулак, а потом произнесла, несколько кривя душой, но внешне убежденно:

— Я слишком хорошо знаю Аслана, чтобы заподозрить его в подобном. Что же касается Ивана…

— Вы общались с Уциевым довольно давно. Люди меняются и далеко не всегда в лучшую сторону, — мягко возразил Лелик, Болек же выразительно поджал губки. — А Иванов… Что вы вообще о нем знаете?

— Все, что знает о себе он сам, — совершенно честно ответила я, тревожно следя за быстрыми взглядами, которыми они тут же обменялись.

— Вы не поделитесь с нами?

Если бы кто-нибудь спросил, почему именно в этот момент я уперлась рогом, я бы не смогла внятно объяснить ему мотивы своего поведения. Это, видимо, опять-таки к вопросу о женской логике.

— А почему бы вам не спросить у него самого? Понимаете, я никогда не позволяю себе сплетничать, — я старательно захлопала глазами.

Они незамедлительно начали грузить меня. Втирали о необходимости сохранять тайну, о моей ответственности за моего же ребенка, о возможности спугнуть бандита, бла-бла-бла… Грузил в основном Лелик, потому что Болек по мере продвижения нашего разговора все больше делался похож на орудие пролетариата, лишь изредка выходя из своего окаменелого состояния, чтобы бросить короткую квакающую фразу — видимо, когда даже ему становилось невтерпеж от моего упрямства и очевидной тупости.

Наконец оба поднялись, демонстрируя желание закончить разговор.

— На вашем месте я немедленно удалил бы этого человека из своего дома. Думаю, предлог не составит труда найти.

— А ЭТО не спугнет бандитов? — язвительно спросила я, явно выпадая из образа сладкой идиотки по причине все более нараставшего раздражения.

Всю свою сознательную жизнь, прожитую рядом с моим отцом, больше всего я ненавидела, когда на меня давили, тем более так прямолинейно и жестко. Глухая защита абсолютного неповиновения, выработанная годами, видимо, и сейчас автоматически взяла под контроль все мои действия.

Болек демонстративно вздохнул, а Лелик заговорил вновь, да так вкрадчиво… Зараза!

— Мария Александровна, поймите меня правильно… Дело в том, что этот человек у нас под наблюдением давно…

— С каких пор? — мгновенно подавшись вперед, рявкнула я.

— Э… Достаточно, чтобы прийти к определенным выводам. Тоже не хотелось бы опускаться до сплетен, но видите ли… В общем, он всегда имел подход к женщинам… Быть может, именно поэтому нам до сих пор не удается доказать его вину — дамы сердца со всем пылом стремятся выгородить своего красавца-любовника. Но в данном случае речь идет о вашем сыне…

Удар был нанесен грамотно. Без затей и душевных тонкостей. Прямо под дых. И я пропустила его. Боже, как же больно!

— Подумайте, а мы пока вынуждены откланяться…

Болек уже вышел из кабинета шефа, а Лелик внезапно вернулся.

— Вот, полюбопытствуйте на досуге. Это секретные материалы, но мне… Мне жаль вас, Мария Александровна. Право, вы заслуживаете большего!

В мою руку лег плотный, довольно объемистый конверт. Пальцы автоматически сжались вокруг него. Дверь тихо щелкнула, я встала и в полузабытьи побрела к открытому окну — организм требовал кислорода. Не знаю, сколько я простояла, бездумно глядя вниз на проезжающие машины, когда взгляд мой зацепился за человека, выходившего из подъезда нашего здания. Кабинет шефа находится на втором этаже, и все происходящее внизу мне было видно достаточно хорошо, даже с учетом плохого зрения.

Несомненно, это был тот самый тип, который пытался то ли похитить, то ли убить меня той ночью во Внуково! Та же утиная походка, та же круглая голова с плотно сидевшей на ней темной кожаной кепочкой — это в июне-то! Как и всякий близорукий человек, издалека я узнавала человека не по чертам лица, не по внешности, а по силуэту, что ли, по той энергетике, которую несла его манера двигаться, держать себя… Из профессиональной необходимости я отточила это умение воистину до совершенства. Это давало мне возможность издалека в коридорах Думы или правительства выхватывать в толпе нужного мне для интервью человека. И вот теперь тоже не было сомнений: это был тот самый тип с парковки во Внуково. Но как он оказался здесь, на телевидении? Значит, у него был пропуск и… И… И может, постовой внизу запомнил его фамилию?!

Я рванула вниз. Да, его действительно запомнили. Тем более что фамилия-то оказалась несложной — Степанов. Куда как хорошо! Сколько их, Степановых-то, по Москве наберется? А? Гонимая одним почти маниакальным желанием — узнать — я выскочила на улицу. Незнакомца, конечно же, и след простыл! Я растерянно замерла посреди тротуара. Потом встрепенулась:

«ФСБшники! Может… Дьявольщина! Почему они ничего не спросили о покушениях на меня? Не знают? Та-та! Если уж они в курсе того, что я сплю с Иваном, то уж об этом… Стоп-стоп! Это что ж получается?»

Я растерянно взглянула на конверт, все еще зажатый у меня в руке.

— Госпожа Лунева! — голос откуда-то сверху.

Я задрала голову. В одном из окон второго же этажа торчал знакомый оператор, а на подоконнике рядом с ним стоял… Да. Как раз фотик-то там съемочный и стоял. Он вскинул его к лицу.

— Помаши ручкой для потомков!

— Чтой-то ты, Коль, по-моему, фигней страдаешь, — устало отозвалась я. — Делать нечего?

— Ага! Ждем-с! — беззаботно откликнулся он, а меня вдруг словно в жар бросило.

— И давно? — робко, боясь спугнуть удачу, спросила я.

— Да нет. А что?

— Подожди! Никуда не уходи и ничего не делай!

Глава 16

Я пулей пролетела мимо охраны на проходной, быстрее всякого скоростного лифта взвинтилась на второй этаж, и через минуту с грохотом ворвалась в операторскую.

— Колька, дай мне флешку видео скинуть!

— Зачем? — опешил он.

Я перевела дух:

— Коленька! Голубчик! Ну будь другом! Мне просто необходим этот план — наша улица сверху. Я быстренько. А?

— Ну бери… Какие проблемы?

Колька выключил фотик, выщелкнул карту памяти, и через мгновение она перекочевала в мою загребущую лапищу.

— Спасибо!

К тому моменту, когда я добралась до компа в аппаратной, меня охватил такой мандраж, что едва ли зубы не стучали. Руки дрожали, и мне не сразу удалось засунуть флешку в нужную щель. Наконец он увидел ее… Та-а-к… Вот! Вот он! Из подъезда неторопливо выходил мой убивец! Пройдя несколько шагов, он обернулся, и Колька (Да здравствует безделье!) взял его крупнее…

…Словно подломившись, я плюхнулась в кресло, по счастью оказавшееся как раз у меня за спиной. Это был Болек.

Через минуту, когда камера уже отъехала, его догнал Лелик, они постояли переговариваясь, потом Болек злобно махнул рукой, и что-то произнес много громче… Выйдя из оцепенения, я сунулась к динамикам и выкрутила звук на максимум. «Перемотала» в начало и запустила вновь. Отчаянно громкий шум улицы, невнятный шорох разговора и, наконец: «Надо хоть иногда думать головой, а не хером!» Пристыженно-успокоительные интонации в ответе Лелика, и они оба отправляются через дорогу, видимо, к своей машине…

На этом интересная мне съемка обрывалась, но и этого было более чем достаточно, чтобы оглушить меня до потери сознания. Видос, снятый маявшимся дурью Колькой, я, понятно, продублировала себе, а после безжалостно стерла «исходник», перед тем как отдать флешку обратно.

Я вряд ли замечала что-то, бредя по коридору назад. Ах, был бы рядом хотя бы Перфильев! Но негодник свинтил куда-то, даже не предупредив. В операторской сказали: отгулы взял. Какие, блин, отгулы, если меня того гляди… Да что им, черт побери, от меня надо?! Сначала пытаются убить. Потом сообщают в доверительной беседе о готовящемся похищении сына… Своим контуженным умишком я понимала лишь одно: видно, Лелик в чем-то прокололся, раз Болек орал на него. Но в чем? Я взглянула на конверт у себя в руке. Вручение его было единственным более или менее самостоятельным поступком Лелика.

Опять забившись в свободную в это время аппаратную — очередной новостной эфир только что закончился, а до следующего была еще куча времени — я заглянула внутрь «дружеского дара». Там были фотографии. Добротные цветные фотографии, на которых мой любимый, мой Ванечка был запечатлен…

Практически не соображая, что делаю, я кинулась вниз, в машину, скорее, скорее. Бешенство, ревность, боль… Как я доехала до дачи, один бог да мой ангел хранитель и ведают. Васька с соседским мальчишкой, его приятелем, сидел на дереве напротив ворот и что-то прокричал мне оттуда, видимо, по-индейски, потому что оба были все в перьях. Но даже если бы он говорил на родном русском, я вряд ли бы поняла хоть слово. Ивана я нашла опять-таки на кухне. Черт бы взял его хозяйственность!

— Машуня! — он начал улыбаться, когда я швырнула в его красивую свинскую морду всю пачку дареного компромата, а потом, развернувшись, помчалась наверх то ли рыдать, то ли крушить мебель.

Он не появлялся довольно долго. И, видимо, достаточно, чтобы бешенство, выкипев, перестало заливать жалкий огонек моего разума. Потому что я не убила его сразу, как он вошел.

— Я звонил дядюшке, — так мы договорились называть Пряничникова.

— Это еще зачем? Хочешь, чтобы твоей голой задницей полюбовался и он? — я едва ли не ядом плевалась.

— Машка, — он вздохнул. — Я, конечно, понимаю…

— Ни черта ты не понимаешь! — я плюхнулась на кровать и принялась таки оглушительно рыдать, надсадно и совершенно обреченно.

— Глупышка! — он присел рядом и тронул меня за плечо.

Я дернулась, словно это был здоровенный паук, а не его рука.

— Убирайся к чертовой матери!

— Я, пожалуй, действительно пойду. Подожду, когда ты будешь способна слушать.

Встал, потоптался. Я рыдала. Вздохнул. Шаги к выходу. Потом:

— Я хотел бы только, чтобы ты поняла: все эти фотографии сделаны до — слышишь? — до того, как я встретил тебя. И, черт меня побери, если я понимаю, кому и зачем потребовалось отслеживать все мои сексуальные связи!

— Убирайся!

Дверь закрылась, а я притихла и внезапно задумалась.

«После чего мне были вручены эти мерзкие свидетельства, отпечатки подсмотренных чувств, ворованные отражения чужой страсти? После того, как мне настоятельно рекомендовали удалить Ивана из дома! Зачем? Да, может, как раз затем, чтобы легче было добраться до меня самой! И уж конечно не с целью оберечь ребенка от липового похищения! Аслан никогда не станет…»

Я вцепилась в подушку.

«Господи, спаси и сохрани! А вдруг?.. Нет! Не так! Эти двое явно хотели меня убить. Это раз. Потом почти что в ультимативном порядке потребовали удалить из дома воспитателя сына. Почувствовав мое сопротивление, усугубили — подсунули фотки. Чтобы, значит, наверняка. И что же я делаю? То, что они и хотели! Вот уж фиг! Хотя бы потому, что это зачем-то надо им!»

Я вскочила и уселась посередине кровати. Прямо передо мной лежала проклятая пачка. Я зажмурилась, чтобы не видеть.

«Стоп, опять не так! Болек орал на Лелика за какой-то прокол. Может, действительно все дело в этих фотографиях?»

Я набралась мужества и приоткрыла один глаз.

Да на этой фотографии волосы у Ивана были много короче теперешнего. На остальное я просто-таки не могла смотреть. Он, мой, и в объятиях какой-то пышногрудой девицы!

«Господи! Ну почему ты так обидел меня с бюстом? В старом анекдоте то, что сумело отрасти у меня, рекомендовали зеленкой прижигать!»

Я потянулась и одним пальчиком сдвинула верхний снимок. С ней же. Поза еще выразительнее.

«Боже! Как же он красив! Сволочь!»

Я просмотрела всю пачку. Ивана поймали всего с тремя дамочками. Причем только с одной из них, той грудастой, фотографии были такими впечатляющими — остальные снимки оказались значительно более пристойными и менее качественными. Поцелуи, объятия, съемка через оконное стекло — все размыто, лица, позы лишь угадываются, хотя и достаточно понятны и узнаваемы. Последние фотографии и вовсе привели меня в замешательство. Судя опять-таки по длине волос Ивана, они были самыми свежими. Да и эту майку, что была на нем тамошнем, я знала — он носит ее сейчас, даже сегодня в ней.

На этих снимках было запечатлено посещение твердым гетеросексуалом Ивановым, что, кстати, убедительно доказывалось всем предыдущим фотоматериалом, некоего клуба. Вывеска читалась более чем ясно: «Голубая луна». На первой фотографии он входил в подъезд, на второй, сделанной через стекло все того же подъезда, его нежно обнимал за талию какой-то типчик, к которому Иван доверительно склонялся с высоты своего роста, на третьей они удалялись в глубину здания по-прежнему в обнимку.

Бешенство опять обуяло меня. Я подхватилась и уже через минуту трясла перед его античным профилем новыми доказательствами вины.

— А это… А это! Это тоже не сейчас? Тоже до? — я задохнулась, не находя больше слов.

Он взглянул удивленно.

— Так ты только сейчас увидела?

— Я хоть и люблю порнографию, но не до такой степени!

Он внезапно рассмеялся. Как-то очень ловко и быстро перекинул меня через плечо и легко понес обратно наверх. Я орала, колотила его по спине, но он лишь, все еще посмеиваясь, напомнил, что Вася недостаточно далеко и может услышать.

— И что же он тогда подумает о нас с тобой?

— Не знаю, что подумает он, а вот что о себе воображаешь ты?!

Негодяй игнорировал мой выпад и, щелкнув выключателем, внес меня в ванную, но стать на ноги позволил только после того, как пустил воду.

— А теперь послушай, маленькая ревнивица. Это… — он выдрал из моих пальцев пачку фотографий и сунул мне под нос одну из них — ту, где он был с высокой русоволосой женщиной, приблизительно моей ровесницей. — Кстати, где ты только взяла эту дрянь? Так вот, это Анна. У нас был долгий, но какой-то грустный роман еще там, в Энске. Я тогда был совершенно раздавлен своим несчастьем, а она… Она замужем. Мы расстались друзьями, когда я собрался ехать в Москву. Это, — он сунул мне следующий снимок, — Катя. Я переспал с ней в поезде — после одной из станций оказались вдвоем в целом вагоне. По приезде в Москву расцеловались на перроне и простились навсегда. Сей душещипательный момент, как видишь, и запечатлен. Это, — теперь пришла очередь той самой грудастая, — Оксана. У нас случился бурный, но очень короткий роман уже здесь, где-то год назад. А вот это… — его палец уперся в снимок с «Голубой луной». — Это уже серьезно, потому что именно через это милое заведение лежал мой маршрут к дяде Вене, который ты же мне и передала на той бумажке. Теперь можешь закрыть рот и слушать внимательно. Я уже сказал, что позвонил Вениамину Константиновичу. Он ждет нас обоих. Действовать будем так. Я уйду, словно ты действительно выгнала меня, и постараюсь добраться до Болшево так, чтобы никто не проследил. Возможно, тем же способом, что и раньше. Так что не убивай меня, если тебе опять шепнут, что я ходил любоваться на голубую луну. Ты же бери Васю и отправляйся к отцу. Пусть он довезет тебя до Пряничникова, как прошлый раз. А Васильку… Васильку давно пора познакомиться с бабушкой.

— Постой… Погоди…

— Некогда. Железо следует ковать, не отходя от кассы. Классику должно знать, дурочка, — он не удержался и поцеловал меня. — Ох, ну ты и ревнуешь! Еще немного, и мы оба попали бы в криминальные новости.

Я тихо хмыкнула:

— Это я попала бы в новости, а ты в морг, фотомодель фигова, — потом не удержалась и добавила мстительно. — А у этой твоей Оксаны толстая задница!

Он еще смеялся, когда я, вполне довольная собой, открыла дверь ванной и покинула его общество.

Глава 17

Через четыре часа я уже устроилась в багажнике отцовского джипа, сжимая в руках сумку, в которой лежали треклятые фотографии и заветная флешка с Леликом и Боликом. Взволнованный и слегка перепуганный Василек остался с моей мамой, надо сказать, ошеломленной этой внезапной встречей значительно больше его самого.

Лицо отца, как и лицо Ивана, носило следы их недавнего знакомства. И это меня порядком удивило, потому что родитель мой, хоть и был уже пенсионером, оставался серьезным противником для любого, даже много более молодого и достаточно сильного мужчины.

Доехали быстро и без приключений. Молчали. Дядя Веня и Иван уже ждали нас. Отец пожал руку Пряничникову и демонстративно проигнорировал моего Ванечку, который только усмехнулся и потер челюсть.

— Что, еще болит? — ядовито поинтересовался отец.

— Да не очень… А как ваш нос?

Папуля глянул гневно, но поутих, когда за спиной услышал тихий, полный явного удовольствия от воспоминаний смех приятеля.

— Ох, Машуня, такую ты сечу пропустила! Пальчики оближешь. Хорошо, что у меня мебели почти нет. Ну, давай твое… фотоискусство. Поглядим… Кстати, как…

— Что за фотоискусство? — перебил отец, заглядывая через плечо дяде Вене.

Лицо у него моментально вытянулось, желваки вздулись, глаза сузились.

— А ты фотогеничный, — почти просвистел он, глядя на Ивана и сжимая кулаки.

Неизвестно, то есть как раз очень хорошо известно, чем бы все это кончилось, если бы не Пряничников. Одной очень спокойной и короткой фразой он сразу привел в чувство обоих.

— Я заметил, что все, кому подкладывают в постель Ниночку Петракову, потом оказываются очень фотогеничными.

— Ниночку? — недоуменно спросил Иван.

— Подкладывают? — не менее ошарашенно отреагировал отец.

— Так вот почему он орал на него! — более пространно, но совершенно непонятно для окружающих воскликнула я и впала в глубокую задумчивость, из которой меня удалось вывести далеко не сразу.

Слова Пряничникова стали чем-то вроде рубильника, которым в агрегатину моего мозга пустили ток. Колесико за колесиком, рычаг за рычагом, чип за чипом…

— Им на самом деле нужна не я, им нужен он! — и я уперла дрожащий палец в грудь слегка перепуганному Ивану.

— Но нападения…

— Пустое! В первый раз Болек, может, только поговорить хотел, удочку забросить, поузнавать про Ивана, а как пошло все не так, как надо, струхнул. Решил подстраховаться — опять не вышло. В следующий раз за несчастный случай уже бы не сошло. Сменил тактику — явился со своими враками… А тут Лелик лоханулся с этой дрянью, — я ткнула пальцем в фотографии. — Правда, если бы не вы, дядя Веня, все могло бы сойти за чистую монету. Им ведь наверняка не смерть моя нужна, а именно то, на что они давили сегодня — рассорить меня с тобой, Иван, отдалить.

— Но зачем?

— А вдруг ты во сне говоришь? А вдруг ты что-то знал такое до того, как… А вдруг журналистка, специализирующаяся на разного рода расследованиях, баба неглупая и въедливая, что-то разнюхает? А этого Болеку и Лелику ох как не хочется, — я победно оглядела слушателей и сразу поникла — на их лицах было написано то же, что, наверно, бывает на лицах тех, кто смотрит фильм о душевно больных детях.

— Ты пересмотрела мультиков? — это отец.

Иван промолчал, видно, не желая тревожить мою явно нездоровую психику.

— Девочка, я, конечно, знаю кто такие Болек и Лелик, но… — более вежливый и многое повидавший на своем веку Вениамин Константинович склонил голову к плечу.

Я расхохоталась:

— О господи! Я же еще ничего вам не рассказала.

— Можешь начать прямо сейчас.

И я начала.

— Интересненько, ох как интересненько, — протянул Пряничников и ущипнул себя за губу. — Фамилий их ты конечно не знаешь?

— Конечно, знаю, только толку от этого, по-моему, чуть.

— Почему?

— Потому что когда двух безопасников зовут Степанов и Петров (постовой на телике вспомнил и вторую фамилию) — это вызывает некоторое недоверие.

Пряничников хихикнул:

— Жаль. Как же нам их вычислить?

— Вот они где у меня. Поймались, дядя Веня! — и я победно тряхнула своей сумкой перед его носом.

Мужчины неуверенно подались вперед и заглянули в ее растопыренное мною нутро так, словно действительно ожидали увидеть там двоих федералов, только ма-аленьких. Или уж, по меньшей мере, выводок тарантулов.

— Где? — даже спросил отец, и я посмотрела на него уничижительно.

— Конечно на флешке!

Через десять минут мы уже смотрели на компьютере дяди Вени фильм под рабочим названием «Как научиться думать не хреном».

— Я их знаю. То есть в основном вот этого, но зато оч-чень хорошо.

У меня по спине побежали мурашки. Такого тона, такой ненависти в голосе всегда спокойного и деликатного Вениамина Константиновича я еще не слышала. Может быть, не слышала вообще никогда в жизни и ни от кого.

— Саша, помнишь, я говорил тебе о парне, во многом благодаря которому оказался в отставке и, как подозреваю уже много лет, в этом кресле?

— Неужто один из этих?

— Он. Мир тесен. Черт! А ты, Маша, права. Не ты их цель. Ох, не ты. Ты так… Репей на собачьем хвосте… Мешает, но и только… М-да. Нинку Петракову кому попало не подпускают. Не того полета птица.

До сих пор молчавший Иван внезапно откашлялся:

— Можно все-таки узнать, кто она такая? А то как-то…

— Отчего ж нельзя? Можно. Начинала как обычная шлюха, но оказалась такой талантливой, а главное, неглупой, что ее завербовали. Ниночка идет в дело, когда требуется тонко и ненавязчиво узнать какую-то информацию или подсунуть ее, кого-то скомпрометировать, получить материал для шантажа… Ну вы понимаете.

Иван задумчиво кивнул, а отец не удержался от колкости, если «колкостями» в принципе можно называть его обычные стенобитные выпады:

— Может, научишься выбирать себе баб, с…

Суки, ее сыны, сволочи, сопляки и прочая нечисть ощутимо сгустилась в воздухе.

— Боюсь, в ближайшее время мне это умение не сгодится. Я уже сделал выбор, — Иван картинно обнял меня за талию, и я в ужасе прикрыла глаза, полностью убежденная, что в следующее мгновение кулак отца, случайно сбившись с курса, попадет вместо его нахальной физиономии в мою.

Однако ничего не произошло. Родитель мой, о чудо, молчал, переваривая сказанное, зато Пряничников разливался соловьем. Правильно говорят — седина в бороду, бес в ребро.

— Ох, я вам скажу, и девка! Ты бы, Сашка, тоже не устоял. Никто бы не устоял. Страстная, горячая…

— Горячая, как гадюка на солнцепеке, — негромко проворчала я и почувствовала, как Иван, дразнясь, щекотно ткнул меня пальцем в бок.

— Что делать-то будем?

Отец вскинул голову и выдал загробным голосом:

— Выгнать вот этого в три шеи, и все Машкины проблемы как рукой снимет. А если ты и вправду так сильно любишь, сам уйдешь, чтобы не подвергать ее опасности, — это уже непосредственно Ивану.

Я клещом вцепилась в его руку, начавшую медленно сползать с моей талии, и, выпятив челюсть, уставилась на отца:

— Ни черта у тебя не выйдет!

— Совершенно справедливо, — это неожиданно вступил в разговор Пряничников, видимо, наконец-то очнувшийся от своих эротических грез.

— Это почему же?

— Во-первых, потому, что я уже неплохо знаю Машу — репей, он и в Африке репей, во-вторых, потому что я более чем хорошо знаю своих коллег… И наконец, в-третьих, потому что ну а вдруг все наши построения в корне неверны, и опасность угрожает непосредственно Марии? А потом, черт меня дери, я, быть может, все последние десять лет готовился и ждал возможности как-то сквитаться с господином Чеботаревым!

— Только не за счет моей дочери!

— А я и не собираюсь действовать за чей-то счет. У меня у самого компромата собрано столько, что можно потопить Гренландию, не то что двух федералов. Просто приятно, что есть возможность еще и хорошим людям помочь. Итак! Маша, что ты теперь думаешь делать?

— Да, собственно, я человек подневольный. С понедельника уезжаю в командировку дней на пять.

— Это хорошо… Я уверен, они сейчас паузу выдержать захотят, посмотреть, что выйдет из этой их вылазки. Так что езжай спокойно. Только смотри, никаких резких движений. Работай, снимай, что тебе положено, а потом тихим ходом домой. Ясно?

— Куда яснее.

— А вы, Иван, тоже спокойно продолжаете с Васей проживать на даче. Тихо, открыто, чтобы не вызвать у них беспокойства и новой волны действий. Та-ак. А мы с тобой, Саша, начнем потихоньку готовиться к военным действиям. Уж извини, придется тебе у меня на посылках быть. Сам, увы, не мобилен.

— Полностью в твоем распоряжении.

— А как быть с потенциальной возможностью вмешательства Аслана? — тихонько спросила я.

— Не думаю, чтобы эта угроза была серьезной, Машенька. Не стоит беспокоиться раньше времени.

— А как ты сама думаешь, — Иван развернул меня к себе лицом и заглянул в глаза, — он способен на такой шаг, как похищение сына? Может ему понадобиться это?

Я могла обманывать Болека с Леликом, прятаться сама от себя, но ему соврать почему-то опять не смогла:

— Да… Ты понимаешь? Да!

Глава 18

Выбираться от дяди Вени решили всем вместе, благо багажное отделение Лендровера было, что называется, на четыре трупа, если не на дюжину. Отец собирался лесной дорогой довезти Ивана до одной из станций электрички чуть дальше Болшево, а потом уже доставить в свой дом меня. Высаживая первого пассажира, родитель мой был мрачен и грозен, как Зевс-громовержец:

— Имей в виду, герой-любовник: все как-то забыли, что тебя обвинили в причастности к заговору о похищении мальчика, а я помню. Если с ребенком что-то случится…

— С Васей что-то может случиться только после того, как что-то случится со мной. А тогда все ваши угрозы, Александр Евгеньевич, боюсь, окажутся невостребованными.

Слова… Слова. Страшные, ненужные. А за ними реальность. Еще более жуткая.

В командировку я уезжала с тяжелым сердцем. К тому же и команда подобралась «не фонтан». Перфильев все еще был в отгулах. Со мной отправили человека, с которым я до этого ни разу не работала. Админ же мне как раз был хорошо известен. Хороший парень, но большой любитель горячительного — порок весьма распространенный среди телевизионщиков, вынужденных более чем часто ездить в командировки. А что еще делать в гостинице незнакомого города долгими вечерами? Когда самолет уже вплотную приблизился к цели нашего путешествия, стало ясно, что не избежал этой пагубной привычки и Игорь, мой оператор…

К счастью, в аэропорту нас встречал армейский ГАЗик. Солдатик-водила, почему-то поглядывая на меня, как на сливочное мороженное (Господи! Да я ж для него бабка старая!), ловко разместил нас и нашу аппаратуру в своей громыхучей чудо-машине, и через полчаса мы уже въезжали на территорию части.

Нас ждали. Все вокруг блестело — деревья и газоны ухожены, окна в казармах вымыты, даже у бордюров вид был такой, будто их только вчера покрасили белой краской. Пока знакомилась с офицерами части, нет-нет да возвращалась глазами к ее командиру. Он поздоровался с нами первым, и теперь стоял в сторонке, тоже изредка поглядывая на меня. Лицо его было настолько знакомым… Да, я встречала его раньше. Но когда и где?

Потом думать об этом стало некогда — размещение, обед, знакомство с частью, с самими мальчиками-воспитанниками, разговоры, и прочее, прочее, прочее… Снимать мы думали начать со следующего дня, прямо с подъема, а потом постепенно проследить весь день части, которая и стала домом для двадцати бывших беспризорников. После ужина, который мы разделили с офицерами и их женами, уже в курилке я наконец-то решилась:

— Я знаю вас. Но никак не могу вспомнить откуда. Да и имя… Полковник Станислав Аркадьевич Ильченко… Вы не поможете мне вспомнить?

— Если хотите, Мария Александровна. Для начала замените «полковник» на «младший лейтенант», а вместо Станислава Ивановича поставьте просто — Славик…

— Славик?.. Ильченко?

— Ну, вспомнилось?

— Да… — почти прошептала я.

Слава Ильченко появился в части моего отца почти одновременно с Никитой. Они вместе ушли тогда на задание и вместе вернулись. Вместе же пройдя там через плен. Только Никита теперь возносил немые молитвы господу, а Станислав командовал крупной войсковой частью. Оказался сильнее? Может, отец был в чем-то прав?..

— Я не решался напоминать. Боялся причинить лишнюю боль. После смерти Ники… Прости.

— Что? — я даже задохнулась от удивления.

— Прости еще раз, я правда не хотел будоражить… Знаю, как его поступок повлиял на тебя…

— Какой поступок? О чем ты?

— О… О самоубийстве…

— Кто тебе сказал? — севшим голосом спросила я и неделикатно ухватила его за лацканы отутюженного парадного кителя.

— Твой отец… И про то, что после ты попала в больницу… Ну, с нервами…

— Вот… — давно я не ругалась так смачно и разнообразно.

Замолчала я, только почувствовав, что вокруг наступила полнейшая тишина, и все, кто в этот момент был в комнате, с самыми странными выражениями на лицах слушают мой малопристойный монолог. Ильченко, чью одежду я так и не выпустила из рук, откашлялся, и все тут же отвернулись и загомонили с неестественной оживленностью. Лишь какая-то нарядная женщина по-прежнему не сводила с нас напряженного взгляда.

— Твоя жена? — почему-то сразу догадалась я.

— Да. Мне придется выдержать серьезное объяснение, — полковник хмыкнул. — И хотелось бы знать из-за чего.

— Никита жив.

— Ну?!

— Нет, он в какой-то степени действительно покончил с собой, может, именно это и имел в виду мой родитель, и боюсь, только так можно оправдать его поступок…

— Постой, постой. Объясни толком.

— Он стал монахом и уже много лет живет в Старотищенской обители молчальников. Увидеться тебе с ним нельзя — устав строг, а вот написать можно. Если захочешь.

— Вот ведь…

— Да. Я ездила к нему последний раз года два назад. Заматерел, плечищи пудовые, а лицо, знаешь, какое-то детское. Из-за глаз, что ли?

— Значит, тебе все-таки разрешают видеть его?

— Упросила. Еще давно. Натку маленькую привозила, чтобы разжалобить.

— Натку?

— Ох! — я схватилась за свою сумку и вытащила бумажник, в котором всегда возила с собой фотографии детей. — Вот она. Правда, похожа чем-то?

— Да-а. Неужто его?

— Я не лежала в больнице с нервишками, Слава.

— Понятно… А этот сорванец чей? Тоже твой?

— Мой, мой. Вася. Ему девять. А Наташе недавно двадцать исполнилось. Невеста.

— Красавица.

Я с любовью взглянула на фотографии. И пожалела, что у меня нет снимка Ивана. Мне его не хватало. То есть снимки-то были, но того, кто их делал, явно больше лица интересовали другие части тела. Сволочь!

Остальной вечер прошел без сюрпризов. Я познакомилась с женой и уже взрослыми детьми Славы Ильченко. Как смогла, объяснила симпатичной круглощекой тезке — его супруге, свое поведение в курилке, которому она оказалась свидетельницей, а потом в приливе откровенности поделилась с ней и некоторыми другими сложными моментами своей непутевой жизни. Опомнилась только, когда ночь перевалила за середку. Ложиться спать в это время было для меня практически нормой, а вот благожелательные хозяева мои уже с трудом прятали зевки. Еще бы! Подъем в армии, как известно, один на всех — шесть часов утра! Мне, кстати, предстояло встать еще раньше, чтобы к побудке уже стоять наготове возле камеры.

Следующий день прошел строго подчиненный армейскому распорядку. На завтра были запланированы интервью с городским начальством, которое тоже приняло определенное участие в судьбах современных «сынов полка». Это было скучно, но необходимо.

Геннадий Иннокентьевич Сидоров — глава местной администрации — был в кабинете не один, когда секретарша пригласила меня. Напротив стола, из-за которого мне навстречу поднялся хозяин кабинета, в глубоком кресле вальяжно развалился невысокий плотный человек совершенно определенной наружности.

Почему-то бандиты — столичные ли это авторитеты, провинциальные ли братки — имеют какое-то неясное, но вполне уловимое сходство. Не хотелось бы в данном случае говорить о родстве души — как-то цинично, но чем иначе-то объяснить? Так вот, гость, чувствовавший себя в этом властном кабинете, как на своей кухне, принадлежал именно к этой категории. Впрочем, меня это не касалось никаким боком, поэтому, вежливо улыбнувшись на его приветствие, я больше не забивала себе им голову.

Но, как оказалось, напрасно, потому что у него-то были как раз совсем иные намерения касательно меня. По завершении двадцатиминутного интервью с Сидоровым, из которого в эфир я собиралась взять от силы секунд десять, Сергей Петренко, бизнесмен (так он отрекомендовался при знакомстве), начал более чем настойчиво приглашать меня и, конечно же, моих коллег — жест в сторону навостривших уши мужиков — на свою «фазенду».

— Прямо на берегу стоит. Порыбачим, отдохнем. Будет чего после поездки вспомнить. Я пришлю за вами машину.

Желание похвастаться потом в кругу своих корешей знакомством с известной столичной журналюжкой было понятным и вполне достойным оправданием его настойчивости. Глядя на оператора и админа, я полностью отдавала себе отчет, что они не поймут моего отказа, и оставшийся командировочный день превратится для меня в настоящий ад. Скрепя сердце, я согласилась. Тем более что и подоспевший хозяин кабинета поддержал приглашение бизнесмена Петренки, расписывая в самых радужных тонах красоту мест и количество рыбы, ловить которую, кстати, я просто-таки терпеть не могла.

Вот так и получилось, что вскоре после обеда мы удобно расположились на мягких сиденьях большого и комфортабельного внедорожника, за рулем которого сидела увеличенная копия Петренки, у которой лоб получился поуже, а плечи пошире образчика. Фазенда оказалась довольно далеко даже по московским меркам, но действительно впечатляла. Огромный бревенчатый дом на самом берегу величественной Лены. У собственного причала шикарный, явно скоростной катер, несколько водных мотоциклов и скутеров. Высоченный забор с колючкой по периметру, сторожевая вышка. Просто-таки зона… гм… зона благоденствия.

Нам всем отвели комнаты, потом более чем плотно накормили, напоили и предложили отдохнуть. Надо сказать, постель манила. Я со счастливым вздохом утонула в ее пуховых глубинах и прикрыла глаза. Сколько я так пролежала где-то между сном и явью — бог знает. Но настоящий, глубокий сон почему-то не шел. Покрутившись еще, я смирилась с глупостью собственного организма и встала. От безделья посидела перед зеркалом, потом попыталась поглазеть в окно, но на дворе было уже почти совсем темно, и я увидела опять-таки лишь собственное отражение вместо речных просторов. Наконец плюхнулась на диван перед телевизором.

Местный канал был довольно убогим, но я все равно смотрела, тем более что в новостях показали сюжет о приезде столичных корреспондентов, а попутно еще и о почине, который взяла на себя местная военная часть, решившая по-своему бороться с детской беспризорностью. Выпуск завершился чем-то вроде теле-некролога. Разные люди с теплом говорили о трагически ушедшей из жизни молодой женщине, талантливом враче местной больницы, верной супруге и матери двоих детей…

А потом в кадре возникла ее фотография…

Боже! На меня печально и как-то устало смотрела Анна. Та самая Анна, которую я всего пару дней назад видела на ФСБшных фотографиях в объятиях Ивана… Да! Анна Сергеевна Суркова.

Ведущая в кадре продолжала вещать, сообщая подробности: тело нашли ниже по течению, сердце… Но я на нее уже не смотрела, во все глаза уставившись на заставку у нее за спиной: «Новости Энска».

«Ну что же я за идиотка! Дура! Кретинка! Ведь Ванечка же говорил — Энск, а я-то пропустила мимо ушей! Ведь именно в Энской больничке он пришел в себя, именно в этом городе провел два первых, если можно так сказать, года своей четырехлетней жизни. Дядя Веня сказал не делать глупостей и сидеть тихо. И что тут же делаю я, балда непробиваемая? Еду в Энск. Нарочно такого не придумаешь! Они, конечно же, решат, что я поехала что-то вынюхивать и… Господи, смилуйся надо мной! Говорят, ты всегда покровительствуешь убогим!»

И потом: «Она умерла. Утонула. Или утопили?»

Глава 19

Я вскочила на ноги и метнулась к дверям комнаты. Не знаю, что, собственно, я собиралась делать, когда в полубезумном состоянии кралась по неярко освещенному коридору, но именно в результате этого, казалось, совершенно бессмысленного действия услышала то, что, возможно, и спасло мою никчемную жизнь.

— Постелька там мягкая, широкая. На всех хватит! — Голос незнакомый, но такой мерзкий, что меня передернуло.

— Как думаешь, она еще спит? Не пора нам дамочку навестить?

— Что, не терпится попробовать столичную штучку? — это уже третий.

В ответ заржали, и мне показалось, что на милую шуточку откликнулась, по крайней мере, рота. По краю света, падавшего из открытых дверей комнаты, в которой и велся разговор, почти не дыша, я выбралась в коридор, ведущий к крыльцу. К счастью, никто по дороге мне не повстречался, и дверь оказалась не заперта. Когда я уже оказалась на улице, в доме послышалось движение — братва двинулась на дело. Я шагнула в сторону и замерла. Куда теперь? Вокруг забор. За ним лес на многие и многие километры, впереди река. Катера! Быть может…

Наверху распахнулось окно, и сноп света упал прямо на меня.

— Вот она, мать ее всяко и разно!

Это прозвучало для меня, как «Ату ее!» для лисицы. Не чуя под собой ног, я кинулась туда, где у пристани уютно покачивался большой белый катер. Он сразу, еще когда Петренка проводил экскурсию по местным «достопримечательностям», привлек мое внимание наличием обычного руля, педали газа и замка зажигания, в котором приглашающе покачивался брелок…

Я кошкой запрыгнула в его пахнущее кожей нутро, поворот ключа — и мотор утробно взревел. Газу! Легкий кораблик волшебным образом тронулся, но, не пройдя и метра, замер, словно привязанный. Сзади хлопнула дверь, раздался топот и крики. Ужас вцепился в меня длинными острыми зубами, а я в свою очередь вцепилась в руль, до отказа выжимая злополучную педаль газа. Кораблик встал на дыбы, заметался, а я все давила и давила, глядя лишь в сторону приближающейся братвы. Судя по звукам, они были уже совсем близко, когда внезапно что-то звонко лопнуло, катер буквально прыгнул вперед, а я от неожиданности выпустила руль и, так и не успев ничего понять, кубарем перелетела через борт…

Даже у берега было глубоко. Темная вода сомкнулась вокруг меня, и на какое-то мгновение паника парализовала тело и мозг — черно было везде. И там, где, возможно, была поверхность, и там, где могло оказаться только дно. Я забилась, как рыба в сетях, и внезапно пребольно стукнулась обо что-то головой. Мамочка дорогая! Да это же свая причала! Со слезами облегчения (если в принципе можно говорить о слезах, будучи целиком под водой) ощупывая ее покрытую водорослями монументальность, я мгновенно обрела уверенность в себе.

Нетренированные легкие уже болели, когда я вынырнула в кромешной тьме под невысоким помостом. Над головой топотали, а рядом уже ревели моторы скутеров.

— Вон она, вон она, я вижу! — орал кто-то воинственным басом, и я похолодела от страха.

Однако никто даже не заглянул в мое убежище. Вместо этого моторы взвыли еще громче, и звук постепенно начал удаляться, в то время как над головой у меня наступила тишина… Подождав немного, я выбралась из-под причала и осторожно осмотрелась — пусто. По-прежнему ничего не понимая, стала продвигаться к берегу, как вдруг руки мои наткнулись на что-то холодное, змееобразное… Один бог знает, почему я не заорала. Но факт остается фактом. Видимо, крайние обстоятельства как-то повлияли на мои мозги, потому что мне хватило буквально нескольких секунд, чтобы понять — это не змея, а веревка. И именно этим теперь разорванным концом был пришвартован к причалу катер, на котором я так талантливо пыталась сбежать, и который теперь, сорвавшись с привязи, один-одинешенек мчался куда-то во тьму широченной реки, увлекая за собой моих преследователей… Надеюсь, они утонут все!

М-да. Надеяться-то на это было можно, но вот рассчитывать всерьез вряд ли! Я выбралась из воды и, наверняка больше всего похожая на кикимору, пригнувшись, пустилась в сторону дома. Не верьте, если кто-то скажет, будто уже тогда в гениальной голове известной журналистки Маши Луневой возник коварный план. Это враки! Мне просто было холодно и мокро, вокруг стоял высокий забор с колючкой, а еще выше него тянулась к звездному небу ночная тайга…

Гараж, расположенный в цокольном этаже дома, был пуст, столь же девственно чистой была и подъездная дорожка. Гады! Я бесшумно пробралась в тихий дом и, наступая на ступеньки строго у самых перил, чтобы, не ровен час, не скрипнули, поднялась на второй этаж — комнаты оператора и админа опустели… Теперь понятно, куда делась машина. Видно, обоих моих коллег, которые были уже в подпитии по дороге сюда, а потом ощутимо усугубили свое положение за ужином, погрузили в нее и увезли с глаз долой. Надеюсь, живыми… Я зашла в свою комнату и торопливо сменила мокрую одежду на сухую, благо смена была с собой. Собрала все необходимое. Что теперь? Внизу раздались голоса, и я затаилась. Говорил долбаный «бизнесмен» Петренка:

— Идите и без этой чертовой суки не возвращайтесь! И меня не интересует, как и где вы ее будете искать! Идиоты! Болваны узколобые!

Даже на втором этаже было слышно, как виновато сопят громилы. Потом они затопали прочь, а я тихонько приоткрыла дверь и приникла глазом к щели. Петренко один стоял посреди холла. Потом подошел к креслу, развернул его лицом к входным дверям и плюхнулся в него. Однако тут же вскочил, злобно выругавшись. Объяснение не замедлило сказаться — бандюк сунул руку в правый карман элегантных брюк, которые, тем не менее, сидели на нем, как седло на корове, и, вытащив оттуда черный плоский пистолет, раздраженно шмякнул его на столик, стоявший рядом.

«Видно, когда садился, пушкой яйца себе прищемил», — со злорадством подумала я.

В глубине дома зазвонил телефон. Это было странно с учетом того, что мой мобильник утратил связь с реальностью еще за несколько километров от петренковской малины. Собственно, ничего удивительного в этом не было, нас с парнями предупреждали — мол, тайга-с! Может, у Петренки спутниковый?.. Он вышел, а я на четвереньках, почти что вниз головой, потому что двигалась по ступенькам, поползла к заветной цели. Пистолет на столике у кресла манил… И вот он уже у меня в руке. Тяжеленький и теплый — нагрелся о тугое тело Петренки, чей голос слышался теперь из дверей справа от меня. Я тихонько двинулась туда. Он стоял спиной и говорил по стационарному телефону, который обнаружился у него на столе. Неужто кабель протянул? Чего ж тогда оптоволокном не озаботился? Не надо?

— Да. Все сделаю, как и обещал. Нет. Нет, не перестараемся. Владислав Николаевич, обижаете!

«Ба-ба-ба! А вот и Болек — душа моя».

Я даже повеселела. Теперь с точностью до вздоха было ясно, откуда в этой истории ноги растут. А то уж я начала думать о каком-то глобальном невезении, со всех сторон прущем на меня. А, оказывается, просто подоспело наказание за запретную поездку в Энск.

— Понял-понял. Вытрясем все, что знает. Хорошо. До завтра.

Он повесил трубку и тяжело вздохнул.

— Не расстраивайся, Серега, какие твои годы? — пропела я столь гаденько, что самой понравилось.

Петренка дернулся, как ужаленный, обернулся, и я продемонстрировала ему зажатый в руке пистолет.

— Осторожнее, Мария Александровна, так ведь можно и убить.

Спокойный. А чего волноваться? Он у себя дома, вокруг его люди, а тут какая-то пигалица столичная.

— Да что ты, глупенький, так, конечно же, нельзя.

Я опустила пистолет, благо расстояние позволяло — между нами был письменный стол, метров пять комнаты и спинка дивана, короче, в один прыжок не одолеешь, — и подчеркнуто привычно сняла пистолет с предохранителя, а потом дослала пулю в ствол. Уж что-что, а подготовить к стрельбе ПМ дочь генерала Лунева могла быстрее, чем другие включить пылесос.

— А вот так уже можно и попробовать.

Представление подействовало — невозмутимости в его лице поубавилось. Конечно же, я никогда в жизни не смогла бы выстрелить в человека, даже в такую сволочь, как он, но знать ему об этом было совершенно не обязательно.

— Вот чем оборачиваются услуги господину Чеботареву Владиславу Николаевичу, — я покачала головой и даже для порядка цыкнула зубом.

Зря. Выражение его лица теперь мне нравилось значительно меньше.

— Ты не выберешься отсюда живой, сучка!

— Вроде ж было указание только пугануть…

— Теперь я тобой лично займусь…

Дальше Петренка стал говорить матом, и я заскучала. А потом он внезапно качнулся и быстро, не особо целясь, кинул что-то в мою сторону. Я автоматически отклонилась, а в следующую секунду в его руке тоже оказался пистолет. Оба выстрела грянули одновременно. Причем я даже не поняла, что тоже стреляла, — просто от страха палец, лежавший на спусковом крючке, рефлекторно дернулся и… Его пуля вошла в дерево стены совсем близко от моей головы, а моя… Нет, неправду все-таки говорят, что пуля — дура, потому что моя, выпущенная, казалось бы, вообще в белый свет, попала как раз в его оружие. Он как-то сразу притих и замолчал, тряся рукой и дико посматривая то на свой изуродованный пистолет, отлетевший в дальний угол, то на меня. А я, торопливо согнав с лица то же выражение изумления от проделанного то ли богом, то ли дьяволом фокуса, заторопилась, хоть и была уверена, что вне дома выстрелы вряд ли могли услышать. На всех окнах стояли добротные немецкие стеклопакеты, небось, еще и бронированные. Их звукоизолирующие способности я знала достаточно хорошо.

— Садись, говнюк, и быстренько изложи на хотя бы приближенном к литературному русском языке все события, связанные с моей персоной. Владислава Николаевича опять же не забудь помянуть. Давай-давай. И не надейся, что я промахнусь или сдрейфлю — не на ту напал.

«Где они, голливудские режиссеры, свет „Юпитеров“ и мигание красного глазка камеры? Какие таланты пропадают!»

Через пятнадцать минут, в течение которых я мучительно прислушивалась, не слышны ли шаги возвращающихся бандитов, он подвинул в мою сторону исписанные листки. Взгляд испытующий: чего, мол, теперь-то делать станешь.

— Сверни в четыре раза и скрепи скрепкой так, чтобы не разворачивались. Готово? Теперь сунь внутрь вон ту штуковину и кидай на диван. Да не дури! Умница.

— До ближайшего жилья больше сорока километров, и все тайгой. Мобила не берет. Пойдешь по дороге — поймаем сразу. А тайга ночью — не парк Горького, голуба.

— Предпочитаю общество медведей и волков.

— Да уж, они, пожалуй, будут понежнее, — сволочь оскалила на меня желтоватые зубы. — Правда, тебе до них еще добраться надо. Ворота закрыты, забор под током.

— Спасибо, что предупредил.

Я начала пятится.

— Сиди тихонько, может, и цел останешься.

Шагнула назад и как смогла быстро захлопнула дверь, а потом подперла ее под ручку стоявшим рядом стулом. Хлипкое сооруженьице, но что еще можно предпринять? На самом деле хлопнуть гада? Наша мамочка маньяк-убийца!

Глава 20

Я нервно хмыкнула и заторопилась вон из дома. Да. Я опять бежала в сторону реки. А куда еще? Вода была по-вечернему теплой. И зачем только переодевалась? Засунула пистолет за шиворот блузки, заправленной в джинсы; зажала в поднятой левой руке полученное признание, увы, бесполезный мобильник и поплыла, подгребая правой. Вскоре течение подхватило и потянуло в сторону. Я не противилась, экономя силы. По воде звук слышен издалека — незадачливые преследователи мои возвращались. К счастью, с другой стороны. Но я все равно испугалась, забарахталась и… все-таки благополучно утопила телефон. Бумажка с признаниями тоже шмякнулась в воду, но, понятно, не утонула и я ее, тихо чертыхаясь, выловила. Блин!

Когда огни петренковского причала скрылись за изгибом русла, я позволила себе направиться к берегу, благо и струя, до сих пор тащившая меня прочь, здесь прибивалась к излучине. Теперь я оказалась с противоположной стороны фазенды, а значит, и с другой стороны от дороги, которая вела к людям. К Славе Ильченко… Может, все-таки следовало позвонить, воспользовавшись телефоном Петренки? Но оставаться в доме и дальше было опасно. Да и неправильно втягивать чужих людей в это безумие, которое разливалось все шире, как река после снежной зимы. Ладно. Проехали. А то, что я с другой стороны реки, даже хорошо, искать-то будут прежде всего там, а не здесь! Но что это дает лично мне? Зеро. Выпало зеро. Ноль без палочки…

Что теперь? Идти ночью в тайгу — самоубийство. Значит, переждать. Я забралась поглубже в кусты и там устроила себе уютное гнездо из прошлогодних листьев и травы. Первым делом разложила сушиться петренковскую писульку — будет смешно, если в ней он лишь раз сорок повторил: «Иди к черту, дура наивная!» Потом вытащила из карманов добро. Деньги и носовой платок тоже расправила и выложила рядком, пластиковое рабочее удостоверение просто обтерла. Всю ночь я просидела, тревожно ловя то удалявшиеся, то вновь надвигавшиеся перекрикивания братков, но рядом они так и не появились — видно и в голову не пришло, что я буду спокойненько торчать, по сути, прямо у них под носом. Когда же стало светать, я поднялась. Теперь мне предстояло обогнуть фазенду по максимально большому радиусу и начать пробираться к цивилизации.

К полудню усталость и бессонная ночь победили мое сопротивление. Я нашла какую-то сухую песчаную ямку, забралась в нее и, свернувшись клубком — благо одежда уже подсохла — моментально уснула. Снилось мне что-то совершенно невообразимое в моем теперешнем положении — я, вся из себя в бледно-голубом, восседала в удобном шезлонге на палубе роскошного океанского лайнера. Вот из туманной дали выплыл официант — белый верх, черный низ — со сверкающим на солнце золотым подносиком в руках. На подносике почему-то торжественно высился граненый стакан водки, поверх которого лежал кусок черного хлеба — совсем так, как ставят за упокой души на поминках.

— Спасибо, мне нельзя, я беременна, — ответила я ему очень серьезно и, кажется, от этих самых слов проснулась.

Должно быть, я произнесла их не только во мне, но и вслух, потому что мужчина, склонившийся надо мной, мгновенно зажал мне рот широкой мозолистой ладонью. Мой вопль отразился от этой мощной преграды и отдался эхом в глубинах сознания. Он покачал головой — лохматой, заросшей роскошной кудрявой шапкой светло-русых волос, и поднес палец к губам. Я изумленно таращилась на него, постепенно расслабляясь. Парень — а это был совсем молоденький юноша, почти мальчик, может, ровесник Натки — явно не принадлежал к числу моих потенциальных преследователей. Он еще раз жестом велел мне молчать и отпустил. Я села и тут же услышала довольно близкие голоса. В страхе взглянула на своего визави, и он кивнул, подтверждая мои опасения, но одновременно и успокаивая. Никогда в жизни не видела такой выразительной мимики, таких «говорящих» глаз.

Когда голоса смолкли в отдалении, он легко поднял меня на ноги и уверенно повел прочь, успевая еще и указать на ветки, о которые я могла споткнуться и наделать шума. Я посмотрела на солнце. Парень уводил меня прочь от нужного направления, а значит, в сторону от дороги к людям. Ну и черт с ним! Должно быть, знает, что делает! А потом так приятно было вновь оказаться не одной среди этой уже почти поглотившей меня зелени…

Шли мы в полном молчании и так долго, что я начала спотыкаться и шумно дышать через рот. Он обернулся, оглядел испытующе, потом шагнул ближе и ловко перекинул через плечо. Я так устала, что поначалу висела понуро и безропотно, потом почему-то представила себе, как он вот так же возвращается в свое лесное — это уж точно — жилище с охоты, неся добычу. От этой мысли стало зябко, и я заерзала, пытаясь слезть. Он остановился, словно споткнулся, и явно нехотя спустил меня на землю. Глаза его потемнели, ноздри раздувались, щеки окрасил нежный румянец… Господи, да он был возбужден, чисто по-мужски возбужден! Взгляд мой сам собой метнулся с лица ниже… Да, там все было еще очевиднее. Даже плотные джинсы не могли скрыть силу его желания.

— Послушай… — я растерялась и, пожалуй, была напугана.

Он перебил меня жестом и, тронув себя за уши, покачал головой, потом так же указал на рот — и вновь отрицательное качание. Глухонемой? В лесу? Но как же он тогда слышал моих преследователей? В том, что их тогда не было видно, я была убеждена. Загадка… А он уже повернулся и опять легко и практически бесшумно двинулся в одном ему известном направлении, и я поплелась следом, мечтая лишь об одном – поскорее прийти туда, куда он меня и вел. И вновь он будто мысли мои прочел: притормозил, отвернул манжет, показал на часах половину круга, а после пошевелил пальцами руки, изображая ходьбу. Ясно. Ходу осталось на полчаса. Вот только до чего?

Это оказался большой добротный пятистенок, срубленный из таких толстых бревен, что я искренне поразилась, как их удалось положить друг на друга. Крана поблизости не было, дороги, по которой он мог сюда доехать, тоже… Вертолет? Не очень верилось. Во дворе бегали куры, в теплой луже лежал поросенок, которого дразнила тройка малышей от трех до шести лет — таких же кудрявых и русоволосых, как мой проводник. Увидев его, они сначала обрадовались, а потом, когда в калитку следом вошла я, засмущались и, потоптавшись, стайкой бросились в дом. Мы уже почти подошли к нему, когда на крыльцо вышел высокий кряжистый мужчина, совершенно лысый, но почти до глаз заросший буйной рыжей бородищей. Костистый череп дочерна загорел, как, впрочем, лицо, руки и грудь в вырезе распахнутой рубашки.

— У нас гостья, Никита? — проговорил медленно, с расстановкой.

Юноша кивнул. Прочел вопрос по губам? А потом быстро задвигал пальцами, видимо, посвящая отца — а это, несомненно, был он — в подробности нашей встречи.

— Понятно. Враг Петренки — друг нам. Ты правильно рассудил, Ника.

Я вздрогнула. Редко когда Никит называют этим женским именем крылатой богини Победы. Собственно, только одного такого и знала… Бородач тем временем перевел взгляд на меня.

— Не местная, — утверждение, а не вопрос.

— Из Москвы.

Присвистнул:

— Далеконько занесло…

— Да уж… — я вымученно улыбнулась.

— Как вас звать-величать, гостьюшка?

— Мария Александровна… Маша…

— А я Михаил Иванович, почти Медведь. Вот ведь какая сказочка получается, — задумался, глаза острые, умные, решительные. — Мариша! — это уже в дом. — Собери там поесть. Гостья у нас, — и снова мне. — Проходи. Милости просим.

Я шагнула мимо него в темные сени. Услышала, как он крякнул за спиной ворчливо, и тут же почувствовала, как меня ловко освободили от пистолета, засунутого сзади за пояс джинсов.

— Тяжелая артиллерия, Мария Александровна?

Я рассмеялась:

— Оружие скорее психологическое, Михаил Иванович. Вряд ли когда смогу во что-то живое выстрелить.

— Тогда, не обессудь, оставлю-ка я его до времени себе.

— Спасибо, — несколько невпопад, но совершенно искренне ответила я и переступила порог горницы.

Именно так и хотелось назвать эту просторную светлую комнату. Белоснежные, вручную вышитые занавески на окнах, иконка в углу, под ней мерцает лампада, громадная выбеленная печь, светлое дерево выскобленного добела стола, румяные мордашки русоволосых детей и, наконец, сама хозяйка — не по моде пышная, но донельзя уютная и какая-то теплая, в нарядном домашнем платье, причудливо расшитом по подолу, рукавам и у открытого ворота. Накормила она меня до отвала. Давно так вкусно не ела. От еды словно опьянела, глаза стали слипаться, но этого счастья позволить себе пока не могла.

— Михаил Иванович, как мне в Энск от вас попасть?

— Эвон! В Энск! — задумался. — Чего тебе там делать-то?

— Ждут меня. Волноваться будут. Да и улетать мне завтра, то есть уже сегодня… — я прикрыла ладонью рот.

— Плохи дела. Ну да посмотрим, что тут можно сделать.

Поднялся из-за стола, грузно, словно и вправду медведь, двинулся вглубь дома. Я тоже встала, поблагодарила, но за хозяином не пошла — не приглашали. Вышла на крыльцо, потом во двор. Вечерело. Солнце уже убралось за острые пики елей. Даже воздух стал другим. Из дверей сарая выглянула пестрая добродушная морда коровы, и я решила подойти поближе.

Внезапно какой-то совершенно чуждый всему окружению звук нарушил идиллию этого богом забытого уголка. Я обернулась на него, задрала голову, и глаза мои полезли на лоб — из верхушки покрытой тесом крыши, тихо жужжа, выдвигалась параболическая антенна, попутно раскрывая металлические лепестки…

— Вот тебе, бабушка, и Юрьев день… — несколько не к месту пробормотала я и присела на выщербленный пень, на котором хозяин, видно, колол дрова.

Там он и застал меня, когда через четверть часа появился на пороге дома. Хмыкнул, проследив за моим обалделым взглядом, глянул с затаенным весельем: мол, что, думала — мы здесь только и умеем лаптями щи хлебать?

— Вертолет еще не вернулся из Якурима. Так что раньше завтрашнего утра ничего не выйдет…

— Что за вертолет? — внезапно забеспокоилась я.

— Не кипеши. Не сегодня улетишь в эту свою Москву — так завтра. Может, так оно и лучше будет… — туманно завершил разговор он и, развернувшись, пошел обратно в дом. Однако на пороге обернулся.

— Переночуешь на сеновале. Там тебе удобнее будет. Мариша все нужное даст — одеяло там, подушки.

— Спасибо.

Через полчаса я уже с блаженным вздохом растянулась на ароматной травяной постели. Какое-то время обдумывала возможность сходить и попроситься позвонить домой или хотя бы Славе Ильченко в Энск, но почему-то забоялась и вскоре уже начала дремать. Не знаю, что меня разбудило, может, ветер зашумел в верхушках темных деревьев? Или все-таки это сделал Ника? Как ни бесшумно он ходил, но в моем нервозном состоянии даже звук его дыхания способен был заставить меня вскочить с колотящимся в груди сердцем. Парень сидел совсем близко — протяни руку и коснешься.

Я не успела подумать об этом, как он так и поступил, положив свою ладонь мне на ногу чуть выше щиколотки.

Глава 21

Рука его была сухая и горячая, но меня почему-то зазнобило.

— Ника, не надо этого… — начала было я и осеклась — он же не слышит, и здесь слишком темно, чтобы суметь прочесть что-то по губам…

Свет, нужен свет! Чуть в стороне на сене лежал яркий серебристо-бледный мазок лунного света, падавший сквозь слуховое оконце. Я двинулась к нему, и в то же мгновение юноша, видно, испугавшись, что я убегу, метнулся ко мне и повалил на спину, подмяв своим молодым, сильным и жаждущим телом. Я рванулась, но этим, должно быть, только раззадорила его. Он стиснул мои запястья одной рукой, другая уже поспешно и неловко шарила у меня под одеждой… Господи, да что же это?! Что делать-то? Я изогнулась в тщетном усилии освободиться.

И вдруг все кончилось. Неожиданно он выпустил меня и, откатившись в сторону, заплакал… Звуки эти, не слышные ему самому, были странными, даже жутковатыми, словно стонало и жаловалось раненое животное. Я оцепенела, пронзенная такой острой жалостью, что сама почувствовала боль.

— Ника… — дрожащей рукой я коснулась его плеча.

Он вскочил и бросился к лесенке, ведущей на первый уровень сеновала. А я — балда, все-то никак не могу успокоиться и перестать ввязываться в чужие дела! — бросилась следом. Теперь стало проще — луна светила как сумасшедшая. Я поймала его за рукав и развернула к себе лицом.

— Ника! Послушай, Ника!

Он отвернулся, и тогда я обхватила обеими ладонями его лицо и заставила смотреть на себя.

— Ника, я люблю другого человека. Я не могу…

Он дернулся прочь, но я не пустила.

— Послушай, дурачок. Все у тебя еще будет! Поверь мне. Ты красивый, сильный, у тебя дивные глаза… Девушки будут ходить за тобой табуном, появись ты в городе.

Лицо его искривилось циничной улыбкой, сквозь которую явно просвечивала боль. Я поняла, о чем он подумал, будто слова были произнесены вслух, и внезапно тихонько рассмеялась, заставив его удивленно распахнуть глаза.

— Я лично знаю по крайней мере десяток более чем преуспевающих, красивых и удачливых женщин, которые втайне мечтают проснуться однажды утром и обнаружить, что их ненаглядные благоверные внезапно онемели. Правда-правда, я не вру! А уж сколько мужчин думают о том же в отношении своих жен!

Он улыбнулся недоверчиво, потом шире, а после, поцеловав по очереди обе мои ладони — и откуда в этом юном Тарзане столько утонченного эротизма? — бесшумно скрылся в тени, которую отбрасывал отцовский дом. А я осталась стоять посреди освещенного луной двора, обхватив себя руками за плечи.

На рассвете меня разбудил стрекот. Чуть не свернув себе шею на шаткой лесенке, я выскочила из сарая и, прикрывая ладонью глаза, уставилась на изящную стрекозу, зависшую над крышей большого дома. Потом вертолет внезапно накренился вперед, задирая хвост, и ушел в сторону леса.

— Он улетает, — я растерянно махнула рукой в сторону удаляющегося звука.

Михаил Иванович, уже стоявший посреди двора, когда я выскочила, улыбнулся успокоительно:

— Недалеко, Мария Александровна. Возле дома нет места для посадки. Специально так сделал, чтобы незваные гости на голову не сваливались. А так Вадик показался нам, что свой, и полетел на площадку. Через полчасика придет и гостя приведет.

— Гостя?

— Да. Есть у нас кое-какие условные знаки. Вот и намекнул он мне, что не один прибыл. Но не волнуйтесь — чужие здесь не ходят. Да и не дам я вас в обиду, — глянул как-то странно, глубоко.

Черт! А ведь знает он про наши ночные дела с Никой… Мысли в голове заметались в судорожном желании найти нейтральную тему.

— А… А Вадик, это кто?

Вскинул рыжие лохматые брови:

— Мой пилот. Парень надежный, хотя и любит похулиганить… Молодежь, что возьмешь!

Еще один штришок к портрету лесного отшельника. Не каждый на Руси Великой может позволить себе собственный вертолет и личного пилота… К кому в гости занесла меня нелегкая? Впрочем, это выяснилось неожиданно быстро и самым удивительным образом.

Я приводила себя в порядок — на звук винтов вертолета вылетела во двор нечесаная, в одной только рубашке и босиком, — когда появился гость.

— Ты бы хоть свои звездья дома оставил, а то глаза слепят, — добродушно басил мой рыжебородый хозяин.

А вот и голос визитера. Я затаила дыхание, прислушиваясь.

— Некогда, Медведь Иванович. Некогда. Я ведь к тебе за помощью.

Неужели? Или показалось?

— Вот и славно, потому что и мне твоя понадобится. Чего надоть-то? — бодро откликался хозяин, а я, растопыренными пальцами приглаживая растрепанные волосы, уже торопилась вниз по лесенке к выходу из сарая.

— Да понимаешь, гостья моя пропала…

— Чудеса… Уж не эта ль? — Михаил Иванович кивнул Славе Ильченко — а это был именно он, я не ошиблась! — за спину, как раз туда, где только что в дверях сеновала нарисовалась я.

— Маша… — совершенно изумленно проговорил тот и, сдвинув на затылок форменную фуражку, потер лоб. Возможно, для того, чтобы разгладить собранные задравшимися в удивлении бровями морщины, и тем самым вернуть лицу обычное выражение.

— Твоя пропажа?

— Моя, Медведь Иваныч. Вот, черт побери! Да ты, видно, и вправду леший! Где ж ты ее взял?

— Не я. Ника. Это он у нас лешак. Тут ты прав.

Я подошла к мужчинам и, смущаясь, улыбнулась им по очереди.

— Доброе утро, Слава.

— Доброе утро… А мы уж чуть было не схоронили тебя, голуба-душа.

Я ахнула, а он заторопился рассказывать:

— Твоих-то ребят еще позавчера вечером бугай Петренковский привез. Напились, говорит, буянить начали. Хозяин, мол, и велел отправить. А Мария Александровна, де, решила задержаться. Ну, я чего? Решила, так решила. По телефончику отзвонил — спит, говорят. На часы глянул — и то, ночь на дворе. Звоню утром — ушла рыбачить с хозяином. А тут и твои мужики оклемались. А как оклемались, оператор сразу ко мне. Зеленый весь, худо человеку, но упорный. Говорит, опоили нас какой-то дрянью — с обычной водки, мол, так не дурею. Я было усомнился. Видел, как он у нас-то за воротник закладывал. А он нет, гнет и гнет свое: опоили и все тут, а раз опоили, значит, Мария Александровна в беде. Давай, говорит, всех в ружье!

Я прониклась благодарностью к этому, в общем-то, малознакомому мне человеку. А Ильченко тем временем продолжал, захлебываясь и размахивая руками, так что его полковничьи звезды, сияя на утреннем солнышке, и вправду вроде как начинали слепить. Или все дело было в слезах облегчения, которые внезапно навернулись мне на глаза?

— Ну-ну, Мария Александровна, — рыжебородый хозяин приобнял меня за плечи. — Пойдемте в дом. Мариша на стол накроет. А то и не по-людски как-то… Гостей держу на улице. Там и доскажешь, — это уже к Ильченко.

Через пять минут мы уже сидели за широким столом, Марина Ильинична, ступая бесшумно и легко, несмотря на свой довольно-таки солидный вес, расставляла приборы, а Слава, наконец-то освободившийся от фуражки, явно сильно мешавшей ему все это время, досказывал свою историю.

— Ну в ружье, не в ружье, а к Петренке пару БМПшек послал. Знаю я его, паразита. Ребятки шумнули, братву построили, везде пошарили, звонят — нет гостьи-то, пропала. Тут Петренко виниться начал. Сам понимаешь, со мной ему ссориться не резон… Во-от… Говорит, дескать, не досмотрели, заплуталась где-то столичная пташка, городская. Только на минутку и отлучилась-то по малой, значит, нужде. Глядь, и след простыл. Искали, искали — нет, словно леший утащил, — Ильченко облегченно рассмеялся, поглядывая на тихонько проскользнувшего в горницу Никиту. — Да… А знаешь, Маша, Михайло лешака этого своего в честь нашего тогдашнего лейтенанта, твоего Ники назвал.

Я изумленно распахнула глаза и перевела взгляд на столь же удивленного хозяина дома.

— Так вы, что ж, не познакомились? — Ильченко даже крякнул раздосадованно. — Ах ты медведина! Такую гостью принимаешь, а…

— Постой долдонить. Толком говори.

— Это ж дочка Луневская младшая. Сидишь в своем лесу…

— Замолч! — опять рыкнул Медведь Иванович, и задумчиво осмотрел меня, словно прикидывая что-то. — На могилке-то хоть бываешь?

— Бываю, как не бывать? — улыбаясь от уха до уха, откликнулась я.

Ильченко тоже тихонько хихикнул, и строгий хозяин зыркнул на нас, как на разыгравшихся не к месту детей. А я внезапно задумалась о существовании неких то ли астральных связей, то ли духовных сплетений, нитей судьбы, в конце концов. Мальчик, названный в честь похороненного заживо монаха, принявшего обет молчания, оказывается глухонемым… Кто чью вину искупает? Кто чей крест несет? Как и на ком отразится то, что мне и в этот раз удалось спастись, выжить?

— А? — это Ильченко дотронулся до моей руки, и я вздрогнула, словно просыпаясь.

— Сама расскажешь или мне?

Он явно горел нетерпением, и я, улыбнувшись, позволила ему посвятить друга в последние новости.

— Монах-молчальник, значит, — некоторое время спустя с оттяжкой проговорил Михаил Иванович и взглянул на своего Нику. Неужто подумал о том же, что и я? А потом: — Батюшку твоего, Мария, хоть и понимаю, но простить не смогу. Мы оба — и я, и Славка — Никите жизнью обязаны… Даже не знаю, чем можно искупить, восполнить то, что он для нас сделал с собой… Не знаешь? Может, и хорошо. А может… Дочь его должна уразуметь, что не трус он и не слабак, как твой отец решил. Просто… Ох, как все на самом деле и не просто-то… Не дай бог никому пройти через то, что испытал он. Я много раз думал — что бы стал делать на его месте. Так и не решил. Видимо, для этого как раз нужно на его месте и оказаться-то… А ты, Славка, ты думал об этом?

— Да, — Ильченко помрачнел и как-то постарел. — Иногда думаю, отказался бы, иногда… А, не знаю! Не дай бог! — Сказал и перекрестился истово на висевшую в углу иконку.

Я, хоть и ничего не понимала из их недомолвок, почувствовала, как мороз пробрал по коже. Такие у них были лица, что… В общем, правда не дай бог! И хоть любопытство штопором ввинтилось в мозги, не стала, просто не посмела задавать вопросы.

— Ну ладно, — Медведь Иванович, а раньше, когда я немного знала его, рядовой Миша Панкратов, хлопнул себя по коленям. — Это все лирика, а вот что хотелось бы услышать, так это правду о том, что произошло с тобой, Мария Лунева, на самом деле. Ника сказал, за тобой охотились Петренковские олухи… Хотели помочь справить малую нужду или какие другие дела у них к тебе были?

Я отодвинула от себя чашку с недопитым чаем и задумалась. Откуда начать? И вдруг поняла — сначала! Это ведь Энск! Именно отсюда все, как видно, и началось. Здесь проходила ватерлиния, разделявшая ту часть истории, что оказалась над поверхностью, и ту, что так и осталась под водой. Невидимой…

— А ведь я помню этот случай… И парня помню, — это Ильченко. — И о романе его с Аней Суриковой знали… Нет, с ее смертью все чисто. Действительно утонула. Сердечный приступ. Свои же врачи из нашей больницы, в которой она и работала, вскрытие делали. А что касается парня… Это ведь ты его нашел, Миша?

— Нет. Ника. Он тайгу просто-таки чует. Сам не могу понять, в чем тут суть. Ведь не слышит ничего, а даже если лист с дерева падает, может сказать с какого и который… Ну ладно. Не о том. Короче, нашел его он. Притащить не смог — сил не хватило. Ему тогда ведь едва четырнадцать стукнуло. Сходил за мной. Лежал этот парень возле дороги, под откосом. Словно из машины его выкинули, или сам выпрыгнул. Лицо все изорвано. Просто месиво. Рука сломана, несколько ребер. Кулаки все в ссадинах — по всему видать, легко он им не дался…

— Кому им? — почти шепотом спросила я, и Панкратов с Ильченко переглянулись.

— Да кто ж его знает, голуба моя?

Глава 22

То, что Миша Панкратов говорил дальше слушать было, с одной стороны, очень сложно, а с другой — до болезненности интересно.

— По дороге той, возле которой его Ника обнаружил, только в одно место и можно-то добраться, и место то хитрое. Федеральной собственности. Если ты что понимаешь, то разберешь, что это может значить посреди тайги-то. Да, место такое есть… Только никто не знает, что там на самом деле. Вроде как дурдом для особо буйных. Для маньяков там разных и прочих душегубов. Только в народе шепчутся, что не так там все просто. А народ — он хоть дурак и приврать любит, но и зря болтать тоже не станет. Во-от. Что, испугал?

— Да не то чтобы… — я поежилась, внезапно представив себе, что могло таиться в подводных омутах и глубинах спящей памяти Ивана…

Вспомнилось лезвие широкого кухонного ножа, со свистом рассекающее комнату, чтобы через мгновение глубоко вонзиться в стену. Шеф Райбек… Тогда я, дразнясь, назвала Ванечку так. А может, следовало иначе? Нет! Нет! И еще раз нет! В конце концов, он прожил в моем доме, рядом со мной достаточно долго, чтобы я поняла главное — он добрый. Сильный и добрый. Что же делали с ним в том загадочном месте? Почему изуродовали так, что, по сути, уничтожили человека… Слава богу, не личность. Личность его оказалась сильнее всех несчастий. Я любила его. Может быть, кому-то это покажется глупым, но для меня это решало все.

— Я-то поначалу тоже заопасался, но потом… Не бросать же его, полумертвого, в тайге! Забрали. Вызвали вертолет. Перевезли в больницу. Он все это время без сознания пробыл. Потом заявили в милицию — ну вроде надо. Те потыркались, потыркались — не знают, кто такой и откуда взялся. Никто о парне не спрашивал, не интересовался, о пропаже не объявлял… Стали ждать, когда он сам о себе что-то рассказать сможет, а до поры поставили посты надежные у дверей и под окнами — вдруг да правда маньяк какой, оклемается и перережет всех.

«Это, возможно, и спасло ему жизнь, — подумала я. — Потом, когда стало ясно, что он ни черта не помнит, убивать уже смысла не было — только следили. А вот тогда… Господи, кто же он?»

— Через пару недель опамятовался. Стали выспрашивать — и впустую. Ничего о себе сказать так и не смог, бедолага. Ну подлечили его, лицо выправили. Вроде и прижился у нас. Поначалу сторонились его — пришлый, сама догадываешься, как к этому относятся в нашей глухомани. Да еще история с его появлением… А потом ничего, приняли. Говорили, хороший мужик, правильный. Остальное, небось, сама знаешь. Да-а. А вот то, что Сережка Петренко на такое пошел — это для меня новость. Не думал. Знал, что гадина порядочная, но чтобы так… Эй, ты куда это?

Но я только махнула им рукой и опрометью выскочила из-за стола. Бумажка, которую мне накатал Петренко! Я нашла ее под подушкой, на которой спала, где, собственно, и положила вчера вечером, а потом чуть не забыла, балда! И ведь так и не прочитала ее до сих пор! Развернула. Так-так. Вот тебе и бандюк Петренко! ФСБ во всех видах так и перло со страниц. Ну, ясное дело, я не так поняла его намерения, которые состояли лишь в том, чтобы (цитирую) по указанию непосредственного начальства в Москве, а именно Чеботарева В.Н., провести разъяснительную беседу, в которой внушить г-ке Луневой М.А., что ее гражданский долг состоит в том, чтобы не мешать органам в проведении секретной операции по выявлению опасного преступника… Так-то вот. А на какие, собственно, откровения я рассчитывала? Я вздохнула и поплелась в дом…

До вертолета Панкратовы провожали нас со Славой всей семьей. На прощание я обменялась рукопожатием с Михаилом, с благодарностью приняла полотняный мешок сушеных боровиков от Марины Ильиничны, а потом, немного робея, крепко расцеловала в обе щеки Никиту, чем вызвала всплеск смешков среди его младших сестренок и братишки, а, как следствие, — очередь ответных подзатыльников и щелбанов.

Дорогой Ильченко был задумчив.

— Билеты у тебя, значит, пропали?

— Да, — проорала я — вертолет ревел так, что мозги тряслись. — И на местную линию, и до Москвы тоже.

— Это хорошо, — проорал он в ответ и потянулся рукой туда, где у русских обычно скапливаются трудные вопросы. Фуражка из-за этого съехала ему чуть ли не на нос, и он раздраженно снял ее, положив рядом с собой.

— Чего ж хорошего?

— А того… — неопределенно отозвался он и опять замолчал.

Заговорил только, когда вертолет пошел на снижение:

— Сейчас дозаправимся, твои коллеги с техникой погрузятся, и Вадик доставит нас до владений моего соседа, полковника Люлькина. Не смейся. Иначе он вам самолет не даст.

— Самолет?

— А ты что, на собаках до столичного града добираться собралась?

— А не проще…

— Не проще. И не спорь. Знаю, что говорю. Все равно он собирался лететь выбивать финансирование для своей полковой свинофермы. Не смейся, говорю! У каждого своя креза. У кого дети, у кого свиньи… Вот ведь хохотушка непутевая!

— Это у меня нервное, Слав, — стараясь не хихикнуть вновь, пролепетала я.

— Смотри ж ты! А то он еще не отошел от недавней истории…

Вадик, наконец-то выключивший свою винтокрылую тарахтелку, обернулся:

— Это вы про Люлькина? Во потеха была!

— Ну ладно, рассказывай, а я делами займусь, — и Ильченко, напялив фуражку, легко спрыгнул на бетон плаца.

Его не было больше получаса. За это время мы успели заправиться, а между делом Вадик поведал мне захватывающую полудетективную историю о том, как однажды ночью кто-то расписал «под Хохлому» самолет полковника Люлькина, которым он предпочитал летать по начальству. На носу изобразили оскаленную свиную морду с выпученными глазками и вислыми ушами, на хвосте — свиной хвостик бубликом, а по борту протянулась надпись: «Летающая свинья».

Злоумышленник был явно не без искры божьей, хрюшка на самолете вышла диковато похожей на самого Люлькина, и на это творение даже из соседних районов приезжали посмотреть, в то время как ничего не подозревающий полковник с семьей наслаждался отдыхом в Сочи. Следствие, которое немедленно учинил он по приезде, естественно, ничего не дало, зато история заслуженно попала в местный фольклор.

Ильченко с моим оператором и админом подошли к самому концу истории, но эти двое были так озабочены и серьезны, что даже не попросили рассказать, в чем там была суть. Я обратила внимание, что, помимо наших сумок, ящиков с осветительной аппаратурой, кофра с камерой и штатива, в вертолет легла еще пара продолговатых плоских ящиков, на армейском сленге «цинков», в которых хранят патроны, но не стала вдаваться — мало ли какой бартер у Ильченко с летающими свиньями? Когда же следом лег калаш, меня зазнобило…

…Через десять минут вертолет уже был в воздухе. Внизу, а потом и позади остались дома Энска, синяя лента Лены затерялась среди зеленых и сверху каких-то мшистых просторов тайги. Светило солнце, пели птички… То есть наверно пели, потому что в вертолете слышно их не было. Не услышали мы и преследователей. Только почему-то стекла по левому борту внезапно рассыпались каскадом сверкающего крошева. Админ вскрикнул, схватившись за руку, Ильченко метнулся ко мне, пригибая к полу, а Вадик, в своих наушниках похожий на повзрослевшего Чебурашку, закрутил головой, пытаясь увидеть, откуда летит неслышная в ставшем теперь еще более громким реве винтов смерть.

Они были сзади, заходили от солнца, и это было так красиво, что Спилберг плакал бы от восторга, заполучив такой план. Внезапно вертолет преследователей исчез из поля моего зрения и без того сильно ограниченного благодаря вмешательству Ильченко — Вадик заложил крутой вираж, уходя вправо и вниз. Я закрутилась, пытаясь… Да черт его знает, чего я хотела этим добиться. Наверно, просто, как обычно, самостоятельности, возможности действовать… Внезапно Слава сам отстранился, и, когда я села, то увидела, как он, разбрасывая наши вещи, тащит к себе припасенное еще в Энске оружие…

«Знал?» — промелькнула полуоформившаяся мысль.

Вертолет уже шел у самых деревьев, едва не задевая их верхушки. По нам продолжали стрелять. Ильченко тоже стрелял, но, судя по всему, без особых результатов. В углу скулил, укачивая руку, админ. Я начала пробираться к нему, споткнулась и меня кинуло на оператора, застывшего у выбитого окна. Автоматически извинилась — что только с нами ни делает цивилизация, прости господи! А потом замерла, изумленно таращась — Игорь снимал. Невозмутимо, словно стоял на паркете в Госдуме. Он заметил мое потрясенное внимание — не даром говорят, что у хороших операторов глаза есть и на затылке — и скосил один глаз. Подмигнул и вновь переключился туда, где, то появляясь, то исчезая, когда Вадик уходил в очередной вираж, маячил окрашенный в хаки вертолет-преследователь… Чей? Кого еще черт посылает на мою беспутную голову? Неужто федералы в открытую вышли на тропу войны? Бредятина! Куда проще стрельнуть персонально в любое удобное для заказчика время. «Вам бинокль не нужен?» — «Нет, спасибо, у меня с оптическим». И словно в ответ рев Ильченко:

— Петренка, видно, совсем ума лишился, гад! — Слава, на минуту прервавший свое занятие, чтобы сменить рожок в автомате, глянул на меня. — Маша, ты заряжать умеешь?

— Да, — я усиленно закивала.

— Действуй!

Вскрыла консервную банку «цинка», разорвала коробочку с патронами и дрожащими пальцами принялась по очереди вщелкивать их на место. Это однообразное действие, когда-то отработанное до автоматизма, неожиданно потребовало от меня полной сосредоточенности и внимания — наверно, именно в этом мозг нашел для себя своеобразную защиту. Впрочем, за последнее время со мной произошло уже так много всякого, что пора было бы и привыкнуть…

Так мы и летели — некий выездной филиал Кащенко — маниакально занятые каждый своим делом. Военный стрелял, оператор снимал, летчик вел вертолет, а женщины и раненые в тылу подносили снаряды или просто страдали.

Кстати, что там с ним, с этим самым раненым? Крови особо не было, так что я решила, что сначала закончу делать то, что попросил Славка, а уж после займусь беднягой админом.

Мы имели явное преимущество в маневренности по причине малых размеров. Противник же ощутимо превосходил скоростью и огневой мощью… Это стало очевидно, когда Вадик, выругавшись, так резко пошел вниз, что у меня запросились наружу все органы сразу, а мимо нас с каким-то змеиным свистом прошла… Ракета? Святые угодники, Дева Мария и Господь Бог един в трех своих ипостасях!

Ильченко обернулся на меня, и по его глазам я прочла все. Это был приговор. В неожиданно хладнокровном коротком взгляде Игоря, который он бросил на меня, было то же самое. А еще появилось непонятное мне чувство — то ли раздражение, то ли обида, то ли злость… Причем направлено оно было именно внутрь себя, а не на окружающих.

«Странно…» — успела подумать я, и в то же мгновение стала свидетелем тому, что настигло нас. Сперва я заметила внизу какую-то вспышку, даже не вспышку — просто дымок какой-то. А после что-то с огромной скоростью стало приближаться… К нам… В нас… Да господи, мне показалось, что прямо в то самое окно, в которое я продолжала оторопело пялиться!

Глава 23

Я инстинктивно зажмурилась, и о дальнейшем развитии событий я узнала уже из реплик моих спутников.

Впрочем, сначала нас накрыла белая вспышка взрыва, такая яркая, что была видна даже через закрытые веки. А потом стало просто тихо… Не сразу я сообразила, что после жуткого рева двух вертолетов, выжимавших из моторов все, на что те были способны, автоматных очередей ильченковского калаша, ответной стрельбы, еще не так давно оглушавший рев винтов нашего вертолета и показался мне тишиной… А потом заговорил Слава. То есть он по-прежнему кричал, но делал это с неестественным спокойствием, характерным для несколько опереточных героев американских боевиков. Но странное дело, оно почему-то было совершенно адекватным и сейчас, в этом фантастическом безмолвии ревущего вертолета. Он сказал:

— Не знал, что Мишаня запасся еще и «Стингерами».

— Что? — Вадик сдвинул наушник с одного уха. — А, да. На прошлой неделе я как раз привез парочку, — и все это так же невозмутимо, с расстановкой, будто речь шла не об оружии, способном с одного выстрела завалить вертолет, а о газонокосилке или кухонном комбайне.

— Хороший выстрел, — не менее буднично отозвался мой оператор и, бережно уложив в кофр фотик, подсел к раненому админу.

— Давненько я так не веселился, — наблюдая за его уверенными действиями, задумчиво изрек Ильченко. — Пожалуй, со времен Чечни. А ты где ума-разума набирался?

Игорь вскинул глаза от окровавленной руки админа, которую он теперь перевязывал бинтом из вертолетной аптечки, и прищурился, словно взвешивая, насколько ему стоит быть откровенным, а потом пояснил:

— Афган, Таджикистан, Чечня, Сирия… Где-то служил, где-то работал. Но это не суть важно… Интересно, где наш юный асс так рулить выучился?

— Да то там, то здесь… — Вадик неопределенно покрутил пальцами.

Ильченко внезапно хихикнул:

— Когда у племянника в компьютерную «леталку» резался. Би-Хантер. Так, кажется? На последний-то уровень хоть выйти удалось?

— Чем издеваться, Станислав Аркадьевич, лучше бы мне штаны сухие нашли. Ох я и переср… Э… Простите, Мария Александровна.

Внезапно глаза всех мужчин кроме Вадима, который один все еще оставался при деле, обратились ко мне, и я наконец-то решилась задать вопрос, который буквально висел у меня на кончике языка с того самого момента, как я поняла, что взорвались все-таки не мы:

— Ребята, а что случилось-то?

Как же они, черти, хохотали! От смеха не смог удержаться даже админ, еще недавно имевший вид смертельно раненого. Это была разрядка, смех облегчения. Эмоции, до сих пор словно смерзшиеся от сосредоточенности и элементарного страха, теперь нашли выход.

В части Люлькина нас встретили более чем оживленно — не так часто на маленький аэродром в центре Сибири садятся вертолеты, похожие на дуршлаг — впору вермишель откидывать. Только взглянув на нашу изрешеченную пулями летучую машинку снаружи, я поняла, как близко от смерти была на этот раз. Костлявая практически добралась до меня сегодня. Но вместо запоздалого страха накатила лишь волна безмерной усталости. Такая мощная, что я медленно опустилась на нагретый солнцем бетон и уткнула голову в скрещенные на коленях руки. Мои спутники неловко столпились около меня.

— Что, нехорошо тебе? — Ильченко осторожно тронул меня за плечо.

— Нет, порядок. Устала просто. И как-то обалдела.

— Да, дела… Одного не пойму: Петренка обкурился, что ли, чтобы так на рожон лезть?

— Если бы не этот последний выстрел, у него все бы чудненько получилось, — внезапно вмешался Игорь. — И потом почему вы так уверены, что это был Петренко?

— Что я, его вертолета не знаю? У нас их здесь не так много, чтобы ошибаться. Мы люди провинциальные, живем тесно, все друг о дружке знаем… М-да…

— Наверняка ему нужно было вот это, — проговорила я и достала из кармана сложенный вчетверо листок с петренковскими показаниями. — Не бог весть что, но головы лишиться можно. Не подрасчитал он, что я все-таки смогу от него с этой писулькой выбраться.

Ильченко принялся читать, Игорь заглянул ему через плечо, беззастенчиво оттеснив при этом админа.

— Так-так. Даже фамилийка имеется, — Ильченко привычно полез чесать затылок под фуражкой.

— Лучше забудь ее, Слава, прямо сразу.

— Дольше жить будешь, — с удивившей меня убежденностью присоединился к моим словам оператор и отступил в сторону.

— Что ж, ладно. То ваши столичные дела… А здесь места мои с Михал Иванычем! — неожиданно с силой заключил Ильченко, и лицо его приняло такое нехорошее выражение, что дальнейшая судьба Петренки показалась мне очень незавидной, даже если в ней и не примет никакого участия «заложенный» им Чеботарев.

— А Медведь Иванович — он здесь кто? — на всякий случай негромко поинтересовалась я.

— Человек, которого лучше иметь другом, чем врагом… Да и будет с тебя, душа-девица.

Прощание со Славой Ильченко и с Вадиком, который, судя по состоянию вертолета, подсел в гостях у летчиков надолго (ремонт ему предстояло сделать более чем основательный), было по-деловому коротким. Напоследок Вадим передал мне сложенный пополам листок.

— Хозяин просил передать.

Удивляясь тому, с какой уважительностью и даже подобострастием он произнес это слово — «хозяин», я приняла записку. Она была написана от руки. «Маша, если тебе когда-нибудь что-то понадобится — только позвони или черкни пару строк». Дальше шел номер сотового телефона и адрес электронной почты. А в самом низу была приписка. «Спасибо тебе за Нику». И сколько я потом ни гадала, так и не смогла понять, которого из двоих Никит он имел в виду.

***

Всю дорогу до Москвы я пребывала в полудремотном состоянии. К счастью, мне позволили это. Игорь взял на себя переговоры с диспетчерской, из которой за нами по прилете должны были прислать машину, а заодно и все прочие организационные моменты.

Свою машину на этот раз я оставляла дома, поэтому поехала вместе со всеми. В Москве был ранний вечер — самое оживленное время в компании, торгующей оптом и в розницу свежими новостями. Мы разгрузились. Админ уже совершенно пришел в себя — в медсанчасти люлькинского полка ему заново обработали и перевязали рану. Поэтому в Москве он отказался ехать в травмпункт, а горделиво отправился на работу, и я с ужасом представляла себе реки героико-фантастических повествований, которые будут еще долго растекаться из операторской…

Занятая этими мыслями, я уже почти дошла до своей редакционной комнаты, откуда собиралась позвонить домой, когда вдруг остановилась как вкопанная, схватившись рукой за лоб.

«Флешка!»

Я забыла скопировать, а лучше и вовсе забрать флешку, которую отснял Игорь в обстреливаемом вертолете! Я бросилась к операторской. Игоря там не было. Зашел на минутку, поздоровался и снова куда-то подался. А камера оказалась пуста. Карту памяти кто-то уже спер… Игорь? Где он может быть? Что бы сделала я на его месте? Что есть духу, помчалась к аппаратным. Нет, там его тоже не обнаружилась… Выскочила в коридор. Да куда же? Я его совсем не знаю. Мало ли что он захочет сделать с этим материалом — это же настоящая бомба и немалых денег может стоить, если подойти к делу с умом. Опять побежала к операторской — может, вернулся? Куда там! Понурясь, в полном отчаянии и растерянности я побрела назад к своей комнате. Сворачивая за угол, натолкнулась на кого-то, извинилась, собираясь идти дальше. Как вдруг…

— Мария Александровна, а я уж думал, вы ушли! Я подумал, что флешку в камере оставлять не стоит…

О господи! Это был Игорь. Я сжала в кулаке обретенное сокровище и, чувствуя необходимость как-то объясниться, что-то сказать, начала:

— Игорь, я не знаю, отдаешь ли ты себе отчет…

Он не дал мне договорить:

— Не волнуйтесь, Мария Александровна, я все прекрасно понимаю и не наврежу своими действиями ни вам, ни тем более себе, любимому.

— Спасибо. И…

— И сделайте побольше копий. Чем больше, тем лучше, — с каким-то более чем странным выражением проговорил он, и я подумала, что, видно, он действительно очень хорошо понимает, с чем ему довелось столкнуться.

Простились мы более чем тепло. Он собирался сходить перекусить и двигать домой, я же снова пошла в редакционную комнату к своему столу. Пока карта памяти делилась информацией с моей личной флешкой, а потом еще с парой ее «подельниц», которые нашлись в столе и подходили по объему памяти, позвонила на дачу.

— Да?..

— Ванечка!

— Машка! А мы уж заждались! Думали, ты раньше будешь…

— Так получилось… Я скучала.

— Я тоже, — басит чуть смущенно и счастливо.

«Люблю! Как люблю!»

— У вас все в порядке?

— Да, — легкая заминка. — Приезжай поскорее.

Я задумалась. Мне жизненно необходимо было попасть к дяде Вене. Причем так, чтобы рядом не было ни Ивана, ни моего неспокойного родителя. Информацией, полученной в Энске, я не хотела делиться ни с отцом, потому что это дало бы ему новое оружие против Ванечки, ни с ним самим, просто не желая бередить ему душу, причинять лишнюю боль.

— Машуня! — голос Ивана заставил меня выйти из задумчивости. — Так когда тебя ждать?

— Скоро. Только к дядюшке съезжу.

На сей раз пауза была ощутимо долгой.

— Что-то случилось?

— Все хорошо. Не волнуйся.

Мне очень хотелось сказать ему больше, но было небезопасно, хотелось говорить о своей любви, и тоже не получалось — комната для этого была слишком людной.

— Я скоро. Слышишь? Я буду спешить.

— Я тоже очень хочу тебя.

Я едва не ахнула, так мощно отреагировало мое тело на эти, казалось бы, простые до банальности слова.

— Так ты все еще любишь меня? — едва слышно шепнула я и затаила дыхание.

— Да. Люблю. А ты, Марья Моревна, прекрасная королевна?

— Приеду и покажу, Иван-царевич мой.

Потом я позвонила еще в одно место и положила в сумку с вещами одну флешку — одну из тех, на которые перегнала наше совместное приключение. «Исходник» в виде карты памяти был отправлен в сейф, а остальные флешки спрятаны в бумагах, в беспорядке лежавших на столе. Теперь можно было отправляться в путь.

Глава 24

Слава Васильев со своим верным мотоциклом уже ждал меня в условленном месте. Я справедливо рассудила, что его железный конь да плюс мастерство гонщика, помноженное на мое отличное знание всех стежек и дорожек возле Болшево, когда-то изъезженных вдоль и поперек на велосипеде (девчонкой летние каникулы я чаще всего проводила именно там), станут оптимальным вариантом для, чтобы в срочном порядке добраться до дяди Вени и при это не привести за собой «хвост».

Мы ехали уже с полчаса, когда Славка проорал, перекрикивая ветер.

— Теть Маш, вы не будете сердиться, если я спрошу у вас кое-что?

— Начало мне нравится. А что дальше?

— Понимаете, одна моя знакомая… Она замужем, и… В общем, она полюбила другого мужчину и теперь не знает, что ей делать. Никак решиться ни на что не может.

— По-моему, тут может идти речь только об отсутствии этой самой решимости у того мужчины, которого она полюбила. Нам, теткам, слишком долго вдалбливали в головы, что мужчина — главный, первый, он должен и он может… Ну ты понимаешь, что я имею в виду. Поэтому мы чаще всего склонны идти у вас на поводу и именно от вас ждем решительных действий.

— Она, кажется, беременна и… Короче этот мужчина не уверен, кто настоящий отец ребенка — он или ее муж, и не хочет разрушать семью.

— Кажется! А что же сама твоя знакомая говорит?

— Говорит — мой… — он понял, что проговорился и осекся.

Я тоже было начала тактично молчать, но потом не сдержалась:

— Господи, Слав, во-первых, кому как не ей знать, кто отец, а во-вторых, какая, в сущности, разница? С моей точки зрения, а опыт, согласись, у меня есть, отец не тот, кто зачал, а тот, кто душу вложил; носил ночами на руках, когда животик пучило; шлепал по заднице, когда он (или она) шкодили; подсматривал в окошко, с кем у подъезда целуется — достойная кандидатура или нет… — я все еще молотила языком, когда меня вдруг пробило. — Слава, да ты никак Лидушу у мужа увел!

Мотоцикл вильнул по дороге, и нас подбросило на ухабе так, что я чуть было не прикусила свой болтливый язык. Но посудите сами — чего бы он стал со мной обсуждать подобное, если бы я не была заинтересованной стороной? Парень молчал долго, явно сдерживался, а потом…

— Ни фига я ее не увел! — воскликнул отчаянно, сердито.

— Так чего телишься? — заорала я не менее гневно — ох уж мне эти мужики! — Уводи поскорее, да и дело с концом! Э… Только забудь, что я тебе это говорила и никогда не вспоминай. Хорошо?

Облегченное ржание (иначе не назовешь), которое я услышала в ответ, было лучшим, что случилось со мной за последнюю неделю… Если не считать недавних Ванечкиных слов… И того, что я все-таки вернулась к нему живой… И того, что встретилась со Славой Ильченко и с Медведем Ивановичем… И еще с Никой… Я буду не я, если не сосватаю ему какую-нибудь хорошую дивчину. У меня, ведь, оказывается, это получается. Господи, да жизнь вообще отличная штука! И я не хочу, чтобы ее отобрали у меня по пока совершено непонятной для меня причине незнакомые мне люди. Я все узнаю, и уж тогда-то они у меня попляшут.

Дядя Веня встретил нас радушно, хотя и несколько настороженно. Славка тут же был отослан на кухню с поручениями касательно ужина, а я поднялась следом за хозяином на галерею. Он выслушал меня молча, качая седой головой. Потом просмотрел запись с флешки, глянул в петренковскую бумажку. Задумался. А после, хлопнув себя по неподвижным коленям, сказал:

— Ну что ж! Выходит так, что ждать больше нельзя. Не очень я еще готов, да что делать. Человек предполагает, а бог располагает, — потом поднял на меня глаза и подытожил: — Твой ход, Маша. Я думаю, твоя компания заинтересуется тем, что одну из ее ведущих сотрудниц пытались убить.

— Так вы хотите…

— Да. Содержимой этой флешки и эта бумажка должны оказаться в эфире с соответствующими комментариями. И чем скорее, тем лучше.

— А?..

— Нет. Предысторию не трогай. И Ивана не поминай. Просто этот последний случай.

— Но ведь тогда тот второй, Лелик, останется как бы и не при чем.

— Нужно просто обозначить участие ФСБ в твоей судьбе. Засветить их. Остальное и главное все равно будет делаться внутри самой Службы. Чеботарев, чего бы он ни хотел добиться, провалился, а у нас такие не задерживаются. За ним и Крутых — Лелик этой твой — скатится, если запачкался. Опять же по факту начнется внутреннее расследование, которое наверняка многое выяснит, а значит, велик шанс, что информация дойдет и до меня. Я уж постараюсь это устроить. Что же касается твоего Ивана… Поузнаю, конечно, про то заведение, но без гарантий. Подобных тихих неприметных углов много, и все они засекречены. Правда, по опыту могу сказать, если то, что произошло с ним, результат промывания мозгов, память, скорее всего, не вернется к нему никогда. Может, это и хорошо, потому что контингент тех, кто попадает в подобные места, хоть и широк, но не включает в себя людей безобидных. Я видел, как он дрался с твоим отцом. Память может безмолвствовать, но тело помнит действия, когда-то доведенные до автоматизма. Он профессионал, Маша. Кто его готовил, для чего, а главное, почему все закончилось именно так, а не иначе, теперь, наверно, так и останется тайной, погребенной под обвалами его личности. Что же до остального… Не знаю, что и сказать тебе. Так-то вот.

— Он хороший человек, дядя Веня, и он любит меня.

— Когда Диогена спросили, что заставляет человека видеть в другом человеке качества, которых у него нет, и не замечать те, что есть, он ответил — зависть. Я же прибавил бы сюда и любовь… И ненависть… — полушепотом закончил старик и отвернулся, по всему видно уже думая о своем.

Время было уже довольно позднее. Своего шефа я, судя по всему, застала где-то в гостях или в ресторане, потому что, когда он откликнулся по мобильнику, на том конце «провода» стоял характерный шум. А потому я лишь договорилась с ним о встрече на завтрашнее утро и дала понять, что дело более чем важное. Слава моментально доставил меня в Москву. На каком-то оживленном перекрестке я отпустила его и пересела в такси, которое уже довезло меня к подземному гаражу моего московского жилища. Я даже не стала подниматься наверх. Сразу села в машину и вскоре уже выруливала на трассу. Старый дачный дом был темен, и я даже обиделась — неужели Иван не мог меня дождаться? Заглянула к Васятке. Мальчик мой спал, как обычно, свернув комом одеяло, которое покоилось где-то в районе головы и верхней части его тощего уже здорово загорелого туловища, в то время как попа и ноги гуляли на свежем воздухе. Накрыла как следует. Помедлила возле дверей комнаты Ивана, но, все еще обижаясь, не пошла, а свернула в ванную.

Горячий душ показался мне таким же чудом, как евреям в пустыне манна небесная, хотя, наверняка, много более приятным. С детства «манна» у меня плотно ассоциировалась с манной кашей, а ничего противнее я и теперь придумать не могу. Одежду целиком бросила в стирку и, завернувшись в большое банное полотенце, поплелась к себе. Уселась на край кровати, вздохнула. Помедлила, но потом все-таки зажгла свет, понимая, что как бы ни устала, заснуть сразу не смогу, потому как рассчитывала совсем на другое. Обернулась…

…Он спал в моей постели. Божественно нагой, расслабленный. Руки, перевитые мышцами, закинуты за голову, широкая, поросшая темными волосами грудь размеренно вздымается… Теперь я могла только удивляться, как не почувствовала его присутствие сразу — казалось, вся комната дышала только им. Это был ни с чем не сравнимый запах сна, тепла, запах его тела… Такой мужской, сексуальный…

Внезапно какая-то волна судорогой свела мышцы, исказила болью лицо. Он застонал жалобно и как-то беззащитно, и я сжалась, понимая, что невольно присутствую при чем-то более интимном, чем все, что было между нами раньше. Почему-то вспомнился «Вавилон-5», где в одной из серий главная героиня инопланетянка по своему инопланетному же обычаю проводит ночь перед свадьбой наблюдая, как спит ее избранник. Может быть, в этом действительно есть какой-то смысл, отвергаемый нами, помешанными на житейской суете, работе, делах?

Я прилегла рядом, стараясь не разбудить, и долго любовалась его смягченным сном лицом, на котором боль уже сменилась тихим умиротворением. Потом не выдержала, прижалась теснее, он вздохнул, пробормотал что-то и обнял меня, притягивая к себе на грудь. Какое оказывается удовольствие проводить ночь в объятиях любимого человека! Дома… Аслана я ночевать не оставляла. Наташка была уже достаточно взрослой, да и перед Петюней, как ни крути, стыдно — муж все-таки… А с Никой и вовсе все было как-то… Мы словно воровали у кого-то те минутки, что проводили вместе. Теперь же…

Нет, я все-таки земная, грешная и нетерпеливая. Дольше лишь наблюдать не было никакой возможности, и я поцеловала его. Эгоистично? Несомненно. Но так приятно. Он вздохнул и приоткрыл один глаз:

— Я заснул?

— Да. И тебе снится сон.

— Так меня мучают кошмары?

— Негодяй!

Я накинулась на него с наигранной свирепостью, которую он, впрочем, очень быстро обратил в нечто иное. Боже! Как он умел это делать!

— Мама?! — я вздрогнула и вцепилась в мгновенно закаменевшие плечи Ивана.

В дверях, широко распахнув глаза, стояла Наташа… Как мы не услышали ее приезд? Почему она сама ничего не сообщила о том, что возвращается? Иван моментально скатился с меня и прижал к себе как назло спутавшуюся простыню. Я было тоже инстинктивно ухватилась за уголок, но он совсем не по-джентельменски выдрал ее из моих рук, и я уступила, понимая, что ему-то она действительно нужнее.

— Наташ, иди к себе, дорогая. Я сейчас приду.

— Но…

— Ты не ребенок, и мне не нужно объяснять, что появилась ты, скажем прямо, невовремя! Иди.

Она вышла, громко закрыв за собой дверь, и я устало опустилась на подушки.

— Фу-ф!

Иван начал подниматься, и я ухватила его за руку.

— Не уходи, пожалуйста, — прозвучало довольно жалобно, и я заторопилась объяснять: — Я не собираюсь скрывать от детей наши с тобой отношения — они слишком важны для меня. Я поговорю с ней, и она все поймет. Все мы просто растерялись, вот и все.

Он присел на уголок и ссутулил плечи.

— Боже, как нехорошо получилось!

— Не бери в голову. Советский быт изобилует еще и не такими историями. Одна моя знакомая как-то раньше времени вернулась домой и обнаружила своего мужа в постели… Э, не спеши пожимать плечами! В постели с собственным отцом. Вот это было дело! А тут так… Мелочи жизни. Подожди меня, — я чмокнула его в темечко и, быстро накинув на себя халат, поспешила к дочери.

Глава 25

В комнате горела только лампа у кровати. Сама Наташа стояла у окна, спиной к входной двери и даже не обернулась, когда я вошла.

— У него красивая задница, да и передница тоже впечатляет.

— Наташа!

— Скажи, а что ты чувствуешь, когда такое входит внутрь тебя? А? Ты говорила со мной о менструациях, о том, откуда появляются дети, как нужно предохраняться, но ни разу не поделилась со мной своими ощущениями от такого вот.

Я опустилась на стул, который стоял у входа, и обхватила себя руками за плечи. Откуда столько горечи, столько цинизма, даже злобы? Эти слова, а главное, этот тон… Что я упустила? Какие чувства, горести моей такой всегда взрослой, разумной и самостоятельной дочери не разглядела, не поняла? Потом заговорила через силу, понимая, что что-то сказать все-таки должна:

— Помнишь, в детстве тебе снились сны, в которых ты летала как птица? Свободно, легко… Можешь описать свои чувства при этом? Нет? Вот и тут так же. Как описать словами любовь?

— Так это любовь! А я-то не поняла!

— Наташа, ну зачем ты так! Я понимаю, тебе было не очень приятно увидеть нас так… Но и мы оба не в восторге от твоего вторжения, однако ж не злимся, не сердимся. Да и с чего? Дело случая. Ты мне лучше скажи, почему не сообщила о своем приезде?

— Хотела сделать сюрприз…

— Ну что ж, получилось неплохо, — я невесело хмыкнула. — У тебя все в порядке, Натка?

— Просто отлично. Иди уж. Небось, заждался… Как его хоть звать-то?

— Иван…

— Так это тот самый? Васькин воспитатель? Мама! Ну ты даешь! Столько мужиков солидных вокруг тебя, а ты выбрала!

Я поднялась со стула, чувствуя себя так, словно постарела лет на десять.

— Балда ты еще малолетняя. Заруби на своем сопливом носу — любовь не выбирает. А будешь слушать в этом деле голову, рассудок, а не сердце, никогда счастья и не понюхаешь.

— Ох-ох!

Я развернулась и пошла из комнаты прочь.

— Смотри, хоть на этот раз не забудь предохраняться!

Камень в спину. За что? Как больно. Теперь вот она захлопнула дверь и бросилась на кровать реветь. А мне что делать? Что случилось? Что это с ней? Почему? Может, что-то там, в Париже? Встретила кого-то, влюбилась, а он сволочью оказался? Петюня! Я должна позвонить! Почти бегом добралась до своей спальни и с лету впрыгнула в объятия к растерявшемуся Ивану. Как же хорошо иметь возможность поделиться с кем-то переживаниями. Пусть даже так, молча.

Потом подтянула к себе мобильник. Петюня не снимал трубку долго. Я уже отчаялась — там час ночи, может и спать, и гужбанить где-нибудь в своих богемных кругах. Наконец на том конце провода отозвались бодрым козлетончиком. По-французски. Я попыталась общаться на английском, который хоть и не был у меня совершенным, но, как показала практика, вполне понятным для заинтересованных лиц. Однако то ли лицо, с которым я общалась сейчас, не принадлежало к их числу, то ли действительно не понимало ни слова, но добиться от него толку мне не удалось.

Тогда я попыталась перейти на французский, который и вовсе был у меня немыслимым, сотканным из плотно забытой школьной программы, обрывков из «Войны и мира», «Же не па сис жур», «Шерше ля фам» и прочей белиберды, почерпнутой из кино или вообще бог знает откуда. Негодяй на том конце принялся хихикать, но все равно, видно, ничего не понял.

Наверно, я бы плюнула и положила трубку, если бы не вмешательство Ивана, который, морщась от моих ужасающих рулад, отобрал у меня трубку и внезапно заговорил на совершенном (согласитесь, такое чувствуется) французском языке. Козлетон в трубке оживился и заблеял радостно. Я возмущенно развела руками, но Иван лишь показал мне язык, продолжая при этом быстро и уже совершенно непонятно любезничать по телефону. Наконец он передал мне трубку, в которой я услышала чуть картавый тенорок Петюни.

— Шарль говорит, что у твоего друга абсолютно парижский выговор.

— Да и московский у него неплох, — сердито поглядывая на смешливо изогнувшего брови Ивана, буркнула я. — И кто у нас там Шарль?

— Мой помощник. Или ты что? Меня к нему приревновала? — Петюня захохотал, мне же было не до смеха.

— Рассказывай, что с Наткой у тебя там приключилось. Вернулась девка сама не своя. Надеюсь, твои французики…

— Мои французики тут совершенно не при чем, — с достоинством возразил Петюня и прокашлялся. — Шарль мне говорил, что это был русский — он слышал их телефонный разговор. Видно, зная, что он ни черта не понимает, перед ним не стеснялась. А еще как-то раз он видел его издалека. По его описанию был он высоким, красивым и блондинистым. Вот и все.

— Говнюк он!

— Кто, Шарль?

— Да нет! Блондин этот, черт его дери. Ну ладно. Пока.

— Пока, дорогая. Звони, если что.

Я положила трубку и призадумалась. Иван не сводил с меня глаз, и я улыбнулась ему:

— Ты никогда не говорил, что знаешь французский.

Он нахмурился, потом пожал плечами:

— А я этого и не знал, Машуня. Услышал, как этот малый трещит, и вдруг осознал, что понимаю его…

— Может, ты француз?

— Ага. Граф Монте-Кристо.

А потом вдруг:

— Кто я такой, Машка? Кто я? — и такая беспомощность, страх в голосе, что я прижалась к нему всем телом, обняла, прижала, гладя по голове, успокаивая, оберегая.

Утром я уехала очень рано — спешила на встречу с шефом. Оставляла своих с тяжелым сердцем, не представляя, как поладят при свете дня моя вышедшая на тропу войны дочь и Иван, и как себя поведет в этой ситуации Вася. Однако то, что мне предстояло обсудить с Максимом Незнающим, моим непосредственным начальником, сейчас было важнее.

В компании, естественно, не обходилось без шуточек по поводу его фамилии, но на самом деле даже самые завзятые шутники отдавали себе отчет, что имеют дело с настоящим профессионалом. Он был по природе своей демократичен, этакий выходец из эпохи гласности, всеобщего журналистского равенства и братства. Однако те, кто успел узнать его лучше, имели представление о том, каким он мог быть, когда дело, а скорее его собственные желания и амбиции требовали иного. Я принадлежала к числу посвященных и поэтому совершенно не представляла, как отреагирует Максим на мое более чем нестандартное предложение померяться силами с ФСБ.

Его пришлось ждать. Что делать? Как известно, начальство не опаздывает, а задерживается. Я долго колебалась, посвящать ли шефа только в ситуацию вокруг последнего эпизода или же во все детали моей эпопеи. Потом решила, что именно ему подставлять задницу, если что пойдет не так, и пришла к выводу, что расскажу все… Ну за некоторыми небольшими исключениями — по-прежнему было страшно говорить о неизведанном, но пугающем прошлом Ванечки. Я была убеждена, что именно там кроются ответы на все мои вопросы, но не меньшей была и вера в то, что, как только мы афишируем свои знания по этому поводу или хотя бы обозначим интерес, нам всем может прийти быстрый конец. Очень профессиональный. Одно дело воевать против двоих отдельно взятых сотрудников, и совсем другое — вступать в конфронтацию со всей махиной Федеральной службы безопасности.

Поэтому я собиралась элементарно опустить свои догадки касательно Ивана, умолчать об участии во всем этом дяди Вени, отца и, однозначно, Медведя Ивановича, ведь именно его ракета, пущенная в злосчастный вертолет Петренки, оборвала несколько жизней. Пусть бандитских, но тем не менее… Все же остальное я планировала выдать в полном объеме и с соответствующими комментариями.

Наконец Максим появился и жестом поманил меня за собой в кабинет. Явно не в духе и спешит.

— Ну что там у тебя, Мария?

Я начала от печки и довольно быстро доплясала до эпизода, который имел место в этом самом кабинете, и в котором главными фигурантами были Лелик и Болек. Тут Максим явно заинтересовался и даже перестал крутить ручку, автоматически оказавшуюся у него в руках, как только он сел за стол. Лицо его приняло выражение: «А вот отсюда, пожалуйста, поподробнее», и я послушно продолжила, соответствуясь с начальственными пожеланиями. Дослушал все так же молча.

— И что ты предлагаешь?

— Я рассчитывала услышать какие-то предложения от тебя.

— М-да? Тогда возможны варианты. Первый — я звоню своему хорошему знакомому…

— Нет.

— Ага… — задумался, постукивая ручкой по отсвечивающей лаком столешнице. — Значит, кулуарно и полюбовно не хочешь…

— Хочу, Максим, очень хочу. Только на все сто процентов убеждена, что не выйдет.

— Почему?

— Дело в том, что у меня тоже есть… гм… приятели, и именно они после, заметь, размышлений и определенных действий посоветовали мне предать это все гласности. То есть не все, а то, что можно доказать, а именно последний эпизод, — и я толкнула к нему флешку, на которой было видео, отснятое в вертолете.

— Значит, хочешь пошуметь…

— Выходит, что так.

Он встал и прошелся по кабинету, а потом присел рядом со мной на диван.

— Это будет бомба, дорогуша. Ты отдаешь себе отчет, что после эфира станешь центром вселенского внимания? Каждый будет копаться в твоем грязном белье, чтобы примазаться к сенсации под благим предлогом раскрытия истинных мотивов происходящего.

— Господи…

— А ты как думала?

— Но это ужасно, ты же знаешь, есть некоторые вещи…

— Короче, у тебя имеется это утро на размышления. Потом будет элементарно поздно — новости вещь скоропортящаяся. Подготовься… Я тоже подумаю… Посоветуюсь… И подготовлюсь. В любом случае определенные действия следует предпринять. Не оставлять же тебя на съедение, козочка моя бедная, бодатенькая, — и он дружески похлопал меня по коленке.

А потом уже серьезнее:

— Да, Машка, попала ты как кур в ощип. Сама-то хоть знаешь за что?

— Догадываюсь. Но догадки такие туманные, что и говорить о них несерьезно… Да и страшно, — добавила я почти шепотом и искоса глянула ему в лицо — что скажет, станет ли спрашивать дальше? Не стал. Умный. И осторожный.

— Ну давай, думай, действуй и не грусти. Пробьемся.

Думать я пошла в буфет. Попросила сварить себе чашку крепкого, хорошо двойного и очень сладкого кофе, сняла с носа очки, чтобы не видеть ничего вокруг и не отвлекаться, и начала составлять внутри себя некий список. Пункт первый — а стоит ли овчинка выделки? Постановила — стоит. Дядя Веня прав. Если назвать фамилию Чеботарева на всю страну в малоприятном контексте покушения на убийство, за него действительно возьмутся свои же. Правда, не факт, что они же не возьмутся и за меня — ну пошумят потом газеты, что, мол, службы устранили известную журналистку, да и успокоятся. Все равно же никто и ничего не докажет. С другой стороны, если пустить все на самотек, они и так рано или поздно разделаются со мной. Хотя бы из принципа. Да и не в моих правилах отступать. Итак, решено — в бой!

Далее. Что нужно сделать? Для начала позвонить Петюне и предложить ему съездить куда-нибудь на пленэр месяца на два. А в противном случае быть готовым отвечать на самые разнообразные вопросы касательно моей персоны и нашего совместного проживания. Например, не забыть подтвердить, что он и только он отец моих детей. Потом… Позвонить в Энск и предупредить Славу скрыть участие во всем этом деле Медведя Ивановича, а также напомнить ему, что на самом деле ни он, ни его жена ничего не знают о моей личной жизни и участии в ней Ники. Затем… Позвонить отцу и матери и опять-таки вдолбить им в голову, чтобы они не проболтались о том, что Наташа и Вася от разных отцов — в деле должен фигурировать Петюня и только Петюня. Теперь он французский гражданин — до него так легко не доберутся. Иван… Его тоже предупредить… Это я сделаю не по телефону.

Господи! Как оказалось, единственное, чего я действительно боялась, так это того, что какой-нибудь борзописец разнюхает про отцовство Аслана и выболтает эту информацию. Все же остальное… Ну сплю я иногда с мужчинами — тоже мне новость для еще относительно молодой и уже незамужней женщины. Ну в друзьях у меня самая разношерстная компания. Ну не общаюсь я с отцом много лет… Больше ничего лакомого и не найти. Итак, если обезопасить себя от призрака Аслана, то пристальное разглядывание журналистской братией всей остальной моей жизни не смущало ничуть.

Глава 26

Решено — сделано. Я позвонила всем, кому наметила, разговор с Ванечкой и детьми отложила до возвращения домой, и отправилась назад к Максиму.

— Ну что надумала?

— К началу военных действий готова, — отрапортовала я и щелкнула каблуками.

— Вольно. Я, кстати, тоже подготовился.

И словно нажали кнопку, запускающую некий двигатель — так все стремительно закрутилось вокруг. Для начала Максим собирался сляпать «гранатку», как он выразился, для вечернего выпуска новостей, только факты: во время командировки в Сибирь было совершено покушение на журналистку компании Марию Луневу, многое указывает на то, что в деле замешаны наши силовые ведомства. А на более позднее время или, в крайнем случае, на завтра, пригласить в студию представителя ФСБ с комментариями и там «бомбить» его всерьез. Тогда же Максим планировал показать кадры, снятые в вертолете и потребовать объяснений по поводу письменных показаний Петренки. То, что Максим собирался провести этот эфир сам, сказало мне, насколько серьезно на самом деле он отнесся к тому, что предстояло сделать. Флешку у него забрали, чтобы смонтировать короткий сюжет, который должен был включить все самые яркие из снятых Игорем кадров. Оттуда же должны были взять несколько планов для «гранатки» в «Новостях» — так, некий манок.

Я почувствовала себя несколько не у дел и, бестолково потолкавшись в коридорах, прикинула, что как раз успею смотаться на дачу, чтобы проведать своих, но Максим категорически запретил мне делать это.

— Сиди здесь и не высовывайся. Неужто не понимаешь, что время до эфира — последнее, чтобы попробовать все-таки без лишней суеты хлопнуть тебя?

Пришлось ограничиться звонком. Трубку сняла Натка.

— Привет. Как у вас дела?

— Нормально! — Ну и тон.

— Я сегодня буду очень поздно, Наташ. Посмотрите вечерние новости… Только не пугайтесь, ладно? Я приеду, все расскажу и объясню. Передай это, пожалуйста, Ивану.

— Сама и передавай.

Трубка хлопнула о какую-то твердую поверхность. Шаги прочь. Потом более тяжелые обратно. Иван.

— Машуня?

— Я просила Натку передать тебе, но она не захотела.

— Мы в состоянии хрупкого перемирия. Утренние военные действия завершились в ничью, теперь противники выжидают, — он бодро рапортовал, но мне стало не по себе.

— Я тебя люблю.

— Я тоже очень тебя люблю… Ты это хотела мне сказать?

— Нет…

— Не-ет?

— Не смейся, дай договорить. Я просила, чтобы вы посмотрели вечерний выпуск новостей, а тебе хотела передать, что просто не успела рассказать о том, что в нем будет. Можешь догадаться — почему.

— Хорошо, — настороженность и беспокойство в голосе.

— Ну, до вечера? Я, правда, буду поздно.

— Я дождусь тебя.

Положила трубку. Значит, Натка все еще воюет… Маленькие детки — маленькие бедки, а большие дети… В задумчивости вышла в коридор, и тут же вскрикнула от неожиданности, наткнувшись на кого-то большого и стремительного.

— Машка! Хоть и в очках, а, как обычно, ни черта не видишь вокруг!

Это был Перфильев.

— Наконец-то! Тут такое творится, а ты в какие-то отгулы подался. Хоть бы предупредил!

— Так получилось. Сам не думал, что уеду. А так… Сорвался, и все тут.

— Где был-то хоть?

— Да так. У друзей…

— Понятно… — на самом деле ничего не понятно, ну да ладно, не мое, в конце концов, дело. — Ты уже слышал о сегодняшнем шоу?

— Да. С этим и шел к тебе. Слушай, молодец какой этот парень, с которым ты ездила в Энск.

— Игорь.

— Да, Игорь. Кстати, раньше его у нас не видел. Откуда взялся? Вроде и ставок-то свободных не было.

— Для начальства ставки всегда есть.

— Думаешь, блатной?

— Да хоть какой, главное, чтобы дело делал хорошо.

— Это точно. Я попросился сегодня в студию работать. Так что буду рядом.

— Спасибо… Ты знаешь, Наташа вчера ночью вернулась. Не предупредила, ничего не сказала. Сама. Как снег на голову. И такая злая, обиженная, раздраженная. Просто сама не своя. Что там могло случиться?

— Не знаю, — смотрит в сторону, притопывает ногой и явно думает о чем-то своем. Неинтересно. Да и чего удивительного? Моя девка, мне и разбираться с ее проблемами.

Время, оставшееся до вечернего выпуска, прошло быстро и очень насыщенно. Телефоны в приемной Незнающего просто-таки раскалились. Танька Морозова, один из самых опытных редакторов на канале, попыхивая неизменной беломориной, осуществляла жесткий прессинг по всему полю. Пресс-служба ФСБ отбивалась, как могла, но к семи часам вечера назвала-таки имя человека, на которого повесили обязанность прокомментировать ситуацию с позиций федералов уже в сегодняшнем эфире — Петр Степанович Маричев. Я забилась в монтажку и оттуда позвонила дяде Вене. Ему это имя ни о чем не говорило. Однако через несколько минут, когда я связалась с ним снова, он уже кое-что знал.

— Фуфло. Так, человек для разговоров. Выслушает, выдаст заготовленные тезисы и все. Но знаешь, о чем это заставляет задуматься? Либо руководство действительно ничего не знает о твоем деле, и Чеботарев с Крутых действуют на свой страх и риск, и тогда после этого эфира их дело — швах, и тебе дико повезло. Либо в ФСБ как раз все очень хорошо знают и сумели настолько обезопасить себя, что посылают пешку, чувствуя себя абсолютно уверенными. И тогда, моя дорогая…

— Не пугайте, дядя Веня. И так страшно… Но как они могли подготовиться? Ума не приложу.

— Боюсь, ты скоро это узнаешь. Ну, как бы то ни было, ни пуха, ни пера, девочка. Созвонимся после.

— Хорошо. И к черту!

Вечерний выпуск прошел гладко. «Гранатку» поставили первой, даже перед отчетом о том, что нынче поделывал Президент. И она-таки рванула. Сделали все профессионально и красиво.

Мы с Максимом смотрели из эфирной аппаратной. Вот закончилась реклама, пошла заставка «Новостей». Выпускающий режиссер Сашка Птульчиков, обычно прозываемый Стульчик, как паук раскинувший руки над пультом, операторам и ведущей Ольге Исаевой:

— Тишина в студии. Работаем на первую камеру… Начали.

Ведущая в кадре:

— Вчера ночью вернулась из командировки в Сибирь наша съемочная группа, — Ольга, которую я видела живьем в студии и со спины, в телевизоре, что висел на стене в аппаратной, представала во всей красе — хорошенькая, молоденькая и очень деловитая. — Вполне невинная поездка в одну из отдаленных воинских частей, взявшей под свою опеку мальчиков-сирот, едва не обернулась для наших коллег трагедией.

Сашка двинул на пульте несколько рычажков, одновременно уводя звук из студии и запуская в эфир сюжет. Ольга внизу тут же принялась поправлять почему-то всегда выбивавшуюся на макушке прядь волос, глядя на себя в монитор, как в зеркало. А я снова повернулась к телевизору.

На экране мелькали кадры нашего сумасшедшего полета над тайгой. Ревели моторы, грохотали выстрелы. А вот и я — перезаряжаю автоматный рожок. Админ прижимает к себе окровавленную руку. Ильченко, припавший к выбитому окну с калашом. Впечатляет. Снова я, уже здесь в Москве — интервью записали буквально час назад в коридоре компании.

— Я убеждена… — говорю я сама себе с экрана — очкастая, взъерошенная и слегка перепуганная, короче, дура дурой. Очень натурально.

А выпускающий редактор тем временем колдует над титровальной машинкой и в телевизоре под моей физиономией появляется титр — Мария Лунева, корреспондент.

— Я убеждена, что событие это носит далеко не случайный характер. Более того, у меня есть определенные доказательства причастности к этой акции наших спецслужб.

Титр гаснет. Стульчик — в микрофон:

— На вторую камеру… Начали.

Ольга из студии, отчаянно таращась как бы в камеру, и, стало быть, глаза в глаза миллионам телезрителей, а на самом деле в телесуфлер, расположенный прямо под камерой, продолжает:

— Смотрите в нашем вечернем эфире программу, в которой мы попытаемся разобраться в создавшейся ситуации. В студии на вопросы нашего комментатора Максима Незнающего ответит представитель Федеральной Службы Безопасности Петр Маричев.

Стульчик запустил отбивку, бодрая музыка которой резанула по моим разгулявшимся нервам, как серпом по… гм… Если бы они у меня были, может, тогда я бы не тряслась как овечий хвост? А может, и вовсе наоборот. Кто знает?

Ольга в студии уже бодро рапортовала о жизнедеятельности Президента, а я пошла к выходу. Максим догнал меня в коридоре.

— Ты в гримерку?

— Нет…

— Как нет? Пошли!

— Я?

— А ты думала за моей широкой спиной отсидеться? — и он демонстративно пожал узкими сутулыми плечиками кабинетного умника. — Пойдем, пойдем. Наш будущий собеседник уже, наверно, гримируется.

— Иди. Я сейчас. Нужно еще кое-что сделать.

— Смотри у меня, Мария!

— Ага, — неопределенно откликнулась я и побежала к редакционной комнате.

Глава 27

Слова дяди Вени плотно засели в моей черепушке — если прислали пешку, значит, хорошо подготовились. О существовании видео, снятого Игорем над тайгой, за сегодняшний день узнали слишком многие, а если учесть болтливость админа, то и об участии в нашей судьбе Петренки тоже. А раз знают здесь, наверняка знают и там и уже обдумали ответные ходы и контраргументы. Значит, нужен какой-то козырь, что-то, чего никак не ждут. Да простит меня тот тип в гримерке по фамилии Маричев, но я хотела иметь камень за пазухой, и ни минуты не сомневалась, что при необходимости воспользуюсь им.

В кармане затренькал мобильник, и я была настолько озабочена происходящим, что даже не стала вслушиваться в то, как он поет — мило или гадко, а сразу схватила трубку. Это было письменное сообщение. Оно было кратким, но несло в себе столько…

«Петренка стал шелковый и поет как соловушка. Тайга большая, Маша, а некоторые звезды светят здесь и днем. Не волнуйся. Действуй. Мишка косолапый со товарищи».

Медведь Иванович! И Слава Ильченко. О каких еще звездах-то тогда разговор? Тоже мне конспираторы великовозрастные! Ну что ж, значит, можно не опасаться, что Петренко внезапно исчезнет. Как известно — нет человека, нет и проблемы. От себя добавим: нет и свидетеля, а без свидетеля его показания, даже рукописные, яйца выеденного не стоят. А теперь за ним есть кому присмотреть…

Хотела позвонить домой, но поняла, что нет времени на подробные объяснения, которых там наверняка потребуют с меня. Поэтому с сожалением отключила телефон — все равно на эфире пришлось бы, захватила из сейфа то, что хотела, и отправилась в гримерку.

Пришлось ждать — оба гримера были заняты. Мальчик колдовал над ничем не примечательным мужчиной в удобно-сером костюме, а девочка порхала вокруг Незнающего. Я ее понимала — не каждый день получаешь доступ к телу начальника, да еще имеешь возможность расписать его… Чуть не сказала «под Хохлому». Нет. Тут из людей нормальных делали звезд экрана. Обычно я с трудом узнавала себя после вмешательства опытного гримера и парикмахера — такая получалась красотка, что потом хоть спи стоя, чтобы не размазать и не растрепать полученный эффект. И почему, когда прихорашиваешься сама, ничего подобного и близко не выходит?

Наконец мальчик управился с гостем, и тот поднялся из кресла перед зеркалом. Взглянул на меня.

— Здравствуйте, Мария Александровна.

Как приятно, что половина ФСБ знает тебя в лицо! По крайней мере, не ошибутся, когда надо будет предпринимать решительные шаги.

— Здравствуйте, Петр Степанович. Скажите, а вы и правда Маричев?

— Что-о?

— А то ваши коллеги, которые посетили меня некоторое время назад, сначала тоже были…

Незнающий вдруг резко развернулся в своем кресле и рявкнул:

— Хватит языком молотить, Мария. Меньше часа до эфира. Садись гримироваться. Потом пиджак тебе какой-то подобрать нужно. Еще наговоритесь в студии, — и глянул так, что я в момент прикусила свой болтливый язык.

Эфиры типа того, что предстояло провести сейчас, шли из маленькой студии. В нее-то мы и поднялись полчаса спустя. Дорогой гость в последний момент вытащил носовой платок и высморкался. Таньке Морозовой пришлось, костеря его в душе на чем свет, мчаться вниз к гримерам, чтобы позвать кого-то из них запудрить ущерб, нанесенный этим несвоевременным «естественным физиологическим отправлением». Режиссер рассадил нас, а оператор-постановщик быстро подправил свет. Вот уже на лацканах повисли крошки-микрофончики, за свои размеры и обычное месторасположение на клиенте именуемые «петличками», мы по очереди посчитали вслух по просьбе звукорежиссера. Ведущий оператор в последний раз проверил у своей бригады взятые планы: одна камера крупный на Незнающего, другая — на меня, третья — на гостя, четвертая, закрепленная чуть выше и запускаемая с режиссерского пульта, держит общий план. Перфильев, стоявший у второй (моей) камеры — вот ведь подсуетился — высунулся и подмигнул мне ободряюще. На эфирном мониторе рекламу сменила наскоро сляпанная шапка нашей программы. Режиссер по громкой связи:

— Внимание, тишина в студии. Мотор!

Незнающий:

— Здравствуйте, уважаемые телезрители. Наш экстренный выпуск посвящен событию, имевшему место позавчера. Мы уже сообщали вам о нем в последнем выпуске «Новостей». Покушение на любого сотрудника нашей телекомпании, даже если он и не столь известен, как Мария Лунева, которая в этом году вполне заслуженно стала лауреатом ежегодной премии «Лавровая ветвь», не может не вызвать понятного волнения и озабоченности…

Господи, а я уж и забыла о полученной премии. Кажется, так давно…

— Итак, сегодня в нашей студии лица, прямо скажем, заинтересованные. Сама Мария Лунева…

— Здравствуйте, — пролепетала я, таращась в камеру.

Да я же в прямом эфире! Словно кипятком окатило. Дошло, что называется! На телевидении я работаю уже очень давно, но вот в переплет реального эфирного времени, когда ты сидишь здесь и знаешь, что на тебя сейчас смотрят не только черные и испытующе-холодные зрачки телекамер, но и миллионы (а в это время и по этому поводу их было действительно очень много) телезрителей, попала впервые. Мама дорогая!

Но вот заговорил Маричев, и я как-то сразу вышла из своего ступора, потому что говорил он вещи более чем важные, сразу определившие позицию, занятую ФСБ.

— Вот вы назвали меня лицом заинтересованным. Простите, но это не совсем так. Даже совсем не так. Я категорически заявляю, что Федеральная Служба Безопасности не имеет к этому печальному событию никакого отношения. Более того, мы собираемся взять на себя расследование. Борьба с терроризмом входит в наши обязанности.

— Так вы полагаете, это был террористический акт?

— Не сомневаюсь.

Незнающий сдержанно улыбнулся, зыркнул на меня предупреждающе и вновь обернулся к гостю.

— Слишком удобное и более чем распространенное в настоящее время объяснение, Петр Степанович, вы не находите? К сожалению, у нас есть доказательства, напрямую говорящие о непосредственном участии в этом деле ваших коллег. Но для начала давайте вернемся назад и вникнем в саму историю вопроса.

На большом мониторе перед нами поплыли уже совершенно измучившие меня кадры вертолетного боя. На этот раз его показывали подробнее.

— Прошу вас, Мария Александровна, расскажите, как все это произошло.

Я перевела дух.

— Мы уже возвращались домой. Полковник Люлькин, один из соседей полковника Ильченко, в части которого мы и снимали, собирался лететь в Москву по своим, совершенно не относящимся ни к нам, ни к этим событиям делам, и вызвался подбросить и нашу группу. Ильченко провожал нас. Однако по пути к части Люлькина на вертолет, в котором мы летели, было совершено нападение.

— Мария Александровна, вы знаете, кто это сделал?

— Да. Полковник Ильченко узнал вертолет. Он принадлежал одному из местных криминальных авторитетов Сергею Петренко. Спаслись мы буквально чудом, благодаря опыту нашего летчика, и чьему-то выстрелу с земли. Сейчас вы видите его результаты.

На экране плавился, стремительно несясь к земле вертолет противника.

— Сразу оговорюсь — я понятия не имею, кто стрелял в них и почему.

Монитор погас и Незнающий выразительно уставился на гостя, который выглядел на удивление спокойным и невозмутимым. «Знает, сволочь! Если бы все материалы не были бы все время при мне, подумала бы, что и запись-то видит не в первый раз!»

— Мария Александровна, а могу я спросить, почему, отправляясь проводить в часть доброго друга и знакомого полковника Люлькина столичных гостей, полковник Ильченко взял с собой в полет автомат Калашникова и кучу патронов? Вам самой не показалось это странным? Быть может, принимая в расчет этот более чем странный факт, имеет смысл предположить, что покушение было затеяно не против вас, а против него? И вы просто попали в разгар какой-то местной разборки?

— Логично, — Незнающий перевел взгляд на меня.

— И рад бы в рай… Только то, что вы видели сейчас на экране, — это конец истории, а не ее начало. С господином Петренко я имела несчастье познакомиться за два дня до этого, о чем жалею до сих пор.

И я вкратце пересказала мои приключения на фазенде у Петренки и слегка подкорректированные похождения в тайге — в эфирном варианте меня просто нашли солдатики Ильченко, отправленные им на поиски после того, как протрезвевший Игорь поднял кипеж.

— И все равно непонятно, почему вы склонны приписывать участие в покушении именно ФСБ… Ах, понятно! Сейчас вы предъявите мне ту самую бумажку, которую под дулом пистолета — просто кинобоевик какой-то — вам написал тот самый бандит! Но почему мы должны будем поверить его словам?

— А им верить и не надо. Практически все, что он там написал, вранье.

— Ну вот видите…

— За исключением двух вещей! — перебила я его, решительно подаваясь вперед, чем вызвала переполох у Перфильева, который срочно начал менять план, а изменив, замахал на меня руками, явно сердясь, но мне уже было совершенно наплевать на него — гон начался. — Во-первых, он назвал здесь фамилию. Вот — Чеботарев Владислав Николаевич, а я знаю, что это реальный человек, действительно работающий в ФСБ. Более того, я уже имела относительное удовольствие общаться с ним до всех этих дел в Энске. И во-вторых, Петренко говорит, что действовал по его непосредственному указанию.

— Человек с такой фамилий не состоит на службе в ФСБ.

— Вы знаете всех поименно? — Незнающий жестом велел мне заткнуться, и заговорил сам. — На мой взгляд, нет никакой возможности запомнить фамилии всех сотрудников Федеральной Службы Безопасности, и то, что вы говорите нам сейчас, может означать, что вы либо выдаете непроверенную информацию, либо были готовы к подобному вопросу. Более того, ждали его. А значит, фамилия Чеботарев как раз очень хорошо знакома вам, что особенно интересно с учетом того, что содержание этого документа, — Максим указал на признания Петренки, — не разглашалось, и было озвучено лишь сейчас здесь. Итак, какой же ответ будет правильным? Некомпетентность и голословие, заметьте, я не называю это ложью, или же пущена в ход домашняя заготовка?

Хлоп! Я почти услышала лязг железных зубов капкана. Своей эмоциональностью и вспыльчивостью я невольно заманила бедняжку Маричева прямо в лапы холодного и цепкого ума Максима. Победно ухмыляясь, я обернулась к гостю. Мерзавец улыбался. Улыбался умиротворенно и простодушно. Оскара ему бы за эту улыбку.

— Ни то, ни другое. Я, конечно, мог бы начать уверять вас, что обладаю феноменальной памятью, или имею такое хобби — зазубривать наизусть фамилии сотрудников своего ведомства. Однако все значительно проще. Где-то месяц назад я получил новое назначение. Оно, как это и положено, проходило через отдел кадров, и я видел этот приказ. Случайность? Перст судьбы? Кто знает, но в том же приказе был параграф, касавшийся господина Чеботарева — его как раз отправляли в отставку. Именно поэтому я со всей ответственностью могу вам сейчас заявить — такой человек в органах больше не служит.

И ведь как врет, просто песню поет!

— Простите, — опять Максим. — Вы говорите — месяц назад?

— Да.

— Тогда как быть с тем, что, когда господин Чеботарев посетил меня и Марию Александровну здесь, на телецентре, его удостоверение было при нем? И произошло это всего лишь неделю назад. Он был не один, а со своим напарником. Разговор состоялся в моем кабинете. Свидетелей можно найти достаточно. И потом я сам видел их документы.

Тоже врет, ведь. Они же назвались тогда Петровым и Степановым… Что я чуть было не выболтала в гримерке! Вот балда!

— Документы могли быть поддельными…

— А личности? — и я победно прихлопнула лежавшую передо мной на столе флешку, за которой и ходила перед эфиром.

Маричев с самого начала посматривал на нее более чем подозрительно и не зря! Через минуту, после того, как юная и очень хорошенькая секретарша Незнающего Юлечка, обычно выполнявшая такого рода поручения, забрала не зря припасенный мной материал у меня и отнесла в эфирную аппаратную, откуда могли запустить видео, все мы увидели Лелика и Болека выходящими из дверей телекомпании.

— Остановите здесь, потому что дальше господа начали ругаться матом и выдавать важные государственные тайны, — попросила я и взглянула на гостя.

Конец у разговора получился скомканным, но я была просто счастлива. Прищучили! Все-таки прищучили! По-прежнему невозмутимый, но какой-то пригасший Маричев в сопровождении Таньки Морозовой проследовал умываться. А мы с Незнающим двинулись в сторону его кабинета. Смыть грим можно было и там. Как у всякого уважающего себя начальника у Максима за кабинетом была комната отдыха и личные удобства при ней.

— Черт! Я уж было подумал — вывернется.

— Максим, ты просто гений!

Он засмеялся радостно и по-мальчишески звонко:

— А ты думаешь, я этого не знаю?

А потом сгреб меня в охапку и поцеловал. Честно вам скажу — я обомлела. Никогда бы и не подумала… Да и с чего? Не было и намека! В себя привела его рука, беззастенчиво сжавшая мне грудь под тонким шелком пиджака. Неожиданно легко отпихнула его от себя — это вам не Ванечка с его плечищами-то. Он хмыкнул и засунул руки в карманы брюк.

— Прости. Прямой эфир, знаешь ли. Всегда так. Езжай домой, выспись, а с утра будем думать, как жить дальше.

Я уже повернулась, чтобы идти, когда он окликнул меня:

— Попроси Юлю зайти ко мне.

Передала порученное, и… Да что греха таить, нарочно задержалась в дверях приемной. Точно. Услышала щелчок — кабинет начальства закрылся изнутри. Прямой эфир, знаете ли! Я пожала плечами и отправилась восвояси.

Глава 28

Когда я добралась до дачи, семья была, что называется, в сборе. И на взводе.

— Звонил дед, — замогильным голосом возвестила Наташа. — Ты что, помирилась с ним?

— Не так чтобы… Что сказал?

— Просил передать, чтобы ты немедленно выгнала своего альфонса, — уничтожающий взгляд в сторону Ивана, — если не хочешь оказаться на том свете и оставить детей сиротами.

— Как всегда мил и деликатен, — прокомментировала я и устало опустилась в кресло.

— Так я не поняла, эти покушения, они что, как-то связаны с ним? — опять кивок на Ивана.

— Что ты чушь городишь? — это уже Вася.

Так, позиции определились. Только Ванечка молчит.

— Перестаньте. Лучше послушайте, что я вам скажу. Это очень важно. Кто бы и когда бы ни спросил вас… Короче говоря, твой отец, Наташа, как и Васин — Петюня, — я взглянула с особым значением на дочь и Ивана, рядом с которым устроился Василек. — Не надо вмешивать сюда кого-то еще. Петюню я предупредила.

— Что, будем отрекаться? — Наташка, зараза, откинулась на спинку кресла и вытянула вперед ноги.

— Будем беречь, — отрезала я.

Запиликал мобильный.

— Да?

— Мария Александровна? Это вас Леонид Иванович беспокоит. Крутых. Помните?

Лелик… Мне захотелось сесть, но я уже сидела. Что делать? Лечь? Так ведь не поможет.

— Я тут смотрел телевизор. Это впечатляло. Поздравляю.

— Спасибо.

— И все?

— А что?

— Да так. Я, собственно, чего звоню? Посоветовать хотел. У вас чудесные дети, Мария Александровна. Сынок-непоседа и дочь-красавица. Берегите их.

Телефонный эфир уже опустел, а я все еще сидела, закрыв глаза и стиснув в пальцах трубку.

— Маша, — кресло качнулось, когда Ванечка присел рядом со мной на подлокотник. — Кто это был?

«Гад один. Высокий, красивый и блондинистый».

Я вытаращилась. Он сказал — дочь-красавица. Он! Там, в Париже! Из-за него Натка такая вздернутая, несчастная. Паразит! Что ему от девчонки-то нужно было?!

— Наташа, а там в Париже… Как звали того человека, с которым ты встречалась?

Натку даже подбросило от злости. Она вскочила на ноги, уперла руки в бока и, нависая надо мной, заорала:

— Уже вынюхивала! Да как ты смеешь? Сама трахаешься с кем попало, а мне…

Она замолчала, когда с подлокотника поднялся Иван:

— Я правильно понял, что ты наняла меня воспитателям к твоим детям?

— Да… — пролепетала я, совершенно не понимая, к чему это он клонит.

— И ты по-прежнему считаешь, что я должен их воспитывать?

— Ну…

— Да?

— Да.

Он начал демонстративно расстегивать ремень на брюках, а потом одним театральным жестом выдернул его и сложил пополам. Натка смотрела на его действия презрительно кривя губы.

— Ты ведешь себя, как капризный ребенок, дорогуша. И наказывать тебя стоит как ребенка. Пошли. Я не хочу, чтобы твоя сердобольная матушка висла у меня на руке.

— Никуда я не пойду! Еще чего выдумал!

— Не вмешивайся, — Иван впихнул меня назад в кресло, а потом решительно ухватил Наталью за руку и выволок из комнаты.

Я, конечно, помчалась следом, но негодяй захлопнул дверь у меня перед носом, а потом еще и запер ее. И, как я ни колотилась, никто меня не впустил. Не знаю, что там у них происходило, потому что, кроме общей тональности вселенской ругани, я ничего не разбирала. Потом все затихло, и я опять робко постучала. Отпер Иван.

— Я же сказал — не вмешивайся. Иди, займись Васей. Общаешься с ребенком раз в две недели и то по пять минут.

— А… — дверь захлопнулась у меня перед носом.

Я поплелась в гостиную. Вася встретил меня деловитым вопросом:

— Он ее поколотил?

— По-моему, нет.

— Жаль. Стоило бы. Мам, а что такое трахаться?

«Святые угодники! Только этого мне сейчас не хватало».

— Это грубое слово. Не надо его повторять.

Опять зазвонил телефон. На сей раз это был Перфильев.

— Как самочувствие?

— Блистательно.

— Что поделываете?

— Мы с Васей смотрим телевизор…

— А Иван пошел пороть Наташку, — внезапно крикнул мне в самое ухо, а значит, и в телефон Васька.

— Что-о?

— Да нет…

— Ремнем из собственных штанов. Он утащил ее в свою комнату и запер дверь, — опять проорал Василек, и я спихнула его с кресла, погрозив кулаком в его ухмыляющуюся бесовскую рожицу.

— Что там у вас происходит, Мария? Вы что, все с ума посходили?

Ого! Ну и голосок у него сделался.

— Не беспокойся. Все тихо, мирно и внутрисемейно.

— Внутрисемейно, значит?

— Точно.

— Оч-чень хорошо, — шмякнул трубку так, что у меня в ухе зазвенело.

Ничего, сейчас отойдет, перезвонит. Ну вот, я же говорила!

— Да?

— Ну, сука, ты у меня за это поплатишься! Я знаю, чего ты боишься, и знаю, как воплотить твои кошмары в явь. До встречи, паскуда!

Я отбросила от себя мобильник, словно ядовитую змею и сжала ладонями лицо. Потом заколотившееся молотком сердце подпрыгнуло куда-то к горлу, в глазах у меня потемнело, ковер, только что лежавший на полу, почему-то ринулся на меня, оказавшись прямо перед глазами, я еще успела услышать, как Васька кричит где-то в доме: «Дядя Иван, дядя Иван, скорее, мама упала!», и погрузилась в черноту.

Очнулась я от резкого запаха нашатыря. И, видно, далеко не сразу, потому что надо мной уже склонялась незнакомая женщина в белом врачебном халате. Скорая? Попыталась повернуть голову, и все передо мной поплыло, да так противно, что я снова зажмурилась.

— Эй, не засыпай! — «сердобольная» врачиха ощутимо шлепнула меня по щеке.

От ее пощечины у меня словно отложило уши. Я внезапно услышала Наташкин плач где-то в стороне, к нему приплетались громкие всхлипывания Васьки. Рядом бубнили незнакомые мужские голоса. А это-то кто? Открыла глаза опять. Постепенно вращение остановилось. За столом у окна двое полицейских стояли по сторонам от невесть откуда взявшегося Перфильева. Еще один человек в обычном гражданском костюме стоял перед ним и что-то делал такое… Ну да! Он надевал на Перфильева наручники! Час от часу не легче!

— Лежите, лежите. И без вас дел по горло, — голос усталый, раздраженный.

Врачиха сунула мне в пальцы вскрытую ампулку с нашатырем и ушла куда-то вглубь дома. Туда, где плакали мои дети?

— Господи, да что случилось-то?

Кто-то подошел ко мне. Иван? Нет. Какой-то незнакомый дед.

— Убийство. Вот этот, — ткнул пальцем в Перфильева, — убил другого.

— Кого? За что?

Из глубины дома вышел еще один полицейский. Остальные обернулись в его сторону.

— Ну как?

— Пока жив. Но все равно, по-моему, не жилец.

— Кто не жилец? — пролепетала я, пытаясь все-таки подняться.

— Ох, Мария Александровна, вы очнулись?

Подошел ближе, и я узнала в нем нашего местного участкового.

— Когда с вашей-то дачки вызов поступил, грешным делом подумал, что вас того-с, хлопнули. После сегодняшней-то передачи. А тут бытовуха обыкновенная. Да еще такая глупая.

— Если вы мне сейчас же не объясните, что тут стряслось, дело дойдет до еще одной бытовухи!

Хмыкнул.

— Да дело-то простое. Вот этот вот, Перфильев, значит, приехал к вам сюда. Видно, уже был на взводе. Потому что, как только увидел вашу Наташу с этим Ивановым, так сразу ему в морду и дал. Да силу-то не рассчитал. Те-то двое на террасе были. Потом дочка ваша объяснила — скорую они для вас стояли высматривали. Говорили. Она, Наташа-то, плакать принялась, воспитатель ваш вроде успокаивать, а тут и Перфильев этот подоспел. И говорю, как увидел — сразу в морду. Ну, а тот не ожидал, должно быть, такого поворота. Даже и не понял, видно, бедняга, ничего, только от удара этого кувырнулся через перила и вниз на бетон… Так-то вот.

Глава 29

В следующий раз я очнулась уже в больнице. Боже, как не хотелось приходить в себя! Лучше бы я умерла, так ничего и не узнав! Ванечка! Бедный мой Ванечка! Взглянула за окно — светает. Потянулась к кнопке вызова медсестры.

— Я хочу позвонить. Где мой телефон?

Пожала плечами, позевывая:

— Его не было с вами. Попозже, если захотите, кто-нибудь из родственников вам его подвезет.

— Где я?

— Склиф.

Вскинулась:

— Я хочу знать. Одновременно со мной должны были доставить человека. Раненого. Иван Иванович Иванов. Узнайте, пожалуйста. Это очень важно.

— Хорошо. Только лежите.

Вернулась через пять минут.

— Есть такой, — быстро назвала отделение и номер палаты, и я ухватилась за эту информацию с маниакальной жадностью. — Состояние тяжелое. Спите. Слезами горю не поможешь.

— Я не засну.

— Заснете.

Укол, который она сделала, и правда вскоре погрузил меня в сон. Поздним утром, когда я открыла глаза, рядом сидела Наташа.

— Где Вася?

— Арестован, — заплакала.

— Я имела в виду твоего брата.

— А… Он у деда с бабушкой. Приехали, забрали. Как ты себя чувствуешь?

— Невнятно.

— Я привезла твой телефон и так кое-что.

— Спасибо… Наташа, сходи, пожалуйста, узнай о состоянии Ивана.

— Я уже узнавала недавно. Говорят, состояние тяжелое, но стабилизировалось. Я даже не поняла, как все это, собственно, произошло, — слезы одна за другой катились из ее глаз, и она не пыталась вытирать их, будто не замечала.

Ей было лучше. Я плакать, похоже, просто не могла.

— Мамочка, прости меня, пожалуйста. Я вела себя так ужасно… Я не хотела, просто…

— Да ладно, что уж теперь. Все мы иногда бываем… Лучше расскажи, что все-таки произошло после того, как я отключилась?

— Васька поднял крик. Мы с Иваном прибежали, он поднял тебя и уложил на диван, попытался привести в чувство, не смог, отправил меня вызывать врачей, а Ваську на кухню за водой. Я позвонила, потом постояла возле тебя, ты все не приходила в себя, и я испугалась. Тут Иван отправил меня на улицу, встречать скорую. Через какое-то время вышел сам. Я разревелась. Он стал меня утешать, обнял. А тут Василий…

— Он что-то говорил, как-то объяснился?

— Сказал: «Ах ты сволочь!» и все…

— Ничего не понимаю. Конечно, Васька младший порол ему какую-то чушь по телефону…

— Какую?

— Ну он спросил, что мы делаем, а Василек ему — мол, мы с мамой телевизор смотрим, а Иван в своей комнате тебя ремнем порет. Это как раз тогда было. Он принялся орать на меня: совсем с ума посходили, а потом хлопнул трубку. Вот и все.

— О господи!

— Чего его черт понес к нам? Что он себе в голову вбил? Почему драться полез? Глупость какая-то. И закончилась-то как ужасно! — я откинулась на подушку, прикрыла глаза, потом собралась с духом и осторожно села. — Проводи меня к Ивану. Я должна…

Наташка кинулась на меня и так стремительно, что я не успела опомниться, как уже снова оказалась лежащей на постели.

— Тебе нельзя вставать. Врач сказал — категорически. А потом к нему все равно никого не пускают. Правда. Я пыталась.

Не знаю, что бы я стала делать, если бы в этот момент в палату не вошел Незнающий. Осмотрелся, кивнул.

— Нормально. Хорошо другой раз быть накоротке с Министром здравоохранения и Главным врачом Склифа.

— Так вот почему я оказалась здесь.

— Да, моя дорогая. А то бы валялась сейчас в палате на восьмерых в местной больничке. Наташа, вы совершенно правильно сделали, что сразу позвонили мне. Какая-то совершенно дикая история. Уж всего ждать было можно. Любых страстей, начиная от заложенной бомбы и заканчивая снайперами на соседней крыше, но такого… Вечно ты, Мария… М-да. И что это на Перфильева нашло?

Наташка опередила меня с ответом:

— Это совершеннейшее недоразумение, Максим Александрович. Он не хотел… — и вдруг закончила умоляющим, каким-то униженным тоном, таким странным в ее устах: — Нельзя ли похлопотать, чтобы его отпустили из тюрьмы? Под подписку или еще как-нибудь? Он ведь не нарочно… Это я во всем виновата!

Тут Наташка не выдержала, заревела в голос и выскочила из палаты. Максим потоптался и сел на ее место.

— Почему это она считает виноватой именно себя?

— Она поругалась со мной, я — в обморок. А тут все и произошло. Может, из-за этого?

— Ерунда какая-то… А ты-то чего, голуба душа, с детьми, что ли, никогда не ссорилась, чтобы так реагировать на их выкрутасы?

— Да нет. Не в этом дело. Мне, понимаешь, позвонили…

Глаза Максима сузились:

— Неужто твой дружок из ФСБ?

— Он самый. Не представлялся, конечно, но пообещал смешать с дерьмом, причем в самых доходчивых выражениях. Да, а перед этим звонил другой. Тот, знаешь ли, даже назвался. Крутых, говорит, Леонид Иванович. Этот посоветовал детей беречь. Хорошие они у вас, говорит. Сука!

Максим успокоительно похлопал меня по руке, лежащей поверх одеяла. Потом задумался, покусывая ноготь.

— Странно. Это что же получается? Они, что ли, не договорились, кому звонить и что говорить?

— Не знаю я, Максим. Не знаю! Пойми, сейчас совсем не этим голова занята.

— Да… История… Перфильев в кутузке… И воспитатель твой ни за что, ни про что… Теперь и на даче-то этой тошно будет после таких дел.

— Да черт с ней, с дачей! Ведь люблю я его, а он там при смерти лежит! А я тут, как бревно! О господи!

Максим растерялся, а я, похоже, все-таки смогла заплакать, хотя выходило это так мучительно и неловко, что лучше б не выходило вовсе. Как же больно! Как страшно и больно! Ну почему все у меня вечно так?! Да и у Ивана… Мало ему Энских дел, так еще это! Глупо, до обидного глупо! Васька… Всегда такой милый, добродушный… Даже тогда, когда и следовало бы применить силушку, предпочитавший все спустить на тормозах, на хохмачестве. Что с ним-то случилось? Как же все сплелось, скрутилось. Не распутать… Полный букет радостей земных! Полный?! Господи!

— Максим, мне нужно сделать заявление в полицию! Необходимо, чтобы моих детей охраняли! Он же ясно намекнул, да и второй, я думаю, говорил о том же. Я не хочу, чтобы и ребят втянули в эту безобразную разборку.

— Не беспокойся, эти скоро сами за тебя возьмутся, как только врачи позволят. Витаминыч к тебе уже приходил?

— Кто это?

— Врач. Твой врач, балда! Его зовут Юрий Вениаминович, в местном фольклоре — Витаминыч. Первоклассный специалист, живо тебя на ноги поставит. Ну ладно… Пойду. Лечись. Здоровой и помирать веселее. И не волнуйся, я потрясу связями, поговорю где нужно. О звонках с угрозами уже сегодня будет сообщено в эфире. И еще… Да! Необходимо будет предупредить охрану внизу, чтобы не пускали к тебе никого, кроме отдельно взятых. Держи ручку. Пиши список тех, кто имеет доступ к телу.

Подождал, пока я нацарапала с десяток фамилий, а потом, простившись, вышел. Дверь за ним закрывалась медленно, и я успела услышать, как Наташа снова начала просить его похлопотать за Ваську Перфильева. Да уж! Чего только не бывает в жизни. Правду говорят: раз в году и веник стреляет. Но почему именно в человека, которого я люблю?!

Я попыталась представить себе Ивана. Как он сейчас? Весь в бинтах? Упал с высоты террасы на бетон… Позвоночник! Господи… И голова… Бедная его головушка. Неожиданно пришел на память мультик «Том и Джерри», когда кот ударяется головой и ему вдруг начинает казаться, что он мышь. А потом в течение всей серии его бьют по голове, стараясь привести в чувство, а он то снова становится котом, то опять превращается в мышь. Я начала хихикать, и еле смогла взять себя в руки и перестать, какой-то не охваченной общим настроением частью мозга отчетливо понимая, что это самая настоящая истерика.

В палату вернулась Наташа. Почти сияющая.

— Он обещал похлопотать. Быть может, Перфильева смогут освободить? Главное, чтобы Иван не умер… Ох!

— Да, это действительно главное, — мигом прекращая веселиться, подтвердила я. — Что с ним? Что говорят врачи?

— Мне сказали только, что, судя по всему, позвоночник не поврежден, а значит, паралич ему не угрожает. Руки, ноги целы. Так что основное — ушиб головы. Пока он без сознания.

— Надо сообщить им, что он страдает амнезией. Это важно.

— Амнезией? — Наташка изумленно вытаращила глаза.

— Да. Четыре года назад попал… в катастрофу. Видимо, тоже был сильный ушиб головы. Когда очнулся, из памяти ушла вся прошлая жизнь. Восстановить не удалось даже имя…

— Так вот почему Иван Иванович Иванов…

— Да. И вот опять… Господи, ну за что? Где врач? Когда мне можно будет вставать? Я хочу его видеть. Ох! Нет! Не это сейчас главное. Дай мне телефон. Я должна позвонить деду. А ты сядь рядом и слушай. Это тебя тоже касается.

Отец откликнулся почти сразу и, как обычно, по-военному четко:

— Лунев. Слушаю.

— Папа…

— А… Оклемалась?

— Да. Спасибо, — хотя за что? Ну ладно. — С Васей все в порядке?

— Да. А что, собственно, может произойти?..

— Мне звонили и угрожали. Угрозы эти непосредственно касаются детей. Пока я в больнице, мне бы хотелось, чтобы ты взял под свою опеку не только Васю, но и Наташу. Только… Папа, это может быть опасно. Аслан…

— Да я эту морду в лепешку размажу, если он только посмеет…

Далее разговор сделался неконструктивным, но главное все же я для себя уяснить смогла — дети будут под надежным присмотром. Отключила телефон.

— Мама… — Натка дотронулась до моего плеча.

— Так-то, милая, — собственный голос долетел словно издалека.

Глава 30

Как же я устала… Стиснула зубы. Мне нельзя болеть! Только не сейчас! Где этот Витаминыч, черт его дери?

— Наташа, езжай к деду и оставайся там. Мне так будет спокойнее. И прошу тебя, сдерживайся. Дед у тебя не подарок…

— Не волнуйся, мама. Я уже знаю, к чему может привести… — закусила губу, встала, потом неловко клюнула меня в щеку и, подхватив сумочку, пошла к дверям. — Я буду звонить.

— Хорошо.

Улыбнулась, открыла дверь и с размаху врезалась в чей-то живот. Он был так объемист, что казался чем-то отдельным и самостоятельным, тем более что виден был только он — сам его хозяин все еще оставался в коридоре. Наташа извинилась, обогнула эту поразительную плоть и, махнув мне последний раз, исчезла. Живот же двинулся вперед, постепенно перерастая в коротенького, совершенно лысого и потому особенно шарообразного человечка в белом халате, который он и не пытался застегивать. Витаминыч, а я почему-то совершенно не сомневалась, что это именно он, докатился до моей кровати и с некоторой опаской, кряхтя, опустился на стул.

— Ну-с, Мария Александровна, как настроение?

— Раздраженно-потрясенное.

— А вот мы укольчик, и все будет ладненько и спокойненько.

— Не надо мне такой укольчик. Мне бы, Юрий Вениаминович, другой, чтобы на ноги скорее встать.

Деловито сопя, обернул мне руку черным полотном тонометра, накачал воздух, вздернув короткие бровки, посмотрел на результат.

— Поспешишь, людей насмешишь, Мария Александровна.

— Пусть смеются, а мне не до смеха.

— Слышал, слышал.

— Вы видели его?

— Его?

— Ну… Иванов его фамилия. Привезли вместе со мной.

— А… Нет. Не моя епархия, — завладел моей рукой.

— Мне бы узнать… Глядишь, и укольчика бы не понадобилось, — улыбнулась заискивающе, стараясь не думать о том, как сейчас выгляжу.

Посмотрел задумчиво — то ли пульс считал, то ли что прикидывал. Потом засопел еще громче, словно пар разводил, и поднялся.

— Зайду еще разок ближе к вечеру.

— Да подождите же! Что со мной? Долго мне еще валяться?

— Тише-тише. Учитесь у древних. И спешить надо медленно.

Вышел, и почти сразу же в палату вплыла медсестра, позвякивая подносом, на котором был нехитрый больничный обед. А на десерт оказался шприц… Я проснулась, когда за окнами уже темнело. Меня опять навестил уютно сопящий Витаминыч, и все повторилось — давление, пульс, пожелание хранить спокойствие и уверения в том, что все болезни у нас исключительно от нервов, а потом ужин и опять шприц…

В этот раз я проспала недолго. Наверно, в том был повинен сон. Мне приснился Иван, лежащий неподвижно на больничной кровати. Глаза закрыты, беспомощно раскинутые руки поверх одеяла. Сама я находилась в ногах постели, и когда попробовала приблизиться, то не смогла… Потом ощутила еще чье-то присутствие в темной и тихой комнате, а через мгновение увидела какое-то движение. Шевельнулась занавеска на открытом окне, шорох… А потом какие-то звуки — словно кто-то закашлялся сухим лающим кашлем, а на белой простыне, укрывавшей Ивана, прямо у него на груди, вдруг расцвели одна за другой красные гвоздики…

Я закричала отчаянно, но почему-то беззвучно и… проснулась. Было темно, тихо, в открытую форточку долетали запахи нагретого за день асфальта, и шумы редких машин, пролетавших по Садовому кольцу. Но каким же немыслимым ужасом дышало все это умиротворенное спокойствие! Я не могла, больше не имела сил лежать и терпеть эти удушающе крепкие объятия. Потихоньку встала. Сначала опираясь на постель, потом по ее спинке добралась до стены, а вдоль ее к двери. Потихонечку, потихонечку, как учил Витаминыч…

К счастью, и моя, и его палаты располагались практически напротив лестницы, и мне не пришлось по-пластунски преодолевать пост дежурной медсестры, достаточно оказалось спуститься вниз с моего этажа на его. Ванечка лежал один — вторая высокая реанимационно-мудреная постель, что была поближе к дверям, пустовала. Я с замиранием сердца подошла, совершенно искренне страшась увидеть на его груди те самые цветы смерти, что привиделись мне в моем кошмаре, но нет. Слава богу, сон остался сном. Правда, лежал Иван точно так же, как мне снилось, но широкая грудь его размеренно вздымалась, и окно было закрыто…

Я подошла еще ближе. Длинные темные волосы его разметались по подушке, лицо заросло черной щетиной, густые ресницы опущены, линия рта расслаблена. Ни бинтов, ни пропитанной кровью ваты, которые виделись мне. Лишь аккуратно приклеенный пластырем сложенный в несколько раз кусок марли над правым ухом ближе к темени. Не будь его, да каких-то трубочек в носу, видно, помогавших ему дышать, подумала бы, что милый мой просто спит. Осторожно придвинула от стены стул и с облегчением уселась.

— Ванечка… — Потом погромче: — Ванечка!

Нет, не слышит. А может, слышит? Ведь говорят, что нужно общаться с больными, лежащими в коме. Кома! Слово-то какое страшное.

Я вдруг вспомнила, как Ильченко, после того, как наш вертолет сел на Люлькинском аэродроме, оглаживая изрешеченный пулями бок спасшей нас машины, сказал:

— В Афгане говорили, что вертолеты — это души подбитых танков.

На что Вадик, хмыкнув, заметил:

— Видимо, поэтому они считаются лучшим средством борьбы с ними.

То же и люди. Ни один зверь, никакая стихия не приносит столько несчастья, как сам же человек себе подобным.

— Ванечка, миленький, вернись ко мне. Ну пожалуйста. Я умру, если ты не поправишься. Слышишь? Я не смогу жить без тебя. Я думала, что любила Никиту, и, наверно, это было так, но я смогла справиться с его уходом и после даже нашла в себе силы на борьбу с отцом. Я была убеждена, что люблю Аслана, но то, что он оставил меня, задело, в основном, мое самолюбие, не став катастрофой. Если же меня покинешь ты, я просто не смогу… Ванечка! Ты меня слышишь? Я люблю тебя… Ванечка! Я боюсь! Ты слышишь? Эти сволочи угрожают уже моим детям. Ты мне нужен! Мужчина ты, в конце концов, или нет?! Кто поможет мне, кто защитит? Ванечка!

Я плакала и прижималась щекой к его расслабленной руке, целовала пальцы, но в ответ слышала лишь негромкое попискивание и сопение приборов, которые, казалось, одни жили в давящей тишине темной палаты…

…Я просидела возле него до утра. Лишь когда солнышко заглянуло в палату, поднялась, поставила на место стул и все так же по стеночке вернулась к себе. Днем принимала гостей, говорила по телефону, ела, лечилась под неусыпным контролем Витаминыча, но все больше отсыпалась. Ночью же опять пробралась к Ивану. Причем на сей раз чувствовала себя намного увереннее не только потому, что теперь твердо знала, как мне нужно поступать, но и даже чисто физически. А еще через ночь меня поймали с поличным. И виновата в этом была только я сама — как-то незаметно заснула прямо на стуле, уронив голову на постель Ивана. Меня повязали и депортировали в палату. Витаминыч, вызванный бдительной медсестрой, сопел более чем укоризненно:

— Мария Александровна, голубушка…

— Мне надо расхаживаться! А спать можно и днем.

— Не пойдет. Не заставляйте меня прибегать к крайним мерам. Пропишу слоновью дозу снотворного ежевечерне, и вся недолга. Что такое, я не знаю?

— Юрий Витамины… э… Вениаминович…

Грозно насупился, потом вдруг хихикнул этаким озорным и слегка разжиревшим херувимчиком и погрозил пальцем:

— Разрешаю посещение с двенадцати до часу днем, потом обед, отдых. После еще пару часиков можете посидеть там, а после ужинать и спать. И никаких споров. Замечу нарушение режима — посажу под арест.

Несмотря на мое категорическое несогласие с его распоряжениями, именно они дали мне возможность встретиться с лечащим врачом Ванечки. Это произошло на следующее же утро, когда я только-только устроилась на стуле у его высокой кровати. Дверь отворилась, и в палату вошел седой худощавый мужчина в белом врачебном халате. На карточке, пришпиленной к его правому лацкану, я прочитала, что его зовут Яков Зиновьевич, и дружелюбно улыбнулась, кивнув. Его же реакция была, прямо скажем, несколько иной. Он замер на пороге и подчеркнуто долго рассматривал меня, а потом внезапно «приголубил» неприязненно-вызывающим вопросом:

— Кто вы и что вам здесь надо?

Я, как это со мной обычно и бывало в такие моменты, мгновенно вспылила:

— А вы кто, и что здесь надо вам?

Он смерил меня убийственным взглядом и, шагнув назад, выглянул в коридор. Через минуту в палату вошла дежурная медсестра.

— Почему здесь посторонние?

Слегка испуганная девушка пожала плечами:

— Я что? Мне сказали — я и пропустила.

— Кто сказал?

— Юрий Вениаминович Кротков.

— Пф-ф! С каких пор он отдает здесь распоряжения?

— Нет, но он считает…

— Меня не интересует, что он считает!

За годы постоянного общения с самыми различными людьми, что было неизбежно при моей профессии, я научилась сразу определять тип, к которому относился тот или иной человек. Этот не был самодуром или мелкой сошкой, дорвавшейся до власти — эдакий синдром уборщицы. Нет, совсем нет. Хотя почему-то очень старался казаться именно таким. Тогда в чем дело? Что-то было с ним не так, и я не могла понять, в чем тут дело. Черт! Так — не так! Сейчас он выставит меня отсюда, и все.

Зиновьич продолжал препираться с медсестрой, а я вытащила из кармана халата телефон и набрала номер главного врача Склифа, который оставил мне Незнающий на всякий случай. По всему видать, случай этот наступил, и мне оставалось только благодарить бога за абсолютную память на цифры, которой он меня наградил.

Разговор мой с местным начальством прошел в гробовой тишине, наступившей сразу после того, как я поздоровалась и назвала собеседника по имени-отчеству. Правда, оказался он достаточно коротким и состоял из увертюры — привет от Незнающего и всяческие благодарности, первого акта, в котором я интересовалась, по какой причине не могу навещать мужа («Главное ведь не печать в паспорте, вы же современный человек и все понимаете»), и второго, завершающего, в котором желаемое разрешение на посещения было получено.

— В порядке исключения, вы ведь понимаете? — ласково-стервозным тоном адресовалась я к Зиновьичу, опуская мобильник обратно в карман. — Я не помешаю ни ему, ни вам, Яков Зиновьевич, но рядом быть должна.

— Черт знает что такое! — пробурчал он себе под нос и двинулся к кровати Ивана, а сестра, воспользовавшись моментом, тут же улизнула в коридор.

Глава 31

Зиновьич начал осматривать пациента, светить маленьким фонариком ему в глаза, приподнимая для этого веки, слушать сердце, проверил капельницу, потом просто задумчиво уставился на приборы, чьи стрелочки и зелененькие синусоиды на маленьких экранчиках были для меня китайской грамотой. Я затаила дыхание. Всегда так делала перед тем, как сунуться к человеку, уже проявившему ко мне неприязнь, но говорить с которым, тем не менее, было необходимо. Потом выдохнула и начала:

— Как он, Яков Зиновьевич?

— Мне казалось, что-то было сказано о том, что мешать здесь никто не будет.

Вот ведь сука, прости господи!

— Вы встали сегодня не с той ноги или только что прищемили палец?

Зыркнул, разинул было рот, а потом захлопнул столь же беззвучно, как рыба на берегу.

— Господи, да скажите же что-нибудь! Неужели так трудно отнестись по-человечески? Я ведь не из праздного любопытства спрашиваю!

Вздохнул, присел на краешек соседей кровати, устало потер ладонями лицо.

— Говорить-то пока что нечего. Рано. Все так шатко… Упал он удачно, если вообще можно говорить здесь об удаче. Видимо, все-таки успел сгруппироваться и как-то смягчить удар. Однако для такого легкого, судя по полученному ранению, падения, бессознательное состояние, в котором он находится, продолжается слишком долго. Это очень плохой знак.

— Это может быть следствием ранее полученной травмы?

— Скорее всего, так оно и есть, — помолчал, словно собираясь с силами, и наконец-то выдавил. — Спасибо за информацию касательно его амнезии. Что это была за катастрофа, в которую он попал?

Я была готова к этому вопросу. Еще ночами, когда сидела у кровати Ивана нашла для себя оптимальный ответ на него — так, чтобы и овцы были целы, и волки сыты.

— Он и сам не знает, что случилось. Однако произошло все в Якутии, в городе Энск, и в тамошней городской больнице наверняка сохранилась медицинская карта. А если нет, так заведующий хирургическим отделением вспомнит Ивана — он потом принимал определенное участие в его судьбе и вряд ли забыл обстоятельства, при которых тот попал в больницу.

— Что ж… Имеет смысл послать запрос. Так он забыл только то, что касалось непосредственно его?

— Да. По-моему, это называется выборочной амнезией?

— Да… — задумался. — Вы не замечали за ним каких-то странностей? Не разговаривал ли он во сне? Не было ли каких-то просветлений памяти?

— Странностей? Нет, конечно. Во сне?.. Слышала только как стонал однажды. А память… Можно ли назвать просветлением то, что, услышав французскую речь, он внезапно понял, что понимает ее и сам может говорить по-французски?

— Нет. Это другое. Хотя…

— А правда, что после этого ушиба он может вспомнить все? Лечить подобное подобным, так ведь?

— Может. Если вообще придет в себя.

— Это было бы слишком… несправедливо, доктор.

— Жизнь вообще штука несправедливая.

Встал, собрал свои бумажки, пришпилил их прищепкой к специальной открытой папочке, поправил на шее фонендоскоп и повернулся к дверям.

— Яков Зиновьевич, а если?..

— Я не гадалка, а он не кофейная гуща. Во всяком случае, пока. Если верить индусам, после смерти все мы можем оказаться в самом незавидном положении.

— Особенно некоторые, — проворчала я себе под нос, с неприязнью провожая глазами его спину, скрывшуюся в туманной дали коридора.

***

Больничное бытие тянулось однообразно и размеренно, к несчастью, ничего не меняя в состоянии Ивана и быстро продвигая к выписке меня. Собственно, при любых иных обстоятельствах, я бы уже давно удрала на волю, но сейчас ни на чем не настаивала, понимая, что, как только меня выпишут, я уже не смогу столько времени проводить у Ванечки.

Дети регулярно навещали меня под неусыпным надзором хмурого и как всегда язвительного деда. Они с ним не больно-то ладили, но я с теплотой видела, что эти нелады, тем не менее, носят уже оттенок семейности — посторонние люди так не ссорятся друг с другом. А потом что-то в поведении отца, в том, как он вдруг пытался поправлять Ваське воротничок рубашки, или в том, как он сердито рыкнул на какого-то молоденького практиканта-медика, засмотревшегося на Наталью… Не знаю. Вдруг да действительно старый вояка наконец-то почувствовал себя дедом и по отношению к моим ранее столь неугодным ему детям? По какой-то ассоциации я вдруг подумала о Лиде. Как там у них со Славкой? Решилось? Подумала и, не подумав, брякнула:

— Как дела у Лидочки?

Родитель мой тут же насупился, и его синющие глаза двумя колючками от кактуса впились в меня:

— Чего это ты вдруг заинтересовалась?

— Ну так… Хорошая девочка. Понравилась мне тогда, на моем дне рождения… — начиная уже ругать себя за болтливость, замямлила я.

— М-да?

И вдруг:

— Все хорошо у нее. Слава богу, нашла наконец-то себе нормального человека вместо того говнюка, что был до этого. Теперь ребеночка ждет.

— На развод подала?

— Да. Вчера. Было стала сопли жевать, да этот ее новый настоял на своем.

Наташа, до сих пор сидевшая молча, оживилась:

— Надо ей позвонить. Давно не болтали. Только… Она ж теперь, наверно, не дома живет?

— Нет, — отец качнул головой. — У этого парня. Слава Васильев его зовут. Познакомила.

— Слава?! — Наташа, которая прекрасно знала вышеупомянутого соискателя Лидиной руки, вытаращившись, уставилась на меня, но прочитав на моей постной физиономии сигнал: «Стоп!», поперхнулась и начала деловито рыться в своей сумочке.

Отец, подозрительно переводивший глаза с меня на нее и обратно, насупил белобрысые брови.

— Ох, чую, и тут без тебя, Мария, не обошлось. Ну да ладно. Видно, на этот раз все к благу.

— Он хороший парень, папа. И я тут почти не при чем. Просто они познакомились на моем дне рождения.

— Он что — из этих твоих?

— Ну… почти. Только ты не думай…

— Да ладно, не балаболь попусту. Главное, что мужик настоящий, а не кисейная барышня, да еще с претензией. Ух, просто терпеть ее Кольку не мог!

— Как Ирина к этому всему отнеслась?

— Раскудахталась, конечно, как курица на насесте. А потом ничего… Да и Михаил ей сказал… В общем все уже утряслось. Но давеча было дело! Представляешь, Слава этот заявился к ним в дом и прямым текстом Мишке с Иркой говорит, что я, мол, люблю вашу дочь, она любит меня и носит моего ребенка, я собираюсь на ней жениться, а сейчас пришел за ней и ее вещами. А Колька-то рядом сидит и только глазами лупает. Жаль, меня там не было…

На следующий день в палату заявился какой-то тип в спецовке и лишил меня телевизионной антенны, на мое возмущение лишь коротко бросив: «Юрий Вениаминович приказал».

— Вон он, змей, в окне маячит, за спиною штепсель прячет, — оторопело прокомментировала я, и кто-то в коридоре за неплотно прикрытой дверью придушенно заржал.

Мне же было не до смеха. Поэтому, когда Витаминыч явился с обычным утренним обходом, я накинулась на него с претензиями. Однако он остался невозмутим.

— Телеманка, значит? А вот я прикажу сюда дивидишничек из моего кабинета перенести и дисочков дам. Фильмы хорошие. Классика. А то нынче на экране одна чернуха! Одна чернуха! — повздыхал, пряча глазки, и удалился.

В стопке дисков, которые вскоре принесли вместе с дивиди, я обнаружила «Бриллиантовую руку», «Джентльменов удачи», «Кавказскую пленницу» и невесть как затесавшуюся в эту компанию «Семейку Адамс». Совершенно честно попробовала смотреть, но уже через четверть часа поймала себя на том, что просто тупо пялюсь на выученные почти наизусть кадры, в то время как мысли вернулись к исходному: «Ванечка!»

Я полностью отдавала себе отчет, что все мои телодвижения — как-то: заявление в полицию, выступление в прессе и тому подобная дребедень —Ванечке могут лишь навредить. Вероятность того, что его уберут, как только вокруг его персоны будет поднят шум, была практически стопроцентной. Неужели ничего нельзя сделать?! Дядя Веня! Как последняя надежда, слабая, но все же…

Телефон мой бездействовал. Черт! Наверно, батарейка села. Забыла со всем этим… Та-ак! Зарядного устройства, которое принесла мне Наташа, вместе с самим аппаратиком, на обычном месте не наблюдалось. Поискала — нет. Прекрасно! Натянула на себя халат и отправилась на поиски виновников. Однако далеко не ушла — едва я распахнула дверь палаты, мне навстречу из кресла, которого еще вчера здесь не было и в помине, поднялся крепкий молодой человек в неприметном темном костюме. Характерной внешности и в характерном костюме.

— Мария Александровна, Юрий Вениаминович не велел вам покидать палату.

— И нанял для этого охрану?

Улыбнулся одними губами и легко пожал плечиками, явно демонстрируя, с одной стороны, нежелание пускаться в какие бы то ни было объяснения, а с другой — полную непоколебимость в желании до конца выполнить свой долг, черт бы его взял.

— Хорошо, я просто хотела узнать, куда делось мое зарядное устройство. Телефон не работает… — я прочитала ответ по выражению его лица.

М-да. Любопытненькое кино у нас выходит. Опять почувствовала прилив бешенства и зажмурилась, стиснув кулаки. Больше никаких истерик!

— Я только хочу узнать, как дела дома. Поговорить с детьми.

— С разрешения Юрия Вениаминовича.

Опять вежливая, но совершенно непреклонная улыбка.

— Кто вы? (Разрази тебя гром на этом самом месте!)

— Мое начальство считает, что после всех имевших место событий, вам необходима охрана. Хотя бы ради вашего же спокойствия.

— Ваше начальство?

— МВД.

Он бы мог сказать и ЦРУ, и служба внешней разведки детского сада № 5 из системы Альфа Центавра. Может быть, я бы даже больше в это поверила.

Глава 32

В этом искусственно созданном спокойствии прошло еще два дня. К концу второго я уже буквально ходила по потолку — посетителей ко мне пускать перестали, телефон безмолвствовал, телевизор превратился в тупую приставку к видаку. Я было попыталась настроить его, использовав в качестве антенны утаенную после ужина вилку, но ничего не получилось — то ли опять торжествовал мой технический кретинизм, то ли этому японскому умнику в принципе были не по плечу такие типично русские «ноу хау».

Спала я теперь только со снотворным, ела через силу, буквально запихивая в себя пищу, и все ходила, ходила из угла в угол. Появлялся Витаминыч, убеждал меня полежать, но, как только дверь за ним закрывалась, я вновь вскакивала, испытывая что-то сродни чесоточному зуду. Только это постоянное маниакально-упорное движение притупляло безысходное отчаяние, которое не отпускало меня. Если бы я еще могла кому-нибудь поплакаться, излить душу, повиснуть на чьей-нибудь крепкой шее и дать волю своему горю, а так… Кастрюля уже давно выкипела, теперь обугливалось дно…

Ночью мне опять привиделась какая-то жуть. Подхватилась я вся в поту, дыша так бурно, что даже всхлипывала, но, при этом совершенно не помня, что же мне, собственно, снилось. Помнила только, что про детей. Встала, не обуваясь прошлепала к дверям, и, словно параноик с манией преследования, осторожно выглянула в коридор… Он был девственно пуст. Даже в кресле моего охранника никого не обнаружилось. Словно что-то ударило меня: дети, что-то с детьми! Судорожно, совершенно не соображая, что делаю, и, видно, только поэтому действуя четко, будто всю жизнь отрабатывала сбор по тревоге, оделась, собрала кое-какие мелочи, деньги и едва ли не ползком выбралась на стратегический простор. Поплутав изрядно, шарахаясь от каждой тени, я внезапно наткнулась на широко распахнутую дверь на улицу. Шагнула наружу и убедилась, что стою на пандусе для «скорых». На мое счастье как раз подъехало несколько машин — видно, где-то случилась большая авария. Началась суета, и никто просто не обратил на меня внимания.

Через два часа я вошла в свою пустую, темную квартиру. Переоделась. Хотела принять душ, чтобы смыть с себя больницу, но все тот же зуд беспокойства толкал прочь. Еще через десять минут я уже сидела в своей машине, которую отец несколько дней назад переправил с дачи в Москву, и нетерпеливо гнала ее в сторону Болшево. К дому своего родителя я подъехала в тот самый момент, когда со двора в распахнувшиеся ворота неторопливо выкатился черный, почти бесшумный на все еще малых оборотах мотора и оттого почти призрачный джип. Мороз пробрал меня по коже. Почему-то я знала, была абсолютно, непререкаемо убеждена — в нем отнюдь не друзья. Остальное получилось, наверно, случайно. То ли я спутала педаль газа с педалью тормоза, то ли что, но факт остается фактом: машина моя прыгнула вперед, джип взвизгнул тормозами, и в следующую секунду я с грохотом врезалась в его обрешеченную морду.

Удар, пойманный ремнем безопасности, растекся болью по груди, плечам, шее, взорвался искрами в голове. Поэтому, когда из джипа выскочили люди и кинулись ко мне, я даже не шевельнулась, отстраненно наблюдая за их действиями через каким-то чудом не покинувшие свой насест очки. Как морковку из грядки они моментально выдернули меня из машины и, шарахнув об ее бок, уставились, изумленно задрав брови. Переглянулись.

— Она?

Я не удержалась и идиотски хихикнула — уж больно забавными мне почему-то показались их лица и ситуация вообще.

— Она. Кто же еще? — подтвердил голос из темного нутра джипа.

До ломоты в зубах знакомый голос, который тут же вывел меня из ставшего уже почти привычным состояния истерии. Чеботарев! Сволочь! Я рванулась, стремясь добраться до его жирной туши. Ногтями, зубами, в морду… Гад! Но порыв мой естественно разбился, словно о каменную стену. Что для двоих здоровенных мужиков была моя птичья возня?

— Что делать с ней?

— Притуши и тащи сюда. Скорее. И так болтаемся тут как говно в проруби.

Пока я соображала, что же может означать слово «притуши», что-то тяжелое с силой врезалось мне в висок и все…

Привели в себя голоса. Судя по интонациям, «беседа» началась не только что.

— Кокнуть ее и вся недолга! — ревел Чеботарев, и я невольно дернулась.

— Это сделать никогда не поздно. Вопрос в целесообразности подобного действия в данный момент. М-да, — голос молодой, но какой-то почти бестелесный. Тихий полусвист, полушепот. Как у змеи…

— Ты еще не знаешь ее! Чем скорее избавишься, тем меньше проблем будет!

— Я понимаю, что общение с госпожой Луневой не доставило вам особого удовольствия, Владислав Николаевич, но это не значит, что следует позволять личным антипатиям мешать делу. Вы же профессионал, голубчик. Как можно!

Изящненько он его! Я попыталась повернуться, чтобы разглядеть второго из собеседников, но едва приподняла голову, как в нее словно выстрелили из крупнокалиберного орудия. Боль просто-таки взорвалась внутри моей бедной черепушки. Я только успела свеситься с дивана, на котором лежала, как меня вывернуло прямо на пушистый светло-бежевый ковер, что лежал на полу. Чьи-то заботливые руки помогли мне сесть и подали большой клетчатый носовой платок.

— Спасибо, — еле слышно пролепетала я и подняла глаза.

Чеботарев стоял в стороне, злобно щуря пуговки глаз. Значит, помог мне тот, второй, судя по голосу, незнакомый.

— Надеюсь, это ваша квартира, Владислав Николаевич. И ваш ковер, — мстительно просипела я и наконец-то перевела глаза на его собеседника, который все еще стоял рядом со мной.

Он улыбался, но лучше бы он этого не делал. Узкое, какое-то высушенное лицо, активно напоминавшее мне персонажа Русских народных сказок, чья смерть, как всем известно, хранилась в яйце, а яйцо в утке, а утка…

«Стоп! Опять бред какой-то!»

Так вот, улыбка подходила этому холеному сухофрукту (если такое в принципе возможно), как корсет лягушке. А когда я заглянула ему в глаза! Бог ты мой! Чеботарев был сволочью, мерзавцем, гнидой, кем угодно, но он был живым человеком, со своими слабостями, маленькими или большими привязанностями, взвинченными нервами и потными ногами. Этот же словно и не жил — могильным хладом веяло от его светло голубых блеклых глаз. Мне показалось, или зрачки у него действительно были не круглыми, а узкими, вертикальными, как у холоднокровных рептилий? Он еще ничего не сделал, почти ничего не сказал, а я уже боялась его так, как никогда и никого в своей более чем разнообразной жизни.

— С возвращением, Мария Александровна. Теперь чувствуете себя получше?

— Кто вы?

— Меня зовут Иван… Что такое, вам не нравится это имя?

— Применительно к вам, голубчик, — я нарочно передразнила ту интонацию, с которой совсем недавно произнес это слово он сам, обращаясь к Чеботареву.

— Ах да… Наш Иван не помнящий родства… М-да.

— Покажи ей, — промурлыкал Чеботарев, и что-то в том, как он это произнес, было таким угрожающим, что я тревожно уставилась на него.

— Да, Мария Александровна, у меня для вас более чем неприятное известие…

— Какое?

— Минутку терпения. Только один вопрос. Вы, что же, сбежали из больницы?

— Да.

Покачал головой укоризненно:

— Теперь-то вы сами понимаете, что поступили неразумно. М-да.

— Что вы делали в доме моего отца? Я хочу знать…

— Спрашиваю здесь я! — он не повысил голос, но, тем не менее, меня словно вытянули плетью. — Итак… Кто-нибудь видел, как вы уходили?

— Нет, — со вздохом ответила я, не видя смысла упираться по пустякам.

— Понятно…

— Скажите, хотя бы, что с моими детьми… И с родителями…

— Никто практически не пострадал, Мария Александровна, мы не ставили такой цели, так что не забивайте себе голову пустяками.

Практически! Хотела бы я знать…

— Вашему отцу, кажется, разбили голову, мать отделалась… гм… легким испугом, а дочь… Владислав Николаевич, по-моему, ребята не устояли перед ее прелестями? Нет? Я так и думал, — помолчал, всматриваясь в мое лицо, и опять улыбнулся. По лицу его при этом словно прошла кривая трещина. — Шутка, Мария Александровна.

— Смешная…

Господи! Как отличить, где правда, а где ложь? Мама с ее сердцем, отец… А Наташка! Моя девочка! Я автоматически зажмурилась, не желая видеть то, что мгновенно нарисовалось мне, словно это действительно могло помочь. Вася! Он ничего не сказал о Васе!

— А мой сын?

— Чуть позже мы поговорим и об этом. А сейчас кино, не так ли Владислав Николаевич? Сразу хочу сказать, что снимали его не мы, так что обвинять нас в том, что вы увидите, было бы несправедливо — не наших рук дело. Кто-то расстарался раньше… М-да.

Чеботарев с усмешкой вытащил из кармана флешку, открыл стоявший на столе прямо передо мной ноутбук и воткнул ее в слот. Сначала на мониторе была только серая рябь, а потом… Сон! Это был мой сон! Мне даже не нужно было смотреть запись дальше, я и так знала, что увижу на ней — неслышный шепот ветра в занавесках, тихий кашель выстрелов и беспомощное вздрагивание сильного тела моего любимого, когда в него впивались пули…

«Ванечка! Боже мой! Ванечка!!!»

Самое ужасное, что, видно, подсознательно я была готова к этой новости. Мамочка дорогая, я ведь ждала чего-то подобного! И вот… Накликала…

— Я сожалею, Мария Александровна. Владислав Николаевич воспользовался кое-какими связями, чтобы стать единственным обладателем этого произведения… М-да. Показываю ее вам, конечно же, не из садистских побуждений…

«Конечно же!»

— А для того, чтобы привести в нужное эмоциональное состояние, дать понять, к чему могут привести необдуманные действия, или даже простая случайность, типа вашего побега из больницы. К настоящему моменту вы уже тоже могли бы быть мертвы, как на том настаивал господин Чеботарев. Вы этому, несомненно, были свидетелем.

«Несомненно!»

— Поплачьте. Так будет лучше.

— Спасибо… — откашлялась, потому что голос показался мне совершенно чужим. — Спасибо, пожалуй, пока что воздержусь.

— Ну что ж… — взгляд задумчивый, оценивающий. — Тогда к делу. Как вы уже, должно быть, догадались, в Болшево нашей целью был ваш сын, а не вы. Так что ваше появление поначалу показалось более чем нежелательной помехой, но потом, поразмыслив, я пришел к выводу, что это даже к лучшему. Сейчас мальчик спит, но, когда проснется, ему будет психологически комфортнее, если рядом будет мать. Да и нам так меньше забот, согласитесь. Вы, я уверен, постараетесь убедить его, что послушание и тихое, разумное поведение будут для него много полезнее, чем, скажем, истерики и буйство. Дети… — мгновенная гримаса пробежала по его лицу. — Конечно, мы можем справиться и без вас, Мария Александровна, прошу иметь это в виду, если вам вдруг захочется совершить какие-нибудь новые глупости. Однако хочу предупредить — всякий ваш поступок будет немедленно отражаться не только на вас, но и на ребенке. Надеюсь, все понятно?

— Продолжайте.

— Да, собственно, это почти конец моей небольшой речи. Мы с Владиславом Николаевичем доставим вас с мальчиком в известное нам место, где передадим с рук на руки Аслану Уциеву. Он ждет только ребенка, так что ваша судьба будет зависеть от него и многих уже независящих от меня причин.

«Аслан!»

— Я же предупреждал вас, Мария Александровна!

Это уже Чеботарев. Ненавижу! Дрянь! Падаль!

Глава 33

Оба ничего не ожидали, успокоенные моим внешним спокойствием и рассудительностью, а потому, лишь когда я уже вцепилась в толстую рожу мерзавца, Кощей пришел в движение. Он отодрал меня от визжащего подельника и с силой отшвырнул в сторону. Однако, нападая на Болека, я не только хотела чисто по-бабски разодрать ему физиономию, меня интересовала его кобура, и к тому моменту, когда я отлетела в сторону, пистолет уже был у меня в руке.

Плюхнувшись на пол, я больно ударилась плечом об угол какой-то то ли тумбы, то ли шкафчика, и, естественно, плечо, которым я приложилась, было правым! Рука мгновенно занемела. Я успела снять с предохранителя и дослать патрон, но и только. Пуля с визгом отлетела от стены где-то над головой Чеботарева, мгновенно рыбкой нырнувшего на пол, а в следующую секунду Кощей уже выворачивал мне руку, пытаясь отобрать оружие. Я выстрелила еще несколько раз, но уже чисто случайно — всякий раз пули летели в разные стороны, не причиняя мерзавцу никакого вреда. Вскоре я была побеждена и прижата к спинке дивана костлявым, но поразительно сильным телом этой холоднокровной сволочи. Подавив последние всплески моего сопротивления, он поднялся, одернул пиджак, поправил узел галстука, а потом, коротко размахнувшись, залепил мне звонкую оплеуху.

— Это было как минимум неразумно, Мария Александровна.

Невольно схватившись за щеку, заглянула ему в глаза. Холод возвращался на свое месте, но за тонкой ледяной корочкой, которой уже подернулся его взгляд, я успела увидеть нечто такое, что повергло меня в настоящий ужас — ему нравилось, физически нравилось все то, что произошло только что.

— Ваш сын проспит еще примерно два часа. Это время я даю вам для того, чтобы подумать. Хорошенько подумать о том, как вы будете вести себя дальше. И помните, это последнее предупреждение.

Наверно, никогда я не плакала так. Словно сама душа отрывалась от тела, стремясь излиться слезами. Оплакивала свою любовь, своего сыночка, ставшего объектом удовлетворения взрослых амбиций. Наверно, если бы эти ужасные события произошли порознь, я реагировала бы иначе, но теперь… Смерть любимого и похищение сына — узнать об этом в один день, в одну минуту, это было слишком. Стоп-кран был сорван.

Поэтому, когда слезы кончились, не осталось ничего. Я словно умерла. Я дышала, видела и анализировала происходящее, но ничего не чувствовала. Наверно, не ощутила бы даже физическую боль. И только одно: «Вася. Он маленький и очень ранимый. Я нужна ему!»

***

Горы, между которых по тряской извилистой дороге пробирался наш «Козлик», впечатляли своей красотой. Но мне было точно не до этого. Вася спал у меня на коленях, сонно разлепляя глаза на ухабах, и тут же снова уплывая, как только дорога становилась более ровной. Рядом сидел незнакомый мне тип, появившийся в нашей кампании только сегодня, после того, как мы пересекли некую призрачную границу, поднявшись из долины в предгорья. Зато здесь нас покинул Чеботарев, что сделало мое существование значительно более сносным, — казалось самый воздух рядом с ним был отравлен.

Я согласилась на это путешествие. Да и вряд ли у меня был хоть какой-то выбор! Кощей назвал это решение «разумным» и улыбнулся своей отвратительной улыбкой ожившего скелета. Похоже, разумность или неразумность тех или иных поступков была для него единственным стоящим критерием, хотя я до сих пор помнила выражение его глаз после того, как он подавил мой смешной мятеж там, в Москве. Невольно дотронулась до щеки — здесь синяк уже почти прошел, зато появились другие…

Тип рядом со мной пошевелился, и я искоса глянула на него. Это был поразительный экземпляр человеческой расы, возможно, даже какой-то гибрид, потому что еще никогда я не видела мужчину, у которого борода начинала бы расти прямо от глаз. Ему и камуфляжная маска не нужна — побрейся, родная мама не узнает! Он тоже обернулся ко мне, видимо почувствовав пристальное внимание к своей заросшей персоне. Борода в области рта зашевелилась и только по выражению его похожих на фундук глаз я поняла, что мерзавец улыбается.

— Вы знаете, Мария Александровна, Ахмед большой поклонник вашего таланта, только на вашем месте я бы все же особо на его поддержку не рассчитывал — он безраздельно предан своему господину, — это Кощей заметил наш обмен взглядов.

— Для меня это не имеет значения. С некоторых пор меня элементарно мутит от почитателей талантов.

— Да-а. Владислав Николаевич тогда здорово маху дал. Подумать только — одна крохотная оплошность, недооценка потенциального противника и — упс! — сколько неприятностей и хлопот. М-да.

Эта его привычка прибавлять в конце почти каждого своего высказывания это тягучее, мерзкое «м-да» уже настолько бесила меня, что только с очень большим трудом удавалось сдерживаться. Практика показала, что Кощеюшка относился к своей персоне с трогательной деликатностью, не позволяя в свой адрес никаких выпадов. А бил он, хоть и без особой жестокости — «разумно», но больно, по-прежнему явно получая от этого удовольствие. И главное, в моменты наших стычек я постоянно чувствовала себя словно на краю пропасти — не совладай рассудочность Кощея с демонами ада, живущими под толщей искусственного льда его внешней невозмутимости, и…

Я не рисковала додумывать эту мысль и во многом поэтому была оч-чень «разумной» — почти все побои достались мне, когда защищала Ваську. Лишь однажды честно заработала их сама, со злости обнародовав свое восприятие внешних данных и внутренних качеств своего похитителя. При всем при этом нельзя было не отдать ему должное — мной занимался настоящий профессионал. Аслан, видно, знал, кого нанимал. Все было предусмотрено, все учтено. Никаких просчетов, никаких погрешностей, никаких допущений.

Аслан… Последний раз, когда мы виделись, он сначала любил меня страстно и, пожалуй, по-восточному вычурно, если можно применить здесь такое слово, а потом сообщил о своем решении уйти. Что ждет меня теперь? Какого человека предстоит встретить?

За время работы на Кавказе у меня появилось здесь достаточно много знакомых — деловых, да и просто людей, которые помогли мне, а я помогла им, так и сблизились. Поэтому, зная о моем давнишнем романе (но не о том, кто стал отцом моего сына), они иногда приносили мне различные сплетни об Аслане, ведь теперь он был достаточно хорошо известен. Причем каждый раз говорили разное. Кто-то называл его религиозным фанатиком, который будет бороться за свои убеждения до конца. Кто-то говорил о нем, как об одном из самых удачливых предпринимателей, сколотивших свой капитал войной. Называли даже суммы на его счетах в банках различных стран, которые в моем понимании превысили все представимые пределы. В последнее верилось с трудом, однако те, кто рассказывал мне об этом, были подозрительно подробны в своих историях, то описывая великолепие его виллы, затерявшейся где-то на Турецком побережье, то перечисляя количество вертолетов и прочего вооружения, проданного им боевикам, то едва ли не по карте указывая места, где находились «пиратские» нефтяные вышки в Чечне, которые поставил он, и на которых работали его же люди…

Куда везли меня и Ваську теперь, я не знала. Мне даже не говорилось, как скоро мы прибудем на место. Кощей не торопился, явно желая действовать наверняка. Однако все, что имеет свое начало, рано или поздно приходит к концу. Даже жизнь…

«Ванечка!» И тут же сама себе: «Не смей распускаться!»

Местом назначения оказалась небольшая горная деревенька. Собственно, ее и деревенькой-то назвать было нельзя — из десятка домов под крышей остались только два. Видно, после уже давно ставших историей войн, некогда гремевших здесь, люди сюда так и не вернулись, найдя себе место где-то еще, ближе к центрам цивилизации. Водитель, проигнорировав уцелевшие строения, притормозил у руин дома, от которого остался только довольно высокий цоколь. Было трудно определить, каким дом был раньше, но, выйдя из машины, я заметила, что, в отличие от всех остальных зданий и их останков, здесь имевшиеся в полуподвальном этаже маленькие окошки были аккуратно застеклены.

Внутри оказалось прохладно. После знойной духоты зрелого летнего дня меня даже пробрал озноб. Или это было результатом волнения? Василек тесно прижимался ко мне, молчаливый и встревоженный. Узкий коридор закончился дверью, и нас, не церемонясь, втолкнули в нее.

Да, это был Аслан. Он заметно постарел, серебряные пряди вились в густой бороде, в кудрявой, как у Василька, буйной шевелюре. В прошлом осталась и юношеская стройность. Квадратные плечи, заметно округлившийся живот и тяжеловатый зад — таким стал мой бывший возлюбленный. Хотя черты лица оставались по-прежнему красивыми, приобретя даже некую значительность, завершенность, которая часто приходит с возрастом и приобретенным опытом. Я рассматривала его не таясь, обстоятельно. Взгляд же Аслана, лишь мельком мазнувший по моей персоне, жадно впился в лицо Василька.

— Так значит, это правда…

— Потрясающее сходство, не правда ли? — светски поинтересовался Кощей, рассеянно озираясь вокруг и словно прикидывая, куда бы ему было не противно сесть, — мебелью подвал не изобиловал.

— Можно подумать, ты действительно ничего об этом не знал! — мой так долго кипевший в вынужденно закрытой кастрюле гнев слегка плеснул через край. — Я потратила достаточно много сил, чтобы в свое время разыскать тебя, но ты найтись не пожелал. Что же произошло теперь, Аслан?

— А, Маша… — Как будто только сейчас заметил меня. — Ты совсем не изменилась.

— Чего не скажешь о тебе, — заявила я, выразительно осматривая его жировые отложения.

Взгляд его потемнел, но уж кого-кого, а его я бояться не собиралась! Хватит с меня Кощея. А вот, кстати, и он.

— Видите ли, Мария Александровна. Вы оказались в своем роде уникальной женщиной для господина Уциева…

— Заткнись!

— Вот как? — я высокомерно выгнула бровь.

— Да. Только вам посчастливилось подарить ему ребенка. Вася единственный наследник…

Он замолчал сам. Именно сам, хотя Аслан даже шагнул к нему, словно хотел кулаками заткнуть Кощееву болтовню, а потом задумчиво уставился на Василька, покусывая тонкую нижнюю губу. Ба!

— Что, поздновато дошло? А ведь знаешь, Аслан, если бы он подумал об этом раньше, не видать тебе нас, как своих ушей. Разве что за оч-чень большие деньги. Подобный индивидуум, привыкший торговать всем, начиная с морковки поштучно и кончая собственной совестью и человеческими жизнями…

От его удара я не удержалась на ногах и растянулась на бетонном полу. Вася с плачем кинулся мне на грудь, а Ахмед, что-то заворчав, качнулся вперед, вытаскивая из-за пояса пистолет. Но он не успел доделать то, что, может, и хотел. Что-то свистнуло в сыром воздухе подвала, и громадный мужчина, охнув, выронил оружие. В его правом плече торчало узкое лезвие, по-моему, лишенное даже рукоятки.

— Со мной в такие игры лучше не играть, — несколько запоздало пояснил Кощей и, осклабясь, взглянул на Аслана. Взглянул явно предупреждая, и тот понял.

— Съел, — неожиданно для самой себя громко прокомментировала я, и вся сжалась, ожидая неизбежного наказания, но его не последовало.

Аслан, похоже, действительно брошенный ему вызов «съел», а скелетина, сделав два шага в мою сторону, вместо того, чтобы добавить мне ума, протянул руку и помог подняться. Когда же я удивленно глянула ему в лицо, ища там объяснения этому поступку, то увидела в бездонной пустоте его глаз тонущее одобрение…

Некоторые дяденьки любят непослушных девочек, ведь так? Так приятно учить их благоразумию и послушанию… Боже, спаси и сохрани!

— Очень педагогично, Аслан. Очень педагогично устраивать поножовщину и позволять бить мать на глазах у девятилетнего мальчика. Прекрасное начало.

Две вертикальные складки залегли между его густых черных бровей.

— Ахмед, отведешь моего сына и… его мать, — сколько сарказма, — в отведенные для них апартаменты, да проверь как следует запор. А потом пойди и приведи себя в порядок.

Детина явно был шокирован отношением хозяина к произошедшему с ним, но покорился и, все еще зажимая левой рукой пробитое кровоточащее плечо, пошел к двери в противоположном углу комнаты. Я же, обняв всхлипывавшего Ваську, не колеблясь отправилась следом. Избавиться от общества моего бывшего любимого и его отвратительного подручного было сейчас для меня верхом желаний.

Глава 34

Комнатка была совсем крохотной, но, по крайней мере, чистой — Васю явно ждали. Именно Васю, потому что кровать здесь была одна. Еще в углу стояло ведро с крышкой, видимо, призванное заменить «удобства», а на подушке сидел огромный плюшевый слон немыслимого розового цвета, который выглядел здесь настолько дико, что меня даже передернуло.

Ахмед топтался в дверях, словно не решаясь уйти и оставить нас здесь. Бедный верный пес. Странно, но именно верным псам чаще других достается хозяйским сапогом под зад. И чаще всего ни за что ни про что.

— Спасибо, — проговорила я и устало опустилась на скрипнувшее ложе.

— Я принесу еще один матрас и одеяло. Вам будет неудобно вдвоем. Мальчик уже большой, — голос низкий с сильным акцентом.

— Не стоит. Плечо, наверно, очень болит. И благодарила я вас не за комфорт отведенного помещения — это было бы как минимум смешно, а за желание защитить. Спасибо.

— Этот пес еще узнает…

— Он не пес, а бешеный волк. Вурдалак, оборотень, нежить… Идите, Ахмед, займитесь своей раной, а мы отдохнем.

— Я принесу поесть, если вы голодны.

— Хорошо, спасибо. Мы… мы надолго здесь? Я так понимаю, что это все-таки не постоянное жилище Аслана, — я обвела взглядом низкий потолок и бетонные стены.

Ахмед покачал лохматой головой и опустил глаза.

— Ну что ж — нет, так нет.

Я получила ответ на свой вопрос через неделю и от него же. Но при каких обстоятельствах, и что это был за ответ! Собственно, как стало понятно значительно позже, свое развитие события получили в первый же вечер нашего пребывания в «гостях» у Аслана. Мы с Васильком спали, наговорившись вдосталь, наплакавшись и наутешав друг друга. Я была поражена тем, как мужественно и по-взрослому разумно (Тьфу! Наверно, до конца жизни буду ненавидеть это слово!) мой маленький сын воспринял все объяснения касательно фигуры его внезапно и таким ужасным способом нарисовавшегося отца.

Меня разбудил свет, я открыла глаза и невольно вздрогнула, увидев перед собой что-то жуткое, косматое, спросонья не сразу поняв, что это всего лишь бородища Ахмеда. Вася тоже вскинул голову, потревоженный моим движением.

— Простите, но хозяин зовет к себе сына.

Я поднялась и разгладила на себе одежду.

— Пошли.

— Нет. Только он. Не вы.

— Иди, малыш. Все будет в порядке. Я подожду тебя здесь.

— А я составлю вам компанию, Мария Александровна, чтобы не скучали, — Кощей, до сих пор невидимый в темноте коридора, шагнул вперед, и я заметила, как изменилось при его появлении выражение глаз Ахмеда.

— Мне казалось, с вами уже расплатились за проделанную работу, и вы покинули это гостеприимное место.

Рассмеялся эдак вежливо и лишь поторопил Васю:

— Иди, мальчик. Отец твой не любит ждать.

— Иди, малыш. Не бойся.

Василек, оглядываясь, поплелся следом за массивной фигурой Ахмеда, который, уходя, не забыл оставить керосинку в комнате.

— Так значит, вам бы хотелось поскорее избавиться от меня?

— Не стану скрывать.

— Но почему же?

— Я думаю, причины должны быть очевидны, — изумленно ответила я, искренне не понимая, к чему он все это говорит.

— Нет. Я лично ведь не сделал вам ничего плохого. Только в рамках полученного заказа…

— Вот как? — я невольно притронулась к новому синяку, уже наверняка окрасившемуся во все цвета радуги.

— Ах, вот вы про что… — Кошей проявил внезапную проницательность и чуткость. — Но ведь это доставляет одно только удовольствие… — искренен, подлец, совершенно искренен!

— Вы что, действительно убеждены в том, что все, доставляющее удовольствие вам, должно доставлять удовольствие и всем остальным?!

Смерил тяжелым, остерегающим взглядом, но ответить не успел — в коридоре раздались крики, детский плач, и я, уже не обращая внимания на этого маньяка, метнулась к дверям. Он однако не пустил, сграбастав в колючие объятия. Ощущение было такое, словно попала в лапы какому-то железному кузнечику.

— Все зависит от привычки, Мария Александровна. И вам придется привыкнуть, если вы и ваш сын захотите жить. Со временем вам даже понравится, — произнес он это странно, со значением, явно имея при этом в виду не ту ситуацию, в которой я находилась сейчас, а нечто иное, такое жуткое, что я просто-таки заледенела от ужаса. Настолько, что даже не воспротивилась его поцелую…

Отвратительное касание губ и языка Кощея прервалось только после появления в дверях Ахмеда, который под мышкой нес брыкающегося и визжащего Васю. Надо признать, нес он его бережно и аккуратно, стоически перенося удары его ботинок по своим ногам и кулаков по животу.

— Не отец он мне, не отец! Никогда… Ни за что! Не буду любить, не буду!

Васька кричал просто-таки оглушительно, как умел, по-моему, только он (хотя, быть может, это чисто материнский взгляд, ведь для каждой матери ее отпрыск всегда самый-самый. Даже по части громкости крика), но последние слова Кощея я расслышала очень хорошо:

— А еще, Мария Александровна, вам следует научить вашего сына вести себя вежливо и терпеливо со своим отцом. Иначе эту науку ему буду вынужден преподать я.

Слова запомнились оч-чень хорошо, и весь следующий день я посвятила тому, чтобы втолковать сыну кое-какие грустные реалии текущего момента.

Светлую часть суток Аслан, по всей видимости, проводил вне своего убежища, занимаясь какими-то делами. Когда же наступил вечер, он снова позвал к себе Василька, и на этот раз мой мудрый мальчик вернулся своими ногами и полностью владея собой. Если бы я только знала, к чему все это приведет!

Уже прошла почти неделя с того момента, как нас привезли сюда, а Аслана я так больше и не видела. Он регулярно общался с сыном, но полностью игнорировал меня. И вряд ли бы это меня хоть сколько-нибудь расстраивало, не являйся ко мне каждый раз, как Вася уходил к отцу, Кощеюшка. Обычно он большую часть времени стоял, прислонившись плечом к стене, и молчал, но чего стоил один его взгляд! Я была абсолютно убеждена, что именно с этим выражением удав смотрит на свой будущий ужин.

Все повторилось и сегодня, но в этот раз он был какой-то не такой. Если Кощея Бессмертного можно представить себе счастливым, то именно так он и выглядел. И почему-то оттого, что этот монстр был доволен, мне стало совсем жутко.

— Сегодня важный день, Мария Александровна. Очень важный. Вы знаете, что при правильном поведении имеете шанс стать богатейшей женщиной? Я бы сказал, просто фантастически богатой женщиной.

— Каким же это образом?

— Аслан Шамилевич сегодня нотариально заверил свое завещание. Я постарался убедить его в необходимости такого шага — времена-то нынче какие.

— Уж не хотите ли вы сказать, что наследницей он назвал меня?

— Нет, конечно, — вежливый смешок. — Наследник — Вася, но он еще такой маленький, да и вообще…

— Что — «да и вообще»?

— Так… Мысли вслух.

А ночью нас разбудил грохот выстрелов и крики. Затаив дыхание, мы с Васькой ждали. Неужели это федералы? За нами? Свобода? Тяжелый топот по коридору. Скрежет ключа в замке. Опять выстрелы. Так близко, что Васька, вскрикнув, прижался к моей груди. Дверь с грохотом отлетела в сторону, стукнувшись о стену и пропустив в наш каземат Ахмеда, а после снова захлопнулась.

— Скорее, помогите!

— А мне есть смысл? Кто стреляет?

— Эта тощая гнида, чтоб он подох, гад ползучий! — А потом почти со слезами: — Аслан Шамилевич убит…

— Ка-ак? — я совершенно растерялась и, похоже, уже ничего не могла уразуметь.

— Да скорее же! — он бросился к кровати, на которой мы с Васькой все еще сидели, и прямо вместе с нами одним рывком придвинул ее к дверям.

Только сейчас я обратила внимание, что Ахмед весь в крови. Она сочилась из обожженной дыры на боку и обильно смачивала брюки чуть ниже левого колена. Но гнев, ярость, душевная боль, как видно, уводили на второй план страдания физические.

— Скорее! — опять повторил он и бросился к плоскому окошку, которое, как я уже знала, выводило в противоположную сторону от входа, к горам — здание, выбранное Асланом для убежища, было крайним в деревне.

Прямо голым кулаком, ничуть не заботясь о порезах, Ахмед высадил стекло и принялся вытаскивать из рамы острые осколки. Зачем? Кто сможет пролезть в эту щель?

— Скорее!

Рванувшись ко мне, бородач буквально выдрал у меня из рук Василька и принялся пропихивать его в только что расчищенный проход.

— Давай! Ты должен это сделать, малыш!

Иисусе! И он смог!

— Беги! Беги, скорее! Спасайся! Иди прямо на тот снежный пик. Видишь, белеет в темноте? Если никуда не будешь сворачивать, скоро дойдешь до деревни. Спроси там Лечу Рахимова. Запомнил? Расскажешь ему все, он поможет. Беги! Беги же! О твоей маме я позабочусь. Вот увидишь, все будет хорошо.

Быстрый топот ног потонул в грохоте выламываемой двери, а я все еще, сидела посреди сотрясающейся кровати оцепеневшая и полубезумная.

— Скорее!

Ну что еще-то скорее? Я через это окошко точно не выберусь, хоть и стала тощей, как дворовая кошка. Голова пролезла — значит и все остальное пройдет.

— В угол, к стене. Скорее!

Ахмед стянул меня на пол, прижал и через мгновение набросил сверху матрас, а после и все остальное с моего импровизированного ложа и Васькиной кровати. Я не понимала зачем до тех пор, пока в щель, образовавшуюся между косяком и все еще прижатой кроватью дверью не полетели пули.

Глава 35

— Прекратить! — это Кощей. Только он умеет орать, не повышая при этом голоса. — Если зацепите мальчишку, придушу собственными руками!

— А мальчишки-то и след простыл. Ищи свищи, — проворчал у моего уха Ахмедов бас, и он зашевелился, высвобождаясь из-под груды постельных принадлежностей.

Но торжество его было недолгим — буквально через минуту кровать подалась, а выломанная дверь косо повисла на одной петле. Кощей, вошедший следом за двумя молодчиками, одного из которых я помнила еще по дороге сюда — он вел машину, — оценил ситуацию моментально. Взгляд его быстро ощупал груду разворошенного постельного белья, метнулся к выбитому окну, а потом уперся в Ахмеда, которого уже обыскивал один из Кощеевых приспешников, в то время как другой не снимал пальца со спускового крючка своего автомата.

— Вы двое, живо! Мальчишка не мог удрать далеко. Найдите и притащите его сюда. А я тут уж сам как-нибудь разберусь…

Я видела в кино жестокие сцены избиений, пыток. Люди, так любовно, с наслаждением писавшие и снимавшие их, никогда даже не соприкасались с подобным в жизни, иначе бы они никогда не смогли… Господи! Ахмед был крупнее и, несомненно, сильнее, но, во-первых, он был ранен, а во-вторых, Кощей возвел свое умение причинять людям боль в ранг высокого искусства. Он почти танцевал, то нанося удары, то мягко отстраняясь, чтобы избежать ответного выпада, а под конец просто столкновения с падающим телом противника или летящих брызг крови.

Опять-таки, сидя перед экраном телевизора, я всегда негодовала, почему же это героини, в присутствии которых злодей зверски избивает какого-то положительного персонажа, а то и вовсе ее любимого человека, только визжат в сторонке, вместо того, чтобы треснуть негодяя чем-нибудь потяжелее, но сейчас у меня и мысли не возникало о вмешательстве. Во-первых, потому что ничего подходящего для того, чтобы им стукнуть, просто не было, а во-вторых, состояние оцепенения, в которое я впала, так и не оставило меня, став лишь острее.

Кощей избивал Ахмеда просто так. Не для того, чтобы получить какие-то сведения, не для того, чтобы подавить сопротивление, которого уже давно не было. Лишь когда тот потерял сознание, и тело его перестало реагировать на боль, превратившись в некое подобие старой тряпичной куклы, которую мальчишка-хулиган перепачкал в кетчупе, маньяк оставил его в покое. Отойдя в сторону, Кощей привычно одернул пиджак, поправил узел галстука, зачем-то внимательно осмотрел свои руки, и лишь потом взглянул на меня…

Наверно, это трусость и эгоизм, но теперь-то ступор, в котором я все это время пребывала, слетел с меня в одну секунду. Я вскрикнула и пулей вылетела в коридор. Впрочем, далеко мне уйти Кощей, конечно же, не дал, да и было бы смешно рассчитывать на что-то другое. Я только успела распахнуть дверь, которая вела в первую, самую большую комнату этого полуподвального жилища, как негодяй нагнал меня и ударом в спину буквально вшиб внутрь.

Я покатилась в одну сторону, а мои очки, до сих пор несшие свою службу с потрясающим упорством, в другую, где с очень нехорошим звуком шмякнулись об пол. Любой сильно близорукий человек хорошо поймет мои чувства, когда я с целеустремленностью Маресьева поползла к ним, все еще на что-то надеясь. Дурочка! Кощей неторопливыми шагами проследил мой путь, а когда я уже протянула руку к треснувшим, но все еще годным «диоптриям», демонстративно наступил на них, едва не отдавив мне пальцы.

— Теперь с вами будет поспокойнее, Мария Александровна. Да не расстраивайтесь так! Они вам все равно не шли.

И он легко, как котенка за шкирку, поднял меня на ноги.

— Чего вы добиваетесь? Что вам от нас надо?!

— Денег, Мария Александровна, денег. Пошло? Но, согласитесь, так понятно.

— Вам же заплатили… — должно быть, страх притупил мои умственные способности. Я никак не могла понять, о чем он толкует.

— Ах, боже мой, Мария Александровна! — его костлявое, криво ухмыляющееся лицо-череп приблизилось вплотную, и я нервно сглотнула. — Я же говорил вам, что вашему сыну посчастливилось быть единственным наследником господина Уциева.

Он перехватил меня ловчее и поволок куда-то в сторону, а потом сильно толкнул вперед, так что я упала на четвереньки.

— Теперь мальчик оч-чень богат.

Не заорала я только потому, что горло просто-таки склеилось от ужаса — передо мной на полу лежало человеческое тело. Труп. Даже без очков мне не составило труда узнать Аслана… Внезапно я осознала, что руки мои, когда я упала, попали во что-то мокрое. Действуя как сомнамбула, медленно поднесла их к лицу. Красные… Кровь! Все так же молча я подхватилась и бросилась бежать. Куда? Похоже, этого я не знала и сама, да и выяснить не удалось.

Кощей перехватил меня, развернул к себе, и кулак его, практически не встретив сопротивления, глубоко погрузился в мой бедный живот. Сволочь даже не дала мне скрючиться, чтобы убаюкать боль. Я повисла на его руках, хватая ртом воздух и все равно задыхаясь.

На поверхность всплыла одинокая мысль: «Кто бы подумал, что я окажусь такой живучей?» Потом перевернулась кверху брюхом и закачалась дохлой рыбиной.

— Так на чем мы остановились? Да… Мальчик теперь очень богат…

— Зато тебе-то это ничего не дает, уродина, и дать не может.

На общем фоне пощечина прошла практически незамеченной.

— Ошибаетесь, Мария Александровна. Мальчик несовершеннолетний. Значит, пока что его деньгами будет распоряжаться опекун. То есть вы. Так неужели же такой незаурядный человек, как я, не найдет способа убедить незамужнюю и очень симпатичную ему женщину изменить свое семейное положение? М-да.

— О чем вы, господи?!

— Вы выйдете за меня замуж, Мария Александровна. Я усыновлю мальчика и… Вот, собственно, и все. Как известно, все гениальное — просто.

— Никогда! Васька убежал, а меня вам никогда не заставить…

— Опрометчиво, Мария Александровна. Ребенка скоро поймают и вернут. Что же касается остального… Давайте попробуем?

И он попробовал. Сначала в ход пошли кулаки, а когда я, скуля и хлюпая кровью, скорчилась на полу… Нет! Боже милостивый! Только не это! Схватив за грудки, он швырнул меня на облезлый диван и, ухмыляясь, присел рядом.

— Говорят, людей сближают общие интересы и занятия. М-да.

Его рука легла мне на грудь, и я с отвращением оттолкнула ее, за что естественно была наказана — Кощей с ленцой отхлестал меня по щекам, так что искры посыпались из глаз вместе со слезами, а потом, удовлетворенный достигнутым, рванул в стороны полы моей рубашки. Пуговицы с треском полетели в стороны, я попыталась прикрыться руками, он снова ударил…

Через какое-то время в общем-то уже действительно согласная на все лишь бы он перестал меня бить, я как-то отстраненно осознала, что с меня стаскивают джинсы. Потом тяжесть его тела на мне и острая, режущая боль… Я честно хотела не кричать лишь бы не доставить ему большего удовольствия, но после каждого его толчка хриплые вскрики сами собой вырывались из уже совершенно сорванного горла вместе с дыханием. Больно! Больно! Господи, да слышишь ты или нет?! Мне же больно! Его дыхание сделалось бурным, еще несколько движений…

— Это было чертовски приятно, Мария Александровна. Вы доставили мне удовольствие. М-да. Скоро вернутся ребята с мальчишкой, и все станет вообще великолепно.

Он поднялся и застегнул брюки, а потом одним движением натянул джинсы и на меня.

— Наверно, я старомоден, дорогая, но не хочу, чтобы прелестями моей будущей жены любовались все кому не лень. Приведите-ка себя в порядок… Ага…

Он вдруг насторожился, не отрывая глаз от входной двери, поднял меня на ноги и, обхватив локтем за горло, поставил тем самым перед собой.

Дверь распахнулась, и через порог шагнул один из подручных Кощея. Тот было стал расслабляться, но потом… Нет, профи есть профи — интуиция не обманула его. Следом за первым мужчиной в комнату, нагнув голову, шагнул другой. Незнакомый. Короткий ежик волос, черная такая же короткая борода, смуглое лицо, размытое моей близорукостью и полумраком подвала. Но мне и не надо было видеть его. Волны ненависти и злобы, исходившие от вновь прибывшего, характеризовали его лучше, чем что бы то ни было. Еще один бешеный волк в человеческом обличье.

— Это действительно то место, что мне было нужно. Спасибо, — я вскрикнула, когда после этих подчеркнуто спокойных слов прозвучал выстрел, и подручный Кощея, видно, ставший заложником и достаточно напуганный, чтобы начать помогать врагу, даже не вскрикнув, упал на пол.

— Что же вам нужно здесь, любезнейший? — голос Кощея казался не менее спокойным, даже ласковым, но я чувствовала, как сердце его ускоряет свой ритм.

Незнакомец пожал плечами и по-кошачьи бесшумно двинулся вдоль стены.

— Глупый вопрос. Завещание, естественно, потому что мальчишка уже у меня, — голос странный, какой-то придушенный. Словно ненависть, просто-таки окутывавшая его, давила на горло, мешая дышать…

— Забавно. Выходит, у каждого из нас есть часть того, что нужно обоим.

— Бесспорное утверждение. Только доли неравные. У меня ребенок и преимущество в силе, у тебя же только бумажонка.

— Ты забываешь о его матери, — Кощей, от злости тоже перешедший на «ты», встряхнул меня как сломанную куклу.

— А что с его матерью?

— Только женившись на ней…

Издевательский смех перебил его.

— Мне говорили, что ты ушлый парень, но слегка узколобый. Выбираешь один путь и не видишь альтернативы. Подумай, что будет, если она выйдет из игры? — и черное дуло пистолета качнулось в мою сторону. — Не знаешь? А ведь это так просто. У мальчика есть бабушка, вполне еще аппетитная, тетя, двоюродная сестра…

— Они все замужем.

— Пф-ф! Согласись, это дело техники. А потом ты мне не дал закончить. Ведь имеется еще и родная сестричка. Вполне совершеннолетняя, абсолютно свободная и такая, что пальчики оближешь. Так что перестань цепляться за это чучело, и давай поговорим спокойно и взвешенно. Предлагаю тебе десять процентов, — при этих словах незнакомец демонстративно положил пистолет на стол и отступил в сторону.

Реакция Кощея была мгновенной. Отшвырнув меня, как ненужную рухлядь, он выхватил невесть откуда взявшийся нож и метнул его. Оглушенная падением, я медленно перевела глаза на его противника. Уже зная, как эта чертова скелетина умеет обращаться с ножами, я ожидала увидеть лишь труп, но не тут-то было. Прищурилась, пытаясь навести резкость. Точно! Тот тип ухмылялся! Причем так широко, что бороденка топорщилась.

— Хорошая попытка. Только неудачная. Пистолета у тебя нет. Теперь нет и ножа. Самое время побеседовать по-мужски, — ухмылка его превратилась в волчий оскал, и незнакомец стал, пружинисто пританцовывая, обходить Кощея, потихоньку приближаясь к нему.

Сознание уплывало от меня. Невнятно ругнувшись, я ухватила его за самый кончик хвоста и поволокла назад. Только не сейчас! Пусть сумасшедшие перегрызают друг другу глотки, разумный человек сумеет воспользоваться этим! О да, сумеет! Или, по крайней мере, будет очень стараться. Я перекатилась на живот, потом подтянула под себя коленки и локти. Уже стоя на четвереньках, постаралась унять головокружение. Когда же оно униматься отказалось, я с сожалением поняла, что придется ползти как есть — на четырех костях. Хотя, может, оно и к лучшему? Добралась до двери, слыша за спиной ругань, сухие звуки ударов, грохот мебели и всякий раз втягивая голову в плечи. Но, похоже, никому я уже действительно не была нужна.

В коридоре, который вел к наружным дверям, было темно, хоть глаз коли. Неуверенно двинулась вперед, но уже через мгновение кто-то сграбастал меня, подхватил, зажимая рот, и прижал к неровной стене. Короткая слепящая вспышка фонарика. Вздох — то ли облегченный, то ли разочарованный… Последнее, что я услышала, от неожиданности все-таки упустив хвост упорно не желавшего оставаться на своем месте разума, был топот, лязганье оружия и яростный рев:

— Не стрелять! Он мой!

Глава 36

— Порвал как Тузик грелку, — просипела я и вдруг поняла, что, выдав подобный перл, очнулась.

Откуда это взялось у меня в голове? Кто порвал и что? Или кого? Попыталась открыть глаза. Послушался сначала только один, левый. Правый было заленился, но потом тоже встал в строй. Я была в больничной палате. Причем показалась она мне подозрительно знакомой. Настолько, что, когда в открывшуюся дверь, сопя и переваливаясь, вкатился Витаминыч, я почти не удивилась. Если бы не боль во всем теле, я бы, наверно, даже решила, что и не покидала Склиф, а последние полторы недели были лишь сном. Кошмаром. Простым ночным кошмаром. Совершенно обычным. Даже рядовым… Похоже, я заплакала, потому что Витаминыч заспешил и, присев рядом, засопел еще громче.

— Чего ревешь без толку? Не гневи Господа — все же по большому счету обошлось.

— Больно.

— А вот мы сейчас укольчик, голуба душа, и сразу получше станет.

— Юрий Вениаминович, а Вася где?

— Дома. Мальчику, конечно же, потребуется серьезный реабилитационный курс. Помощь психолога. Но в целом все в порядке. Он у вас молодец.

— А остальные — Наташа, отец с матерью? Мне сказали…

— Все хорошо, Мария Александровна. Вот только спасу от них нет. Целыми днями порог обивают. Но уж не обессудьте, к вам никого не пущу.

— Я?..

— Ничего непоправимого. Пара переломов, серьезные ушибы и… и ребеночка…

— Какого ребеночка? — я просто обмерла.

— Э… я хотел сказать, что если захотите заводить ребеночка, то нужно будет повременить, пока все подживет.

— А… Я уж было подумала… Юрий Вениаминович, я ведь не была беременна?

— Нет. Нет, что вы. Стал бы я врать? — возмущенно пожал плечами и поднялся. — Отдыхайте. Сейчас пришлю сестру с обезболивающим.

Ушел, а я осталась с отвратительным чувством, что говорил он все-таки неправду. Начал было, потом спохватился, поняв, что я ничего о своем положении не знаю, и, быстро сориентировавшись, выдал гладкую и вполне логичную полуложь. И самое скверное, что теперь я всегда буду сомневаться, метаться между тем, что он сказал, и тем, что я подумала. Ребенок от Ивана… Последний подарок, маленький комочек его плоти, последнее дыхание жизни…

Приход медсестры прервал мои причитания над самой собой и собственной жизнью, вернув к реальности. А, оглядевшись, я вдруг поняла, что не узнала у Витаминыча еще одну более чем любопытную деталь.

«Господи! Как я здесь отказалась-то?!»

— Девушка, — робко позвала я сестричку.

Она обернулась. Взгляд сочувственный. Даже странно. Обычно у медиков уже что-то вроде брони — за всех, кто проходит перед ними, переживать сердца не хватит.

— Вы не знаете, как я сюда попала?

— Мужчина привез. И вас, и мальчика. В приемном было заругались, но он сынка вашего так от себя отпустить и не согласился. Во-от. Позвонили Юрию Вениаминовичу — мужчина, значит, об этом попросил. Сначала вас на обследование отвезли, а потом сюда определили.

— А тот мужчина, он назвался? Как он хоть выглядел?

— Не знаю. Я-то не в приемном. Мне уж, честно сказать, просто любопытно о вас узнать стало. Вот я подружку и расспросила.

— Ну и что она говорит?

— Сказала — красивый, — сестра улыбнулась. — Только у нее все, кто в штанах — писанные красавцы. А так… Здоровенный, темноволосый, чернобородый. Ну, в общем, и все, что я из ее трескотни запомнила.

— Спасибо… — пролепетала я и прикрыла глаза.

Здоровенный, темноволосый и чернобородый… «Порвал как Тузик грелку». По всему выходит, что грелкой был Кощей. Ведь это рев его неизвестно откуда взявшегося противника я слышала: «Не стрелять! Он мой!» А еще я очень хорошо помнила все, что он говорил перед этим… Теперь Вася с ним. Более того, он наверняка втерся в доверие всем моим домашним, как спаситель невинных и победитель дракона. Господи! Что же делать?

Позвонить! Мне нужно срочно позвонить! На этаже должен быть телефон. Я аккуратно спустила ноги на пол. Села. Плохо дело… Ну ничего, нужно постараться. Привычным маршрутом — вдоль спинки кровати, потом по стене до двери. Вот и коридор. Теперь осторожнее. Я уже вышла на лестничную клетку, где, как мне казалось, я раньше видела телефон-автомат, когда услышала быстрые шаги вверх по лестнице, потом из-за поворота появился человек. Сначала голова — коротко стриженная, темноволосая; черная, такая же короткая борода на смуглом лице и манера двигаться хищного зверя, вышедшего на охоту… Я бросилась бежать, но споткнулась и грохнулась на покрытый затертым линолеумом пол больничного коридора. Стремительное движение за спиной и… мое сознание в очередной раз трусливо покинуло поле сражения.

Когда я опамятовалась, рядом ругались. Чей-то смутно знакомый голос, то удалявшийся, то приближавшийся — видно, человек ходил взад-вперед по комнате, приглушенно рычал:

— Она испугалась меня! Почему она меня испугалась, черт побери? Я что, похож на привидение?

А вот и Витаминыч:

— Я же говорил вам: после всего, что с ней случилось, нервы у нее ни к черту! Говорил, что надо повременить со встречами! Так вы же все умные! Все лучше всех знаете!

— Ну, говорили… Простите…

— А что мне ваше «простите»? На стенку в сортире прибить?

Смирения Витаминычева собеседника хватило ненадолго, и он снова вспылил:

— Если тут у вас для нее рай земной, то куда ее черт понес? Почему я обнаружил ее на лестничной площадке?

Витаминычу явно было нечем крыть. Он смолчал, зато тот, другой, продолжил:

— Все ваша охранительная политика! Тащить и не пущать.

— Ну знаете, голубчик!

— Ладно, ладно, простите еще раз. Погорячился… — и вдруг в совершенно иной тональности. — Но позвольте мне побыть здесь хотя бы немного.

— Ладно, раз уж вы все равно уже здесь, — Витаминыч вздохнул и начал разводить пары.

Это было верным признаком того, что он собирается уйти. Уйти и оставить меня… С кем? С замиранием сердца я приоткрыла один глаз. Он стоял у окна. Спиной ко мне. Темный силуэт на фоне неба. Витаминыч, уже приоткрыв дверь, напомнил:

— Не больше пятнадцати минут, Иван.

Дверь захлопнулась, а я вскочила на кровати как ужаленная. Он сказал «Иван»? Еще один? Но голос…

— Почему ты так смотришь?

Он? Неужели это он? Но как?

— Я ничего не вижу без очков… Это действительно ты?

В два шага он оказался рядом и присел на край постели. Такой незнакомый и странный с совсем короткими, будто недавно подчистую сбритыми и только-только начавшими отрастать волосами и бородой на обветренном, дочерна загорелом лице.

— Теперь ты глядишь еще страннее. Почему, Машуня? Что не так?

— Ты умер.

— Нет, — удивленно улыбнулся, склонив голову на бок. — На, ущипни.

Я поглядела на его руку, которую он протянул мне, и затрясла головой.

— Я видела, как тебя убили! Мне показали запись.

— Черт, Машка, ты не должна была ее видеть!

— Так это была?..

— Краска, милая моя, только красная краска.

— Но зачем?

Иван мотнул головой, и сначала я подумала, что это будет все, что я услышу в ответ, но потом он все-таки заговорил:

— Думали, что так обезопасим тебя. Думали, если будут считать меня мертвым, тебя оставят в покое, а тем временем удастся обезвредить…

Замолчал, пожевал губами и поник. Понятно.

— Я не узнала тебя там, у Аслана, — мне пришлось откашляться, чтобы продолжить. — Очки…

Он перебил:

— Я сам себя не узнавал тогда. Особенно после того, как увидел, что это сволочь сделала с тобой.

Он внезапно качнулся вперед и уткнулся лицом мне в руки, сцепленные на коленях.

— Машка, ведь мы все это время были рядом, но выжидали, чтобы действовать наверняка. Я был совершенно уверен, что физически ни тебе, ни тем более Васе ничего не грозит. Только когда началась стрельба, а потом постовой заметил Василька…

Он говорил, и его колючая короткая бородка щекотала мне пальцы. Я невольно отдернула руки, и он тоже отстранился, взглянув на меня, как побитая собака. В душе было шевельнулась жалость, но я задавила ее — сколько мучилась я, считая его мертвым, в то время как он играл в свои дурацкие шпионские игры!

— Как получилось, что нас нашли так быстро?

— Это убежище Аслана Уциева было известно и раньше, а после того, как похитили тебя с Васей, за ним и за другими «лежками» следили.

— Понятно. Но ты… — какой смысл спрашивать, как он оказался «на передовой»? Все равно не ответит толком. Это было совершенно ясно. — Как ты себя чувствуешь?

— Хорошо, хорошо, — отмахнулся. — Ну почему ты опять так смотришь?

— Я не узнаю и, наверно, боюсь тебя. Ты другой, Иван. Или уже не Иван? Ты ведь вспомнил, как тебя зовут на самом деле?

Сказала и затаила дыхание, как последняя дурочка надеясь, хотя и не совсем понимая на что. Он же усмехнулся своей чудесной чуть кривоватой улыбкой и покачал головой.

— Нет, Машуня. Не стану скрывать, кое-что возвращается, но чаще совсем не то, что хотелось бы.

— Например, умение убивать, — почти шепотом откликнулась я, и он отвел глаза. — Ты был ужасен там, в подвале. Ты был такой же, как тот, что избивал и мучил меня. Его ведь тоже звали Иван… Или зовут? Нет, вижу, все-таки звали… Ты убил его?

Он побледнел:

— Да я убил его. И в этом мы действительно похожи. Потому что, если бы у него появилась такая возможность, он поступил бы со мной точно так же. Но есть и разница. Я никогда не подниму на тебя руку, Маша.

Внезапно он обнял меня и прижал к себе так, что я болезненно охнула. Он начал отстраняться, но тут уже я сама вцепилась в него мертвой хваткой. А потом разревелась. Глупо, нелогично, чисто по-бабски разревелась, внезапно поняв, что не хватало мне именно этого — тепла и надежности его рук. Говорят, слезы умывают душу, и, наверно, это так, потому что, когда я наконец выплакалась, с сердца ушла вся чернота, смылась вся тяжесть последних недель, вся боль и горечь воспоминаний. Я почувствовала, что теперь снова смогу смеяться.

Эпилог

Мы поженились через месяц с небольшим. В один день с Наташей, которая выходила замуж за Васю Перфильева. Все оказалось так просто, а я-то ломала голову, с чего он тогда бросился на Ивана с кулаками! В конце концов закончилась эта «история с лебедями» совсем не так плохо, как могла бы. Я вернула себе отца с матерью, а детям деда с бабушкой, выдала замуж дочь, стала невестой сама. Считай, в сорок лет впервые по-настоящему. После похищения карьера моя сделала неожиданный рывок, в момент вознеся меня на пик популярности. На людях даже приходилось не снимая носить большие темные очки — стали узнавать. Хотя работать теперь, по сути, было не нужно. Мне не хватило идейности отказаться от денег Аслана. Если бы речь шла о паре десятков тысяч долларов, а тут… В конце концов, это были деньги Васи, и я собиралась сделать так, чтобы он смог получить с их помощью все.

Иван поступил на вечерний факультет юрфака. Учился легко, по его словам, скорее вспоминая хорошо забытое, чем познавая новое. Днем же по-прежнему занимался Васей и домом. Мы были счастливы, хотя многое в нем переменилось. Любимый мой стал более жестким, уверенным в себе, но и более замкнутым, хотя это качество присутствовало в нем в большой степени и раньше. Иногда, сидя на кухне и не столько наблюдая за тем, как он стряпает, сколько глядя на его лицо — лицо человека, целиком погруженного в свои мысли, — я в который раз начинала думать, насколько Иван искренен со мной, утверждая, что так ничего и не вспомнил.

И насколько он искренен со своими прежними работодателями… Или с нынешними? Что ж… Время покажет.