Данная книга предназначена только для предварительного ознакомления!

Просим вас удалить этот файл с жесткого диска после прочтения.

Спасибо.

Автор: Брит Бенсон

Название: Между никогда и навечно

Серия: Бессердечный город_1

Перевод: Алла

Редактор: Eva_Ber

Обложка: Таня Медведева

Оформление:

Eva_Ber

Пролог

ЛЕВИ

Меня будит пронзительный крик, и я резко вскакиваю на кровати.

Услышав его снова, сердце колотится у меня в горле, а воздух распирает легкие. Еще один пронзительный крик. Бринн. Мои ноги касаются пола как раз в тот момент, когда раздается монотонный поток «о, боже», и я мчусь по коридору к ее комнате.

Никогда еще мне не было так страшно.

На эти несколько секунд ужас превращает мою кровь в лед, а потребность защитить пересиливает все остальное. Логика, разум, самосохранение — все это исчезает за те секунды, которые мне требуются, чтобы пересечь дом. Остается только первобытный инстинкт оберегать и охранять.

С поднятыми кулаками, готовый к бою, врываюсь в дверь спальни в конце коридора. Я готов убить, если потребуется. Когда вижу Бринн, сидящую одну со скрещенными ногами на кровати, мои глаза тут же мечутся по комнате в поисках угрозы.

Дверь шкафа открыта, показывая одежду на вешалках. Окно второго этажа плотно закрыто. Все кажется таким же, как несколько часов назад, когда я обнимал ее перед сном.

— Что случилось? — спрашиваю настойчиво.

Оглянувшись на нее, вижу, что она смотрит в свой планшет, прикрывая ладошкой рот. Она не отвечает.

— Бринн? — повторяю я, бросаясь к кровати и падая на колени, хватая ее за плечи и осматривая ее тело на наличие повреждений.

Охнув, она подпрыгивает, и ее глаза устремляются на меня.

— Папа! — кричит она. — Боже мой!

Она хватается за сердце.

— Что за фигня? Ты напугал меня до чертиков! — Она снимает наушники и смеется, широко раскрыв глаза. — Боже, папа, ты похож на привидение. Что случилось? Ты в порядке?

У меня отвисает челюсть, и я делаю вдох. Возможно, впервые с того момента, как проснулся.

— Ты кричала, — объясняю я. — Я подумал, что-то случилось! Подумал, что ты... что кто-то...

Я не могу оторвать взгляд от ее лица, мой затуманенный сном мозг все еще не осознает того, что с Бринн все в порядке. Она не пострадала. Ей ничего не угрожает. Мне не нужно выбивать жизнь из незваного гостя. Моя дочь в безопасности в своей комнате.

Я вынуждаю себя разжать кулаки.

— О, — смущенно говорит она. — Прости, что напугала.

— Бринн, — выдыхаю я, опуская голову на ее матрас и пытаясь успокоить сердцебиение. — Господи Иисусе, Бриннли.

— Прости, папочка.

С минуту мы молчим, и когда паника перестает стискивать грудь, я поднимаю на дочь глаза и сурово вскидываю бровь.

— Какого черта ты кричишь посреди ночи? Ты должна спать, и ты прекрасно знаешь, что после семи вечера тебе нельзя сидеть за планшетом.

— Знаю, — говорит она с улыбкой. — Клянусь, я спала, но потом мне написала Кэмерон и…

— Кэмерон написала тебе в… — я смотрю на часы, — в три часа ночи?

— Да, потому что...

— Почему ты кричала?

— Боже мой, папа, я пытаюсь тебе это сказать, — говорит она, закатывая глаза. — Кэмерон написала мне, потому что сюда едет Сав Лавлесс!

Мои плечи снова напрягаются, но Бринн этого не замечает. С каждым словом ее голос становится выше, она тараторит, подпрыгивая на кровати.

— Она едет сюда, папа! Сюда! В наш дурацкий, скучный городок. Где никогда не происходит ничего интересного, а она едет прямо сюда. Может, я встречусь с ней? Может, мне даже удастся взять у нее автограф? Ты отведешь меня к ней? И, возможно, я смогу с ней сфотографироваться, или обнять, или…

— Я думал, группа распалась? — говорю я спокойно, пытаясь не обращать внимания на боль в руках, когда они снова сжимаются в кулаки.

Я знаю, что группа распалась.

Брин проплакала из-за этого две недели, и я сочувствовал ей. Я планировал позволить ей посетить их концерт в следующем туре, но теперь у нее не будет такого шанса. Группа объявила, что нынешний тур станет последним, и осталось всего три концерта, все пройдут в «Гарден» в Нью-Йорке (прим.: «Мэдисон Сквер Гарден», также «Эм-эс-джи» и «Гарден» — спортивный комплекс в Нью-Йорке, США. Место проведения международных спортивных соревнований и домашняя арена для команд НХЛ и НБА. Также концертная площадка). Все билеты распроданы, и, конечно же, теперь, после появления новости о распаде группы, и так уже астрономические цены взлетели до небес.

Бринн совсем недавно перестала плакать всякий раз, когда по радио звучала одна из их песен, а радиостанции крутят их постоянно.

— Вообще-то, папа, они не распались, — поправляет Бринн с легкой резкостью в голосе. — «Бессердечный город» взяли перерыв, и теперь причина ясна.

Бринн сует мне в руку планшет и кликает на экран, чтобы показать заголовок новости.

— Сав будет сниматься в кино, — визжит она. — Съемки фильма пройдут здесь в следующем месяце! Боже, папа, я просто не могу в это поверить. Это потрясающе. Это... это... безупречно!

Бринн продолжает взволнованно трещать, но ее голос отходит на второй план, когда я сосредотачиваюсь на экране планшета. Заголовок подтверждает слова Бринн.

«Сав Лавлесс, солистка рок-группы «Бессердечный город», получила главную роль в новом фильме». Я не прокручиваю дальше, чтобы прочитать остальную часть статьи. Не могу. Мое внимание приковано к фотографии, с которой на меня смотрит женщина.

Женщина, чье лицо каждый день насмехается надо мной с плакатов, расклеенных на стенах спальни Бринн. Лицо, которое я избегаю на каждой кассе магазина, оно ухмыляется или хмурится с обложек журналов, хвастающих историями о ее курсах реабилитации, многочисленных голливудских связях и скандальных отношениях с ее бас-гитаристом.

Это лицо я вижу во снах. В кошмарах.

Сав Лавлесс — само воплощение противоречий.

Каждая ее черта идет вразрез с другой. Серебристые волосы, нежная, бледная кожа и серые, бездонные глаза, в которых кружат шторма. Лицо в форме сердечка. Изящные черты. Губки бантиком. Эта ангельская внешность предполагает невинность и доброту, но предшествующие ей истории доказывают прямо противоположное. Она носит маску бесстрашия, будто ничто не может ей навредить, в то время как ее песни наполнены болью. Ее язык режет так же остро, как зазубренный кусок стекла, но я на собственном опыте познал невероятную мягкость губ, за которыми скрывается этот острый язычок, и каким нежным он может быть, когда его ласкают.

Неземная и неприкасаемая, под моими ладонями она вся таяла...

Я быстро закрываю глаза, разрывая невидимую нить напряжения между мной и женщиной на фотографии.

Мне никогда не забыть своих чувств, когда я впервые увидел ее фотографию в журнале. Чуть не разбился на машине, впервые услышав ее голос по радио. От воспоминаний внутренности до сих пор все выворачивает наизнанку.

После долгих лет тишины, она в одночасье оказалась повсюду. Затем, будто ее всемирной популярности было недостаточно, моей дочери приспичило стать ее преданной поклонницей.

Это была своего рода поэтичная пытка. Возможно, заслуженно.

Большинство может забыть о своей первой любви. Исцелиться от своего первого разбитого сердца. Извлечь урок из своей первой большой ошибки.

Но я? Кажется, мне ничего из этого не избежать.

Я забираю у Бринн планшет и говорю ей вновь засыпать. Утром ей в школу, и хотя до летних каникул осталось всего две недели, ей все еще нужно бодрствовать на уроках.

Во всяком случае, в теории.

Полагаю, Бринн немного более интеллектуально развитая, чем среднестатистический семилетний ребенок. Мне пришлось загрузить себе на телефон словарь, чтобы искать слова, которые она постоянно использует в своем лексиконе, а на днях она целый час читала мне нотации о том, как сделать мой бизнес более экологичным.

Я горжусь ее интеллектом, но в обозримом будущем он заставит меня понервничать. Я сейчас-то едва за ней поспеваю.

Как только свет в комнате Бринн гаснет и в доме воцаряется тишина, я выхожу на заднюю террасу. Ритмичный плеск океанских волн и соленый воздух обычно такие расслабляющие, сейчас мало чем успокаивают мои нервы. Мне рано утром на работу, но теперь я уже не засну. С тем же успехом я мог бы сварить кофе и насладиться восходом солнца через несколько часов.

Я упираюсь руками в перила террасы и опускаю подбородок на грудь, холодная полоска металла на безымянном пальце левой руки блестит в лунном свете. Я закрываю глаза, сосредотачиваясь на плеске волн, и делаю глубокий вдох, позволяя реальности осесть на моей коже.

От неприятного покалывания стискиваю зубы.

Саванна едет сюда. Возвращается в мою жизнь.

Мысли о ней годами занимали место в моей голове. Место, которого я изо всех сил старался избегать. Забыть. Но здесь, в моем городе, избегать ее будет невозможно. Я должен подготовиться.

Саванна может вернуться сюда, но я не могу позволить ей вернуться в мое сердце.

И я не могу позволить ей снова разрушить мою жизнь.

ВНАЧАЛЕ

ЧАСТЬ ПЕРВАЯ

В свете уличного фонаря я разулась на тротуаре

Глава 1

ЛЕВИ

Леви 15 лет

— Привет. — Саванна выскакивает передо мной, забрызгивая грязью мои чистые теннисные туфли. — Дай посмотреть твою домашку по математике.

Я перевожу взгляд через улицу в сторону своего дома. Мамино лицо выглядывает из-за серых занавесок переднего окна, она начала наблюдать за автобусной остановкой с тех пор, как у меня украли велосипед, и я больше не мог ездить на нем в школу. Я кошусь на Саванну, но молчу. Она хмурится, прежде чем посмотреть на мой дом и вздохнуть.

— Ну ты и пиписька, Купер, — громко ворчит она, отчего дети на автобусной остановке смеются. Мои уши горят, но я по-прежнему не разговариваю с ней.

Саванна закатывает глаза и резко отступает от меня, прежде чем скрестить руки на груди и обратить взор на мой дом. Она не отводит взгляда от моей мамы, пока перед нами не останавливается школьный автобус.

Войдя в салон, я иду по проходу до седьмого ряда, а затем сажусь на жесткую скамью. Саванна падает рядом со мной, пихая меня плечом и швыряя рюкзак на пол между ног.

Ненавижу автобус. Сиденья неудобные, вечно воняет потными ногами. Единственная приятная вещь в этой поездке — это Саванна.

— Дай мне домашку по математике, пиписька, — ухмыляется она. Я закатываю глаза и притворяюсь раздраженным, но все равно открываю рюкзак.

— Тебе пора перестать списывать у меня, Саванна. Ты никогда не научишься делать задания самостоятельно, — прямо говорю я ей, протягивая лист бумаги.

Саванна фыркает.

— Зачем мне учиться этому дерьму?

Она переписывает уравнения из моего домашнего задания, меняя несколько ответов на неправильные. Так она поступает каждый раз. С пятого класса. Однажды я спросил ее, почему бы просто не переписать все в точности как есть, чтобы получить более высокую оценку, и она ответила, что было бы слишком подозрительно, если бы она вдруг начала получать пятерки.

Я — троечница, пиписька. И должна оставаться троечницей.

Я не удосужился указать, что расчеты, которые ей приходилось делать, чтобы убедиться, что она получит тройку, были доказательством того, что она могла бы быть отличницей, если бы захотела. В любом случае, она бы просто ударила меня.

Я спокойно жду, пока она закончит переписывать, затем вернет работу мне, и я убираю ее обратно в рюкзак. Никакой благодарности. Никогда.

— Пойдешь в Яму вечером?

Чувствую, как по щекам распространяется тепло, когда отрицательно качаю головой.

— Ох, точно, — она криво ухмыляется. — Совсем забыла.

Она не забыла. Ей просто нравится дразнить меня по этому поводу.

— Саванна, я бы не пошел туда, даже если бы не посещал молодежную группу. Это убогое место. — Я стараюсь звучать уверенно, даже если это совсем не так.

— Сам ты убогий.

Она такая негодница. Я качаю головой.

Яма находится за городом, там проводятся автомобильные гонки, делают ставки на драки и пьют пиво. В основном там тусуются школьники из средних и старших классов, иногда студенты, вернувшиеся погостить, и те, кто никогда отсюда не уезжал, но Саванна начала ходить туда в прошлом году, когда мы были в восьмом классе. Она всегда сбегает из дома. В один прекрасный день она попадет в настоящую беду. По крайней мере, так говорит моя мама. Я переживаю за нее.

Кинув в ее сторону быстрый взгляд, снова смотрю перед собой, затем заставляю себя сесть прямее.

— Знаешь, ты всегда можешь пойти со мной. В молодежную группу, я имею в виду. Тебе там может понравиться.

Саванна громко хохочет.

— О, держу пари, твоей мамочке это бы понравилось. — Она с отвращением морщится и меняет голос, изображая мою маму. — Эта девчонка — беда, Левит! Беда, помяни мое слово. Она испортит тебя наркотиками, сквернословием и своей грудью дьяволицы!

Мои губы подрагивают, и в горле застревает смех. Я пытаюсь это скрыть, но Саванна видит, и ее лицо расплывается в широкой улыбке. Когда она продолжает, ее голос становится выше, а южный акцент — сильнее.

— Держись подальше от этой дьяволицы, Левит! О, мое бедное сердце! Мне не вынести мысли о том, что эта девчонка запятнает тебя! Она грязная, а ты — мой милый, сладкий ангелочек. Я серьезно, Левит Матфей Марк Лука Иоанн Купер! Держись подальше от этой Саванны Шоу, исчадия зла!

Я толкаю Саванну плечом и со смехом качаю головой.

— Меня не так зовут.

— Очень близко. — Она ухмыляется и толкает меня в ответ.

Все остальное, сказанное ей, я не оспариваю. Отрицать нет смысла. Мама не скрывает своих чувств к Саванне. Никто не скрывает.

— Знаешь, это так странно, что у тебя два имени? — говорит Саванна, меняя тему. — Лучше бы твои родители переставили имена и для баланса дали тебе фамилию. Возможно, из-за того, что у тебя два имени, ты такой слабак.

— Купер — это не имя, — ворчу я.

— Конечно.

Она такая негодница.

— По крайней мере, мое имя и фамилия начинаются с разных букв, — парирую я, закатывая глаза. — Аллитерация твоего имени такая убогая.

Саванна фыркает и снова толкает меня, затем откидывает голову на сиденье автобуса и закрывает глаза. Черные ресницы отбрасывают тени на светло-фиолетовые круги под глазами. Наверное, прошлой ночью она не спала. Как и большинство ночей до этого. Саванна говорит, что не может расслабиться в своем доме, поэтому постоянно где-нибудь бродит. Вот почему мама считает ее бедой. Сав ненавидит быть дома.

Но я все равно не хочу, чтобы она ходила в Яму.

Саванна с глухим стуком швыряет учебник по математике на обеденный стол, а затем падает на сиденье напротив меня.

Она ничего не говорит, тянется к половинке моего сэндвича и берет его, но делает это медленно, будто давая шанс вырвать его. Я не двигаюсь. Она — первопричина того, почему я не доедаю свой обед.

Саванна откусывает и жует, молча глядя в окно столовой. Спутанные каштановые волосы закрывают ее лицо, но я все равно могу сказать, что ее брови нахмурены. Она часто так делает. Становится тихой и немного грустной. Инстинктивно я осматриваю ее руки, но на ней футболка с длинными рукавами, и мой желудок сжимается. Сегодня почти 32 градуса. Мне не нравится, что это значит.

Я толкаю ее ботинком под столом.

— Что получила за домашнее задание по математике? — Я пытаюсь привлечь ее внимание к себе. Это срабатывает, и ее губы расплываются в гордой полуулыбке.

— Тройку с минусом.

Я закатываю глаза. Ох, уж эта Саванна и ее тройки.

— У меня пятерка.

Саванна усмехается и кладет недоеденную половину моего сэндвича обратно на салфетку.

— Ты сделал задание по истории?

Мои плечи напрягаются. Я поджимаю губы, прежде чем на моем лице появляется что-то менее стыдливое. Она сразу это замечает.

— Что? В чем дело?

— Да, сделал. — Я пожимаю плечами. — Но его у меня нет.

— Почему?

Я снова пожимаю плечами, но мой взгляд останавливается на столике неподалеку. Саванна смотрит в ту сторону, и когда видит, кто там сидит, хмурится.

— Кретин Коннор Лоусон. Он снова тебя задирал? — Я пожимаю плечами в третий раз. — Это он забрал твой учебник?

Я перевожу взгляд на свой обед и не отвечаю.

— Господи, Леви, — рычит Саванна. — Ты должен дать ему отпор. Он никогда не оставит тебя в покое, если ты будешь продолжать вести себя как слабак.

Я сердито смотрю на нее.

— Ты все время берешь мою домашнюю работу.

Она закатывает глаза, встает и сует учебник по математике под мышку.

— Это другое.

— Почему это?

— Потому что мы друзья, идиот.

Друзья? Она считает нас друзьями? То есть, я, конечно, считаю ее другом, но никогда бы не подумал, что она будет относиться ко мне также. От этого я чувствую нечто странное. Тепло, покалывание и незнакомое чувство. Прежде чем успеваю что-то сказать, Саванна проходит половину столовой и направляется прямо к Коннору Лоусону.

О, нет.

Я быстро встаю и бросаюсь ее догонять, но она уже остановилась перед его столом.

— Чего надо, отсталая? — спрашивает Коннор Саванну.

Она скрещивает руки на груди, зажав между ними учебник по математике, и склоняет голову набок, глядя на него сверху вниз.

Саванна невысокая, но каким-то образом может казаться великаном. Будто она бесстрашная и несокрушимая, хотя я знаю, что это не так.

— Мне надо учебник Леви. Верни его ему.

Она говорит это четко, бесстрашно, и Коннор саркастически смеется. Я пытаюсь дотянуться до ее руки, оттащить, но она отмахивается от меня. Коннор откидывается на спинку стула и скрещивает руки на груди.

— Ага, как же, я не подчиняюсь приказам дочери шлюхи.

Я вздрагиваю, когда все его друзья смеются, но когда смотрю на Саванну, она ухмыляется.

— Коннор, думаю, ты должен быть добрее ко мне, — насмехается Саванна. — Знаешь, что твой папаша постоянно захаживает ко мне домой? Мы можем породниться, и тогда ты будешь называть эту шлюху своей мачехой.

Все за столом затыкаются, а на лице Коннора написано убийство. Я снова хватаю Саванну за руку, но она отталкивает меня локтем, все еще ухмыляясь.

— Заткни свой шлюший рот, — угрожает Коннор, и Саванна беззаботно смеется, прежде чем понизить голос и сделать еще один шаг вперед.

— Отдай мне учебник и оставь Леви в покое, и, может быть, я не расскажу всей школе о том, как твой папочка трахается с городской шлюхой. — Голос Саванны насмешливый и спокойный. Она такая пугающая. — Думаешь, твоя мамочка знает?

Не представляю, как ей это удается. Коннор смотрит на нее так, словно хочет оторвать ей голову, а она такая спокойная. Мне всегда было интересно, есть ли у Саванны желание умереть. Она постоянно делает глупости. Ее это не волнует, а я только слышу шум крови в ушах.

Коннор поднимается со своего места, наклоняется к ней и цедит сквозь зубы:

— Предупреждаю тебя, Шоу. Закрой свой лживый рот, или я сам его заткну.

— Отдай мне учебник и оставь Леви в покое, и я это сделаю.

Дальше все происходит так быстро, что я успеваю только ахнуть. Коннор делает вид, будто тянется к своему рюкзаку, но затем кричит что-то похожее на «тебе конец» и бросается через стол на Саванну.

Его руки вытянуты, пальцы широко растопырены, будто он пытается схватить ее за шею. Для чего, не знаю. Чтобы задушить? Точно ни для чего хорошего. Однако он так до нее и не дотягивается. Прежде чем пальцы Коннора успевают коснуться Саванны, она замахивается толстым учебником по математике и бьет его прямо по лицу, отчего Коннор отлетает в сторону и с грохотом ударяется о стол.

Все начинают кричать. По-всячески обзывать Саванну, звать учителей или директора. У Коннора изо рта идет кровь, и он заставляет себя встать, глядя на Саванну. Некоторые из его друзей пытаются поддержать его, поэтому я снова пытаюсь оттащить Саванну.

— Пойдем, Сав. Тебя убьют.

Я дергаю ее за руку, но она отмахивается от меня и делает шаг вперед с учебником, поднятым, как бейсбольная бита, готовая снова нанести удар.

— Можно я буду называть твоего отца папочкой? — напевает она, и под всеобщий «ох» столовой мой желудок падает в пятки.

Она — труп. Саванну убьют прямо здесь, в школе, на глазах у всех.

— Тебе конец, сука, — кричит Коннор, затем снова бросается на нее, но друзья сдерживают его, а травма замедляет движения. Саванна действует быстрее, пиная стул ему под ноги, а когда Коннор спотыкается и падает, она швыряет учебник по математике ему в лицо.

Снова раздаются крики. Коннор пронзительно визжит, словно умирающее животное, и из его носа хлещет кровь. От вида крови меня тошнит. Я обхватываю Саванну за талию и поднимаю, пытаясь оттащить оттуда, но от громкого свистка замираю как вкопанный, и вижу директора в окружении двух школьных охранников.

Дети сразу же указывают на меня и Саванну. Двое учителей бросаются к Коннору, а к нам подходят директор и один из охранников.

— Опустите ее, мистер Купер, — приказывает директор, но я мешкаю.

Я крепче сжимаю Саванну и бросаю взгляд на дверь. Интересно, смогу ли добежать до двери и не попасться.

— Опустите ее, — повторяет он.

Когда я снова перевожу взгляд на директора, он сурово смотрит на меня. Охранник смотрит на Сав. Я по-прежнему не двигаюсь, не отпускаю ее, пока она с кряхтением не освобождается сама, легонько пнув меня по голени, а затем бросает на меня прищуренный взгляд, прежде чем повернуться к охраннику.

— Пойдемте со мной, мисс Шоу.

Стиснув челюсти, Саванна собирается подойти к нему, но я хватаю ее за запястье и останавливаю.

— Это была самооборона, — быстро говорю я, и охранник приподнимает бровь.

— Это правда! — Я смотрю на Саванну. — Скажи им, Саванна.

Она молчит, поэтому я снова поворачиваюсь к охраннику.

— Это была самооборона, сэр. Коннор напал на нее. Хотел ей навредить. Он выглядел так, будто собирался ее задушить или типа того.

Охранник смотрит на Саванну в поисках подтверждения, но та держит рот на замке, и у меня отвисает челюсть.

— Сав, скажи ему, — настаиваю я в отчаянии.

Обычно ее не заткнуть, а сейчас она предпочитает молчать?

— Это была самооборона. Коннор сказал «тебе конец», а затем попытался на нее напасть. Это правда, сэр. Спросите любого. Посмотрите записи с камер.

Охранник только вздыхает и мотает головой в сторону выхода. Он поворачивается, и Саванна следует за ним с прямой спиной и высоко поднятой головой.

Я не вижу ее до конца дня, но перед окончанием уроков меня вызывают в кабинет директора и допрашивают. Я говорю директору то же, что и охраннику. Саванна действовала в порядке самообороны. Если бы она не ударила учебником, Коннор точно причинил бы ей боль.

Я не говорю им, что Саванна его спровоцировала.

И, определенно, не говорю, что думаю, Саванна хотела, чтобы он причинил ей боль.

Я изо всех сил стараюсь вообще не думать об этой возможности, но остаток дня это не перестает меня беспокоить. Я бы отправил ей сообщение, но мама проверяет мой телефон. Она взбесится, если увидит, что я переписываюсь с Саванной. Телефон Сав, вероятно, все равно выключен. У нее тариф с ограниченным лимитом, и когда она использует все свои минуты, возникают проблемы.

Поездка на автобусе домой скучна, но слишком коротка. Идти по тротуару к дому подобна дороге на казнь.

— Леви, — зовет мама из кухни, когда я переступаю порог.

Хотя я и ожидал этого, мои плечи напрягаются. Она звучит сердито, и я знаю, почему. Медленно сняв обувь, я кладу рюкзак на скамейку у двери.

— Иду.

Когда я захожу на кухню, мама с холодным взглядом уже поджидает меня за столом. Я выпрямляюсь и выпячиваю подбородок при виде толстой книги в кожаном переплете рядом с ней.

— Мне сегодня звонил директор.

— Да, мэм.

— Я же велела тебе держаться подальше от этой девчонки.

Она произносит слова спокойно, но ее лицо напряжено. Я уже могу сказать, что она теряет контроль. Мама в этом плане страшная. Чем она злее, тем спокойнее действует, пока не наносит удар бесшумно, как щитомордник (прим.: щитомордник — змея). И она такая же ядовитая.

— Я хотел помочь, мэм. Коннор Лоусон пытался напасть на Сава…

— Меня не волнует Саванна Шоу и ее проблемы. Тебе не следовало вмешиваться.

— Но он говорил плохие вещи о ее маме…

— И я уверена, что они были правдивы.

Я закрываю глаза и пробую снова.

— Я просто сказал правду. Разве не это мы должны делать? Вставать на защиту того, что правильно? Саванна заговорила с Коннором только для того, чтобы попытаться вернуть мне мой учебник…

— А как Саванна узнала, что твой учебник у Коннора?

Мои плечи опускаются, и дыхание вырывается из легких. Теперь уже мне конец.

— Она сидела со мной за обедом.

Мама долго молчит. Просто смотрит на меня прищуренными глазами, поджав губы, а потом встает. Она подталкивает ко мне Библию вместе со стопкой бумаг и карандашом.

— От Матфея 15:4, — говорит она, хотя я и так знаю.

— Сколько?

Ее ноздри раздуваются, она злится от моего вопроса.

— До возвращения твоего отца домой.

Когда она выходит из кухни, я смотрю на часы на плите. Только четыре. Отец не вернется до восьми. Закрыв глаза, сдерживаю стон. Если она услышит мои жалобы, заставит писать дольше, или того хуже.

Может, Бог смилостивится, и папа вернется домой пораньше.

Я беру карандаш и пишу стих по памяти.

Глава 2

ЛЕВИ

Саванна не появляется в школе больше недели.

Я слышал, что ее отстранили. Это не удивительно, но меня беспокоит, что я ее до сих пор не видел. Со дня драки я держу шторы открытыми, а окно не запертым, но ничего.

Сав часто пропадает. Обычно я просто жду, пока она решит вернуться. Она как бездомная кошка. Непредсказуемая и дикая. Приходит и уходит, когда ей вздумается, но без нее я всегда чувствую себя немного потерянным.

Даже не знаю, как такое произошло. Сав всегда поблизости. Девушка, о которой меня предостерегают родители. Над которой все смеются и шепчутся. Я наблюдал за ней исподтишка. Видел, насколько прямая ее спина, как высоко она держит голову, даже когда все ее обсуждают. Я наблюдал за ней, но никогда в открытую, пока однажды она без всяких объяснений не столкнула меня с качелей. Я не наябедничал. Просто смотрел со своего места в грязи, как она скачет прочь. Затем, на следующий день, она села рядом со мной за обедом. С тех пор там она и сидит.

Других друзей у меня нет, но я не особо интересуюсь другими людьми.

Только Сав.

Моя мама весела, как никогда. Каждое утро счастливо улыбается, пока я в одиночестве жду автобус на остановке. Автобус — отстой, но мне не хватает велосипеда только в отсутствие Сав.

Коннор возвращается через неделю с зеленоватыми синяками под глазами и все еще опухшей и багровой губой. В школьном коридоре я слышал, как кто-то сказал, что Сав сломала ему нос учебником, а его зуб проткнул губу.

От этого я немного улыбаюсь. Я не должен, но все же меня это веселит.

Сав ростом почти пять футов, а Коннор играет в бейсбольной команде. Она избила его, даже не вспотев. Не в первый раз мой страх перед Сав смешивается с благоговением перед ней, пробуждая нечто такое, отчего я чувствую себя немного сбитым с толку. Мне не должно нравиться ее поведение — оно безнравственно и греховно, — но это не мешает мне хотеть хоть немного походить на нее.

Если бы я обладал ее дерзостью, то противостоял бы своим родителям.

Если бы я был таким же храбрым, как Саванна, меня бы не так сильно задирали в школе.

Иногда мне хочется быть чуть более безрассудным, хотя бы самую малость походить на нее.

Мой желудок скручивается от вины, а мозг корит за неблагодарность, богохульство и безнравственность. Я засовываю книги в рюкзак, захлопываю шкафчик и медленно иду к автобусу. Мне не нужно спешить. Я еду на нем один.

Звуки грозы за окном становятся громче, когда окно в мою комнату медленно открывается, заставляя меня проснуться.

Капли дождя быстрой дробью барабанят по полу, и я стремительно сажусь в кровати. Мое сердце неистово грохочет в груди, но плечи расслабляются впервые почти за две недели.

Я смотрю на часы. Два часа ночи. Для нее уже поздно, но я ничего не говорю, пока Саванна пролезает в окно, затем закрывает его, снимает кеды и прислоняет их к стене.

Скинув с себя одеяло, я иду к комоду и достаю пижамные штаны и футболку. Не говоря ни слова, несу их к ожидающей Сав. Она насквозь промокла и вокруг нее на полу растекается лужа. Вспышка молнии, сверкнувшая в ночном небе, освещает ее, и я протягиваю ей одежду. Она берет ее и кладет на стол, а я отворачиваюсь, когда она начинает стягивать свою мокрую одежду, переодеваясь в мою сухую.

Ее одежда по-очереди падает на пол, и услышав, как она движется к моей кровати, я разворачиваюсь и следую за ней.

Как и во все предыдущие разы, она заползает первой и отодвигается ровно настолько, чтобы я мог лечь рядом. Кровать у меня широкая, так что место есть, но я все равно прижимаю ее к своей груди, не обращая внимания на то, как холод и влага от ее волос просачиваются сквозь мою футболку, и опускаю подбородок ей на макушку.

Первые несколько ее появлений здесь я пролежал всю ночь как статуя. Боялся пошевелиться. Боялся прикоснуться к ней. Я смотрел в потолок, мысленно повторяя стихи из Библии и внимательно слушая, как она погружается в глубокий сон, а когда она ускользала на рассвете, я притворялся спящим.

Затем, однажды ночью, она пришла в слезах.

Я никогда не видел, чтобы кто-то плакал так, как Саванна. Не издавая ни звука. Не хныча, не шмыгая. Только непрестанный поток слез, льющихся по спокойному лицу. Той ночью я притянул ее к себе и обнял. Не потому, что должен был так поступить, а потому что мне нужно было это сделать. Она не оттолкнула меня, и с тех пор мы так и спим. Замерев в полном молчании.

Этой ночью я делаю то же самое. Прислушиваюсь к ее дыханию в поисках знака, что могу позволить себе заснуть, но этого не происходит. Вместо этого тишину разрезает ее тихий, ровный голос.

— Как думаешь, плохие вещи случаются по какой-то причине?

Я раздумываю над этим с минуту. По словам мамы, плохие вещи — это воля Божья в наказание нечестивых. Этого я Саванне не говорю.

— Не знаю.

Она молчит так долго, что я уже начинаю думать, что она, возможно, засыпает. Затем она снова говорит. На этот раз сердитым голосом.

— Не думаю, что плохие вещи случаются по какой-то причине. Мне кажется, что иногда жизнь просто дерьмовая, а иногда для одних людей она еще дерьмовее, чем для других. И я не думаю, что за этим стоит какая-то другая причина, кроме места, где тебе угораздило родиться. А мы с тобой просто родились в разных кучах дерьма.

Я размышляю над ее словами. Они смешиваются у меня в голове, а мамин голос перечит им своим едким языком.

— А как насчет Бога?

Сав даже не колеблется.

— Если Бог существует, то я его ненавижу.

Больше мне нечего сказать. Я только сильнее прижимаю ее к себе, и мы снова погружаемся в тишину. Вскоре ее дыхание становится медленным и ровным, так что я закрываю глаза и тоже позволяю себе заснуть.

Через пару часов меня второй раз будит шум. Я распахиваю глаза и вижу у окна Саванну, пытающуюся снова облачиться в мокрую одежду. Начинаю отворачиваться, чтобы дать ей немного уединения, но мое внимание привлекает большая отметина на ее боку.

Мою кожу покалывает, и я смотрю в надежде, что это тень или игра света, но чем дольше приглядываюсь, тем сильнее мне хочется вырвать.

У Саванны часто бывают синяки. Обычно на руках и ногах. Несколько раз на щеках или разбитой губе. Она всегда объясняет их падениями со скейтборда или драками в Яме. Сначала я ей верил, но потом перестал. И довольно давно. Но я держу рот на замке, потому что при каждой моей попытке поговорить об этом, она меня бьет и велит заткнуться или называет пиписькой.

Но этот синяк другой. Он безобразный, местами настолько темно-фиолетовый, что кажется черным, и покрывает большую часть бока. Тянется от нижней части бюстгальтера до пояса трусиков. Возможно, даже дальше, но она натягивает джинсы, прежде чем я успеваю в этом убедиться. Ее движения очень осторожны, и теперь я знаю, что это не только потому, что она не хочет шуметь. Ей очень больно.

— Что, черт возьми, случилось, Сав? — нарушает тишину мой голос, и Саванна замирает.

Она стоит неподвижно, лицом к окну, целых три вдоха, прежде чем хмуро оглянуться на меня через плечо.

— Ничего.

Она натягивает через голову мокрую футболку, немного кряхтя, когда ей приходится поднимать руки выше плеч. Я спускаю ноги с кровати и встаю.

— Какое там ничего, Саванна, — шепчу я. — Ты выглядишь так, словно тебе в бок врезали ботинком со стальным носком.

То, как вздрагивают ее плечи, говорит мне, что я, вероятно, попал в самую точку.

— Кто это сделал?

— Заткнись, Левит, — выплевывает она, затем начинает открывать окно, собираясь уйти.

Я направляюсь к ней и беру за плечо, разворачивая к себе.

— Саванна, кто поставил тебе этот синяк?

Мой шепот звучит громче, брови хмурятся. Она смотрит мне в глаза, затем ее веки опускаются.

— Просто забудь об этом, Леви.

Я медленно наклоняюсь и берусь за подол ее футболки. Когда она не отталкивает меня, осторожно приподнимаю ткань, пока не вижу синяк целиком. У меня перехватывает дыхание, и я с трудом сглатываю.

— Саванна...

Я не могу сказать ничего другого. Язык будто онемел.

Вблизи синяк выглядит еще хуже. Пурпурно-сине-черный. Местами опухший. Прищурившись, мне кажется, что я почти могу разглядеть след от ботинка, но это может быть мое воображение. Пальцами другой руки я слегка провожу по ее коже, и Саванна резко втягивает воздух, быстро отступая. Мои руки опускаются по бокам.

— Саванна, это… это плохо. Хуже, чем раньше.

— Просто забудь. Пожалуйста.

— Ты больше не можешь оставаться там.

Не знаю, что еще сказать. Не знаю, что я могу сделать. Как подобное может происходить? Как Бог допускает, чтобы такое случалось с Саванной?

— Ты должна уйти, — настаиваю я, и она смеется.

Это пустой и жуткий смех. И когда она говорит, то кажется побежденной.

— И куда?

— Ты должна рассказать кому…

— Нет. — Глаза Саванны становятся безумными, и она пихает меня в плечо. — Ты не можешь никому рассказать, Леви. Не можешь. Поклянись.

— Саванна, тебя так сильно пнули, что половина тела почернела. Ты должна кому-нибудь рассказать.

— Знаешь, что произойдет, если я кому-нибудь расскажу, Леви? Меня отправят куда-нибудь похуже. — Она закрывает глаза и вскидывает голову к потолку. — От него я, по крайней мере, знаю, чего ожидать.

Я качаю головой. Как она может так думать? Он непредсказуем.

— Он убьет тебя, Сав. Ты ведь это понимаешь? Он убьет тебя. У тебя может быть внутреннее кровотечение или что-то в этом роде.

— Это случилось несколько дней назад, — говорит она с грустной ухмылкой. — Если бы у меня было внутреннее кровотечение, я бы уже умерла.

— Вот черт, Сав, как ты можешь мириться со всем этим? Почему не пытаешься укрыться в безопасном месте? Ты должна защитить себя.

— Как думаешь, почему я здесь? — рявкает она. — Как думаешь, почему я прихожу сюда? Думаешь, просто потому, что хочу быть ближе к Господу?

Я прикусываю язык. Мне хочется сказать ей, что если она расскажет моему отцу, он ей поможет. Вот чем он занимается. Он помогает людям. Это его работа как пастора. Он мог бы ей помочь, но, видимо, она предпочла бы, чтобы бойфренд ее матери забил ее до смерти.

— Если ты больше не хочешь, чтобы я сюда приходила, тогда ладно, — говорит она, поворачиваясь и подходя к окну. — Ты мне не нужен, понял? Я могу…

— Заткнись, Саванна. Ты знаешь, что это не так. Перестань вести себя как негодница.

— Ты только что назвал меня негодницей?

Она смеется, затем пытается скрыть, что это движение заставляет ее морщиться.

— Хочешь пнуть меня после того, как меня уже отпинали?

Мой рот открывается. Я в ужасе. Чувствую себя ужасно. Я начинаю извиняться, но она закатывает глаза.

— Я просто шучу, Левит. — Она снова открывает окно. — Не будь таким слабаком.

Теперь я закатываю глаза.

— Меня не так зовут.

Она ухмыляется.

— Достаточно близко.

Больше мы ничего не говорим. Саванна считает тему исчерпанной, и я позволяю ей так думать. Я стою и смотрю, как она выбирается из моего окна, и не ложусь обратно, пока полумрак не поглощает ее. Я пялюсь в потолок вплоть до сигнала будильника, а потом принимаю решение.

— Мама, — зову я, заходя на кухню. — Где отец?

Глава 3

САВАННА

Я выскальзываю из дома Леви едва появляются первые признаки рассвета. Двигаюсь тихо, чтобы не разбудить его мать-кракена.

Она такая сволочь. Считает, я собираюсь развратить Леви или что-то типа того.

Мои губы подрагивают, и я тихо смеюсь. Думаю, она не ошибается. Я только что вылезла из окна его спальни после ночевки. Мои джинсы и футболка все еще мокрые, но всего несколько минут назад на мне была пижама Леви.

И все же. Что, по ее мнению, я с ним сделаю? Займусь сексом? Принесу в жертву? Промою мозги, чтобы он присоединился к сатанинскому культу?

Нет, спасибо. Ничего из этого меня не интересует.

Я пинаю камешек с тротуара. Ненавижу, что она меня терпеть не может. Но еще больше я ненавижу то, что, вероятно, она права, ненавидя меня. А я всего-то хочу, чтобы моя дружба с единственным человеком, которого я могу выносить в этом долбаном дурацком городишке, не была такой трудной.

Пнув очередной камешек, пытаюсь не обращать внимания на то, как при каждом шаге в кедах хлюпает, а на пятках образуются волдыри. Не стоило мне бродить в грозу прошлой ночью, но особого выбора у меня не было.

Испортить единственные кеды или остаться дома, дожидаясь худшего.

Никакая обувь того не стоила.

Я иду по тихому городку, переходя от ровных тротуаров, освещенных уличными фонарями, к грязи, траве, трещинам и темноте. Безумие, насколько разниться окружение, если пройти всего милю. Дома становятся меньше, бурьян выше, пока я не добираюсь до своего квартала с домами на одну семью. Сойдя с дороги, пересекаю несколько соседских дворов. С восходом солнца уже не так темно, и мне не хочется, чтобы меня заметили.

Не то чтобы это было проблемой. Они, наверное, в отключке. Если бы удача мне улыбнулась, — а она всегда на меня хмурится, — я бы обнаружила их обоих мертвыми.

Я замедляю шаг, крадучись пробираясь во двор соседнего дома, осторожно ступая на цыпочках, чтобы не помять траву. Осмотрев дом, замечаю, что у обочины нет чужих машин, а значит, Терри не притащил никого из своих друзей. Задерживаю дыхание, чтобы прислушаться, и когда меня встречает тишина, ускоряю шаг, пока не оказываюсь у окна своей спальни. Медленно открываю его и пролезаю внутрь. От движений больнее, чем обычно, бок пульсирует и горит, но я не останавливаюсь, пока не оказываюсь на полу своей комнаты. Снова замираю и прислушиваюсь, ожидая, заметит ли кто-то мое появление.

Все по-прежнему тихо.

Я действую быстро: снимаю мокрую одежду и надеваю сухую. Моя пятка кровоточит, поэтому я натягиваю две пары носков и, сдерживая стон, снова мокрые кеды. Потом у меня урчит в животе. Я пытаюсь вспомнить, когда в последний раз ела. Точно не вчера.

На цыпочках подхожу к двери и прислоняюсь к ней ухом. По-прежнему ни звука, поэтому я поворачиваю ручку и открываю дверь достаточно широко, чтобы заглянуть в щель.

В нос тут же ударяет запах сигарет, прокисшего пива и чего-то химозного. Запах всегда кажется сильнее после ночевки у Леви или в Яме, и мне требуется минута, чтобы привыкнуть к нему. Занавески на окнах задернуты, в доме не горит ни единой лампочки, но из гостиной доносится храп.

И через эту гостиную мне нужно пройти, чтобы попасть на кухню.

Закрыв дверь, я прислоняюсь лбом к деревянной поверхности. Рисковать нельзя. Если он проснется — мне крышка, потому что с избитым до чертиков боком я не смогу быстро бежать. Желудок снова урчит, боль от голода смешивается с болью в боку, и я резко выдыхаю через нос.

Еще три года.

Мне просто нужно выжить еще три года.

Тогда мне исполнится восемнадцать, я получу аттестат о среднем образовании и смогу сказать своей маме и ее парню-мерзавцу, чтобы они отвалили. Мне больше никогда не придется видеть ни одного из них.

Еще три года я выдержу.

Подойдя к кровати, вытаскиваю из-под нее рюкзак и выползаю обратно через окно в раннее утро. Автобус не прибудет на остановку Леви еще пару часов, но я не хочу находиться в своем доме. Хорошо хоть дождя больше нет.

Думаю пройти до реки несколько кварталов, но отказываюсь от этой идеи.

Вместо этого перехожу улицу и направляюсь к маленькому парку по соседству, расположенному примерно на полпути между моим домом и домом Леви. Сажусь на одну из расшатанных качелей, и мои мокрые кеды хлюпают, когда я отталкиваюсь от земли. Крепко сжимая цепи, отталкиваюсь все сильнее, пока не взлетаю высоко. Закрываю глаза, чувствуя, как ветер бьет по коже и одежде.

Я поднимаюсь достаточно высоко, поэтому, когда достигаю максимальной точки, моя задница отрывается от сиденья чуть раньше, чем качели возвращаются к земле. Желудок переворачивается, и я почти забываю о боли от голода. Почти не обращаю внимания на не проходящую боль от пинка Терри. Почти могу заставить себя поверить, что я свободна.

Интересно, что будет, если я отпущу руки.

Если просто продолжу держать глаза закрытыми, пока не достигну высшей точки, а затем ослаблю хватку на цепях.

Я не тупая. Я знаю, что не полетела бы. Не вознеслась бы вверх, к небу, как воробушек. Я бы рухнула на землю, как проклятая замороженная индейка. Но сломаю ли я себе шею? Умру ли? Сколько времени это займет? Смерть наступит мгновенно? Как сильно будет больно?

Нет.

Я бы, наверное, сломала ногу, а потом застряла бы в ловушке костылей. Стала бы слабой и беззащитной. Если я соберусь умереть, то точно не от рук гребаного тупицы-бойфренда моей матери. Если я соберусь умереть, то хочу, чтобы моя смерть имела смысл.

Я сажусь в столовой напротив Леви, и он молча пододвигает ко мне свой сэндвич.

За все утро он и слова мне не сказал. Отдал мне злаковый батончик, а затем игнорировал всю поездку на автобусе, и это так меня бесит.

Откусив от его сэндвича, говорю с набитым ртом, потому что знаю, как он это ненавидит.

— Какого черта я сделала на этот раз?

Он хмурит лоб, но не отвечает, поэтому я тянусь к нему через стол и шлепаю по плечу.

— Ай! — Он пытается ответить мне тем же, но промахивается. — Какого черта ты меня ударила?

— Какого черта ты игнорируешь меня? — Я швыряю недоеденный сэндвич на стол. — Весь день вел себя как засранец.

— Никакой я не засранец.

— Самый настоящий засранец.

— Я дал тебе поесть, — возражает он, и теперь уже хмурюсь я.

— Не нужна мне твоя благотворительность, если ты так себя ведешь, Левит.

— Перестань так меня называть!

— А ты перестань быть таким засранцем!

— Я не засранец!

— Засранец, и ты это знаешь.

Мы смотрим друг на друга. Его челюсти стиснуты, ноздри раздуваются, и, могу поспорить, его сердце бешено колотиться. От того, с какой силой он сжимает челюсти, ямочка на его подбородке углубляется. Леви никогда не злится. Раздражается, да. Почти всегда из-за меня. Но чтобы злиться? Никогда. Мой желудок скручивается в узел, и когда я задаю вопрос, он звучит тише, чем мне бы хотелось.

— Что я сделала?

Я вздрагиваю, потому что говорю, как слабачка, поэтому расправляю плечи и пытаюсь сделать лицо менее обеспокоенным.

— Просто скажи мне, черт возьми.

— Тебе нужно кому-нибудь рассказать, — твердо говорит он, повторяя то, что сказал мне сегодня утром.

Я оглядываюсь по сторонам, чтобы убедиться, что меня никто не слышит.

— Заткнись, — шепчу я, но он качает головой.

— Саванна, я серьезно. На этот раз это слишком. Это хуже. Тебе нужно рассказать кому-нибудь, и если не скажешь ты, то скажу я.

Меня пронзает страх, пауками разбегаясь по коже, и я угрожающе сужаю глаза.

— Клянусь богом, Леви, если ты кому-нибудь разболтаешь, я никогда тебя не прощу. Никогда. И больше никогда-никогда с тобой не заговорю. Клянусь.

Между нами повисает тишина, но наши глаза остаются прикованы друг к другу. Когда он, наконец, открывает рот, его голос звучит грустным шепотом.

— Пусть лучше ты никогда больше со мной не заговоришь, потому что будешь злиться, чем из-за того, что будешь мертва.

Я хочу поспорить, но не могу. Он встает и оставляет меня одну за столом прежде, чем я успеваю сказать хоть слово.

Остаток школьного дня я провожу, прячась в туалете, а потом иду домой пешком, а не еду на автобусе, потому что не хочу сейчас видеть Леви.

Он ошибается. Разговор с кем-то о Терри ничего не исправит. Все станет только хуже. Мне нельзя к какой-нибудь чокнутой приемной семейке или в один из тех дерьмовых приютов. Я слышала истории о том, как там мерзко. Уж лучше я просто затаюсь до выпускного.

В любом случае, я получила пинок по собственной ошибке.

Я попалась ему на глаза, когда знала, что он обдолбался и ищет драки. Надо было оставаться в своей комнате. Надо было вылезти в окно и помочиться во дворе. Не следовало оказываться с ним в одной комнате, а когда он начал приставать к маме, я должна была держать рот на замке.

Бок горит при каждом шаге, и я дышу сквозь боль. По крайней мере, с каждым днем становится чуть легче. И в ближайшее время полностью заживет.

Но больше я такой ошибки не повторю. В следующий раз буду держать голову опущенной. Леви ошибается. Терри меня не убьет. Он больше даже не прикоснется ко мне.

Я сдерживаю желание блевануть.

Еще всего лишь несколько лет.

На улице нет чужих машин, поэтому я крадусь к углу своего дома. Задержав дыхание, несколько секунд прислушиваюсь. И когда ничего не слышу, иду по потрескавшемуся тротуару, хватаюсь за ржавую ручку и вхожу в темный, грязный дом.

Я уже прошла половину пути по короткому коридору, когда дверь маминой комнаты распахивается, и выходит Терри, заставляя меня замереть на месте. На нем только трусы-боксеры, в руке банка пива, а изо рта свисает зажженная сигарета. Каждый мускул в моем теле напрягается, и боль в боку усиливается.

Надо было подождать чуть дольше, прежде чем входить. Надо было пролезть через окно. Надо было сначала прокрасться вдоль стены дома к окну маминой спальни и подслушать.

— Ты опоздала, — усмехается Терри, в его дыхании чувствуется запах алкоголя. — Тебя ждет работа по дому.

— Оставь ее в покое, — кричит мама откуда-то из спальни.

В сторону мамы я не смотрю. Я не спускаю глаз с Терри. Нельзя ослаблять бдительность рядом со свернувшейся кольцом гадюкой. Если я притворюсь испуганной, он ударит. Если поведу себя дерзко, он ударит. Я пытаюсь определить его настроение по жестам, но он просто кажется сердитым.

— Я не поехала на автобусе, — четко произношу я, стараясь, чтобы мой голос не дрожал. — Сейчас я все сделаю.

Он делает ко мне шаг, и я стискиваю зубы, но не вздрагиваю и сразу могу сказать, что поступила неправильно. Отсутствие у меня реакции взбесило его.

Я должна была вздрогнуть. Должна была сжаться.

Прежде чем успеваю исправить свою ошибку и притвориться испуганной, чтобы удовлетворить его эго, Терри замахивается и ударяет меня по щеке тыльной стороной ладони. Это чертовски больно, но это ничто по сравнению с тем, на что, как я знаю, он способен, поэтому я подыгрываю. Схватившись за щеку, всхлипываю и отступаю на шаг назад, и из спальни снова доносится мамин крик.

— Не набрасывайся на нее снова, — бормочет мама. — Вернись в постель, милый.

Когда я смотрю в ее сторону, в темноте комнаты замечаю рядом с ней еще чье-то тело, и мой страх усиливается. Никаких чужих машин я не видела. Я что-то упустила? Была слишком рассеяна, чтобы заметить? Я стараюсь любой ценой избегать дома, когда Терри приводит сюда своих дружков.

То, что он позволяет им делать с моей мамой... То, что он заставляет делать мою маму...

Меня от этого тошнит, и всегда существует ужасающая реальность того, что следующей могу быть я. Позволит ли она продать меня друзьям Терри? Терри это сделает. Без сомнения. Но позволит ли это мама?

Я всегда встаю между ней и Терри, когда он ее бьет, но за меня она никогда не заступается. Обычно она уже в отключке, либо занята другими делами. Раньше она никогда не вмешивалась, чтобы попытаться защитить меня. Так зачем ей начинать сейчас?

Я ненавижу ее. Ненавижу даже больше, чем Терри. Все мои силы уходят на то, чтобы не бросить в ее сторону хмурый взгляд. Она такая дерьмовая мать. Это все ее вина.

Надеюсь, они оба сдохнут.

— У тебя очень хорошенькая дочь, Шэрон, — говорит мужчина, который лежит в спальне с моей матерью. Голос мне не знаком, но его трудно расслышать, когда сердце стучит в ушах.

— Сейчас я займусь домашними делами, — быстро повторяю я.

Я так занята своими паническими мыслями и не спускаю глаз со спальни, что не замечаю, как Терри делает ко мне еще один шаг и хватает за волосы у самых корней, впечатывая в стену.

— Не дерзи мне, неблагодарное дерьмо.

Он снова дергает меня за волосы, и я резко втягиваю воздух. Я знаю, он хочет, чтобы я закричала, но теперь я отказываюсь это делать. От его пощечины я отшатнулась. Всхлипнула от боли. Это не имело никакого значения. Он хочет моих слез? Но он их не получит.

Вместо этого я стискиваю зубы и смотрю прямо в налитые кровью мертвые глаза. Молочно-голубые с болезненно-желтым оттенком вокруг радужки. Как-то раз я посмотрела, что это означает. Желтый оттенок говорил, что у него что-то не в порядке с печенью. Раньше я надеялась, что это его убьет, но теперь, мне кажется, он никогда не умрет.

Мои ноздри раздуваются от этой мысли, а его брови хмурятся от моего неповиновения.

Леви думает, я хочу умереть. Возможно, так и есть. Или, возможно, я просто отказываюсь склониться перед дьяволом.

— Тебе есть что сказать, девчонка?

То, как его дыхание овевает мою кожу, вызывает у меня рвоту. Место, где он стискивает мои волосы, горит, как от тысячи муравьиных укусов. Мой желудок скручивает от абсолютной ненависти, которую я испытываю к этому человеку. К моей матери. К этому дому.

Я должна убить его во сне. Подождать, пока он не вырубится с иглой в вене, а затем поджечь этот гребаный дом. Я только сделала бы миру одолжение.

Мне столько хочется высказать ему, но вместо этого я с силой ударяю коленом ему по яйцам. Он кряхтит и сгибается пополам, но волосы мои не отпускает и дергает их достаточно сильно, чтобы вырвать несколько прядей.

Откуда-то из-за сгорбившегося, рычащего Терри доносится визг моей матери, когда я ударяю локтем ему в лицо. Это чертовски больно, электрический разряд пронзает от локтя до плеча, но мне удается хорошенько ему врезать. Он кричит «бл*ть» и отпускает мои волосы, отступая на шаг, прежде чем броситься на меня.

— Е*аная пи*да! — орет он, и я отползаю назад. — Я убью тебя, мелкая сучка! Маленькая е*аная пи*да!

Я врезаюсь бедром в столик рядом с диваном. Стаканы и бутылки звякают друг о друга, некоторые падают на пол, я слепо тянусь за спину и, как раз в тот момент, когда Терри сокращает расстояние между нами, обхватываю толстое горлышко бутылки из-под какого-то алкоголя.

Я не думаю. Просто бью.

Мамин крик смешивается со странным звуком от врезавшейся в голову Терри бутылки. И я знаю, что никогда не забуду, как удар рикошетом отдался от бутылки вверх по моей руке и вниз по ногам. Но ощущение его крови, брызнувшей мне на лицо, я надеюсь, никогда не вспомнить.

К моему ужасу и разочарованию, Терри падает не сразу. Он шатается и качается. Подносит руку к голове и касается уродливой раны. Кровь хлещет сквозь его пальцы и заливает лицо. Когда он мне усмехается, его зубы и губы окрашены в красный.

Я не дожидаюсь того, что произойдет дальше. Быстро разворачиваюсь и выбегаю через парадную дверь, мчась по кварталу. Я не обращаю внимания на стреляющую боль в боку и пульсацию в голове и не перестаю бежать, пока не влетаю в одну из туалетных кабинок в парке и не протискиваюсь между унитазом и стеной.

И вот тогда начинаю безудержно плакать.

Я не могу остановиться, и когда понимаю это, начинаю смеяться. От этого безумного и ужасающего звука кожа покрывается мурашками, и я плачу еще сильнее. Мои похолодевшие пальцы трясутся. Я стираю слезы со щек, а потом вижу свои окровавленные руки, и поворачиваюсь как раз вовремя, чтобы выблевать свой жалкий обед в унитаз. Спазмы сотрясают мое тело до тех пор, пока из меня не выходит ничего, кроме желчи, горло не начинает гореть так же, как кожа головы, а стук в голове не удваивается.

Я ненавижу это.

Ненавижу эту жизнь. Ненавижу Терри и свою мать. Ненавижу мать Леви. Ненавижу ту кучу дерьма, в которой родилась. Это несправедливо. Я не плохая. Не злая. Ничто из этого — не моя вина. Я ненавижу, что все относятся ко мне, как к мусору. Ненавижу появившиеся мысли о том, что заслуживаю этого.

Я ненавижу всё.

Выживу ли я еще три года? Прав ли Леви? Убьет ли меня Терри?

Будет ли мне все равно?

Подтянувшись на сиденье унитаза, опускаю идущую кругом голову между колен. Пытаюсь дышать медленнее. Пробую остановить хаотичные сдавленные рыдания. Я не знаю, сколько времени требуется, прежде чем, наконец, успокоиться, но я не двигаюсь с места до тех пор, пока меня не перестает трясти, а затем медленно сажусь.

Я провожу вспотевшими ладонями вверх и вниз по бедрам, возвращая в пальцы чувствительность, а затем встаю. Выйдя из кабинки, встаю перед грязным зеркалом. Глаза наполняются слезами при виде размазанной по лицу крови Терри, но я не позволяю им пролиться. Вместо этого сосредотачиваюсь на мерзком синяке, проявляющемся на щеке, и на том, как от опухоли будет косить глаз. Не сводя взгляда с синяка, надергиваю из диспенсера комок бумажных полотенец, смачиваю их водой и тщательно вытираю лицо.

Глава 4

ЛЕВИ

— Милый, ты не голоден? — спрашивает мама, сидя напротив меня за обеденным столом. — Свиные отбивные — твои любимые.

Я пожимаю плечами, но не отвечаю. Она кудахчет надо мной, потому что знает, что я на нее злюсь, но мне все равно.

— Леви, — раздраженно упрекает отец, — ты ведешь себя как ребенок. Прояви уважение к матери.

Я выпрямляюсь и перевожу взгляд с него на маму и обратно.

— Помочь Саванне было бы правильно, — говорю я, и мамино умоляющее лицо меняется на что-то более опасное.

Я знаю, что повторение этого разговора разозлит ее. Утром она пригрозила, что выпорет меня, если я не отступлюсь, но мне все равно. Меня не волнует, сколько стихов она заставит меня переписывать или сколько ударов ремнем я получу. Саванне нужно выбраться из того дома.

Ей нужно в безопасное место. И я не остановлюсь, пока не добьюсь этого.

— Ты так и не угомонился по поводу этой девчонки? — резко спрашивает мама. — Что происходит в том доме, нас не касается…

— Он ее бьет!

— Не повышай на меня голос, — кричит она, затем быстро встает и начинает убирать посуду со стола.

Я делаю вдох и спокойным голосом снова перехожу к убеждению.

— Он бьет ее и ее маму.

— Ну, вот что бывает, когда выбираешь подобный образ жизни, — пренебрежительно бросает мама.

То же самое она сказала мне утром. Наряду с кучей всякой чуши о Божьей воле и том, что Саванне следует научиться молиться.

— Мама, Саванна не выбирала такой образ жизни. Это не ее вина. — Я смотрю на отца. Он режет свиную отбивную, не сводя глаз с тарелки.

— Папа, — умоляю я, — разве наша работа не состоит в том, чтобы заботиться друг о друге? Разве это не твоя работа?

— Вмешиваться в чужие дела — не наше дело, — медленно говорит папа. Он подносит вилку ко рту, прожевывает и глотает. — Притча 26:17. Вмешиваться в чужой спор, всё равно что, проходя мимо, хватать пса за уши.

Он даже не отрывается от отбивной, и я сжимаю кулаки по бокам.

— Это не вмешательство в случайную ссору, — возражаю я. — Это правильный поступок. Чтобы защитить Саванну. Он ее убьет…

Мама швыряет тарелку на стол, прерывая меня.

— Всё. Хватит.

Ее слова отрывочны и злы, а шея и лицо стали ярко-красными.

— В последний раз я слышу от тебя что-то о Саванне Шоу, Леви. Мы с твоим отцом делаем все, что в наших силах, чтобы вырастить из тебя благочестивого человека, и я не позволю этой девчонке все испортить. Она гнилая и злая. Вся ее семья — негодники, и если я услышу от тебя хотя бы шепот ее имени, жди последствий. Ты меня понял, Леви? Ты будешь наказан.

В этот момент я хочу сказать маме тысячи вещей, но прикусываю язык. Проглатываю каждый свой протест. Мое горло буквально горит от разочарования, но в голове начинает кружиться стих Матфея 15:4, и я теряю дар речи. Желание защитить Саванну рвется наружу, не дает вдохнуть, но все, что я могу сделать, это неохотно кивнуть.

Я ненавижу себя за этот кивок.

Удовлетворенная моим ответом, мама улыбается, затем тянется к моей щеке и обхватывает ее ладонью.

— Ты хороший мальчик, Леви. Твоим сердцем движут правильные порывы, но некоторые люди не стоят хлопот.

Нежно погладив меня по щеке, она уходит на кухню.

Все это чушь.

Я смотрю на отца, но тот все еще сосредоточен на своей тарелке и медленно ест. Ничто из этого не согласуется с тем, чему меня учили в воскресной школе, или с тем, что мы обсуждаем в молодежной группе. Некоторые люди не стоят хлопот? Как она вообще может такое говорить? Разве не все мы созданы по образу Божьему? Разве не все мы достойны любви и доброты? Но мой отец, пастор нашей маленькой церкви, ничего не говорит. Он сидит и ест свой ужин, будто все в порядке, в то время как моя мать произносит злые слова ненависти.

Я сердито смотрю на него. Впервые в жизни я на него злюсь. Чувствую себя преданным.

Впервые в жизни подвергаю сомнению мнение своих родителей. Они ошибаются, и если не помогут мне спасти Саванну, то завтра я обращусь к тем, кто поможет.

***

Чуть перевалило за полночь, когда окно моей спальни открывается, и в него пролезает Сав.

— Ты в порядке? — спрашиваю я, но она не отвечает.

Я выбираюсь из постели, чтобы принести ей пижаму, а когда протягиваю ее ей, у меня сжимается желудок. Ее лицо пустое. На щеке синяк, а глаз опух. Она выглядит загнанной. Она не плачет, но уровень моего страха зашкаливает.

— Саванна, что случилось?

— Я ударила его бутылкой, — прямо говорит она. — Довольно сильно ранила в голову. Было много крови.

У меня отвисает челюсть.

— Он умер?

Она пожимает плечами.

— Не думаю. Он все еще стоял на ногах, когда я убежала.

— Он снова причинил тебе боль?

Она не отвечает, поэтому, не задумываясь, я тянусь к ней. Убираю волосы с ее лица и осматриваю свежий синяк на щеке. Провожу пальцами по ее плечам и рукам, чувствуя несколько новых царапин, которых раньше не было. Я хочу приподнять ее футболку и осмотреть живот, но останавливаюсь.

— Когда это произошло?

— После школы.

— Так давно? — говорю я в панике. — Где, черт возьми, ты провела все это время?

— В парке. В туалете.

Больше я ничего не спрашиваю, хотя и хочу знать все. Что она восемь часов делала в туалете парка? Она боится? Горюет? Я не могу определить ее чувств, и это беспокоит меня больше всего на свете. Вместо этого я почти хочу, чтобы она заплакала.

Вложив свою одежду ей в руки, я отворачиваюсь, пока она переодевается. Через несколько минут она хлопает меня по плечу. Когда я поворачиваюсь обратно, она протягивает мне свою футболку.

— Можешь ее выбросить? На ней его кровь.

Я бледнею и делаю круглые глаза, но молча киваю и на цыпочках иду на кухню, не заглядывая туда. Как можно тише роюсь в мусорном ведре и засовываю футболку на самое дно, под скомканные бумажные полотенца и остатки ужина. Затем мою руки обжигающе горячей водой и средством для мытья посуды.

Когда возвращаюсь в свою комнату, Саванна уже свернулась калачиком в моей постели, так что я забираюсь позади нее.

— Завтра мы можем поговорить с кем-нибудь. С полицией, — шепчу я, прижимая ее спиной к своей груди. Я ожидаю, что она согласится, но вместо этого она яростно мотает головой.

— Нет. Нет, ему просто нужно остыть. Несколько дней я не буду появляться дома. Все будет хорошо.

— Саванна, ты ударила его по голове бутылкой. У тебя опухоль на половину лица. Ты не можешь туда вернуться.

— Прекрати, Леви. — Я впервые слышу, как ее голос срывается, и мое сердце разрывается вместе с ним. — Все будет хорошо. Через несколько дней все будет хорошо.

Больше я ничего не говорю. Не спорю, потому что очевидно, что она не согласится. Сав нужно поспать, поэтому я замолкаю, пока ее дыхание не становится ровным. Я дам ей отдохнуть, дам успокоиться, но завтра пойду искать помощь.

Такого больше не повторится.

***

Когда я просыпаюсь, Сав уже нет. Я даже не слышал, как она ушла.

Быстро одевшись, направляюсь на кухню, но резко останавливаюсь при виде родителей и офицера Дентона, сидящих за кухонным столом. Он не в форме, но волоски на моих руках все равно поднимаются, а шею покалывает от беспокойства.

— Что происходит? — спрашиваю я, и мой желудок падает вниз, когда офицер Дентон кладет на стол футболку Саванны. Ту, что я выбросил ночью. Ту, что вся в крови бойфренда ее мамы.

— Это ты нам расскажи.

Глава 5

ЛЕВИ

Я не вижу Саванну все выходные, и в понедельник в школе она не появляется.

Ко мне она не приходит. Не пишет, хотя я этого и не ожидаю. Наверное, злится на меня, и я не знаю, могу ли ее в этом винить. Но на этот раз ощущения другие. Я беспокоюсь за нее. Продолжаю думать об отпечатке ботинка. Крови на ее футболке. Выражении страха на ее лице.

Оказывается, ночью в пятницу мама услышала меня на кухне. Затем одна из соседок через улицу видела, как Сав ранним субботним утром выбирается из моего окна. Соседка позвонила моей матери, и та вышла из себя.

Не представляю, что заставило ее копаться в мусоре, но она обнаружила футболку. Не знаю, почему она просто не разбудила меня. Все, что мне известно, это то, что первым делом она позвонила офицеру Дентону, и, как только я проснулся, мы «обо всем поговорили».

Я рассказал ему все. Как парень мамы Сав пьет и принимает наркотики, а потом становится агрессивным. Как Сав вечно ходит вся в синяках, а иногда целыми днями не ест. Порой она ночует в парке или в Яме. Иногда исчезает на несколько дней, а затем поздно ночью появляется у моего окна.

Последняя часть рассказа маме была ненавистна больше всего на свете. Даже больше, чем мое упоминание об ужасном синяке на боку Саванны, появившегося от пинка бойфренда ее матери, или о том, как Саванне пришлось ударить его бутылкой, чтобы защитить себя. Мою маму волновало только то, что Саванна спала в моей комнате, в моей постели, и что это длилось уже как минимум год.

Разговор обо всем с офицером Дентоном и моими родителями заставил меня почувствовать себя мерзким слизняком, словно я предал Сав, хотя я знаю, что это не так. Офицер Дентон заверил меня, что у Саванны не возникнет проблем из-за того, что она ударила бойфренда своей матери, и он сказал, что устроит ее в безопасном месте. Я заставил его пообещать, и он дал мне слово.

Тогда было утро субботы. Сегодня был вторник, и Сав по-прежнему не стояла на автобусной остановке.

Всю первую половину дня я хожу с опущенной головой и молча проскальзываю на свое обычное место в столовой за обедом. Съедаю половину сэндвича, хмуро глядя на нетронутую вторую половину. Половину Саванны. Я пинаю ножку стола. Что, черт возьми, с ней происходит? Родители сказали, что она все равно будет ходить в школу. Офицер Дентон пообещал, что она вернется.

Только, если...

Сав сбежала?

При этой мысли живот скручивает. Она сбежала. Я знаю. Теперь, когда ее забрали из дома, от мамы, я определенно видел, как она убегает.

Дерьмо. Я напортачил?

Но я думал, что помогаю. Нет, я помогал. И помогаю. Саванна больше не могла оставаться в том доме, но она такая упрямая. Не видит, что так для нее будет лучше. Если только не сбежит...

Я резко встаю, роняя сэндвич на стол, отодвигаю стул и быстро иду в сторону приемной. Я должен сказать, что, по моему мнению, Сав собирается сбежать. Я должен рассказать директору, что сделал, или позвонить родителям и связаться с офицером Дентоном. Может, она не ушла далеко, и ее еще можно найти.

Я в двадцати футах от двери, когда она распахивается и выходит офицер Дентон, затем, прежде чем я успеваю полностью осознать, что происходит, за ним следует Саванна. Из моих легких вырывается вздох облегчения, а плечи опускаются.

— Сав! — Я устремляюсь к ней, но останавливаюсь, когда она бросает на меня сердитый взгляд.

Она в ярости. Я понимал, что она, скорее всего, разозлится, но выглядит она так, будто хочет меня убить. Я стискиваю зубы, готовый вступить с ней в спор, и делаю еще шаг, но она качает головой.

— Держись от меня подальше, Левит, — громко заявляет она, — если не хочешь, чтобы я сломала тебе нос, как Коннору.

Я отшатываюсь назад, широко распахивая глаза.

— Мисс Шоу, — осаждает офицер Дентон, хватая ее за плечо. — Вас предупредили, чтобы вы вели себя наилучшим образом. Идите в класс.

Саванна совершенно не обращает на него внимания. Только еще раз сужает на меня глаза, затем отводит взгляд и удаляется прочь по коридору.

— Возвращайся на урок, Леви, — слышу я голос офицера Дентона. Он кладет широкую, мясистую ладонь мне на плечо и похлопывает. — Не беспокойся о ней.

Я рассеянно киваю, но молчу. Не могу оторвать глаз от стремительно удаляющейся спины Саванны. До настоящего момента я этого не замечал, потому что так разволновался, увидев ее, но волосы Сав подстрижены. Раньше они были очень длинными, заканчивались чуть выше талии, а теперь достигают лишь плеч. Они зачесаны и стянуты блестящей заколкой. Сав никогда не зачесывала волосы. Они всегда были дикими, спутанными и падали ей на лицо.

Когда я переключаю внимание на ее наряд, моя челюсть буквально отвисает.

На ней платье.

Сав никогда не носит платья. Она всегда в изношенных футболках и одних и тех же потрепанных джинсах. Я поворачиваюсь к офицеру Дентону.

— Куда вы ее отправили? Где она живет? Почему так одета?

В моем голосе слышно замешательство, а когда он смотрит на меня, от его улыбки мне хочется скривиться.

— Она остановилась у мистера и миссис Оглсби.

Моя голова дергается назад. Я знаю их по церкви. Они старше моих мамы и папы, но детей у них нет. Со мной они не очень дружелюбны, но после воскресной службы обязательно разговаривают с моими родителями.

Не представляю, чтобы Саванна жила с ними. Как бы ей там ни нравилось. Вы только гляньте, как они ее нарядили и причесали. Она, должно быть, дико несчастна.

— Почему у них?

— Они станут ее приемными родителями, — рассеянно объясняет он, затем снова хлопает меня по плечу. — Только на время. Иди на урок и не думай о Саванне Шоу.

Я киваю и благодарю его, затем возвращаюсь к обеденному столу и собираю свои вещи. Моя голова как в тумане, и все, что мне хочется сделать, это поговорить с Сав. Все, что я желаю, это несколько ответов.

Почему только на время? Почему ей пришлось подстричься и надеть платье? С каких пор Оглсби стали приемными родителями? У них никогда не было приемного ребенка. А что насчет мамы Сав? А бойфренда ее мамы? А как насчет того, что Сав ударила его по голове бутылкой? Выдвинут ли против нее обвинения? И нужна ли она все еще своей матери?

Не уверен, на что я надеялся, чем все обернется, но точно не стрижкой, платьем и Оглсби.

Выбросив мусор, я спешу на следующий урок.

Я должен с ней поговорить. Мне нужно убедиться, что с ней все в порядке.

Сав игнорирует меня.

Она заговаривает со мной только для того, чтобы велеть оставить ее в покое или угрожать моей жизни. После первой недели я прекратил попытки приблизиться к ней, потому что не хотел, чтобы мне сломали нос, но все равно наблюдал за ней.

Она выглядит печальнее, чем обычно. Продолжает носить платья, стягивает волосы блестящими заколками и ни с кем не разговаривает. На автобусе она тоже больше не ездит. Однажды утром я видел, как ее подвозил мистер Оглсби, хотя их дом стоит на нашем автобусном маршруте. Я жду еще неделю, пока она остынет, но когда она все еще отказывается смотреть в мою сторону, теряю терпение.

Я репетирую со школьным оркестром, когда через окно замечаю ее на уроке физкультуры, она бегает по дорожке со своим классом. Вот что меня поражает: Саванна в форме и действительно занимается физкультурой. Заколки и платья, а теперь еще и физкультура?

Все слишком странно.

Я поднимаю руку.

— Мистер Паркер, можно мне выйти в туалет, пожалуйста?

Он кивает мне со своего места за пианино.

— Возьми пропуск.

Я встаю, опускаю трубу на стул и с пропуском выхожу из класса, иду по коридору и через двойные двери, ведущие к беговым дорожкам.

Как только вижу ее, бегу ей навстречу и держусь рядом.

— Уходи, Леви, — выдыхает она, не глядя на меня.

— Нет, — возражаю я, мой голос не так дрожит, как ее, потому что я не бегал большую часть урока. — Я хочу знать, почему ты игнорируешь меня, Саванна. Это глупо.

Она не отвечает.

— Саванна.

Снова ничего.

Итак, я принимаю глупое решение. Хватаю ее за предплечье и резко останавливаю. Мы оба немного спотыкаемся, а затем она поворачивается ко мне, толкая в грудь с такой силой, что я шлепаюсь на задницу.

— Я не хочу с тобой разговаривать, — огрызается она, и я быстро вскакиваю на ноги.

— Почему? Ты говорила, что мы друзья…

— Друзья не ябедничают, Левит…

— Я не ябедничал, — кричу я. — Тебя бы убили! Я сделал то, что должен был сделать, чтобы защитить тебя.

— О, здорово. — Она смеется, но смех звучит зло. — Да, потому что Барбара и Тед намного лучше.

— Держу пари, они не напиваются и не пинают тебя в живот, — выплевываю я.

Она качает головой, затем понижает голос до гневного шепота.

— А ты знаешь, что я должна спрашивать разрешения, чтобы воспользоваться ванной? Они держат ее запертой, а когда пускают меня туда, один из них стоит прямо у двери. Мне даже не позволено закрываться, это ты знаешь? То же самое, когда я принимаю душ. Никакого уединения.

Эта новость шокирует, но прежде чем я успеваю что-то сказать, Сав подходит ближе и толкает меня в плечо.

— То же самое с едой и напитками. В этом проклятом доме все под замком. Будто они думают, что я обворую их или типа того. Они выбросили все мои вещи — все до единой — и позволили носить только эти чертовы уродливые платья. Они практически связали меня, чтобы остричь мои гребаные волосы. И они запирают меня в спальне с 19:30 до 6:00 утра.

Она снова толкает меня, на этот раз сильнее.

— Меня, черт возьми, запирают. Я никуда не могу выйти. Никуда, Леви. Даже пописать.

Ее дикий взгляд скользит по моему лицу, зубы стиснуты. Я не понимаю. Зачем мистеру и миссис Оглсби такие странные и строгие правила? Они следят за тем, как она ходит в туалет? Наблюдают, как она принимает душ...?

Не может быть.

Нет.

Но это должно быть лучше, чем раньше. Верно?

— Но тебе больше ничего не угрожает, — выдавливаю я. — Никто тебя не бьет или еще что. Я вытащил тебя. Теперь ты в большей безопасности.

— Леви, — говорит она, крепко зажмурив глаза, — я всего лишь променяла один ад на другой. Вот и все. Это просто еще один ад, но теперь я не знаю, как в нем ориентироваться. Я слепа, понимаешь? Ты не спас меня, ты меня ослепил.

— Я скажу отцу.

Она снова толкает меня.

— Нет! Боже, Леви, просто остановись. В любом случае, я даже не должна с тобой разговаривать. Просто держись подальше от моей жизни, хорошо?

— Что значит, ты не должна со мной разговаривать?

Она проводит ладонью по лицу и вздыхает.

— Твоя замечательная, любящая Иисуса мамочка сказала, что если я не оставлю тебя в покое, она прикажет Дентону арестовать меня за нападение на Терри. Сказала, что меня могут обвинить в покушении на убийство, нападении с применением оружия или еще какой фигне.

У меня отвисает челюсть.

— Она бы этого не сделала. — Я говорю так, хотя знаю, что это неправда. Мама бы сделала это. Я совсем не удивлен.

— Плевать, — Саванна закатывает глаза. — У меня, в любом случае, есть план.

Мою кожу покалывает от беспокойства, и я склоняю голову набок.

— Какой план?

Она фыркает и косится на меня.

— Так я тебе и сказала. Ты бы снова наябедничал на меня, как маленькая пиписька.

— Я бы не стал.

— Стал бы… — подчеркивает она и снова пускается бежать, а я держусь рядом с ней. — Возвращайся к оркестру, Леви.

Она собирается сбежать. Я знаю. В груди грохочет страх.

— Оглсби не так уж плохи, верно? — пытаюсь я снова. — Лучше иной альтернативы. Я могу приносить тебе в школу еду, если хочешь. Можешь оставлять ее в своей комнате.

— Они так плохи. И это еще не все. Тед так жутко смотрит на меня. Мне это совсем не нравится.

Взглянув на нее, вижу, как ее губы кривятся, а брови нахмурены.

— Не сбегай, Сав.

Я говорю прямо. Даже не пытаюсь скрыть мольбу в голосе. Готовлюсь к толчку или удару в плечо, но вместо этого Сав только вздыхает.

— Возвращайся к оркестру, Левит.

Потом она вырывается вперед, а я остаюсь на месте. Наблюдаю, как она бежит по дорожке, пока не огибает противоположный конец, а затем поворачиваюсь и иду обратно в класс. Сав поступает, как хочет. Так было всегда. И с этим мне ничего не поделать.

Глава 6

ЛЕВИ

Спустя две недели тишины, посреди ночи в мое окно раздается стук.

Я смотрю на часы, затем резко вскакиваю и бегу открывать.

С того нашего разговора на беговой дорожке Саванна даже не взглянула в мою сторону, и я больше не пытался с ней заговорить. Хотя следил за ней как обезумевший. Не знаю, что я ожидал увидеть, когда открыл окно, но Сав, стоящая с набитым доверху рюкзаком у ног, меня не удивила.

Я смотрю на нее с минуту, но она не пытается пробраться ко мне в комнату.

— Залезай? — шепчу я с надеждой.

Когда она с легкой улыбкой качает головой, в груди болит.

— Ты вылезай.

Я оглядываюсь через плечо на дверь. Закрыто. В доме тихо. Если я откажусь, она просто обзовет меня слабаком. Кроме того, некое внутреннее чувство подсказывает, что я не должен ей отказывать. Итак, я вылезаю. Получается неловко, и я буквально падаю лицом в землю, заставляя Сав прикрыть ладонью рот, чтобы сдержать смех.

— Мило, — говорит она сквозь хихиканье.

— Замолкни.

Я встаю и отряхиваю пижамные штаны. Не представляю, как ей удавалось пробираться ко мне все это время. Я и не понимал, насколько это тяжело.

— Ну, — говорит Саванна, опуская руки по бокам. — Я хотела зайти попрощаться.

Я выпрямляюсь и качаю головой.

— Что значит: попрощаться? Ты сказала, что не сбежишь.

— Никогда такого не говорила.

Она пинает землю на мои босые ноги. Когда снова заговаривает, ее голос звучит мягче, и я знаю, что она говорит правду.

— Я не могу здесь больше оставаться, Леви. Я... я сойду с ума, если не уйду. Если бы я могла, то осталась. Клянусь. Но я не могу. Не могу, Леви. Так что, я просто хотела попрощаться... и... и поблагодарить тебя за то, ну, знаешь, за то, что был моим другом и все прочее.

— Саванна...

Ее имя слетает с моих губ и затихает. Бесполезно пытаться отговорить ее от побега. Она очень упрямая. Она меня не послушает.

И вообще, вероятно, она права.

— Куда ты пойдешь? — вместо этого спрашиваю я, и она пожимает плечами.

— Есть у меня пара идей. — На секунду она закусывает губу. — Но я не могу тебе сказать. Не хочу, чтобы ты рассказал об этом своей маме.

Я резко киваю, и она снова швыряет землю мне на ноги.

— Не забывай обо мне, — шепчет она, и у меня щиплет глаза.

— Я никогда не смогу.

Я серьезно. Я никогда не смогу забыть ее.

Мы смотрим друг на друга, пока она не опускает глаза вниз. Волосы у нее распущены и растрепаны, как обычно, и даже при малейшем дуновении ветерка они попадают ей в лицо, и на ней джинсы и футболка, которые немного ей велики. Похоже на мальчиковую одежду.

Сначала я удивляюсь, откуда она их взяла, а потом...

— Это моя одежда? — выпаливаю я, и Сав с ухмылкой встречает мой взгляд.

— Я бы сказала, что одолжила их, но ты, вероятно, не получишь их обратно.

— Как ты… — я качаю головой. — Неважно. Я не хочу знать.

Она смеется, а затем быстро приседает и начинает копаться в переднем кармане рюкзака.

— Чуть не забыла.

Поднявшись, она что-то протягивает мне. Я не тянусь к ней, и она закатывает глаза и хватает меня за руку, прижимая к моей ладони что-то холодное и твердое. Когда я переворачиваю руку, чтобы посмотреть, у меня отвисает челюсть, а глаза расширяются.

Это ключ от моего велосипедного замка.

Велосипеда, который украли из моего дома посреди ночи.

Я смотрю на нее и вопросительно склоняю голову. Она закусывает губу и опускает глаза, почти застенчиво, и мое горло обжигает.

— Он за сараем в Яме, — говорит она в землю.

— Ты нашла мой велосипед?

Она морщит нос и снова пинает в меня землей.

— Я, вроде как, украла его.

— Что? Почему?

Она пожимает плечами.

— В автобусе было скучно, а твоя мама не разрешала тебе ездить на нем, раз у тебя есть велосипед.

Мои губы растягиваются в ухмылке.

— Ты украла мой велосипед, чтобы я ездил с тобой на автобусе?

Мое сердце бешено колотится, а желудок переворачивается, когда она закатывает глаза, а ее щеки заливаются румянцем.

— Заткнись, Левит.

Я сдерживаю смех, но не могу усмирить улыбку. При виде ее она тоже улыбается, и наши взгляды встречаются. Момент все длится под покровом темноты, наши лица освещены луной и звездами, а также лампами соседского крыльца.

И тут меня поражает.

Я больше никогда ее не увижу.

Это последний раз, когда я вижу Саванну, и внезапно мне хочется плакать.

— Ты мог бы пойти со мной, — быстро предлагает она срывающимся голосом.

Несколько секунд я раздумываю. Я хочу этого. Хочу больше, чем когда-либо чего-то хотел. Но потом мозг заполняют вопросы, реальность происходящего, и я отрицательно качаю головой. Она кивает.

— Хорошо. Ладно...

Она поднимает руку, чтобы помахать, ее губы сжаты в натянутой улыбке, и мое тело двигается импульсивно. Сделав два шага, сокращаю дистанцию между нами, опускаю руки ей на плечи, склоняю голову вниз и накрываю ее губы своими.

Губы у нее мягкие и теплые, и моя кожа покрывается крошечными мурашками. Я чувствую, как она выдыхает через нос, щекоча мою верхнюю губу, и понимаю, что целую Саванну Шоу. И она отвечает на мой поцелуй.

По крайней мере, на долю секунды.

Пока не отталкивает и не бьет меня в плечо.

— Ай, — шиплю я, хватаясь за плечо и потирая место удара.

— Что это было? — Ее рука прижата к губам, а глаза шире, чем я когда-либо видел. — Ты только что поцеловал меня?

Я открываю рот, чтобы ответить, и тут же его закрываю. Слегка мотаю головой, чтобы избавиться от путаницы мыслей. Я только что поцеловал Саванну.

— Ага, — это все, что я говорю.

— Какого черта?

Я пожимаю плечами и решаю быть честным.

— Ты уезжаешь. Я больше никогда тебя не увижу. Я хотел знать, на что это похоже. Я... ну, наверное, я хотел, чтобы ты была моей первой.

Минуту она смотрит на меня, нахмурив брови, и под ее пристальным взглядом мои щеки вспыхивают. Я чувствую себя ужасно. Уже начинаю жалеть о поцелуе, хотя и не хочу, и тут Сав улыбается.

— О, — говорит она. — Разве ты не знаешь, что должен сначала спросить?

Я медленно качаю головой. Этого я не знал.

— Ну, давай. — Она делает ко мне шаг. — Попробуй еще раз.

Я с подозрением прищуриваюсь.

— Что попробовать еще раз?

Она фыркает и кладет руки на бедра.

— Поцелуй, Левит. Сделай все правильно. Если мы хотим быть первыми друг у друга, то могли бы сделать это правильно.

— Меня зовут не Левит, — инстинктивно бормочу я, но уже шагаю к ней, так что мы всего в нескольких дюймах друг от друга. Я делаю глубокий вдох и расправляю плечи.

— Достаточно близко, — шепчет она.

Сначала я думаю, что она имеет в виду наши тела, но потом понимаю, что она говорит о моем имени. Я еле заметно качаю головой, слегка раздраженно улыбаюсь и говорю:

— Саванна. Могу я тебя поцеловать?

Она склоняет голову набок и поднимает глаза к небу, постукивая указательным пальцем по подбородку, словно обдумывая мой вопрос. Я вскидываю бровь, заставляя ее смеяться. Затем она коротко кивает, пробуждая во мне волнение.

— Да, Леви. Ты можешь меня поцеловать.

Медленно, с животом, полным порхающих бабочек, я наклоняюсь и целую ее во второй раз. Какое-то время мы просто стоим, сомкнув губы, и я вновь опускаю руки ей на плечи. Ее растрепанные волосы щекочут мне нос, но я не отстраняюсь. Затем чувствую, как ее губы чуть приоткрываются, поэтому делаю то же самое.

Моя грудь вся в огне. Сердце бешено колотится, и мне приходится напоминать себе дышать.

Я никогда не чувствовал ничего подобного.

Когда ее горячее дыхание смешивается с моим, оно так отличается от прохладного ночного воздуха, которым я только что дышал, и когда ее язык касается моего, мое тело сотрясает дрожь. Она скользит языком по моему языку, и я чувствую, как она становится ближе, стирая любое пространство, которое раньше нас разделяло.

Осмелев, еще немного шевелю языком, подражая ее движениям. Это странно, тепло и мокро, но приятно.

Мои пальцы вжимаются ей в плечи. Я хочу, чтобы она осталась здесь. Никуда не уходила. Не сейчас, когда я знаю, каково это. Саванна обычно такая колючая и жесткая. Я и не представлял, что она может быть такой нежной.

Слишком рано она заканчивает поцелуй, закрывая рот и в последний раз прижимаясь к моим губам, прежде чем сделать гигантский шаг назад. Мои руки падают с ее плеч, и мы смотрим друг на друга. Ее грудь вздымается, как и моя, и по своему пылающему лицу я могу сказать, что у меня такой же румянец.

— Ну… — тихо говорит она.

— Ну?

Я смотрю, как она тянется к губам и проводит по ним кончиками пальцев, легкая улыбка приподнимает ее щеки.

— Ну, думаю, это не отстойно.

— Ты такая негодница, Шоу, — с издевкой шучу я, и она игриво сужает глаза.

— Лучше негодница, чем слабак, Купер.

Я выпячиваю грудь и без тени улыбки шагаю в ее сторону.

— А слабак поцеловал бы тебя до потери дыхания?

Резкость в моем голосе удивляет даже меня, и когда глаза Саванны вспыхивают, а рот приоткрывается от шока, у меня глубоко в животе что-то шевелится. Она закусывает нижнюю губу и пожимает плечами.

— Не знаю, — шепчет она. — Никогда раньше не целовалась.

Мои губы дергаются в улыбке, торжество переполняет грудь. Знание того, что я был ее первым поцелуем, наполняет меня чем-то, чего я не понимаю. Возможно, гордостью или чувством собственничества. Я всегда буду ее первым поцелуем. Никто и ничто никогда этого не изменит. Неважно, куда она отправится после этого.

Этот поцелуй, ее первый поцелуй, всегда будет принадлежать мне.

— Саванна, я…

— Нет, — быстро прерывает она, отступая назад, когда я делаю шаг вперед. — Больше ничего не говори, ладно? Я должна идти. Мне нужно идти, Леви. Пожалуйста.

Это «пожалуйста» подводит черту.

Понурив плечи, я твердо упираюсь ногами в землю. Киваю и втягиваю воздух в грудь.

— Хорошо.

Она улыбается и отступает на несколько шагов, увеличивая расстояние между нами.

— Увидимся, Леви Купер.

— А мы увидимся?

— Думаю, да. — Она поджимает губы, чтобы скрыть нервную улыбку. — Мне кажется, Вселенная еще не закончила с нами.

Ее заявление вселяет в меня надежду. Заставляет чувствовать себя не так, будто я что-то теряю, а скорее, будто отпускаю на время.

— Подожди, — быстро говорю я, залезая в карман и вытаскивая ключ от велосипедного замка.

Я держу его перед собой и дважды имитирую бросок из-под руки, прежде чем отпустить его. Сав ловит его одной рукой. Переводит взгляд с ключа в своей ладони на меня и вопросительно приподнимает бровь.

— Вернешь его, когда мы увидимся в следующий раз, — говорю я, пожимая плечами. — Не забудь.

Я смотрю, как она опускает ключ в задний карман моих — теперь, вероятно, ее, — джинсов, с такой широкой улыбкой, которой я никогда у нее не видел. Она отступает еще на несколько шагов.

— Никогда бы не смогла, — мягко говорит она, а затем оборачивается и исчезает в темноте.

Я жду, пока не перестаю слышать ее шаги, удаляющиеся по тротуару. Сопротивляюсь желанию выйти из-за дома и проверить, увижу ли я ее дальше по дороге. Вместо этого поворачиваюсь к окну и пытаюсь снова пролезть в него.

Как только я, наконец, переваливаюсь через подоконник, чувствую в комнате чье-то тяжелое присутствие. Кожу покалывает, и я с трудом проталкиваю образовавшийся в горле ком. Когда я оборачиваюсь, то вижу, как на меня смотрит мама. Она даже не пытается скрыть свою ярость, так что я не утруждаю себя объяснениями. Она тянется к выключателю и щелкает им, и все внутри меня скручивается от страха.

Библия уже лежит раскрытой на моей кровати, а в руке она держит папин ремень.

Я стискиваю зубы. Прошло много времени с тех пор, как она пользовалась им. Годы. Но, несмотря на время, я знаю, чего она от меня ждет. Такое не забудешь.

— Давай, — шипит она.

Я медленно иду к ней, но вместо того, чтобы съежиться, не отвожу от нее глаз. На этот раз я смотрю в упор до последней минуты, когда мне приходится повернуться лицом к Библии на кровати.

— Штаны, — бурчит мама, и я подчиняюсь, стягивая пижамные штаны, пока они не сваливаются у моих ног. Мои движения отрывистые, но от гнева, а не от страха. Затем я упираюсь руками в кровать и смотрю на Библию.

Как я и предполагал, она открыта на стихе от Матфея 15:4. Я медленно вдыхаю через нос.

— Читай.

Я держу рот на замке и не двигаюсь. Раньше я думал, что заслужил эти наказания, но мне не понять, почему помощь кому-то вроде Саванны должна оправдывать это. Мама ошибается. Они с отцом оба не правы. Я стискиваю зубы и молчу.

Я не буду читать Матфея 15:4. Я никогда не прочитаю это снова.

— Читай! — вопит мама.

На мое продолжающееся молчание слышу, как она замахивается за секунду до того, как ремень с треском опускается на мой зад. Из меня вырывается приглушенный крик, и я прикусываю язык. Во рту ощущается вкус крови, глаза щиплет, но я все равно не читаю.

Я молчу. Отказываюсь говорить.

Это не имеет значения.

Она в любом случае воспользуется ремнем.

СПУСТЯ ВРЕМЯ

ЧАСТЬ ВТОРАЯ

Я думала, что ты — мое безопасное место, милый,

но, посмотри, как же я ошибалась

Глава 7

САВАННА

Саванне 18 лет

— Пять минут, Виксен! — выкрикивает Бобби, один из вышибал, предупреждение в гримерку, как раз в тот момент, когда я застегиваю последнюю пряжку на шпильках. Эти туфли очень неудобные, но в них мои ноги выглядят чертовски длинными.

— Я готова, — отзываюсь я.

Я выпрямляюсь и смотрю в зеркало, взъерошивая уже завитые и уложенные лаком волосы. Провожу пальцем по уголку рта, стирая излишки помады, а затем немного двигаю губами, распределяя ее равномерно.

Это мой любимый наряд среди всех моих образов. Черная кожа и кружево. В нем я чувствую себя крутой. Ангелом мщения. Короткие шортики показывают достаточно ягодиц, чтобы придать сексуальности, а кожаный жилет создает впечатление, что у меня больше сисек, чем есть на самом деле. Я подхватываю ладонями груди и приподнимаю их, поправляя иллюзию декольте, в то время как Белла опирается на туалетный столик рядом со мной и протягивает мне рюмку.

— Хочешь? Зал полон студентов, отмечающих весенние каникулы, так что, возможно, это тебе понадобится.

— Чертовски верно.

Я забираю у нее рюмку и залпом выпиваю дешевую текилу, морщась, когда она стекает по горлу.

— Они засранцы? — хриплю я и прочищаю горло, чтобы облегчить жжение.

Она морщит носик и пожимает плечами.

— Неа. Просто молодые, тупые спермобаки.

Мы обе смеемся, и она наливает мне еще одну порцию.

— Пока у них глубокие карманы и они щедро раздают мамочкины и папочкины деньги, меня не волнует, чем заполнены их баки.

— Выпьем за это.

Мы чокаемся, а затем выпиваем спиртное. Ночка предстоит долгая.

— Две минуты, Викс! — снова кричит Бобби.

— Иду!

Еще раз кружусь у зеркала, бросая последний взгляд на свою задницу, затем поворачиваюсь и направляюсь к сцене, но Белла хватает меня за руку и тянет обратно.

— У тебя есть время на дорожку.

Она виляет бровями, указывая на зеркальце на туалетном столике с кучкой белого порошка. Беллс вечно ищет неприятности, но я не возражаю. Вот почему мы так хорошо ладим. Я улыбаюсь ей.

— Мак взбесится, если найдет здесь это дерьмо.

Я неторопливо подхожу к ее туалетному столику и подцепляю на акриловый ноготь мизинца немного порошка.

— Тогда поторопись, и я это спрячу, — говорит Беллс, и я закатываю глаза, подношу порошок к носу и вдыхаю.

— Уф.

Ожидаемое жжение и запах напоминает мне о доме, где я выросла, но всего на несколько секунд. Мотнув головой, утираю нос, затем наклоняюсь, чтобы взглянуть на свое лицо в зеркале туалетного столика Беллы.

— Ладно, а теперь убери это, пока нас обеих не уволили.

Белла смеется, но мою просьбу выполняет, и не проходит и секунды, как дверь гримерки распахивается, и Бобби снова просовывает голову внутрь. Он награждает меня суровым взглядом.

— Не могла бы ты пошевеливать своей задницей, девочка?

Я закатываю глаза и проскакиваю мимо него, стараясь врезаться плечом в его массивное тело. Он усмехается, а я показываю ему язык. Я не смогла бы причинить Бобби боль, даже если бы захотела. В нем триста фунтов крепких мышц. Глядя на него, вы никогда не догадаетесь, что он большой зефирный мишка.

— Спасибо, Боб-О, — сладко щебечу я, быстро поднимаясь на цыпочки, чтобы погладить его блестящую лысину, прежде чем устремиться прочь и подняться по лестнице на сцену.

В зале слышится болтовня, но из-за приглушенного света все выглядят черными силуэтами. Знаю по опыту, что они видят меня так же.

Остановившись в центре сцены, смотрю на Кенни, ди-джея, и киваю ему. Он показывает мне большой палец вверх, и из динамиков начинает доноситься музыка моего выступления.

— Далее у нас для вас настоящее угощение, — напевает Кенни в микрофон. — Наша следующая танцовщица — любимица публики, но не позволяйте ее милой улыбке обмануть вас. Забудьте о сладостях, специях и всем хорошем. Виксен Вайпер — это текила, дерзость и чертовски классная задница (прим.: Виксен Вайпер в дословном переводе — Стервозная Гадюка).

Я сдерживаю фырканье от столь пошлого объявления. Он все время меняет текст, и я никогда не знаю, что за херня прозвучит из динамиков в следующий раз. Однако по аплодисментам толпы я бы сказала, что Кенни попал в цель.

Молодые, тупые и абсолютные спермобаки.

— Будете очень хорошо обращаться с мисс Вайпер, — продолжает Кенни, — и я обещаю, она устроит вам незабываемое шоу.

При этом он прибавляет громкость музыки и включает свет на сцене.

Когда я только начала здесь танцевать, быстрая смена темноты на ослепительный свет мешала и немного дезориентировала, но я быстро к этому привыкла. Теперь, спустя несколько месяцев на этой работе, я адаптируюсь, как профессДжонал, и с легкостью приступаю к выступлению.

Проведя ладонями вниз по телу, покачиваюсь в такт музыке и хватаюсь за шест, запуская вращение на руках. Как только достигаю нижней точки, непременно широко расставляю ноги и провожу кончиками пальцев по внутренней поверхности бедра, прежде чем отклониться назад и продолжить вращение в планке.

В этом клубе не раздеваются полностью. За исключением выглядывающих из-под кожаных шортиков ягодиц, все самое важное от пупка до кончиков пальцев у меня прикрыто, но мне все равно нравится их дразнить. Это безумие, какой реакции можно добиться легкой лаской внутренней поверхности бедра или прикосновением пальца к промежности костюма.

Эти мужики — чертовски похотливые ублюдки, так что я использую это в своих интересах.

Еще больше свиста ударяет по ушам, когда я цепляюсь ногой за шест и выгибаю спину, позволяя волосам ниспадать позади меня. Одной рукой расстегиваю молнию на черном кожаном жилете. Публика сходит с ума, подбадривая меня криками, а я ухмыляюсь. Завершая вращение, позволяю жилету распахнуться, и как только шпильки касаются пола, стаскиваю его с себя и швыряю в сторону кулис.

Мой красный кружевной бюстгальтер полностью прозрачен, за исключением сосков, где в ткань вшиты черные кожаные сердечки. Я не свечу обнаженной грудью до определенного момента выступления. Наращивая предвкушение толпы.

Я карабкаюсь по шесту на автопилоте, выполняя привычные движения и позволяя музыке направлять их. Отвлечься от толпы несложно, и если я не буду осторожна, то полностью оторвусь от нее. Чаевые лучше, когда я общаюсь с посетителями. Как сказал Кенни, они хотят шоу. Если бы их интересовали только танцы, они бы пошли на балет.

Нет, они хотят иллюзии соблазнения, и именно это я им даю.

Я покусываю губы. Притворяюсь, что хихикаю. Устанавливаю продолжительный зрительный контакт с несколькими парнями, которые выглядят особенно нетерпеливыми для дальнейших действий. Пол сцены завален наличными еще до того, как я заканчиваю основную часть своей программы.

А я даже не сняла лифчик.

Как только приступаю к своему последнему вращению — где я вишу вниз головой с широко расставленными ногами, — мое внимание привлекает лицо у края сцены. Это застает меня врасплох, и я чуть не падаю на голову. Я присматриваюсь внимательнее.

Ни за что.

Этого не может быть.

Я так ошеломлена, что, когда вращение замедляется и первая песня стихает, я не сразу опускаюсь. Просто смотрю. Всего полсекунды или около того, но, кажется, дольше, и только когда начинается второй трек, я вспоминаю, что нахожусь в середине танца. Сейчас я должна продолжить танец на полу, но вместо этого выполняю последнее медленное вращение на шесте, чтобы еще раз украдкой взглянуть на посетителя, сидящего сбоку от сцены.

Леви Купер.

Он мне не привиделся.

Если бы его не выдали песочного цвета волосы и прямые брови, то точно выдала бы напряженная и неудобная поза, в которой он сидит. Вынуждаю себя подавить смех. Леви Купер в стриптиз-клубе. Этого определенно не было в моей бинго-карте весенних каникул.

Я иду к дальнему краю сцены, чтобы начать выступление на полу, но, выполняя движения, украдкой поглядываю на Леви. Очевидно, он меня не узнал. Не уверена, что он вообще обращал внимание на шоу, судя по тому, как его глаза не отрываются от телефона.

А вот группа парней, с которыми он сидит, — это совсем другая история. Они восторженно потягивают коктейли и подкалывают друг друга каждый раз, когда я делаю что-то даже отдаленно сексуальное. Все свистят, улюлюкают и выкрикивают непристойные комментарии, а Леви единственный, кто выглядит как рыба, выброшенная на берег. Это идеально согласуется с моими воспоминаниями о нем.

Чистенький и аккуратненький. Почтительный. Серьезный и суровый.

Пиписька класса А.

Я танцую по сцене, следя за тем, чтобы всем зрителям досталась своя доля шоу, но когда приходит время встать перед столиком Леви, я меняю танец. Вместо того, чтобы ползти в том направлении, я пробираюсь обратно к лестнице и спускаюсь в зал.

Перевожу взгляд на Бобби и слегка качаю головой. Он напряжен и готов взорваться.

Не подходи, Боб-О. Я справлюсь.

Я не должна выходить в зал. Мак, владелица клуба, серьезно относится к безопасности своих танцовщиц. Мы не идем в толпу без приставленного к нам вышибалы. В таком случае, если кто-то начнет распускать руки, дело будет решено мгновенно. До покупки клуба Мак была танцовщицей, поэтому она точно знает, что может пойти не так, и как этого избежать.

Она очень разозлится на меня. А по тому, как Бобби включает рацию, могу сказать, что он уже психует. Сверкнув в его сторону глазами, мило улыбаюсь и направляюсь к столику Леви.

— Вернись назад, — одними губами произносит Бобби, кивая на сцену.

Я посылаю ему воздушный поцелуй и вместо того, чтобы послушаться, поворачиваюсь к нему задницей.

Мне хорошенько влетит за это, но я выбрасываю эту мысль из головы и концентрирую свое внимание на голове Леви. Она по-прежнему наклонена, его лицо освещено экраном телефона. Я на самом деле обижена тем, что меня можно так легко игнорировать. Разве шум толпы недостаточно говорит о том, что на меня стоит смотреть?

Танцуя, я пробираюсь через столики, останавливаясь то здесь, то там, чтобы позволить засунуть мне наличные в шортики или подвязки. Я играю, как могу, и пытаюсь скрыть тот факт, что все мое внимание сосредоточено на светловолосой голове в углу, но к тому времени, когда я оказываюсь рядом с его столиком, моя цель становится очевидной.

То есть, очевидной для всех, кроме него.

Этот проклятый телефон.

Я сажусь перед ним, выхватываю телефон из его рук и засовываю за пояс шорт. Его глаза устремляются к моим, и мне приходится прикусить губу, чтобы не рассмеяться от того, каким раздраженным он выглядит. Я помню этот взгляд. Раньше он так хорошо был мне знаком.

Невероятно интересно наблюдать за мириадами эмоций, отражающихся на его лице.

Сначала появляется злость. Он уже почти пытается забрать свой телефон, когда в шоке сканирует мое лицо, и у него отвисает челюсть. Я поджимаю губы, пытаясь скрыть улыбку, и склоняю голову набок, ожидая его реакции. Опустив руки на бедра, немного выдвигаю таз вперед. Предлагая. Можешь вернуть телефон, если возьмешь его сам.

Однако он не предпринимает ни единой попытки. Вместо этого его губы изгибаются в мальчишеской улыбке, и он медленно качает головой.

— Саванна?

Я едва его слышу сквозь музыку и вопли толпы, но подмигиваю и сокращаю расстояние между нами, становясь между его расставленных ног и кладя руки ему на плечи. Наклоняюсь вперед и вторгаюсь в его личное пространство, гордясь тем, как он удивленно втягивает воздух, а затем подношу губы к его уху и шепчу.

— Привет, пиписька.

Он смеется, его дыхание окутывает мою ключицу. Я отстраняюсь ровно настолько, чтобы ослепить его насмешливой улыбкой, прежде чем положить ладони ему на грудь и с силой толкнуть в кресло. Его глаза широко распахиваются, а рот приоткрывается от вздоха. Я грубо провожу руками вниз по его груди и вверх по плечам, затем выгибаю бровь.

— Ты качался, Купер? — выкрикиваю я сквозь музыку и сжимаю его бицепс.

Уголки его губ снова приподнимаются в кривоватой ухмылке, и от этого желудок переворачивается сам собой, так что я делаю то, что мне нужно, чтобы вернуть себе преимущество. Закусываю губу, провожу ладонями по его мускулистым бедрам и напеваю ему на ухо:

— Как насчет танца, здоровяк?

Леви выглядит испуганным, пока я поворачиваюсь к нему спиной, и мне требуется все самообладание, чтобы не расхохотаться. Поднимаю голову, чтобы найти Бобби, и обнаруживаю, что он проследовал за мной. Сейчас он стоит через два столика со скрещенными руками и устрашающим выражением лица. Он такой хороший вышибала. Я слегка улыбаюсь ему, затем снова сосредотачиваюсь на Леви.

Обычно я не берусь за танцы на коленях. Меня смущает такая близость к посетителям, а Мак достаточно классная, чтобы позволить мне подавать выпивку, когда все остальные работают с толпой. Но в тот момент, когда я опускаю свою задницу на колени Леви, и мое имя слетает с его губ предупреждающим рыком, я рада, что делаю для него исключение.

— Саванна.

Его низкий и угрожающий тенор полностью расходится с голосом мальчика из моих воспоминаний, но упрек, прозвучавший в моем имени, наполняет меня ностальгическим ликованием.

У меня прямо голова идет кругом от того, что я снова раздражаю Леви Купера.

— Да, Леви? — напевно спрашиваю я, когда трусь о него.

Впиваюсь кончиками пальцев над его коленями, где упираюсь руками, и чувствую, как напрягаются его мышцы. От этого моя улыбка становится шире, и я покачиваю бедрами, так что моя задница едва задевает промежность его штанов. Двигаюсь, скорее, понарошку, — единственное место, где мы явно соприкасаемся, это там, где я упираюсь руками в его ноги для устойчивости, — но что-то в этой близости заставляет мое сердце биться чаще.

Больше он ничего не говорит. Просто сидит неподвижно, прямой, как доска, пока я двигаюсь над ним, и, посмотрев вниз, рядом с его боком я вижу сжатую в кулак руку, будто ему требуются все силы, чтобы не оттолкнуть меня от себя. Не знаю, забавляет меня это или расстраивает, но я все равно выпрямляюсь и поворачиваюсь к нему лицом.

Его челюсть сжата, ноздри раздуваются, он не отрывает от меня глаз, пока я сажусь на него сверху. Друзья Леви улюлюкают и кричат, как стая шимпанзе в зоопарке, но мы не отводим взгляда друг от друга. Я хватаю его руки и кладу их себе на талию, затем жду несколько секунд, давая ему достаточно времени, чтобы убрать их. Я вызывающе выгибаю бровь, и когда его пальцы вжимаются в мою плоть, ухмыляюсь.

Бросаю быстрый взгляд на Бобби, чтобы дать ему понять, что я все еще в порядке, затем переплетаю пальцы сзади его шеи и начинаю вращать бедрами, опускаясь вниз по телу Леви, а затем снова поднимаясь. Я практически тычусь сиськами ему в лицо, но он не отводит взгляда. Ни разу не взглянув на мою грудь. Я покусываю губы, соблазнительно их облизываю, хватаюсь за груди и слегка их приподнимаю. Единственная реакция, которую я от него получаю, — это обжигающий взгляд и легкое подергивание уголков губ.

Если честно, это что-то вроде убийства моего эго.

Мышцы бедер горят от того, что я нависаю над ним, и по припеву, доносящемуся из динамиков, могу сказать, что мой последний трек почти закончился, поэтому на финальном куплете я опускаюсь на колени Леви. В его груди зарождается рык, отчего кожу покалывает. Ободренная, я снова начинаю двигать бедрами, но резко останавливаюсь, когда чувствую его под собой.

Теперь настала очередь Леви ухмыляться.

Потому что у него стояк. Большой и твердый, судя по ощущению.

Могу только представить, как нелепо должна выглядеть стриптизерша, замершая посреди танца на коленях из-за стояка посетителя, и я выхожу из ступора только тогда, когда Леви вызывающе вскидывает бровь. Эта бровь — ее абсолютное коварство — возбуждает меня больше, чем любой мужчина.

Сжимаю губы, чтобы не рассмеяться, и смотрю на его лицо, когда снова начинаю двигаться, на этот раз сохраняя полный контакт. Я катаюсь на его бедрах, прижимаясь к эрекции, и его горло сжимается, когда он с трудом сглатывает. То, как подпрыгивает его кадык, заставляет мое дыхание участиться, но, кроме этой крошечной реакции, он не показывает мне ничего другого. Его зрачки расширены, а точка пульса на шее трепещет так быстро, что я ее вижу, но его руки твердо остаются там, куда я их положила, а его тело неподвижно, как статуя.

В последней отчаянной попытке выиграть, казалось бы, одностороннюю игру, в которую я ввязалась, убираю руки с его плеч и касаюсь ими бретелек лифчика. Подцепив их указательными пальцами, провожу вверх и вниз, делая очевидным свои следующие действия, и парни вокруг нас сходят с ума. При моей готовности остаться топлесс, отовсюду доносятся свист, аплодисменты и непристойные комментарии.

— Саванна, — предупреждающе рычит Леви.

Я прикусываю губу и спускаю одну бретельку по руке.

Кто-то из толпы что-то кричит о моих сиськах, и Леви впервые отводит от меня взгляд с тех пор, как я начала свой «танец». Он смотрит в сторону голоса с угрожающим и смертоносным выражением, а когда оглядывается на меня, его челюсть сжимается по совершенно новой причине. Он качает головой один раз. Это быстрое, почти резкое движение.

— Не смей, — командует он, и по моему позвоночнику пробегает дрожь.

Я спускаю другую бретельку, и его пальцы на моей талии сжимаются, останавливая движение моих бедер. Его глаза мечутся от моего лица к моей груди, к окружающей нас толпе и обратно. Он выглядит таким защитником и собственником, что это охренительно сексуально.

Никогда не думала, что назову Леви Купера сексуальным, но вот мы здесь.

Я завожу руки за спину и тянусь к застежке бюстгальтера.

— Сав, — совершенно дико рычит он.

Застежка расстегнута, и я шевелю плечами, чтобы сбросить лифчик, как раз в тот момент, когда Леви хватает меня в объятия и прижимает к своей груди, заслоняя от толпы.

И тут разверзается ад.

Кто-то берет шею Леви в захват, — Бобби, — а другой вышибала оттаскивает меня от него. Судя по татуированным рукам, это Рыжий.

— Бобби, нет! — кричу я, вырываясь из хватки Рыжего. — Рыжий, отпусти меня. Немедленно!

Рыжий ставит меня на ноги, а Бобби ослабляет хватку на Леви, наклоняет голову в сторону, глядя на меня, и какое-то время я думаю, что все хорошо, но потом Леви ведет себя как тупица и отводит локоть назад, попадая Бобби прямо в щеку.

— Проклятье, Леви! — кричу я, когда Бобби хватает Леви за шею и утыкает его лицом в стол.

Идиот Леви вырывается и брыкается. Бобби настоящий шкаф. Зачем пытаться идти против него? Даже друзья Леви отступили от потасовки на гигантский шаг. Какие же они друзья, раз позволяют своему приятелю вот так извиваться, но я их не виню. Я бы не хотела иметь дело с Бобби. Кажется, Леви этого не понимает.

— Перестань с ним драться! — Я топаю ногой в слабой попытке привлечь его внимание. — Хочешь, чтобы тебя убили?

— Надень проклятый лифчик, — кричит Леви, его слова звучат немного искажено из-за того, что его лицо прижато к столешнице.

Я смотрю вниз. Похоже, я все-таки потеряла лифчик, и теперь стою только в паре крохотных пэстис в форме цветочков (прим.: пэстис — декоративные накладки на соски). Уперев руки в бедра, я сердито смотрю на Леви.

— Я не подчиняюсь твоим приказам, Леви Купер.

— Перестань вести себя как негодница, Саванна. Надень е*аный лифчик.

Я слегка ухмыляюсь, услышав бранное слово, слетевшее с губ Леви. Раньше он всегда был таким святошей. Я сквернословила, только чтобы доставить ему неудобство, но он выдал ругательство, как ни в чем не бывало. Бобби чуть сильнее вжимает Леви в стол, и Леви кряхтит.

— Слово за тобой, Викс, — говорит Бобби, оставляя мне решать, что мы будем делать с извивающимся на столе идиотом. Я вздыхаю и закатываю глаза.

— Посади его в изолятор, — говорю я, качая головой. — Я скоро приду туда.

Затем поворачиваюсь и дефилирую своей полуголой задницей обратно в гримерку.

Глава 8

САВАННА

Спустя пятнадцать минут я выхожу из раздевалки в спортивных штанах и майке, с очищенным от макияжа лицом и натыкаюсь на Мак.

— Бойфренды не допускаются, если не могут вести себя прилично, — упрекает она. — Ты знаешь правила.

— Он не мой бойфренд. Он просто идиот.

Она улыбается.

— А он это знает?

— Что он не мой бойфренд или что он идиот? — Я лукаво ухмыляюсь. — Вероятно, он знает и то, и другое.

Мак со вздохом качает головой, поднимая глаза к потолку.

— Девочки, из-за вас я седею.

Я фыркаю от смеха. Мак едва за тридцать, и на ее голове нет ни единого седого волоска. Она смотрит на меня, выгнув бровь.

— Ты свободна до понедельника.

Я открываю рот, чтобы возразить, но она выставляет ладонь перед моим лицом.

— Это не наказание. Рыжий рассказал мне о твоих выступлениях. Я не хочу, чтобы ты беспокоилась о необходимости отрабатывать двойную смену. Можешь увеличить количество часов на следующей неделе.

— Правда? — У меня, должно быть, улыбка на все лицо, потому что губы Мак слегка изгибаются в ответ. — Спасибо.

Она кивает, затем поворачивается, чтобы уйти.

— Вспомни о нас, когда станешь знаменитой, — бросает она через плечо, прежде чем свернуть за угол в сторону своего кабинета.

Пружинистым шагом я иду к изолятору. Это складское помещение, которое мы используем, чтобы держать пьяных мудаков, прежде чем их увезут копы. Меня бесит, что Леви оказался там. Сначала стриптиз-клуб, потом танец на коленях, а теперь и изолятор для извращенцев.

Какой насыщенный день для старого доброго Леви Купера.

Я стираю с лица любое выражение, прежде чем распахнуть дверь, и мне чертовски трудно не расхохотаться при виде сгорбившегося на металлическом складном стуле Леви, прижимающего к лицу пакет со льдом. Его глаза тут же перескакивают на меня, но я смотрю на Рыжего.

— Я им займусь, Рыжий.

Он кивает без слов. Затем отталкивается от стены, к которой прислонялся, подмигивает мне и выходит за дверь. Только когда дверь позади меня со щелчком захлопывается, я переключаю внимание на Леви.

Он пронзает меня убийственным взглядом, и я инстинктивно дергаюсь.

— Что? — выплевываю я.

— Стервозная Гадюка?

— У нас должен быть сценический псевдоним. — Я пожимаю плечами. — Это лучше, чем Конфетка или Печенька, или Кексик. Гадюку, по крайней мере, нелегко съесть.

Он не двигается. И больше ничего не говорит о моем имени. Просто слегка склоняет голову набок и пристально смотрит на меня. Я упираю кулаки в бедра и смотрю в ответ, пока он не решает снова заговорить.

— Ты стриптизерша.

И вот он — покровительственный тон, который нельзя не заметить.

— Танцовщица, — поправляю я, и он усмехается.

— Полуголая танцовщица.

— Это моя работа.

— Это не работа, а посмешище.

— Ну, ты заплатил пятьдесят долларов за вход, чтобы посмотреть на это посмешище, и я не видела, чтобы полчаса назад ты жаловался.

Мне приходится закусить щеку изнутри, чтобы не улыбнуться, пока мы играем в гляделки. Он даже спорить не может. Знает, что я права. Чтобы еще больше доказать свою точку зрения, я опускаю глаза на его промежность, формирую губы в трубочку и испускаю долгий, медленный свист.

— Ладно, ладно, — быстро говорит он, поворачиваясь боком, словно пытаясь спрятаться от меня.

— Никогда бы не подумала, что у тебя будет такой большой член, Купер.

— Господи Иисусе, Сав.

Его уши розовеют, и я ухмыляюсь, неспешно направляясь к нему.

— Ах, еще и имя Господа всуе? Большой член и грешник в придачу. Как раз мой тип.

Я прислоняюсь бедром к столу рядом с ним и смотрю из-под ресниц. Он встречается со мной взглядом, затем сканирует мое лицо своими большими карими глазами. Его ноздри раздуваются, и я вижу, что он пытается не улыбаться.

— Все еще негодница, — наконец, говорит он, и я позволяю себе улыбнуться.

— Все еще пиписька.

Его губы растягиваются в ухмылке, от которой мой пульс учащается.

— Кстати, внушительная, — добавляет он низким дерзким голосом, отчего у меня от веселья приоткрывается рот.

По тому, как горят мои уши, теперь я знаю, что теперь розовеют уже они, и только лишь могу покачать головой. Невероятно. Я вытягиваю ногу и толкаю его ботинком.

— Что ты здесь вообще делаешь?

Он широко расставляет ноги, и я оказываюсь между ними, и сползает вниз по стулу, глядя на меня снизу вверх. Кладет пакет со льдом на стол, позволяя мне хорошенько рассмотреть синяк, проявившийся на его щеке, и у меня чешутся пальцы, желая прикоснуться к нему. Чтобы уменьшить боль. Его лицо теперь дальше от моего, чем несколько мгновений назад, но что-то в этом положении кажется ближе.

— Это мои первые весенние каникулы. Я подбросил монетку, и выпал Майами. Повезло.

Повезло? Хм.

— В каком ты университете?

— В Университете Северной Каролины.

В его голосе явно слышится гордость, и хотя я впечатлена, но не удивлена. Ну, во всяком случае, не удивлена, что он попал в Университет Северной Каролины. Он был отличником. Заработал дополнительные баллы. Однако меня немного удивило, что он не пошел в один из христианских учебных заведений. Я игриво смотрю на него.

— Южное баптистское служение? Изучение Библии?

Он закатывает глаза.

— Архитектура и проектирование.

Тоже имеет смысл. Ему всегда нравилось что-то строить. Раньше я подшучивала над его наборами «Лего» и рисунками зданий в блокнотах. Я провожу пальцем по краю стола и следую за ним глазами.

— Чем собираешься заняться сейчас?

Я стараюсь говорить безразлично, вести себя небрежно, но знаю, что он слышит мое волнение. Это видно по тому, как он наклоняет голову, как любопытный щенок.

— Мы собирались отправиться на пляж. — Я в отвращении гримасничаю, и он смеется. — Ты живешь в Майами. Не говори, что тебе не нравится пляж.

— Слишком много песка. Слишком много всякой живности. — Я вздрагиваю. — Пляж был бы лучше, если бы он был бассейном.

Он снова смеется, затем передвигает вытянутую ногу так, что его колено касается моей голени.

— У тебя есть на примете что-нибудь получше?

Я встречаюсь с ним взглядом и вызывающе улыбаюсь. Той самой улыбкой, которую бросала ему, когда мы были детьми. Я пожимаю плечами.

— Возможно.

Затем поворачиваюсь и выхожу за дверь, стараясь усмирить головокружение, услышав, как Леви встает и идет за мной.

***

— Это чулан.

Леви опирается на дверной косяк комнаты, которую я снимаю у другой танцовщицы из клуба, пока сама копаюсь в «комоде» в поисках наряда на сегодняшний вечер. На самом деле это пластиковый бак, купленный в комиссионке, но он заменяет мне и комод, и тумбочку. А, на крайний случай, даже письменный стол.

Прекратив копаться, оглядываю комнату, пытаясь увидеть обстановку его глазами. Тусклая краска. Лампа на потолке мерцает. Розетка едва работает. И да, комната суперкрошечная.

Но она моя.

Я возвращаюсь к выбору одежды, отвечая:

— Я могу приходить и уходить, когда захочу. Никто не держит меня под замком от заката до рассвета. Я могу закрыться, когда пользуюсь ванной. Могу войти через парадную дверь, не прислушиваясь, таится ли где опасность. Мне не нужно ходить на цыпочках из страха, что из меня выбьют все дерьмо.

Я вытаскиваю одежду, которую искала, и бросаю ее на матрас, затем снова закрываю бак пластиковой крышкой.

— Возможно, она не большая и не роскошная, но мне не нужно много места, и она вполне меня устраивает. Она моя. Мне это нравится.

Я поднимаюсь и встречаюсь с ним взглядом. Его брови нахмурены в раскаянии, вероятно, он в нескольких секундах от извинения. Я отмахиваюсь от него.

— Забей. — Я искренне ему улыбаюсь. — Отсюда только вперед.

Он поджимает губы и кивает, но глаз от меня не отводит. Это тревожно, а я не люблю испытывать тревогу.

— Отвернись, чтобы я могла переодеться, извращенец.

— Зачем? — спрашивает он, повинуясь. — Я уже видел твои сиськи.

Я громко хохочу, стягивая с себя майку и штаны.

— С каких это пор ты говоришь «сиськи»?

Его смешок прокатывается по комнате, и мне приходится бороться с дрожью. Я благодарна, что он стоит ко мне спиной, потому что соски у меня сейчас затвердели, а лицо пылает, и я не готова иметь дело с тем, что это значит.

— Мне восемнадцать, Сав. Я говорю много всего, к чему ты не привыкла.

Я перевожу взгляд на его спину, отмечая, как на ней натягивается ткань футболки. Он раздался в плечах и его руки мощнее, чем я помню. Ему уже не пятнадцать. Это точно.

— Это непременное восстание церковного мальчика? Следующим твоим шагом будет вступление в братство или свидание с девушкой-готом?

Он смеется, но не отвечает, значит, я права. Восстание Леви Купера. Как весело. Думаю, я хотела бы посмотреть, чем оно закончится.

Я заканчиваю одеваться, затем бросаю снятую одежду в маленькую корзину в углу.

— Ладно, я готова.

Леви оборачивается, улыбаясь, но как только его глаза останавливаются на мне, его улыбка исчезает. Его взгляд скользит по моему лицу к губам, затем медленно вниз, задерживаясь на определенных местах, отчего мои соски снова твердеют под плотным бюстгальтером пуш-ап. Закусив губу, я немного ёжусь под его обжигающим взглядом, но затем в нем вспыхивает ярость, и я резко принимаю защитную стойку.

— Какого черта на тебе надето?

У меня отвисает челюсть, а потом я злюсь.

— Что же не так с тем, что на мне надето, Левит?

Его ноздри раздуваются от старого прозвища, но затем он проводит рукой по лицу.

— У тебя нет ничего, в чем бы ты не походила на стриптизершу? Надень обратно те проклятые штаны.

Я стискиваю зубы в ответ на его тон, затем упираюсь руками в бедра и смотрю на него.

Мой наряд чертовски сексуальный, но точно не для стриптиз-клуба. Черт, да прогуливаясь по Оушен Драйв, можно увидеть более откровенные наряды. Конечно, мужская рубашка свисает с одного плеча, застегнутая только на две пуговицы посередине, и открывает ярко-фиолетовый бюстгальтер пуш-ап и пупок, но короткие черные кожаные шортики и колготки в крупную сетку прикрывают почти всю задницу. Руки прикрыты, спина прикрыта, а армейские ботинки, которые я планирую надеть, будут доходить до середины икры.

Я слишком одета, во всяком случае, для Майами.

— Если тебя не устраивает мой наряд, тогда возвращайся к своим братьям из братства и валите на пляж. Может, тебе повезет, и песок, который наберется тебе в задницу, перетрется в жемчужину.

Я произношу последнюю фразу с милой улыбкой, хлопая ресницами, и он возводит глаза к потолку. Он ничего не говорит, и чем дольше вдыхает и выдыхает, не глядя на меня, тем больше я злюсь.

Какого черта он так взбесился? У него нет права контролировать то, как я одеваюсь.

Сорвав подушку с лежащего на полу матраса, замахиваюсь на него и попадаю в живот. Он хмыкает и сгибается пополам, прижимая подушку к себе и резко поворачиваясь, вырывает ее из моих рук. Затем, быстро, как всегда, бросает ее обратно, и та бьет меня по лицу.

Напряжение уходит до того, как мое дыхание со свистом покидает тело, и мы одновременно начинаем смеяться. Когда наши взгляды встречаются, мое волнение от его присутствия вспыхивает снова.

Не могу, бл*ть, поверить, что он здесь, в моей маленькой арендованной спальне в Майами, штат Флорида. Да еще и после появления в клубе во время моего выступления.

Боже, такое ощущение, что прошло гораздо больше, чем три года.

Я борюсь с желанием закрыть глаза от некоторых воспоминаний, которые атакуют меня.

Интересно, испытал ли он столько же, сколько и я? Как сильно эти три года его изменили. Он выглядит совсем иначе, чем в последний раз, когда я его видела. Все еще по-мальчишески, но все же повзрослевшим. Выше ростом. Щеки не такие пухлые. На челюсти небольшая щетина, а в волосах — средство для укладки. Но как только мой взгляд остановился на нем, я тут же его узнала.

Он все тот же Леви.

Когда наш смех стихает, я отправляю подушку обратно на матрас и поднимаю армейские ботинки. Проходя мимо него, пихаю его плечом и ухмыляюсь, когда он ойкает, затем оглядываюсь на него через плечо.

— Пошли, пиписька. Мы опоздаем.

Глава 9

ЛЕВИ

Я изо всех сил стараюсь не морщиться, оглядывая захудалый бар, но почти уверен, терплю поражение.

— Зачем мы здесь?

Саванна оглядывается на меня через голое плечо и смеется.

— Почему ты выглядишь так, будто только что унюхал вонь?

Я округляю глаза.

— Потому что здесь воняет.

Она снова смеется, на этот раз громче, и я качаю головой. Она в восторге от моего дискомфорта, и я не могу не улыбнуться. Такое ощущение, что она никогда не уходила. Сав всегда любила заставлять меня извиваться, и как бы я ни старался притворяться, она видела, что это беспокоило меня меньше, чем я показывал.

Я тащусь за ней вдоль барной стойки, не сводя глаз с ее плеч, несмотря на тягу опустить взгляд ниже. Мне понадобится лоботомия, чтобы забыть зрелище ее топлесс с крохотными пластиковыми цветочками на сосках. Мне больше нет нужды добавлять контент «на работе открывать небезопасно» в папку «Саванна».

Потому что ощущение ее на моих коленях...

Я стискиваю зубы и слегка качаю головой.

Когда ребята обманом заманили меня в тот стриптиз-клуб, я пришел в ярость. Я немного вырос со времен библейских лагерей и лекций о непорочности, но мысль о том, чтобы сидеть в переполненном зале и смотреть, как женщины раздеваются на сцене, по-прежнему вызывала у меня реакцию «бей или беги».

В сознании невольно закрутились стихи о похоти и скромности, от которых у меня моментально разболелась голова. И только я начал отвлекаться статьями об архитектуре на своем телефоне, когда взрыв из прошлого вырвал его из моих рук и ошарашил.

Сначала я был шокирован. Не мог поверить своим глазам. Саванна Шоу, живая и здоровая, ухмыляется мне. Ее взгляд — которым она всегда смотрела на меня, намеренно пытаясь разозлить, — мгновенное взбудоражил меня. Мне захотелось вскочить и схватить ее в объятия, с силой сжать и громко рассмеяться. Не думаю, что когда-либо я был так счастлив.

В последний раз, когда я видел Саванну, я поцеловал ее, потому что думал, мы больше никогда не увидимся. Весь следующий год после ее ухода я мечтал о ней. Беспокоился о ней. Все время торчал в библиотеке, рыская в Интернете в поисках новостей о беглецах. Посвящал Саванне каждую трапезную молитву, умоляя Бога, чтобы следующий громкий заголовок не был о ней. Молил о ее безопасности. Чтобы она обрела счастье. Говорил себе, что отсутствие новостей — это хорошая новость.

Увидев, как она стоит надо мной с этой ухмылкой, с моей груди слетели три года кирпичей, и было восхитительно, наконец, вновь вдохнуть ее аромат. На целых две секунды.

Пока я не почувствовал целую кучу новых ощущений, от которых у меня закружилась голова.

Ее руки на моем теле, сжимающие мои бицепсы, ее губы возле моего уха.

Проклятье.

Я провел с ней целый год в своей постели, большую часть ночей спал, прижимая ее к своей груди, но ничто из этого не шло ни в какое сравнение с теми первыми секундами контакта в том клубе. Я чувствовал, что мое тело горит. Думал, что умру только от этого.

Но поскольку это была Саванна, ей захотелось пойти дальше.

Как насчет танца, здоровяк?

Долгие годы я буду воспроизводить это воспоминание снова и снова.

Хор приветствий вырывает меня из мыслей, когда мы подходим к задней части бара, и я вижу, как Сав обнимает и здоровается с группой людей. Трое парней и девушка. На парнях рваные джинсы-скинни и рваные футболки. У одного — короткий зеленый ирокез, у другого — короткая стрижка, а у третьего — лохматые каштановые волосы, падающие ему на глаза. У девушки длинные черные волосы с розовыми прядями, она в кожаных штанах и черном сетчатом топе, а под ним — неоново-розовый бюстгальтер. Миндалевидные карие глаза обведены ярко-розовым, идеально сочетаясь с лифчиком и волосами, а когда я смотрю на ее ноги, на них ярко-розовые конверсы Chucks.

Я мгновенно чувствую себя не в своей тарелке в шортах цвета хаки и рубашке поло, но Сав подходит к этой компании как нельзя лучше.

Саванна отступает назад, чтобы снова встать рядом со мной, затем представляет меня своим друзьям, указывая на каждого, будто она — Ванна Уайт, а они — автомобиль, который я только что выиграл (прим.: Ванна Мари Уайт — американская актриса и телеведущая. Наиболее известна как соведущая телевизионного игрового шоу «Колесо Фортуны»).

— Леви, это Торрен, Джона, Шон и Мэйбл. Народ, это мой друг Леви.

— Как дела, чувак, — говорит Джона, парень с зеленым ирокезом, протягивая мне кулак, чтобы я по нему ударил.

Его ногти выкрашены в ярко-розовый, а на запястье около дюжины разноцветных браслетов дружбы. Я киваю и отвечаю на его приветствие. Контраст между нашими руками почти комичен.

Я поворачиваюсь к другому парню, Торрену, ожидая такого же приветствия, но он просто смотрит на меня с каменным лицом. Я неловко киваю. Шон кивает мне и улыбается, а затем я поворачиваюсь к Мэйбл.

— Привет. — Она улыбается и слегка машет мне. — Приятно познакомиться, Леви.

— Мне тоже, Мэйбл.

Я поворачиваюсь к Саванне и вижу, что она улыбается мне с видом, который говорит, что у нее есть волнующий секрет.

— Что? — Ее улыбка становится шире. — Сав, что?

— Это моя группа.

Моя реакция, должно быть, оказалась именно такой, на какую она и надеялась, потому что торжество, которое она излучает, почти сбивает меня с ног.

— Твоя группа?

Она кивает, затем пинает мой ботинок носком своего.

— У нас сегодня концерт. — Ее тон ровный, невозмутимый, будто это всего лишь еще один рабочий день, но я вижу, как ее глаза сверкают возбуждением. — Если кто спросит, ты — наш роуди. (прим.: роуди — дорожная команда, к которой относятся техники и (или) вспомогательный персонал, путешествующий вместе с музыкальной группой во время турне и несущий обязанности по подготовке и проведению всех частей концертов, кроме, собственно, исполнения музыки)

— Вау. — Я несколько раз моргаю и снова переключаю свое внимание на ее товарищей по группе. Они выглядят соответствующе. — Вау, Сав. Это действительно потрясающе. Как вас кличут?

Торрен фыркает, и Мэйбл шлепает его по руке. Он поднимает вверх проколотую бровь.

— Кличут? Значит, ты старый добрый деревенский парень?

Я чуть отшатываюсь и морщусь, затем бросаю взгляд на Сав.

— Мы с Саванной выросли вместе, — медленно говорю я.

Не то чтобы я ожидал, что они будут знать, кто я такой, но тот факт, что они понятия не имеют, где выросла Сав, заставляет меня задуматься.

— На юго-востоке Северной Каролины. Полагаю, вы могли бы назвать это деревней.

Взгляд Торрена падает на Саванну, и от того, как он смотрит на нее, у меня сжимаются кулаки. Его взгляд говорит, будто она больше, чем просто его коллега по группе. Он смотрит на нее, будто она только его.

— Северная Каролина, Савви?

Савви? Я импульсивно закатываю глаза от прозвища, но быстро возвращаю их на место. Саванна пожимает плечами с кокетливой ухмылкой, которая бесит меня еще больше, чем взгляд Торрена.

— Никогда не утверждала обратного, — говорит она. — Это ты предположил, что я из Майами. Если бы спросил, я бы сказала.

— Тогда я обязательно расспрошу тебя подробнее.

При этом он улыбается. Улыбка добрая, немного многозначительная, но она не кажется хищной. Просто любопытной. И мне хочется стереть ее с его лица. У меня болит челюсть от того, как сильно я сжимаю зубы, и если они не прервут зрительный контакт в ближайшее время, я разорву его сам.

— Не могли бы вы перестать трахать друг друга глазами, — стонет Джона. — Нам есть чем заняться. Потрахаетесь глазами позже.

— Может, уже просто потрахаетесь и избавите нас от страданий, — добавляет Шон.

Он закатывает глаза, будто его это уже достало, и я напрягаюсь. Бросаю на него убийственный взгляд, когда Мэйбл толкает меня в руку. Когда я перевожу внимание на нее, она улыбается, а потом кивает на дверь позади себя.

— Не хочешь помочь нам с установкой, роуди?

Я еще раз смотрю на парней. Шон и Джона исчезли, но Торрен внимательно наблюдает за мной. Затем я отвечаю Мэйбл с улыбкой:

— Говори, что делать.

Я следую за ней в переулок за баром и вижу фургон, битком набитый оборудованием. Хочу обернуться и проверить, чем заняты Сав с Торреном, но не могу. Вместо этого смотрю, как Мэйбл открывает заднюю часть фургона, с кряхтением вытаскивает бас-барабан и передает его мне.

— У нас пока нет названия, — говорит она, кладя том-том на бас, который я держу. Затем берет несколько металлических столбов — барабанных стоек — и кивает мне, чтобы я возвращался внутрь. — Торрен хочет называть нас «The Eff Em». Типа, как FM-радио, но произноситься будет e-f-f-e-m, типа, fuck them (прим: «нах*й их»).

Наши взгляды встречаются, и мы одновременно морщимся.

— Да, нам тоже не нравится, — говорит она со смехом. — В данный момент мы выступаем как «Savannah Alt.» и все предполагают, что мы из Джорджии. Но на самом деле так получилось потому, что когда нам разрешили выступить, бармен при заполнении документов в графе «исполнитель» указал имя Сав и наш музыкальный жанр, так и осталось.

— «Savannah Alt.», вообще-то, звучит неплохо.

Я следую за ней, когда она направляется к сцене и устанавливает стойки для барабанов, затем опускаю свою ношу и возвращаюсь к фургону за следующей партией.

— Неплохо, но Саванне не нравится. — Мэйбл смеется. — Сав даже думала использовать свой псевдоним стриптизерши, потому что не хотела, чтобы люди считали, что мы назвали группу в ее честь, но мы ей сказали, что это глупо.

— Стервозная Гадюка, — с улыбкой протягиваю я, мысленно возвращаясь к нашему разговору в клубе.

— Именно. — Мэйбл протягивает мне футляр с гитарой и еще один том-том, затем спрыгивает с фургона с барабанными палочками в заднем кармане и тарелками под мышками. — Пойдем. Занесем это, а потом ты поможешь ребятам с остальным.

— Как давно ты знаешь Саванну? — спрашиваю я, помогая ей с барабанной установкой. И под «помощью» я подразумеваю, что подаю ей вещи, когда она их просит, и стараюсь не мешать.

— Чуть больше года. Мы познакомились в Нэшвилле.

— В Нэшвилле?

Меня раздирает любопытство. Что делала Сав с тех пор, как ушла? Где была? Как оказалась здесь, в Майами, работая стриптизершей и играя в альтернативной рок-группе с идиотом Шоном и мудаком Торреном? Я хочу знать всё.

— Ага. Мы вместе, э-э, жили в одном месте. — Мэйбл бросает на меня быстрый взгляд, а затем отводит его. — Короче, мы поладили, и когда она решила поехать в Майами, я отправилась с ней.

Какое-то время я смотрю на нее, желая, чтобы она сказала больше. Когда ничего не получаю, снова принимаюсь играть в роуди.

Вскоре смех выводит меня из мыслей, и я вижу Саванну и Торрена, возвращающихся из переулка. Оба улыбаются, и он снова смотрит на нее тем самым взглядом. От этого я вижу красный. Когда он говорит ей что-то такое, что заставляет ее игриво ткнуть его в бок, я вынуждаю себя отвести взгляд.

— Между ними что-то есть? — Мэйбл воспринимает вопрос совершенно спокойно. Как будто она его ждала.

— Ему бы хотелось, — говорит она с ухмылкой. — Но Савви никогда бы так не поступила. Группа для нее слишком важна. Она не хочет облажаться.

Меня одолевает желание рвать и метать, когда Мэйбл подтверждает, что Торрену что-то нужно от Сав. Затем вздыхаю с облегчением, узнав, что Сав не заинтересована. Но что привлекает мое внимание, так это последнее замечание Мэйбл. Группа слишком важна.

Я и не знал, что Саванна увлекалась музыкой.

Это я состоял в школьном оркестре, несмотря на свою ужасную игру. Сав никогда не проявляла интереса к музыкальным инструментам или вокалу. Я даже не помню, чтобы она упоминала популярных музыкантов или песни. То, что она в группе, очень неожиданно.

При этой мысли я, должно быть, улыбаюсь.

Полагаю, это и есть Саванна. Все, что она делает, — неожиданно. Она непредсказуема, как ураган. Забудьте Стервозную Гадюку. Для сценического псевдонима ей следовало выбрать Ураган.

— Закончили? — спрашивает Джона, выходя на сцену и протягивая мне стакан с напитком.

Я беру его и киваю в знак благодарности. Не хочу показаться грубым.

— Закончили, — подтверждает Мэйбл, подходя ко мне, когда к нам присоединяются Саванна, Торрен и Шон. — Не благодаря вам, неудачники.

Шон смеется.

— Я не виноват, что в твоем инструменте бессчетное количество деталей. Надо было учиться играть на чем-то более простом. Просто вынул и сунул.

— Как тебе нравится, — растягивает Торрен, и Шон подмигивает ему.

— Точно.

Саванна громко вздыхает и отталкивает парней, затем хватает меня за руку. Ничего не говоря, она тащит меня со сцены к столику у стены. Выдвигает высокий табурет, упирается ладонями мне в грудь и толкает назад, пока я не сажусь. Все это неловко и глупо, но не мешает мне сосредоточиться на том, как тепло ее прикосновения просачивается сквозь тонкую ткань рубашки и согревает кожу.

— Хочешь, чтобы я сидел здесь? — спрашиваю я, ставя напиток на стол.

Она кивает, потом поднимает бровь, глядя на стакан.

— Что ты пьешь? Откуда это у тебя?

— От Джоны.

Я изучаю загадочный напиток. Что-то карамельно-коричневое со льдом и спиралькой апельсиновой корки, плавающей сверху. Я не настолько взрослый, чтобы брать из бара что-то самому, и я пробовал алкоголь всего несколько раз, поэтому, когда Джона протянул мне стакан, я его взял.

— Это безопасно?

Сав смеется.

— Если спрашиваешь, хороша ли выпивка, ответ — вероятно, нет. Если спрашиваешь, умрешь ли ты, выпив его, ответ — вероятно, тоже нет.

Я начинаю смеяться вместе с ней, но звук замирает у меня на языке, как только она подходит ближе. Инстинктивно я раздвигаю ноги, чтобы она могла встать между ними, и она прислоняется бедром к внутренней стороне моего бедра. Я глубоко вдыхаю и устремляю свой взгляд на нее, не позволяя глазам опуститься на фиолетовый лифчик и обнаженный живот. На кратчайший миг я улавливаю нервозный блеск в ее серых глазах.

— Это ваш первый концерт?

Она кивает и впивается зубами в нижнюю губу.

— Наш первый большой концерт, да. — Она протягивает руку и теребит подол моей футболки. Мышцы живота напрягаются импульсивно, и я изо всех сил стараюсь сохранять хладнокровие. — Мы отыграли несколько домашних вечеринок. Несколько концертов в дайв-барах. Однажды играли на каком-то нелегальном рейве на парковке. Но это первый концерт, где нам платят больше ста баксов. У нас есть афиша. Мы даже на их странице в социальной сети.

— Это потрясающе, Сав. Вы выступите великолепно.

Она саркастически цокает языком и склоняет голову набок.

— Откуда тебе знать? Ты нас никогда не слышал. Может, мы жесткий отстой.

Я ухмыляюсь ее настрою, затем протягиваю руку и слегка дергаю за темно-каштановый локон.

— Потому что ты звезда, Саванна Шоу. Сила природы. Ураган. Ты надерешь всем задницы, и они будут умолять тебя сделать это еще раз, пока ночь не закончится. Это твоя суть. И ты ничего не можешь с ней поделать.

Ее щеки розовеют, а полные губы изгибаются в улыбке, но она ничего не говорит. Просто затягивает меня в глубокий водоворот своих серебристых глаз. Когда она открывает рот, чтобы что-то сказать, из динамиков на сцене раздается обратный отсчет, заставляя нас обоих дернуться, затем кто-то говорит в микрофон «проверка звука». Мы смотрим на сцену и видим, что у микрофона стоит Торрен и глядит на нас.

Я не удивлен, что он фронтмен. Ведущий певец. Наверное, еще и соло-гитарист. Сав слегка сжимает мое бедро, а затем уходит, не сказав больше ни слова, отчего во мне вспыхивает ревность.

Саванна выходит на сцену, и я с трепетом наблюдаю, как свет освещает ее лицо. Девушка создана для того, чтобы быть в центре внимания. Думаю, часть меня всегда это знала. Она была рождена для чего-то большего, чем грязная спальня и безрадостная жизнь в нашем родном городке Нигде.

По какой-то причине я ожидаю, что Саванна направится к клавишам, подальше от центра сцены, микрофона и внимания. Вместо этого я ошеломленно наблюдаю, как Торрен отходит от микрофона, уступая место Саванне. Моя отвисшая челюсть опускается до пола, когда она не только встает у микрофона, но еще и поворачивается и берет у Джоны белую электрогитару.

Она накидывает ремень через голову, один раз бьет по струнам и, наконец, смотрит в мою сторону. Я знаю, что сижу с открытым ртом. От ее улыбки сердце колотится, а член твердеет. Затем она облизывает губы и наклоняется ближе к микрофону.

— Как настрой на вечер?

Я в шоке от того, как микрофон меняет голос Саванны. В свете софитов она выглядит по-другому. По-прежнему Саванной, но я как будто воспринимаю ее в совершенно ином образе. Конечно, она выглядит чертовски горячей и вдвойне грешной, но дело не только в этом. Она притягательная. Ее голос сексуальный, мелодичный и с резкой хрипотцой. Ее ухмылку можно услышать. Можно услышать озорство. Похоже на чертов гипноз.

Оглядываю битком набитый бар и понимаю, что я не единственный, кто это почувствовал.

Те, кто до этого играл в бильярд, отложили кии. Посетители у барной стойки развернулись в сторону сцены. Даже бармены уставились на Сав, потому что никто не беспокоит их с заказами. Толпа аплодирует. Кто-то свистит. Она произнесла всего четыре слова и завладела всех их вниманием.

— Вот, что мы хотели услышать, не так ли, ребята? — Саванна отводит взгляд от меня и оглядывается через плечо на Мэйбл, и та в знак согласия отбивает быстрый такт.

Больше возгласов. Больше свистков.

— Спасибо. Мы — «Savannah Alt.». Джона на соло-гитаре, Шон на клавишных, Торрен на бас-гитаре, Мэйбл на барабанах, а меня зовут Саванна. Давайте, черт возьми, раскачаем вечер.

Следуя за Сав, группа сразу же исполняет хит альтернативного рока 90-х, а мне остается только смотреть. Я понятия не имел, что она умеет петь. Ее вокал звучит так же сексуально, как и голос, но в десятки раз мощнее. Она не просто пропевает слова. Она становится ими.

Ее нежные пальчики с привычной легкостью перебирают струны гитары. Несколько раз, когда она не поет, она исполняет гитарное соло, которое просто сводит меня с ума, и я не знаю, на чем сосредоточить свое внимание. На пальцах, играющих на инструменте, или на губах, поющих песню.

Она великолепна. Вся группа великолепна, но Сав — звезда. Сав — это магия.

Они проигрывают несколько каверов, каждый следующий так же хорош, как и предыдущий, затем музыка стихает, и Сав поворачивается, чтобы поговорить с Мэйбл. Они обмениваются парой слов, после чего Сав смотрит на парней и кивает, прежде чем вернуться к микрофону.

— Ладно, Саус-Бич, как насчет того, чтобы по-новому взглянуть на старые любимые хиты?

Люди сходят с ума, и впервые с тех пор, как она начала петь, я оглядываюсь на переполненный бар. Я сбит с толку.

Место забито до отказа. С начала концерта количество посетителей удвоилось, и все, и я имею в виду абсолютно все, смотрят на Саванну. Не на группу. На Сав. Однако, когда я снова перевожу взгляд на сцену, девушка, на которую направлено все внимание, смотрит прямо на меня.

— Этим вечером у меня в гостях хороший друг, — медленно говорит она в микрофон, и на ее лице растягивается озорная ухмылка. — Левит, я же говорила тебе, что Вселенная еще с нами не закончила. Это для тебя.

Она начинает что-то играть на гитаре — какой-то рифф, который кажется смутно знакомым, но я не могу понять, — пока Мэйбл не присоединяет ударные. А когда вступают Торрен, Шон и Джона, мелодия вызывает воспоминание, но оно все время ускользает. Я знаю эту песню, но пока не пойму, откуда.

Сав смотрит на меня и смеется, а затем подмигивает, и я чувствую это нутром. Когда она начинает петь, я не могу сдержать улыбку, расплывающуюся по моему лицу. Это «Wagon Wheel» Old Crow Medicine Show, но они ее обработали. Уменьшили американский фолк и прибавили рок-н-ролла, и звучало это хорошо. Очень хорошо.

Если ничто из исполненного сегодня вечером не закрепит за ней статус будущей рок-звезды, то эта песня однозначно поможет. В ее талантливом исполнении эта песня звучит совершенно по-другому. Сав способна усовершенствовать что-то одним прикосновением.

Саванна Шоу станет причиной того, что эта группа пойдет далеко, и я понимаю это еще до того, как она заканчивает песню. Я вижу это четко и ясно, будто картина их успеха разыгрывается передо мной.

Это будет нечто. Нечто грандиозное.

Предназначение Саванны Шоу всегда заключалось в нечто большем, чем наш родной город, но до этого момента я не понимал, в чем именно.

От этого в груди становится тесно, сердце замирает, и внезапно я снова оказываюсь у окна своей детской спальни, слушая, как ее шаги стихают в темноте.

***

— Что думаешь? — спрашивает Сав после выступления, и ее голос смешивается со звуком океанских волн, разбивающихся о берег. Судя по ее улыбке, она уже знает, что я собираюсь сказать.

— Ты была великолепна, — честно отвечаю я. — Запредельно потрясающая. Когда ты научилась играть на гитаре?

Джона протягивает Сав еще один шот, и она быстро его проглатывает, слегка покачнувшись. У меня в руке все тот же стакан с того момента, как мы пришли сюда. В баре я потягивал странный виски с апельсином, который вручил мне Джона. После бара мы пришли на пляж, и он чудесным образом подал мне еще один напиток в красном пластиковом стаканчике.

Я даже не знаю, откуда он берет выпивку.

— Играла на улицах Нэшвилла, — говорит Саванна, поморщившись от шота. — Так я и познакомилась с Мэйбс. Мы с ней были частью группы. Вроде маленького сообщества преступников-неудачников.

Она хихикает и поворачивает голову к Мэйбл, которая в данный момент целуется со своей девушкой на песке. Я отворачиваюсь. Мэйбл познакомила меня с ней, но я не помню ее имени. Какой-то драгоценный камень. Даймонд или Кристалл или что-то в этом роде. Единственный стакан виски, который я выпил, немного затуманил мне мозг.

— Мы жили с чуваком по имени Оскар — я, Мэйбл и еще, наверное, двенадцать детей. Число всегда менялось, понимаешь? Трудно удержать беглецов в одном месте. Короче, Оскару было около пятидесяти, и он владел старым домом, в котором мы все и обитали, это он научил меня играть на гитаре, чтобы я освоила какой-нибудь музыкальный инструмент. Каждый занимался своим делом, и именно так мы покупали еду, платили за аренду и прочее.

Я моргаю.

— То есть, по сути, он эксплуатировал детей, которым больше некуда было идти?

Она ухмыляется, и, не сводя с меня глаз, окликает Мэйбл.

— Эй, Мэйбс. Как считаешь, Оскар нас эксплуатировал?

Мэйбл не мешкает. Она отстраняется от своей девушки достаточно, чтобы крикнуть:

— Определенно.

Затем они с подругой смеются и возвращаются к поцелуям.

Сав усмехается и пожимает плечами.

— Я не возражала. Меня научили игре на гитаре, которую я люблю, а теперь я еще и чертовски классная карманная воришка.

— Ты карманница? — недоверчиво спрашиваю я, и она закатывает глаза.

— Не будь такой пиписькой.

Я качаю головой, стараясь скрыть улыбку.

Набравшись смелости, хочу спросить еще, но тут Торрен и Шон подходят к Саванне, и Торрен обнимает ее. Я напрягаюсь и стискиваю зубы, наблюдая за их объятиями. Он притягивает ее к себе, и она прислоняется к нему. Я говорю себе, что это только потому, что она захмелела от шотов.

— Савви, хочешь повеселиться? — Торрен протягивает ладонь, показывая пару белых таблеток, и Саванна ухмыляется ему, а затем бросает вызывающий беспокойство взгляд в мою сторону.

— Насколько ты правильный, Левит?

Она склоняет голову набок, наблюдая за мной, насмехаясь точно так же, как в детстве, и я медленно качаю головой, сдерживая улыбку.

— Все еще довольно правильный.

Она хмыкает, улыбка Чеширского Кота превращается в нечто более милое, и ее взгляд теплеет. Она закусывает губу, затем тихонько смеется.

— Это хорошо.

— Хорошо?

— Ага. — Она пинает песок мне на босую ногу. — Ты мне нравишься таким, какой ты есть.

Скачок моего желудка такой неожиданный, и все, что я могу сделать, это смотреть на нее с глупой ухмылкой.

Я собираюсь сказать ей, что она мне тоже нравится такой, какая она есть, когда она снова улыбается Торрену и открывает рот. Ревность разрывает мою грудь, а ярость сжигает бабочек, которые несколько секунд назад ласкали мои внутренности своими крылышками, и я смотрю, как Торрен кладет белую таблетку ей на язык. Она закрывает рот, сглатывает, затем запрокидывает голову к ночному небу. Торрен протягивает таблетку Шону, и тот тоже кладет ее в рот.

Эта сцена меня шокирует, поэтому я просто стою и смотрю. Хочу спросить Сав, какого черта она делает. Наркотики? После всего, что она пережила со своей матерью и ее бойфрендом, как она может спокойно принимать наркотики? Мне хочется отругать ее. Забрать отсюда и отвезти домой. Заставить выплюнуть то, что она только что проглотила.

Но затем Торрен проводит рукой по спине Сав, и я злюсь по другой причине. Сжимаю кулаки, когда он наклоняется и шепчет ей что-то на ухо. Ее глаза распахиваются, а по лицу расплывается улыбка.

— Ладно, — говорит она ему, затем переключает свое внимание на меня.

Я выпрямляюсь, когда она выскальзывает из объятий Торрена. Позволяю себе бросить на него быстрый взгляд, и мое самодовольство крепнет, когда я вижу, как он хмурится.

Хорошо.

Саванна берет меня за обе руки.

— Давай потанцуем.

Несмотря на свое неодобрение, уголки моих губ изгибаются вверх.

— Музыки нет.

Она переплетает наши пальцы, затем начинает отступать, уводя меня от Торрена ближе к прибою. Мои пальцы покалывает. Я чувствую, как импульс поднимается по рукам и достигает груди.

— Ну и что? — Она поднимает одну мою руку, кружится под ней, а затем прижимается к моей груди так, что я обнимаю ее для поддержки. — Мы можем притвориться.

И снова мы так близко, что я чувствую на коже ее дыхание. Если бы я наклонился всего на несколько дюймов, то смог бы ее поцеловать. В этот момент я сделаю все, что она захочет. Буду танцевать часами без музыки, только под одни воспоминания о ней на сцене. Все, что она попросит. Я так увлечен ею.

Мы оба вздрагиваем, когда раздается настоящая музыка, и смотрим на пляж, на медленно катящийся к нам джип с включенной на полную мощность стереосистемой. К машине подбегает Джона и дает пять тому, кто сидит за рулем, а потом я снова смотрю на Саванну.

— Теперь нам не нужно притворяться, — говорит она.

Ее тело начинает раскачиваться в такт музыке, и что-то в ее движениях говорит мне, что таблетка Торрена уже оказывает свой эффект. Сав поднимает руки над головой и вращает бедрами. Это томно и гипнотически, и когда она тянется ко мне и кладет мои руки себе на талию, я тоже испытываю почти кайф.

— Теперь мы можем сделать это по-настоящему.

Глава 10

САВАННА

Все тело покалывает.

Проходят часы или минуты — я не могу сказать. Музыка, жужжание. Неоновая вывеска. Тягучая паутина кинетической энергии. Каждое движение создает волны цвета. Каждое прикосновение — взрыв ощущений.

Чувствительная кожа на моей талии вибрирует там, где касаются его ладони, отзываясь в каждом интимном местечке. За ухом. На затылке. Между ног. Затвердевшие соски трутся о ткань лифчика, и мне хочется большего.

Из меня вырывается смешок.

Я смеюсь и смеюсь, как блаженная, затем прижимаюсь ближе, нуждаясь в ощущении его кожи. Жаждая стереть разноцветные волны, разделяющие нас.

— Ты в порядке?

Его голос низкий. Низкий и такой милый-премилый. Он всегда был таким милым. Беспокоился обо мне. Заботился. Его глубокий тембр отдается эхом вокруг меня, окутывая, и я вдыхаю его. Прижимаю ладони к его груди, чувствую, как его кожа сливается с моей сквозь тонкий хлопок, затем обхватываю руками его шею.

— Сав.

Он у моего уха. В моей голове. Я опираюсь на него всем телом. Хочу раствориться в нем. Он смеется, его грудь вибрирует о мою, и я издаю стон. То, как это ощущается на моих сосках. В моей киске. Все пульсирует самым невероятным образом.

— Хочешь присесть?

— Мммм. — Я утыкаюсь носом в его шею. — Ты вкусно пахнешь.

Его горло сжимается. Я слышу, как он с трудом сглатывает. Целую его кадык, и его тело дрожит. Мне хочется большего.

Я смотрю на него. Его окружает ореол ярких звезд, отчего красивое лицо сияет. Брови нахмурены. Уголки полных губ опущены, и я провожу по ним пальцами.

Я помню эти губы.

— Такие суровые. — Вожу большим пальцем вперед и назад по бархатистой нижней губе. — Но такие мягкие.

Из любопытства просовываю большой палец ему в рот, и он приоткрывает губы и посасывает, лаская горячим языком подушечку пальца. Он впивается пальцами мне в бока, вызывая щекотку. В мое бедро упирается что-то твердое, и я вдавливаюсь в него. Провожу подушечкой большого пальца по его нижним зубам, вызывая всхлип. Мой? Его? Не уверена, но я его чувствую.

Медленно, плавно мой большой палец движется от его рта к моим губам. Мне хочется попробовать его. Хочется почувствовать то же, что чувствовал он. На месте своего большого пальца я представляю его палец. Мой рот — это его рот. Сознание затуманивается еще более красочными волнами — с более густыми, текучими ощущениями — и я поднимаюсь на цыпочки, соединяя наши губы.

Его рот открывается, и я купаюсь в его аромате.

Цитрус. Виски на языке.

Так мягко. Так нежно.

Я кружусь вокруг него. Мы кружимся вместе. Ветерок щекочет мою кожу, охлаждая все места, которые распаляет Леви. Под мелодию прилива я исследую его язык. Цепляюсь за его тело. Притягиваю к себе. Ближе. Еще ближе.

— Помедленнее.

Мягкость слова танцует на моем лице, погружая в холод, и я слышу, как он посмеивается.

— Я не хочу медленно, — говорю я ему. — Я хочу все наверстать.

Время. Я хочу наверстать время. То, что мы потеряли. Что мы потеряем. Пытаюсь объяснить, но слова прилипают к языку, и все, чего я хочу, это вдохнуть их в него.

— Пойдем.

Теплая ладонь обхватывает мою руку, я закрываю глаза и позволяю ему вести меня. Песок кажется рыхлым и странным между пальцами ног, и я поджимаю их во время ходьбы, посылая электрические разряды вверх по икрам и бедрам. Я стискиваю его руку и одновременно свожу бедра вместе. Мой желудок переворачивается. Киска пульсирует.

Когда музыка становится громче, окутывая звуками, я открываю глаза.

— Почему мы опять здесь?

Я поворачиваю голову к нему, к его сияющей улыбке. Снова прикасаюсь пальцами к его губам в поисках жара. Когда он начинает говорить, его губы скользят по подушечкам моих пальцев, обжигая их. Думаю, они уже никогда не будут прежними.

— Нельзя допустить, чтобы ты убежала в прибой, Сав. Нужно держаться поближе к твоим друзьям.

Я отрицательно мотаю головой, она двигается медленно и с трудом. Он смеется, звук вибрирует в моей груди и между ног, и я улыбаюсь ему в ответ.

— Я хочу домой, — говорю я ему. Для себя самой мой голос звучит задумчиво и мечтательно. — Я хочу уйти домой с тобой.

— Хорошо. Я могу отвезти тебя домой. Подожди здесь. Не пытайся снова уйти. Я скоро вернусь.

Он отпускает мою руку, и я хмурюсь. Сейчас мне пусто и одиноко. Я закрываю глаза. Он ушел, но я подожду. Я подпеваю музыке, покачиваясь в такт мелодии.

Мою талию обвивают руки, и я погружаюсь в него. В мою шею впиваются губы, и я поворачиваю голову, желая большего. Его губы движутся к моим и когда касаются их, я отстраняюсь.

Вкус не тот. Пряный. Не цитрусовый. Текила. Не виски.

Открыв глаза, вместо карих глаз встречаю голубые.

— Шон?

— Хочешь убраться отсюда, Савви?

Он тянется к моим губам, медленное движение прорывается сквозь цветные волны, и я уворачиваюсь от него.

— Ага.

Я хочу убраться отсюда. С Леви. Открываю рот, чтобы сказать это, но меня душат пряности, текила и что-то еще. Я толкаю его в грудь, выгибаюсь, чтобы освободить место между нами, но ничего не получается. Притягиваю к себе цвет, но ничего не происходит.

— Шон. Отстань, — бормочу я ему в губы, пытаясь покачать головой.

— Савви.

Его голос — стон. Я чувствую на бедрах, заднице и груди щупальца, веревки или руки. Я толкаю и толкаю, мышцы плеч горят.

— Отпусти, Шон. Нет.

Это не правильно. Все неправильно. Вкус. Ощущения. Парень. Я снова выворачиваюсь, упираюсь коленом во что-то мягкое, и он хрипит. Его вес становится тяжелее, он удушает, а потом...

Он исчезает.

Я мотаю головой, открываю глаза и смотрю, как Леви толкает Шона. Шон замахивается на него, и я кричу. В своей голове? Вслух? Остановись. Нет. Не делай ему больно. Затем из ниоткуда появляется Торрен и пихает Леви. Леви отшатывается назад, но быстро выпрямляется и бросается на Торрена.

— Она сказала «нет».

Леви рычит, ударяя кулаком в челюсть Торрена, а затем пиная Шона, лежащего на песке. Цвета взрываются, ударные волны разлетаются во все стороны. Красный. Насыщенно-красный.

— Какого хрена, — кричит Торрен, бросаясь на Леви. — Отвали от него.

Леви уворачивается. Торрен падает на песок. Я чувствую землетрясение. Он кричит что-то вульгарное и грубое, затем пытается встать.

— Ты в конец обдолбался.

Я слышу в голосе Леви покровительственный тон, отвращение, и хмурюсь. Он снова суровый. Мрачный и сердитый.

— Что за нахрен? — Это Джона.

Джона падает на песок рядом с Торреном, смотрит на Шона, потом на меня. У него отвисает челюсть, и он шепчет мое имя, затем снова обращает сердитое лицо к Шону и Торрену. Таким злым я Джону еще не видела.

Я опускаю взгляд вниз, на себя. Рубашка висит на одной руке. Бюстгальтер перекошен, едва прикрывая грудь. Пуговица на шортах расстегнута. Океанский бриз танцует по голой коже — сильнее, чем раньше, — и мои щеки холодеют. Они влажные. Будто от слез.

Шон сделал это?

Я смотрю на Леви, но он пронзает убийственными взглядами Джону, Торрена и Шона. Тычет в них пальцем.

— Уведите его отсюда, пока я его не убил, — приказывает он, и я вздрагиваю. Он не лжет. Я чувствую это по его тону. — Он облажался. Она сказала «нет». Он сделал ей больно. Пытался…

— Я не сделал ей больно, — защищается Шон, в то же время Торрен кричит:

— Успокойся, чувак.

Я чувствую на себе взгляды, но не спускаю глаз с Леви. У меня сердце сжимается от выражения его лица. Тоска. Страх. Ярость. Он набрасывается на Торрена.

— Успокоиться? Ты пытаешься защитить этого ублюдка, когда должен защищать, Саванну, — рычит Леви. — Ты видишь, что он с ней сделал?

Торрен смотрит на меня.

— Савви, я…

— Не смей с ней разговаривать. Не смотри на нее. Уходи. Иди домой и забирай этого парня с собой.

Я больше ничего не слышу от Торрена, Джоны или Шона. Я не смотрю на них. Только на Леви. Он медленно приближается ко мне, а затем останавливается передо мной, загораживая от парней. Осторожно, невероятно нежно он застегивает мои шорты, поправляет рубашку и застегивает ее до самой шеи. При этом ни разу не прикоснувшись к моей коже. Цвета продолжают вращаться между нами густым потоком.

— Ты в порядке?

Я смотрю в его глаза и с облегчением вздыхаю. Карие, темно-карие. Я киваю.

— Да. Спасибо.

Он вглядывается в мои глаза. Его брови по-прежнему сведены вместе и нахмурены. Я тянусь к нему и провожу большими пальцами между ними, стирая морщинки, а потом веду пальцами по бровям вниз к челюсти, по милой ямочке на подбородке и обратно к его губам.

Леви ласково целует кончики моих пальцев и кивает. Поддерживая под руку, он поднимает меня на ноги, и я снова погружаюсь в его тепло.

— Я отвезу тебя домой.

Я следую за ним по песку и вверх по пляжу. Он находит мои ботинки и надевает их мне на ноги. Мы ступаем на тротуар, идем по нему, затем останавливаемся у обочины, где ожидает машина, ее выхлопные газы смешиваются с соленым влажным воздухом. Леви открывает заднюю дверцу, пропускает меня внутрь и садится рядом. Я кладу голову ему на плечо и всю дорогу еду с закрытыми глазами. Сосредотачиваюсь на ощущении его руки в моей ладони, посылающей искры вверх и обратно. На прикосновении его щеки на моей макушке.

Когда машина останавливается, Леви выходит из нее первым, затем помогает мне. Я смотрю на знакомое здание и улыбаюсь. Мой дом. Мы идем к двери, и он поворачивает ручку.

— Проклятье.

Затуманенным мозгом понимаю, что дверь заперта. Моя соседка по комнате этой ночью работает.

— Лягушка, — говорю я и поднимаю отяжелевшую руку, указывая на маленькую керамическую лягушку справа от двери, которая держит вертушку. Леви смотрит туда, куда я указываю, потом наклоняется и поднимает лягушку.

— Спасибо, — бормочет он, вставляя ключ в замок, затем медленно открывает дверь.

Он заводит меня внутрь, и я цепляюсь за его руку и тащу в свою комнату.

— С тобой все будет в порядке?

Он стоит в дверном проеме, скрестив руки на груди, и смотрит на меня с беспокойством, от которого сердце сжимается, а желудок переворачивается.

— Ты собираешься уйти? — слышу я свой вопрос, и он пожимает плечами. Я качаю головой. — Останься.

Я начинаю расстегивать рубашку, и он отворачивается. Я издаю смешок. И еще один. Он тоже смеется. Я вижу. Я раздеваюсь догола, пока он стоит спиной ко мне, затем натягиваю через голову безразмерную футболку и надеваю нижнее белье.

Меня все еще колбасит, но не так сильно, как раньше. Цвета никуда не исчезли, но приглушены. Мои чувства притупляются, энергия истощается, но пульсация в сердце все еще сильна. Я забираюсь на матрас.

— Леви, — мягко зову я.

Он поворачивается ко мне, и я похлопываю по месту рядом с собой. Он не двигается, лишь мышца на его челюсти подергивается. Я улыбаюсь и закатываю глаза, затем снова похлопываю по матрасу.

Медленно сбросив обувь, он сокращает дистанцию между нами. Опускается рядом со мной, и я откидываюсь на подушку. Он делает то же самое. Какое-то время мы просто лежим, глядя друг на друга. Я слушаю его дыхание. Наблюдаю за борьбой эмоций в его глазах, и чувствую, как мои веки закрываются сами по себе.

Я не хочу засыпать. Не хочу, чтобы это заканчивалось.

Приблизившись, снова касаюсь его губ своими. У него все еще вкус виски. И цитруса. Я всхлипываю, когда наши языки переплетаются. Услышав его стон, перемещаю руки к его ремню и дергаю за него. Вожусь с пряжкой.

Он крепко, но нежно обхватывает мою руку, останавливая.

— Спи, Сав, — говорит он мне в губы. Я отстраняюсь, чтобы посмотреть на него, но веки не открываются. — Спи.

Тело начинает сдаваться, несмотря на протесты.

— Я хочу тебя, — хрипло говорю я, еле ворочая языком. От желания. Истощения. Дремоты. — Я хочу тебя, Леви.

Он нежно кладет руку мне на плечо и поворачивает меня, затем обхватывает за талию и притягивает к своей груди. Его дыхание щекочет мою голову. Его ладонь лежит на моем бедре. Я расслабляюсь, как и раньше, когда он обнимал меня вот так. В безопасности, в тепле и, наконец, в состоянии обрести покой.

— Я хочу тебя, — устало бормочу я снова.

Объятия вокруг меня сжимаются. Его сердцебиение колотится мне в спину. Когда он говорит, это шепот. Почти мольба. Я его почти не слышу.

— Тогда ты все еще будешь хотеть меня завтра.

Я просыпаюсь почти с рассветом.

Жалкий кондиционер за окном стонет под тяжестью влажного зноя, а простыни прилипают к босым ногам. Леви держит меня в объятиях, ровный ритм его дыхания возвращает меня назад, в его детскую спальню.

Мне до сих пор не верится, что он здесь.

Медленно, осторожно, чтобы не разбудить его, я переворачиваюсь, и мы оказываемся лицом к лицу. В полумраке я едва могу разглядеть его черты, но мне и не нужно их видеть. Даже спустя три года я могу воспроизвести их по памяти. Я узнаю его, даже когда мы состаримся и покроемся морщинами. Возраст не меняет душу.

Когда нам было по пятнадцать, я лежала вот также и разглядывала его спящим, прежде чем приходилось покинуть его спальню, улизнув через окно. Я изучала его, запоминая каждую веснушку, каждую ресничку, каждую морщинку полных от сна губ и страдальческое хныканье. Даже когда он был рядом, то казался недосягаемым. Слишком хорошим. Слишком чистым. Я дразнила его по этому поводу, но в глубине души была согласна с его матерью. Я знала, что погублю его. Я бы испачкала, запятнала его сверкающий золотой нимб и сожгла идеальные ангельские крылья.

В сознании мелькают и исчезают вспышки воспоминаний, сцены того, что происходило несколько часов назад. Закрыв глаза, я пытаюсь сфокусироваться, но все размыто. Словно я была свидетелем, наблюдающим сквозь густой цветной дым, а не непосредственным участником.

Кончики пальцев горят, я помню, как водила ими по губам Леви. Как целовала его. Вкус цитруса и виски. Было ли это на самом деле, или это всего лишь мой очередной сон под действием дурмана? Будь я пьяной или под кайфом, каждый раз мне снился Леви.

Я тянусь к его губам и слегка провожу по ним пальцами. Во сне его брови хмурятся, нос морщится, и я сдерживаю смех. Я делаю это снова: провожу подушечками пальцев по его нижней губе.

— Что ты делаешь?

Хриплый голос заставляет меня подпрыгнуть и издать испуганный писк. Он ухмыляется, но глаз не открывает, и я прыскаю от смеха, толкая его в грудь.

— Ты напугал меня, задница.

Он сжимает меня в объятиях и приоткрывает один глаз.

— Почему ты щупаешь меня, как маньячка?

Я стираю с лица все эмоции и медленно поднимаю бровь.

— Просто проверяю, настоящий ли ты.

Он открывает второй глаз и ласково улыбается.

— Я настоящий, если ты настоящая.

Я смотрю ему в глаза. С каждой минутой восхода солнца его лицо видится четче.

— Как ты себя чувствуешь? — спрашивает он все еще хриплым ото сна голосом. Я пожимаю плечами.

— Отлично. А что?

— Ночью ты была совсем не в себе… — Он не заканчивает предложение и изучает мое лицо в поисках… я не знаю чего. — Что ты помнишь?

Я сканирую свой мозг, прежде чем ответить, затем перечисляю все, что, как я знаю, было правдой.

— Вечеринка на пляже. Костер. Побережье океана. Потеряла одну сережку. Танцы с тобой. Мэйбс и Кристал поссорились, затем помирились, а затем ушли вместе после того, как Джона сказал им прекратить трахаться на пляже.

Я хихикаю, и губы Леви изгибаются. Он кивает. Мэйбл очень разозлилась на Джону, но в этом нет ничего нового. Эти двое собачатся как брат с сестрой. Я бы беспокоилась, как это повлияет на группу, если бы не была уверена, что они ругаются не со зла. Джона — защитник и планировщик. Мэйбл — его полная противоположность, поэтому они бодаются.

Когда улыбка Леви исчезает, у меня покалывает затылок.

— Что? — Он отвечает не сразу, поэтому я снова настаиваю. — Леви, что?

— Ты помнишь что-нибудь о Шоне?

Под его испытующим взглядом мне хочется ёрзать. Хочется отвести взгляд, но я не могу. Вместо этого смотрю ему в глаза, копаясь в воспоминаниях прошлой ночи. Торрен. Таблетки. Потом Шон...

Я отшатываюсь, мои глаза расширяются. Леви прикусывает губу и медленно кивает. Я мотаю головой влево-вправо.

— Нет… — выдыхаю я. Не может быть. Это не правда.

— Да, и твой гребаный бас-гитарист пытался его защитить. Собирался позволить ему это сделать.

Нет, Шон бы никогда так не поступил. Он всегда флиртовал, но он со всеми флиртует, а Торрен никому не позволил бы причинить мне боль.

— Да, Сав, — медленно говорит Леви. — Ты сказала ему «нет». Сопротивлялась. Если бы я не...

Он зажмуривается, его ноздри раздуваются, а челюсть сжимается так, что может треснуть.

— А потом гребаный Торрен пытался навалять мне за то, что я стащил с тебя этого мерзавца.

— Вероятно, он был в замешательстве, — быстро говорю я, и глаза Леви снова распахиваются. Не знаю, зачем мне защищать Торрена, но мне это нужно. — Вероятно, он не понимал, что происходит. Он был под наркотой. В замешательстве. Шон — брат Торрена. Он не знал.

— Саванна, — от мрачного тона Леви у меня по спине бегут мурашки. — Этому нет оправдания. Никакого. Ни поступку Торрена, ни, определенно, тому, что сделал Шон.

Властность в его голосе и скрывающееся за ней покровительственное отношение меня раздражают. Я хочу поспорить с ним, сказать, что он не знает ни Торрена, ни Шона. Что это не его дело. И он должен отступить.

Но потом вспоминаю кое-что еще.

С какой осторожностью Леви застегивал мне рубашку и шорты. Как он привел меня домой и остался, когда я его попросила. Уведите его отсюда, пока я его не убил. Как билось мое сердце...

Так что, я киваю.

— Ты прав, — соглашаюсь я. — Этому нет оправдания. Я поговорю с ним. Со всеми ними.

Он снова молчит, вглядываясь в мое лицо, нахмурив брови, пытаясь найти ложь. Я закатываю глаза и снова толкаю его в грудь.

— Я серьезно. Честно. Ты прав, и я поговорю с ними.

Солнце уже взошло, и комната наполнена утренним светом. От моего внимания не ускользнуло, что Леви по-прежнему сжимает меня в объятиях, несмотря на повышающуюся температуру. Он все еще обнимает меня, и я все еще позволяю ему. Это нервирует. Я не могу с ним сближаться, если мне снова придется прощаться.

— Я никогда не встаю так рано, — говорю я с натянутой ухмылкой. — Хочешь сходить за оладьями?

Глава 11

САВАННА

— Как в тебя все это влезет?

Леви с любопытством разглядывает мою гигантскую стопку оладий с шоколадной крошкой. Его голова склонена набок, а губы изогнулись в милой ошеломленной улыбке. Я засовываю в рот еще одну порцию и разговариваю, пока жую, только чтобы увидеть, как он морщится от отвращения.

— Легко, — бормочу я, но тут же сдерживаю смешок, потому что он выглядит совершенно потрясенным. Я сглатываю, затем отпиваю воды из стакана. — Я голодная, а это вкусно. Лучше, чем вон то.

Киваю на его тарелку — вегетарианский омлет из яичного белка и пшеничный тост — затем смотрю на него с отвращением. Он смеется, и я закатываю глаза, засовывая в рот очередную большую порцию.

— Ну, как универ? Тебе нравится?

Прежде чем ответить, он заканчивает жевать, сглатывает, затем делает глоток апельсинового сока и вытирает рот салфеткой. Я прищуриваюсь, глядя на него, и он ухмыляется. Какая правильная маленькая пиписька.

— Да, наверное. — Леви пожимает плечами с искренней улыбкой. — В смысле, это та же учеба, но здорово жить в кампусе, встречаться с людьми и все такое.

Хочу спросить, что это за люди. Девушки?

Хочу спросить, есть ли у него девушка, но на самом деле не жажду знать ответ, поэтому не позволяю этому вопросу сорваться с языка. Прошлой ночью мы, кажется, целовались. Или, по крайней мере, я думаю, что целовала его. Назовите меня эгоистичной сукой, но я не хочу, чтобы что-то разрушило эти воспоминания, даже если оно было очередным плодом моего одурманенного воображения. Поэтому, вместо того, чтобы удовлетворить свое любопытство, я делаю то, что умею лучше всего: дразню.

— Уверен, что с тобой все в порядке вдали от отца Купера? Твоя мама уже переехала к тебе в общагу?

— Мой папа не священник, Сав.

Тон у него раздраженный, но фальшивый. Он забавляется. От этого я сажусь немного прямее.

— Как скажешь. — Я пихаю в рот еще оладий и нахально ухмыляюсь. — Одна фигня.

Леви смеется и качает головой.

— Маме пришлось привыкнуть, но это все равно не имеет значения. Мне нравится, где я нахожусь, и это не их дело.

Мои глаза расширяются от удивления, а губы слегка приоткрываются. Не хочу драматизировать, но мне приходится проглотить изумленный вдох. Леви никогда не смел ослушаться своих родителей. По крайней мере, не так открыто.

Вообще-то, теперь, задумавшись об этом, я почти уверена, что была единственным правилом, которое он когда-либо нарушал. И нарушал неоднократно, несмотря на последствия.

Я делаю еще один глоток воды, прежде чем подтолкнуть.

— Удивительно, что ты в Университете Северной Каролины, а не в каком-то модном частном колледже веры Иисусовой, где учат идти по стопам отца Купера.

— Они пытались. Я сказал «нет». В Университете Северной Каролины лучшая программа в области инженерии, и я получил там стипендию, так что не нуждался в их деньгах.

Я смотрю круглыми глазами и моргаю. Когда он отрывает взгляд от своей тарелки и видит мое лицо, то громко смеется.

— Что? Перестань смотреть на меня так, будто в мое тело вселился кто-то другой.

— Я просто удивлена, только и всего. Открыто бросить вызов родителям? Отказаться идти по стопам религиозной жизни ради того, чтобы пойти на вечеринку с однокурсниками? Кто ты вообще такой, Леви Купер?

Он закатывает глаза, на губах играет задорная улыбка, а уши заливает розовый румянец.

— Сав, с тех пор, как ты ушла, многое изменилось.

Орудуя ножом и вилкой, он отделяет очередной идеальный кусочек унылого овощного омлета. Кладет вилку в рот, жует примерно двадцать четыре раза, проглатывает, затем аккуратно вытирает рот салфеткой и опускает ее обратно на колени.

Я фыркаю. Какой же он учтивый. С утонченными манерами. Такая правильная, воспитанная пиписька.

Многое могло измениться, но не все, и от этого у меня пылают щеки, а сердце сжимается. Перед продолжением разговора, убеждаюсь, что следующая порция оладий слишком велика, и по подрагиванию его губ в борьбе с улыбкой, я почти уверена, что он думает о том же, о чем и я.

— Архитектурная инженерия звучит круто, — говорю я с набитым ртом. — Чем ты хочешь заниматься? Строить дома?

— Да, возможно. — Он с ухмылкой пожимает плечами, и его глаза расширяются от волнения. — Но большие дома. Голливудские особняки для знаменитостей или гигантские летние дома на побережье Хэмптона для богатых банкиров, политиков и всех, кто там живет. Величественное, просторное искусство, в котором можно жить.

Моя улыбка совпадает с его, я подпитываюсь его энергией и воодушевлением. Видно, что он практически гудит от возбуждения. От своих планов, своих мечт. Он говорит о строительстве домов также, как я о написании песен. Как не просто о будущей карьере. А о будущей жизни. Будто он не может дождаться, чтобы начать.

— Когда я стану знаменитой — когда действительно смогу позволить себе твое величественное, просторное искусство — ты построишь мне дом? — Я подталкиваю его ботинком, затем засовываю в рот еще порцию оладий.

— Я построю тебе дом в любом случае, — говорит он, встречаясь со мной глазами. Его улыбка смягчается. — Что-нибудь особенное, со студией звукозаписи, чтобы ты создавала там музыку, и шкафом для твоих скейтбордов, и бассейном, чтобы тебе не приходилось ходить на пляж. С оборудованной по последнему слову техники кухней для приготовления изысканных оладий с шоколадной крошкой. С большими окнами, через которые помещения будет заливать естественный свет. Возможно, даже оборудую одну из комнат шестом, чтобы ты могла практиковаться, если захочешь.

Последнее предложение звучит игриво, и я закатываю глаза, дрожа от смеха.

— Я спроектирую каждый дюйм только для тебя, Сав, — говорит он низким и серьезным голосом. — Только для тебя.

Мои щеки вспыхивают румянцем, когда он так смотрит на меня, и я прикусываю нижнюю губу. Его взгляд ласкает мое лицо, его нежная улыбка так манит, что я почти могу снова представить ощущение его губ. Мое сердце колотится, пальцы дрожат. Я даже не знаю, почему так расчувствовалась, но, вероятно, мысль о доме, построенном специально для меня, о моем собственном настоящем доме, значит больше, чем я позволяю себе осознавать. И, возможно, то, что он до сих пор так хорошо меня знает, шокирует наилучшим образом.

Я сглатываю, облизываю губы и хриплым, дрожащим шепотом выдавливаю из себя:

— А ты будешь жить со мной по соседству?

Он молчит, впиваясь в меня взглядом своих карих глаз, его губы слегка подергиваются. Ясно видно, как пульсирует жилка на его шее. Он медленно постукивает пальцем по столу.

— Возможно. Или, может быть, я буду жить в том доме с тобой.

Сердце сжимается так сильно, что мои губы приоткрываются в тихом вздохе. Боже. До настоящего момента я и не знала, что хочу этого.

Наш зрительный контакт разрывает возвращение официантки, когда она кладет на стол чек и наполняет наши стаканы водой.

— Могу я принести вам что-нибудь еще, ребята?

— Нет, спасибо, — отвечает Леви, улыбаясь ей.

Я возвращаюсь к своей еде, но краем глаза слежу, как она уходит от нас, затем делаю глубокий вдох и меняю тему.

— Что же, полагаю, тебе пора возвращаться к своим друзьям.

Я произношу слова, обращаясь к своей тарелке, наделяя их легкостью, которую не чувствую. Вилкой разрезаю оладьи, и жду его ответа, но тут его туфля толкает мой ботинок под столом. Я поднимаю глаза и встречаюсь с его взглядом. Леви улыбается. Дурацкой, кривой ухмылкой, от которой уголки моих губ невольно приподнимаются.

— Мне не нужно к ним возвращаться.

Это все, что он говорит, но эти слова снова наполняют меня головокружительным возбуждением, которого я не испытывала уже давно. Года три, полагаю. С той самой ночи у окна его спальни, когда он спросил, может ли поцеловать меня. Я подавляю желание пуститься в пляс и захихикать, как идиотка, и вместо этого сдерживаю улыбку и киваю.

— Супер.

***

После завтрака я звоню Джоне.

На телефоне несколько пропущенных звонков от него, и сегодня утром я написала ему, что со мной все в порядке, и я позвоню позже. Когда он отвечает, его голос звучит хрипло, будто я только что его разбудила.

— Что?

— Ого. Ты хорошенько оторвался прошлой ночью?

Я говорю весело, но он не отвечает на заданный вопрос. Вместо этого оживляется и начинает тараторить со скоростью мили в минуту. Изнеможение в его тоне исчезло, сменившись панической тревогой.

— Савви, ты в порядке? Мне чертовски жаль. Торрен говорит, что Шон чувствует себя дерьмово, но я все равно надрал ему задницу. Как ты себя чувствуешь? Черт, Сав. Мы можем найти другого клавишника на сегодняшний вечер. Клянусь, мы…

— Ого, помедленнее, Джона, — прерываю я его тираду, отбарабаненную на одном дыхании. — Я в порядке. Все хорошо. Леви отвез меня домой и ввел в курс дела.

— Шон вне игры. Ему запрещено появляться. Я обзвонил некоторых друзей. У меня есть кое-кто, кто может заменить его сего…

— Чувак, остынь. Мы не успеем найти нового клавишника до сегодняшнего концерта. Это безумие. Это все испортит.

Я перевожу взгляд на Леви. Он внимательно наблюдает за мной, явно прислушиваясь. Я строю ему раздраженное лицо и жестом прошу оставить меня одну. Он хмурится, но делает, как я прошу. Понизив голос, продолжаю говорить в трубку:

— Слушай, Джо, ты же знаешь, что без Шона у нас не будет Торрена. Если мы хотим отыграть эти концерты на побережье, они должны быть с нами. Тор не останется с нами, если мы выгоним Шона.

— Чушь собачья, Савви. Мы можем найти кого-то еще. Попробуем сработаться.

Я вздыхаю и закрываю глаза. Джона прав, но в то же время и не прав.

Конечно, мы можем найти кого-то еще, но только если не против отказаться от нашего шанса на тур. Можем избавиться от Шона, если не против избавиться от Торрена. Торрен не останется, если мы выгоним его брата. Придется заменить половину группы, и тогда нам ни за что не наверстать упущенное время.

Бл*ть, как же хреново.

В сознании проявляется больше сцен. Ощущение его рук, с какой силой он прикасался ко мне. Кажется, мне было больно. И я даже плакала. Точно знаю, что испугалась.

Я вдыхаю через нос, и мои плечи сникают.

Почему вечно доходит до этого дерьма? Мои планы и жизнь всегда переворачивает с ног на голову мужик, не способный держать при себе свои гребаные руки.

Сначала Терри со своими мерзкими комментариями и угрозами, считавший, что только потому, что он может продавать мою маму за наркотики, он может сделать то же самое и со мной. Потом мистер Оглсби, наблюдающий, как я принимаю душ и сплю. Однажды я проснулась посреди ночи от того, что он стоял над моей кроватью. После этого я перестала спать.

Оскар был худшим. Он не был подлым или скрытным. Его желания были очевидны. Ему было плевать, кто это увидит, потому что он знал, что ему может сойти с рук все что угодно. Он прикасался ко мне — сжимал мою грудь или попу, или клал руку высоко на бедро — и если я отталкивала его, он отказывал мне в еде или пособии. Однако, когда он начал шантажировать меня Мэйбл, я поняла, что должна уйти. Я бы не вынесла, если бы он наказал ее только потому, что я не хотела сдаваться его ухаживаниям. Если бы он начал морить ее голодом, как пытался провернуть это со мной, я, возможно, действительно сдалась бы.

Боже, а теперь еще этот бардак с Шоном.

Майами должен был стать моим спасением. Теперь мне придется все держать под контролем.

Как же мне надоело быть уязвимой. Как же я устала от того, что на меня смотрят как на добычу. Хоть раз в жизни, я бы хотела, чтобы что-то хорошее оставалось хорошим. Я заслужила это, ведь так? Не все должно даваться с таким трудом.

— Я поговорю с ним, — наконец, говорю я. — Вечером мы сыграем, а после я поговорю с ним. Потом решим, как действовать дальше.

Джона хмыкает на другом конце линии, но ничего не говорит, так что я меняю тему.

— В любом случае, я звонила не поэтому. Какой у тебя размер обуви?

***

Леви ужасно катается на роликах.

К счастью, папочка Джона настоял, чтобы он надел шлем; иначе его голова сейчас выглядела бы такой же разбитой, как ладони. Прибавьте к этому синяк от Бобби, и Леви выглядит так, будто с пользой провел весенние каникулы в Майами.

— Поднажми, — говорю я с ухмылкой, медленно катясь на скейтборде по тротуару. — Мы никогда не доберемся до места, если ты и дальше продолжишь быть сучкой гравитации.

Леви хмуро смотрит на меня, его лоб усеивают бисеринки пота, а руки блестят от испарины. На нем черная майка, которую я позаимствовала у бойфренда моей соседки, и от загара его рельефных плечей и бицепсов у меня перехватывает дыхание.

Ему, определенно, уже не пятнадцать.

— Неужели у Джоны не было велосипеда, который я мог бы одолжить?

— Был.

Его глаза расширяются, и он снова покачивается на роликах.

— Ты сделала это специально.

Я ухмыляюсь.

— Хотела проверить, стало ли твое чувство равновесия лучше.

Он рычит и делает выпад ко мне, и я со смехом отталкиваюсь ногой от асфальта и уворачиваюсь от него на скейте. Отъехав на нужное расстояние, делаю кикфлип и улыбаюсь ему (прим.: кикфлип — один из популярнейших трюков на скейтборде. Выглядит как вращение доски носком от себя; доска делает оборот в 360 градусов относительно продольной оси).

— Выпендрежница, — кричит он, медленно и неуверенно сокращая расстояние между нами. Я пожимаю плечами.

— Если умеешь — хвастайся.

Он так старается побороть улыбку. Хочет выглядеть раздраженным, и это заставляет меня сжалиться над ним.

— Ла-а-адно. Снимай ролики. Остаток пути можешь пройти пешком.

— Будь ты благословенна, — выдыхает он и падает на асфальт.

Пока Леви избавляется от роликов, я снимаю рюкзак и роюсь в нем в поисках его претенциозных туфель. Бросаю их рядом с ним, и он надевает их. Он встает, а я схожу с доски, наступаю на ее конец и ловлю одной рукой, прежде чем сунуть под мышку. Когда перевожу взгляд на Леви, он смотрит на меня, приподняв бровь.

— Что?

— Ты просто не можешь сдержаться, да?

Я сужаю глаза.

— Ты о чем?

— Неважно. — Он качает головой, на его губах играет загадочная улыбка. — Пойдем.

Мы разговариваем, прогуливаясь по набережной, и я ловлю себя на мысли: держались бы мы за руки, если бы они не были заняты. Он держит ролики и шлем, я тащу скейтборд. У меня никогда не было парня, но похоже, так вели бы себя девушка с парнем. Совместная прогулка по набережной в прекрасный полдень.

По пути я украдкой посматриваю на него краем глаза и несколько раз замечаю на себе его взгляд. Мои щеки болят от стольких улыбок, которые я пытаюсь укротить.

— Сегодня вечером у нас еще один концерт, — сообщаю я, когда мы покупаем мороженое и садимся за столик возле кафе под большим синим зонтом. — Приходи, если хочешь, конечно. Мы выступаем там же, где и вчера.

Он подцепляет порцию клубничного мороженого, и я наблюдаю, как его губы смыкаются вокруг белой пластиковой ложки. Я слизываю с рожка мятное мороженое с шоколадной крошкой и жду.

— Я бы с удовольствием пришел, но не думаю, что готов к еще одной пляжной вечеринке после концерта.

Он встречается со мной взглядом, и я вижу в его глазах гнев. Он все еще злится из-за прошлой ночи. Полагаю, он возненавидел Торрена и Шона. Честно говоря, я его не виню. Я бы, наверное, чувствовала то же самое. Но завтра вечером Леви должен вернуться в Северную Каролину, а я не готова к его отъезду.

Я попытаюсь удержать его рядом так долго, сколько смогу.

— Никакой вечеринки после концерта, обещаю.

— Хорошо, Рок-звезда. Я приду.

Глава 12

САВАННА

— Спасибо огромное, Саус-Бич. Мы отлично поиграли для вас в эти выходные.

Выкрики. Свист. Аплодисменты. Это всего лишь популярный пляжный бар, но для меня он похож на стадион Хард Рок, отчего я не могу скрыть своего счастья. Оглядываюсь через плечо на Мэйбл, и ее улыбка такая же широкая, как и моя. Тяжело дыша, медленно наклоняюсь к микрофону. Меня еще никогда так не переполняла энергия, и я стараюсь сохранять хладнокровие, когда говорю:

— Еще разок, чтобы вы нас не забыли, мы — «Savannah Alt». Мэйбл на ударных, Джона на гитаре, Торрен на бас-гитаре, Шон на клавишах, а меня зовут Саванна. Приятной всем ночи!

Концерт прошел феноменально. Лучше всех. Я подпрыгиваю от волнения, как все великолепно было. Бар был переполнен, и парень, который разговаривал с Торреном и Шоном о возможности устроить нам небольшой тур по побережью, послал сюда какого-то чувака, чтобы записать фрагменты выступления на телефон.

Это должно быть хорошим знаком, верно?

Мы отыграли шесть оригинальных композиций. Это на пять больше, чем обычно, но толпа так громко аплодировала после первой, что мы решили попробовать еще одну. После второй зрители продолжали просить еще. Мои песни стали хитом.

Слова и музыку написала я.

Песни исполняла тоже я.

Толпе понравилось, как и мне. У меня есть записная книжка, которой есть чем поделиться с миром.

Никогда раньше я не находилась в центре такого внимания, и с каждым треком оно все росло. Даже когда я выступала в Нэшвилле, мне всегда приходилось читать настроение толпы. Следить за полицейскими или раздраженными пешеходами. Однажды взбешенный бизнесмен в деловом костюме вылил на меня целый стакан газировки.

Вот придурок. Самыми большими мудаками всегда оказываются те, кто внешне выглядит респектабельно.

Когда свет гаснет, и я ставлю гитару обратно на подставку, единственное, что мне хочется сделать, это спрыгнуть со сцены и броситься к Леви. Что бы ни происходило во время концерта, каждый раз, когда мой взгляд останавливался на нем, он не отрывал от меня глаз.

И его внимание?

Оно было лучше, чем чье-либо еще.

Мне хочется побежать прямо к нему, но сначала я должна поговорить с Торреном и Шоном. Мне есть, что им сказать, и они это выслушают. Я допиваю остаток воды из бутылки, показываю Леви пальцем «подожди минуту», затем поворачиваюсь лицом к сцене.

Шона я не вижу, но Торрен стоит рядом со сценой и пишет кому-то сообщение по телефону. Его вспотевшие после шоу волосы зачесаны со лба назад, обнажая сосредоточенно сведенные темные брови. Не знаю, синяк под глазом и опухшая губа, которыми он щеголяет, — заслуга Леви или Джоны, но я бы солгала, если бы сказала, что от этого не почувствовала себя немного лучше из-за всей этой ситуации.

Сделав глубокий вдох, подхожу к нему. С момента моего прибытия мы еще не разговаривали. Он попытался извиниться, но я отмахнулась от него, сказав, что мы обсудим все позже. И вот я здесь.

— Эй, — зову я, заставляя его оторваться от телефона. — Есть минутка?

Кивнув, Торрен убирает телефон в карман.

— Да. Хочешь поговорить?

Он выглядит таким грустным и нервным. Как наказанный щенок. От этого я почти чувствую себя плохо. Почти. Жестом показываю Торрену идти вперед и следую за ним через задний выход в переулок, где припаркован фургон Джоны. Когда дверь за нами закрывается, приглушая звуки, доносящиеся из бара, он засовывает руки в передние карманы и опускает глаза.

— Я чертовски сожалею, Савви, — говорит он, но обращается к асфальту.

Это меня бесит. Звучит как отмазка. Ботинком пинаю несколько камней в его сторону.

— Говори со мной, Торрен, а не с долбаным гравием.

Он переводит глаза на меня, и я сохраняю каменное выражение лица. На его молчание я машу рукой между нами, подталкивая его продолжить.

— Прости меня. Я даже не знаю, что случилось. Я только увидел, как Леви бьет Шона.

Я фыркаю и закатываю глаза, раздражение вспыхивает во мне все сильнее.

— Случилось то, что мы с твоей помощью обдолбались, а потом Шон попытался облапать меня. Я доверяла вам, парни. Понимаю, он твой брат, но ты должен быть на моей стороне.

— Я на твоей стороне, Саванна. Клянусь. Но Шон ничего такого не хотел.

— Нет, хотел! Он содрал с меня рубашку и лифчик. Расстегнул мне шорты…

— Он думал, тебе нравится…

— Я сказала «НЕТ»! Я помню. Я сказала «нет», Торрен.

Он проводит рукой по лицу, смущенный или пристыженный, не могу понять.

— Боже, Сав, я просто… по словам Шона ты сказала «да». Говорит, ты этого хотела. Он бы не поступил так.

Я охаю, и у меня отвисает челюсть.

— Я пыталась оттолкнуть его от себя! Ударила коленом в пах. Я плакала.

Слова сдавливают горло, и я чувствую, что снова могу заплакать. Странно произносить все это вслух. Наблюдать за его реакцией. Осознавать, что это произошло на самом деле. Я не могла ошибиться. Человек, которому я доверяла, воспользовался тем, что я была под кайфом.

— Саванна, прости. Он бы остановился.

— Неправда. Он остановился только потому, что его заставил остановиться Леви, а теперь ты его защищаешь? Даже после того, как я рассказала тебе, что случилось? Ты веришь слову Шона, а не моему? Боже, Леви был прав. Тебе на меня наплевать.

Лицо Торрена становится сердитым, и он качает головой.

— Нет, я даже не знал, что происходит. Я только увидел, как твой друг напал на Шона, а Шон мой чертов брат. Он практически вырастил меня, Савви. Но тут появляется Мудак Леви и изображает из себя галантного героя, спасающего тебя от опасности. Это Шон, Савви. Он не насильник. Твой друг слишком остро отреагировал.

Я делаю к нему шаг, тыча пальцем ему в грудь. Изо всех сил стараюсь не закричать. Не дать пощечину. Мне никогда не удавалось сдерживать свой темперамент. И данный случай не исключение. Когда я обращаюсь к Торрену, мой голос дрожит.

— Ты не можешь видеть произошедшее, как тебе хочется, просто чтобы чувствовать себя лучше. И даже не смей, мать твою, говорить что-то о Леви. Мне плевать, что Шон твой брат. Правда есть правда. Шон приставал ко мне, а Леви поступил, как должно, чтобы защитить меня. В отличие от тебя, так что, живи теперь с этим.

У Торрена отвисает челюсть, а затем он сильно сжимает зубы. Его ноздри раздуваются. Он ненадолго закрывает глаза, затем открывает их и смотрит на меня. Я не знаю, чего ожидать. Начнет ли он снова спорить или извиняться, но я в пятнадцати секундах от того, чтобы послать его нах*й и оставить в этом переулке. Я так пристально смотрю на него, что, когда звонит его мобильный, буквально подпрыгиваю.

Гнев уходит с его лица, сменяясь волнением. С примесью страха. Слегка побледнев, он вытаскивает из кармана телефон и отвечает:

— Мистер Хаммонд. Как дела, сэр?

При звуке этого имени я навостряю уши. Хаммонд. Контакт Торрена и Шона. Человек, снимавший нас на видео для своего босса. Я наблюдаю за лицом Торрена, пока он слушает. Читаю каждое подергивание мышц. Каждое движение бровей. Когда его губы начинают изгибаться в улыбке, обнаруживаю, что повторяю за ним.

Боже мой.

Боже. Мой.

— Спасибо, — благодарит Торрен в трубку. — Огромное спасибо, мистер Хаммонд. Мы будем там первым делом в понедельник утром. Да. Хорошо. Тогда до встречи.

Он отключается и убирает телефон в задний карман, затем переводит свое внимание на меня, улыбаясь и игриво изогнув одну бровь.

— Эй, Савви. Хочешь в тур?

— Бог мой, ты прикалываешься надо мной? — воплю я, а затем зажимаю рот ладонями, чтобы подавить неконтролируемый смех. — Мы едем в тур? На самом деле, едем в тур?

Торрен кивает, выглядя как взволнованная собачка-болванчик на приборной панели.

— Начиная со следующей недели, если сможем утрясти все свои проблемы. Три месяца. Вдоль побережья Майами с финишем в Нью-Йорке.

Я взвизгиваю и бросаюсь к нему, а затем замираю. Его лицо сникает, выражая раскаяние, и я вздрагиваю. Я чувствую себя плохо, но недостаточно, чтобы обнять его. Прочистив горло, указываю на дверь бара.

— Пойду, расскажу Мэйбс.

Ответа я не жду. Просто вбегаю в бар и хватаю Мэйбл в объятия, которые чуть не подарила Торрену.

— Ого, детка, что случилось? — хрипло смеется Мэйбл. Я отстраняюсь и трясу ее за плечи.

— Мы едем в тур, Мэйбс, вот что случилось!

— Что? В тур?

— В ТУР! — Я целую ее в щеку и отстраняюсь. — Найди Торрена. Он обо всем тебе расскажет. Но я ухожу. Леви завтра уезжает. Я позвоню тебе утром, хорошо?

Мэйбл со стоном хватает меня за руку, снова притягивая к себе для еще одного объятия.

— Не будь такой скучной! Давай затусим и отпразднуем все вместе!

— Не могу, — смеюсь я. — Завтра, ладно?

— У-у-у, ладно, сучка. Завтра.

Я улыбаюсь и начинаю пятиться.

— Мы едем в тур! — кричу я ей, и она с визгом хлопает в ладоши.

— В тур!

Глава 13

САВАННА

С идиотской ухмылкой я вприпрыжку добираюсь до столика Леви.

Он хмуро смотрит на экран своего телефона, поэтому я выдергиваю его у него рук и засовываю в лифчик. Он разворачивается ко мне полностью, и когда его карие глаза встречаются с моим взглядом, они полны веселья и чего-то еще пока непонятного, но мне хочется, чтобы он продолжал смотреть на меня вот так.

Именно из-за этого взгляда я не говорю ему о предстоящем туре.

— Негодница, — невозмутимо говорит он. Я решаю, что это выражение нежности, замаскированное под оскорбление.

— Левит, — напевно отвечаю я, вставая между его широко расставленных ног, так что наши лица находятся всего в футе друг от друга. — Хочешь убраться отсюда?

Шанса ответить я ему не даю. Просто хватаю за руку и веду к выходу, а он следует за мной. Не выпуская моей руки. Когда меня останавливают, чтобы поделиться своим восторгом от концерта, его пальцы сжимаются, и мое сердцебиение учащается. Я поднимаю на него глаза и встречаюсь с его «тем самым» взглядом.

— Куда идем? — спрашивает он, как только мы оказываемся во власти влажного воздуха ночного Майями.

— А куда ты хочешь?

Он пожимает плечами и слегка улыбается.

— Я хочу туда, куда идешь ты.

Я игриво закатываю глаза, пытаясь скрыть, как мне хочется растечься из дрожащего желе в липкую лужицу.

— Во сколько ты должен вылететь завт…

Фраза обрывается, когда всплывает еще одно воспоминание о прошлой ночи.

Завтра. Голос Леви. Шепот и тепло. Мои руки и ноги покрытые мурашками.

Я хочу тебя.

Тогда ты все еще будешь хотеть меня завтра.

Мой взгляд возвращается к нему, он с любопытством наблюдает за мной. Я пристально всматриваюсь в его глаза. Серебристо-серые сплетаются в танце с шоколадно-коричневыми. «Тогда ты все еще будешь хотеть меня завтра», — сказал он.

— Давай вернемся ко мне, — говорю я, чувствуя, как грудь и горло перехватывает от нервозности.

Он видит, что что-то происходит, но не спрашивает. Просто кивает и снова берет меня за руку, пока я заказываю такси по телефону.

— Вы были великолепны этим вечером. — Его низкий голос разрезает тишину в ожидании машины, и я сияю от искренности его слов. — До сих пор я не понимал, насколько ты хороша. Ты очень талантлива, Сав.

Чувствую, как кончики ушей пылают от его похвалы. Я прикусываю губу и пожимаю плечами, толкая его локтем в бок.

— Не говори так удивленно. Я способна быть хороша хоть в чем-то, — поддразниваю я, и он вздыхает.

— Поверь, я прекрасно это знаю. Ты всегда была способна освоить все, чем бы ни занималась. Скейтбординг. Дрэг-рейсинг. Кикбоксинг. Карманные кражи, видимо, тоже. Черт, даже в математике, несмотря на то, что ты сама не позволяла себе отличиться в ней.

Я игриво усмехаюсь.

— Я была троечницей.

— Ты была троечницей по собственному выбору, а не по своим способностям.

Я отмахиваюсь от него, и он усмехается. Подъезжает машина, и мы забираемся внутрь.

— И все же, хочу заметить, что на сцене ты больше, чем просто хороша. Ты… я даже не знаю, как это выразить.

— Мегахороша? — со смехом предлагаю я. — Суперхороша? Охренительно фантастична?

Он откидывает голову на подголовник сидения, затем смотрит на меня. Выражение его лица настолько серьезное, что моя улыбка немного сникает. Я смотрю ему в глаза и жду.

— Достаточно хороша, чтобы добиться большего, — медленно произносит он, его голос полон эмоций. — Я чувствую это. Ты, твоя электрогитара и твой голос с хрипотцой — обладаете звездной силой. Только не забывай обо мне, когда станешь знаменитой, ладно?

Я киваю и сглатываю комок в горле, мой язык внезапно завязался узлом и отяжелел. Я упираюсь ногой в его ногу и слегка улыбаюсь.

— Никогда бы не смогла.

В тот миг, когда слова слетают с моих губ, ухмылка Леви становится шире, пока не растягивается от уха до уха, и на несколько секунд на заднем сиденье этой машины он выглядит в точности, как тот мальчик, которого я когда-то покинула.

Остаток пути мы проводим в уютной тишине, а когда подъезжаем к моему дому, моя голова покоится на его плече, и мы держимся за руки. Он первым выскальзывает из машины, затем протягивает руку, чтобы помочь мне. Открыв дверь ключом, я впускаю нас в дом и веду в мою спальню. В доме тихо, потому что моя соседка, вероятно, осталась у своего парня. Тишина такая оглушающая, что мне любопытно, слышит ли Леви, как быстро и сильно колотится мое сердце.

Он нерешительно поворачивается ко мне и прислоняется к дверному косяку моей комнаты.

— Так чем бы ты хотела заняться? — Он смотрит на наручные часы. — Уже довольно поздно, и я улетаю с ребятами завтра днем, так что, может, мы с тобой…

— Завтра, — выпаливаю я, перебивая его. Он вопросительно смотрит на меня, и я облизываю губы и пытаюсь еще раз, на этот раз мягче. — Уже завтра… и я все еще хочу тебя.

В тот момент, когда смысл моих слов оседает в его голове, неясность исчезает. Леви сжимает челюсти и с трудом сглатывает. Его взгляд опаляет мою кожу, пока я медленно направлюсь к нему.

— Саванна, — предупреждает он низким и полным нужды шепотом.

Я останавливаюсь перед ним на расстоянии шести дюймов и вглядываюсь в его красивое лицо. Провожу пальцами по его губам, и он закрывает глаза, судорожно втягивая воздух.

— Уже завтра, и я все еще хочу тебя.

Его глаза распахиваются, он вглядывается в мое лицо, затянувшееся удивление растягивает мои губы в ухмылке. Я сказала это дважды, а он все еще не верит.

— Спроси меня, — поддразниваю я и вижу момент, когда на него снисходит понимание.

Одну руку он кладет мне на бедро, а другой обхватывает мою шею, так что пальцы вплетаются в волосы на затылке, а его большой палец гладит мою челюсть. Я прикусываю губу, трепеща от его прикосновений.

— Саванна. Могу я тебя поцеловать?

— Да.

Его губы моментально касаются моих, сначала мягко и неуверенно, затем тверже и настойчивее. Я открываюсь ему в приглашении и стону, вновь ощущая аромат цитруса и виски. Это делает воспоминания прошлой ночи — поцелуи и прикосновения — более реальными, и я наслаждаюсь этим. Я сжимаю в кулаки ткань его футболки и притягиваю к себе, затем тесню назад к матрасу.

Я — торопливый, неуклюжий хаос. Жаждущий ощущений всего и везде. Я дергаю его футболку, и он отстраняется ровно настолько, чтобы стянуть ее через голову и бросить на пол. Затем убеждается, что моя рваная и обрезанная футболка AC/DC присоединится к его. Она уже и так оголяла живот и открывала красный лифчик, но Леви все осыпает горячими поцелуями мою ключицу, будто это что-то новое.

Я берусь за пояс его шорт и расстегиваю пуговицу, вырывая из его груди низкий стон. Медленно, прижимаясь друг к другу лбами, ощущая на губах его учащенное дыхание, я стягиваю с него шорты, пока не слышу, как они падают на пол у его ног. Затем беру его руки, веду ими по своей разгоряченной коже и останавливаю на поясе джинсов.

— Ты уверена? — вопрос звучит шепотом, и он поднимает взгляд ровно настолько, чтобы заглянуть в мои глаза. — Мы не обязаны.

Боже, как же мое сердце сжимается от его слов. От его заботы и волнения обо мне. Никто никогда не заботился обо мне так, как Леви. И он до сих пор заботится. Так, как умеет только Леви. Я выдавливаю ухмылку, чтобы скрыть, насколько я эмоционально разбита.

— Просто сними с меня штаны, Левит.

Он фыркает, потом делает, как я говорю. Просовывает большие пальцы за пояс моих обтягивающих потертых джинсов и осторожно стягивает их вниз по моей заднице. Когда джинсы достигают середины бедра, мне приходится взять дело в свои руки, иначе я рискую упасть. Сдержав писк в попытке быстрее избавиться от них, наконец, спускаю штаны к лодыжкам и отбрасываю их в сторону, и тут меня накрывает смущение.

— К слову о сексуальности, — стону я в шутку, но когда снова вижу лицо Леви, сарказм замирает у меня на языке.

Он пожирает глазами каждый дюйм моего тела, и я краснею по другой причине.

Мужчины постоянно похотливо пялятся на меня. Это буквально моя работа. Я танцую и раздеваюсь, пока они смотрят. Меня не волнует их мнение. Мне плевать, какой они меня видят. Но с Леви? Все совершенно по-другому. Мне важно, как он видит меня. Всегда так было. А то, как он сейчас на меня смотрит?

С абсолютным и неприкрытым благоговением.

Подстегиваемая его реакцией, я расстегиваю застежку спереди красного лифчика и позволяю ему упасть на пол. Вдох, который он втягивает, достигает пальцев ног. Клитор пульсирует. Чем дольше он смотрит, соски твердеют до такой степени, что мне почти больно. Я жажду прикосновений.

— Ты невероятно красива, — хрипит он, блуждая глазами по моему телу и сжимая кулаки по бокам.

Я смотрю на его серые трусы-боксеры, и мои глаза расширяются, нервозность и бабочки сражаются друг с другом в моем животе. Я знала из танца на коленях, что он, вероятно, будет большим, но чтобы таким? Я шевелю губами и хмурю брови.

— Ты в порядке? Мы можем остановиться.

— Нет, — быстро возражаю я, выдавливая из себя улыбку. — Дело не в этом. Я просто нервничаю, вот и все.

Он неловко смеется и кивает. Я просовываю пальцы по бокам стрингов, затем встречаюсь с ним взглядом.

— Вместе?

— Ага.

Леви повторяет мои движения, скользя пальцами за пояс боксеров и спуская их вниз. Я смотрю. Ничего не могу с собой поделать.

Не могу перестать смотреть.

Словно в замедленной съемке, в поле зрения появляется пучок темно-русых волос, за которым следует толстое основание. У меня пересыхает во рту, когда его члена становится видно все больше и больше. На вид он гладкий и твердый, со светло-фиолетовыми прожилками, от которых перехватывает горло и учащается сердцебиение. И такое ощущение, что ему нет конца. Когда головка члена высвобождается из ткани, я перестаю дышать. Она такая же гладкая, твердая и пульсирующая, как и все остальное. Это пугает, но в то же время чертовски сексуально, и я не знаю, что с этим делать.

— Е*ать, — выдыхаю я, сбрасывая трусики на пол, не сводя глаз с его твердого члена.

— Правильно, е*ать.

Когда я перевожу взгляд с члена Леви на его лицо, он выглядит так, словно испытывает боль, застряв где-то между удовольствием и агонией. Он с трудом сглатывает, уделяя все свое внимание моей киске, которая уже пульсирует и становится влажной. Когда он обхватывает рукой член и сжимает, мне приходится свести бедра вместе, чтобы хоть немного облегчить боль.

— Могу я коснуться тебя? — спрашивает он, и я киваю.

— Пожалуйста.

Он делает шаг вперед и проводит ладонями по моим рукам, затем вверх по моему телу. Пробегает кончиками пальцев по нижней части моей груди, заставляя меня хныкать, прежде приласкать соски легкими, как перышко, прикосновениями. Я откидываю голову назад, и его губы находят путь к моей шее.

— Да, — шепчу я, сжимая его бицепсы, прежде чем дотянуться руками до его талии, набираясь смелости, чтобы обхватить его там.

Руки Леви перемещаются от моей груди к заднице, сминая плоть, затем он просовывает одну руку мне между ног и накрывает мой холмик ладонью. Я охаю.

— Да.

— Бл*ть. — Его голос — низкий хрип, когда он проводит двумя пальцами между моих складок. — Бл*ть, Сав.

Он накрывает мои губы своим ртом, поглощая крик, и слегка трет клитор. Отчаянно нуждаясь в нем, в большем, во всем этом, я обхватываю рукой его твердый член и поглаживаю. Стону ему в рот от того, насколько он шелковистый на ощупь, насколько твердый. Когда его язык атакует мой рот, я обвожу подушечкой большого пальца головку члена, распределяя влагу и по кончику.

От рычания Леви чуть не разваливаюсь на части.

— Бл*ть, Саванна.

— Тебе нравится? — Я тяжело дышу у его губ, и он толкается в мою руку.

— Мне понравится все, что ты сделаешь.

Я улыбаюсь, затем сжимаю и ласкаю еще немного, наслаждаясь его прерывистым дыханием. Как грубо его мягкие губы обращаются с моими. Я прижимаюсь ближе к нему, так что мои груди касаются его тела, трутся о него затвердевшими сосками. Он прерывает поцелуй, кусает и посасывает мою шею, затем опускается передо мной на колени и берет мой сосок в рот.

Я вскрикиваю, ощущения его губ на соске и его руки на киске интенсивнее, чем я что-либо мною испытанное. Он кружит языком по соску, слегка посасывая и прикусывая, в то время как его пальцы перемещаются от клитора к моему входу, уже влажному и покалывающему.

— О, боже.

Он мычит вокруг соска, затем смотрит на меня так, что дыхание перехватывает. Я с трудом сглатываю от странного желания заплакать и запускаю пальцы в его волосы. Не сводя с меня глаз, он целует ложбинку между моих грудей, затем облизывает другой сосок.

— У тебя есть презерватив?

Его голос такой хриплый, что на мгновение я могу лишь кивнуть. Наклонившись, целую его, затем отступаю и пячусь спиной к двери.

— Просто, эм, оставайся здесь, — говорю я с хихиканьем.

Боже, он выглядит чертовски сексуально, голый и на коленях, с гордо торчащим стояком.

— Не двигайся. Я на секунду.

На его лице написано смущение, когда я поворачиваюсь и выбегаю в коридор. Слава богу, дома никого. Я бегу в комнату соседки и сразу устремляюсь к верхнему ящику комода. Пожалуйста, пожалуйста, пожалуйста, пусть здесь будут презервативы. Когда я открываю ящик, мои плечи опускаются от облегчения.

— Джекпот.

Моя соседка постоянно дразнит меня. «Если когда-нибудь решишь привести кого-нибудь к себе, не забудь презерватив! Я не хочу сдавать комнату тебе и ребенку. Если у тебя нет, можешь взять мои».

До этого момента я всегда смеялась над ней. Схватив один пакетик, поворачиваюсь, чтобы уйти, но останавливаюсь. Вернувшись к комоду, смотрю на коробку в ящике. Раздумаю всего секунду, а затем забираю с собой всю коробку. Лучше перестраховаться, верно?

Когда я возвращаюсь в комнату, Леви откинулся на матрасе, опираясь на предплечья, его длинные ноги вытянуты вперед. Даже в темноте он кажется скульптурным совершенством. Сказать, что я в шоке, было бы преуменьшением.

Подойдя к нему, я бросаю коробку с презервативами на матрас, затем забираюсь рядом с ним. Не теряя времени, он снова целует меня с жадностью, о которой я слышала только в песнях. Его ладони ласкают мою кожу, сжимая и растирая, пока он укладывает меня на спину. Я раздвигаю ноги, чтобы его тело могло поместиться между ними, и когда его твердый член трется о мою влажную, чувствительную плоть, я стону.

— Ты такая идеальная, — хрипит он. — Такая красивая.

Я тянусь между нами и обхватываю его член. Он со стоном толкается в мою руку, отчего в груди становится тесно.

— Леви. Ты такой... Это... Думаешь, будет очень больно? — шепчу я ему в губы, в рот.

Он медленно отстраняется, с изумлением вглядываясь в мое лицо.

— Ты девственница?

Я прикусываю губу и пытаюсь избавиться от смущения фальшивым смехом.

— Ох, не смотри так удивленно.

— Нет, — быстро говорит он, снова целуя меня. — Дело не в этом. Я просто... для меня большая честь, вот и все. Быть твоим первым.

Я впиваюсь пальцами в его бока и облизываю губы, пристально глядя в его глаза.

— Ты, эм, уже делал это?

От того, как он вздрагивает, внутри меня все переворачивается. Я разочарована. Неожиданная боль пронзает с головы до ног, глаза щиплет. От силы эмоций мне хочется согнуться пополам.

— Один раз. Всего лишь однажды.

— О.

Прежде чем успеваю остановиться, представляю ее. Девушку, которой он подарил свою девственность. Его «однажды».

Кто-то из университета. Из хорошей семьи. Та, кто не раздевается за деньги. С нимбом и крыльями, как у него. Бьюсь об заклад, его маме она бы понравилась. Голубоглазая блондинка и идеальная во всех отношениях. Как и он.

— Если бы я знал… — говорит он, вырывая меня из мыслей. — Если бы хотя бы мог представить, что есть шанс…

Он замолкает и снова целует меня, затем прижимается лбом к моему лбу.

— Хотел бы я, чтобы это была ты, Сав. Хотел бы я, чтобы это была ты.

Этого признания, произнесенного шепотом, достаточно, чтобы расслабить мои мышцы, смягчить боль в груди и утолить мою потребность заплакать. Я говорю себе, что другая девушка ничего не значила. Это всего лишь ребяческий бунт сына пастора. Настоящий момент — вот, что имеет значение.

Я киваю и слегка улыбаюсь.

— Я подготовлю тебя, хорошо? Позабочусь о том, чтобы тебе было приятно.

Медленно, он спускается поцелуями вниз, оставляя на коже после себя мурашки, пока не оказывается между моими бедрами, и его горячее дыхание не обволакивает мою киску. Я мокрая и пульсирующая, и когда он облизывает меня в первый раз, я вздрагиваю. Предплечьями он удерживает мои бедра и снова лижет, на этот раз, обводя языком клитор и посасывая.

— О, Господи, — стону я. — О, Иисусе.

Он усмехается, усиливая мое возбуждение.

— Думал, ты не религиозна, Шоу?

— А я думала, что хорошие мальчики-христиане не должны так порочно орудовать своим языком, — учащенно дыша, я сжимаю бедрами его голову.

Он лижет и снова посасывает, и я выгибаюсь ему навстречу.

— Боже, вы все такие?

Он останавливается и издает низкое рычание, посылая вибрации по моей киске.

— Ни слова о других парнях, когда мой рот на тебе. Поняла?

Его властный голос, абсолютное доминирование в приказе шокирует меня самым восхитительным образом. Обычно эта сторона Леви раздражает, но сейчас я млею от нее. Я сделаю все, что он скажет. Прочистив горло, отвечаю:

— Да. Поняла.

— Хорошо.

Его губы, блестящие от моего возбуждения, изгибаются в греховной улыбке.

— А теперь лежи спокойно, чтобы я мог заставить тебя кончить.

Я смеюсь, но смех быстро превращается в стон. Рот и язык Леви заставляют увидеть звезды. Когда его палец проникает в меня, я испускаю сдавленный крик.

— Расслабься, Сав, — мурлычет он, вращая пальцем и скользя глубже. — Расслабься для меня.

Я чувствую боль, давление, а затем он снова ласкает меня, посасывая клитор так, что это давление вызывает блаженство. Когда он вводит в меня второй палец, я прижимаюсь к нему. К его лицу и руке, пока не задыхаюсь.

— Ох, дерьмо, Леви. — Я крепче сжимаю в кулаке его волосы и стискиваю голову бедрами. — О, боже, это… это…

А потом я взрываюсь, электрические разряды проносятся по телу, превращая меня в задыхающуюся, содрогающуюся развалину. Я даже не осознаю, что он снова подтянулся вверх, пока не ощущаю на губах поцелуй. Я чувствую свой вкус. Леви опирается на одну руку, другая лежит на моей груди, нежно лаская ее большим пальцем.

— Все в порядке? — спрашивает он, когда я перевожу дыхание.

— Бог мой. Только раз? Уверен, что ты занимался этим только один раз? Потому что это было... это было...

Он смеется.

— На самом деле, сейчас я делал это впервые.

Я округляю глаза и замираю. В темноте трудно сказать, но готова поспорить на деньги, что он улыбается и краснеет. Очаровательно застенчивой, но полной гордости улыбкой. Он снова смеется и неловко пожимает плечами.

— Порно.

Я громко хохочу, и он закатывает глаза.

— Левит Ной Лука Павел Иисус Купер! Ты извращенец! Ты не смотришь порно!

Он утыкается лицом мне в шею и дует на чувствительную кожу под моим ухом, заставляя меня хихикать и уворачиваться. Я кричу и толкаю его.

— Фууу!

Он снова приподнимается и смотрит на меня с широкой улыбкой.

— Ты такая негодница.

Я прикусываю губу, затем медленно подаюсь бедрами вперед, натыкаясь мокрой киской на его твердый член. Его улыбка тут же исчезает, ее заменяет голод. Похоть. Нужда. Он опускает бедра, трется об меня, лишая дыхания.

Этот его взгляд, будто я единственная, на что стоит смотреть. Мне никогда не найти никого, кто будет смотреть на меня также. Я это точно знаю. И от этого сердце сжимается до боли.

— Я готова.

Леви кивает и тянется за коробкой с презервативами. Я наблюдаю, как он возится с упаковкой, разрывая ее и раскатывая латекс по члену. Он такой большой, что мой страх снова возвращается. Должно быть, он видит его в моих глазах, потому что медленно целует.

— Я позабочусь о том, чтобы тебе было приятно, — говорит он, и я ему верю.

Я доверяю ему полностью. Он — единственный человек, которому я когда-либо доверяла.

Поэтому, когда он располагается у моего входа и целует, я расслабляюсь. Теряюсь в движении его губ. Чувствую, как он проводит головкой члена по моим складкам, слегка нажимая на клитор, прежде чем повторить это снова.

Я хватаюсь за его бицепс и глубоко вдыхаю через нос, пока он медленно и нежно входит в меня. Вздрагиваю от боли, от сильного растяжения, но все не так плохо, как я думала. Когда рука Леви пробирается между нами и трет клитор, дискомфорт почти исчезает, и он полностью погружается в меня.

— Как ты себя чувствуешь? — выдавливает он, тяжело дыша.

Я слегка двигаю бедрами, мысленно оценивая части своего тела и их состояние. Когда сжимаю внутренние мышцы, Леви стонет.

— Бл*ть, Сав, не делай так пока, ладно?

— С тобой все в порядке? Я причинила тебе боль?

Он давится смехом и прижимается ко мне лбом, зажмуривая глаза.

— Это полная противоположность боли. Но если хочешь, чтобы я продержался дольше двух секунд, ты должна дать мне время приспособиться.

Я хихикаю, и он снова стонет.

— Прости, — говорю я, но все равно снова сжимаюсь вокруг него.

— Негодница, — выдавливает он, и его веселье смешивается с такой болью, что мне приходится сжалиться над ним.

На этот раз я осторожно подаюсь к нему бедрами. Слегка толкаюсь вверх, чтобы привыкнуть к ощущению.

— Я чувствую себя хорошо, — честно отвечаю я на его предыдущий вопрос. — На самом деле, очень хорошо.

— Да? Я могу двигаться?

— Ага. Ты можешь двигаться.

Он начинает входить в меня, сначала медленно и нежно. Когда я начинаю толкаться ему навстречу, поражаясь тому, как его лицо искажается от удовольствия, он ускоряется.

— Лучше, — говорит он, двигаясь. — Так. Намного. Лучше.

— Лучше, чем что? — мой голос хриплый и задыхающийся, что-то среднее между хныканьем и стоном.

— Чем всё.

Он опускает голову мне на плечо, ускоряясь, пока не ударяет по какому-то месту внутри меня, от чего в голове вспыхивают искры, а каждая чувствительная часть тела пульсирует.

— Ты лучше всего.

Я целую его. Щеку. Шею. Ухо. Целую каждую частичку его тела, до которой могу дотянуться губами, пока он входит в меня, а затем возвращается с поцелуем. Я протяжно стону, переплетаясь с его языком в такт ритму наших тел, каждое движение — идеально спевшийся хор, пока он не ускоряется.

— Сав. Прикоснись к себе для меня.

Это не столько просьба, сколько приказ, и я подчиняюсь, просовывая руку между нашими телами, и ласкаю клитор, как это делал Леви. Я стону и чувствую, как сжимаюсь от прикосновения, а Леви кряхтит.

— Я кончаю, — выпаливает он.

Звучит почти как извинение, но я ничего не говорю. Лишь крепче сжимаюсь вокруг него и подстраиваюсь под его толчки так, что его рот открывается, а глаза закрываются.

— Ох, бл*ть.

Движения Леви становятся хаотичными, и он снова захватывает мои губы, стонет мне в рот, пока входит в меня. Когда он начинает замедлять поцелуй, я следую его примеру. Я вся в поту, мои бедра и задница мокрые и липкие, я никогда не чувствовала себя такой измученной, но в то же время и такой счастливой.

Он отстраняется от меня и снова опирается на руку рядом со мной.

— Как ты себя чувствуешь? — спрашивает он, и я улыбаюсь.

— Идеально.

— Извини, что ты не… что я не…

Он закрывает глаза и качает головой, его губы выгибаются в печальной ухмылке.

— В следующий раз я позабочусь о том, чтобы ты кончила первой.

Я смеюсь. Смех легкий и головокружительный, несмотря на усталость. Я не указываю, что технически я кончила первой, потому что мысль о возможном следующем разе уже заставляет меня ерзать под ним.

— Договорились.

Леви скатывается с матраса со словами «сейчас вернусь» и идет по коридору в ванную. Когда он возвращается, то падает рядом со мной и заключает в объятия. Несмотря на жару, я прижимаюсь к его груди, и его дыхание щекочет обнаженную, скользкую от пота кожу на моей ключице.

Мне приходится проглотить смешок.

Я только что отдала свою девственность Леви Куперу и однозначно никогда не испытывала такого счастья. Никогда не чувствовала себя лелеемой. Значимой. Любимой.

Я никогда никому не доверяла настолько, чтобы заняться сексом. Никогда не чувствовала себя в достаточной безопасности. Но с Леви все по-другому.

Он особенный. Он нежный и добрый, и он заботится обо мне. Он никогда не причинял мне боли. Я доверяю ему больше, чем кому-либо в этом мире. Даже больше, чем себе.

От того, что он был моим первым, я чувствую головокружение, хотя я и не была его первой, но знаю, что для него это было также важно.

Этот раз, со мной, был важен.

Идеален. Он был идеален.

Я никогда-никогда этого не забуду.

Глава 14

САВАННА

— Во сколько ты завтра уезжаешь?

Я пытаюсь скрыть грусть от его скорой потери. Не хочу, чтобы он уезжал. Хочу этот «следующий раз» сегодня, а не еще через три года. Леви молчит достаточно долго, и я уже думаю, что он заснул, но затем он крепче обнимает меня и шепчет мне в волосы:

— Наш рейс вылетает в четыре.

— О. По крайней мере, тебе не нужно вставать слишком рано.

Я заставляю себя улыбнуться, чтобы не дать ему услышать, как сильно мне больно, и вынужденно смеюсь.

— Я сделала тебе на прощание довольно приличный подарок, да?

Он не смеется над моей шуткой. Не называет негодницей и не относится ко мне покровительственно. Вместо этого касается моего плеча и поворачивает лицом к себе. Обхватив мою шею сбоку, легко проводит большим пальцем по моей челюсти и смотрит на меня своими карими глазами.

— Я не хочу, чтобы это было прощанием, — четко проговаривает он.

В груди становится тесно, но я не позволяю себе радоваться. Сохраняю хладнокровие и улыбаюсь.

— Да. Конечно. Мы можем поддерживать связь.

— Нет, Сав. Я не хочу просто поддерживать связь. Я хочу быть с тобой.

Когда его слова доходят до меня, в животе начинают порхать бабочки. Со мной. Он хочет быть со мной. В моей голове сражаются волнение и неуверенность.

— Типа, ты хочешь встречаться со мной? Быть моим парнем?

Я поднимаю бровь и поджимаю губы. Он криво улыбается мне в ответ.

— Да, полагаю, что так. Я хочу говорить с тобой каждый день. Видеть тебя как можно чаще. Определенно, хочу сделать это снова, — он указывает на наши обнаженные тела, — так что, да, я хочу встречаться с тобой. Хочу быть твоим парнем.

Я даже не пытаюсь сдержать улыбку. Позволяю ей завладеть моим лицом и хихикаю, когда он делает то же самое.

— Но как? Ты в Северной Каролине, а я здесь.

— Мы разберемся. Можем разговаривать по телефону, я могу приезжать в гости, а ты можешь приезжать ко мне. У нас все получится. Будем одной из тех пар, у кого отношении на расстоянии.

Он говорит так обнадеживающе и волнительно, что его чувства передаются и мне. Я в двух секундах от того, чтобы согласиться, когда вспоминаю, какими беспокойными и непредсказуемыми будут мои следующие три месяца. И протяжно стону.

— Дерьмо. Тур.

— Тур?

— Да, нам организовали тур, — говорю я неуверенно. Я взволнована, но боюсь, это все испортит. — Вообще-то, мы уезжаем на следующей неделе. Три месяца по побережью с завершающим концертом в Нью-Йорке. Наверное, будем выступать в дайв-барах, но это уже что-то.

Вместо того чтобы разозлиться или сказать, что передумал встречаться со мной, Леви просто смотрит на меня. Он переводит взгляд на мои губы, потом снова смотрит в глаза и хмурит брови.

— Шон едет? Торрен?

Я мгновенно напрягаюсь и стискиваю зубы, но не отступаю. Этого следовало ожидать.

— Да.

— Саванна…

— Не надо, — прерываю я его. — О чем бы ты ни собирался меня предостеречь или отругать, просто не надо. Я все прекрасно знаю.

Я закрываю глаза и делаю вдох через нос.

— Мы с Торреном поговорили. Пока ничего не исправлено, но я с ним поговорила. И с Шоном поговорю. Джона надрал ему задницу. Мэйбл на моей стороне…

— Тогда найдите нового гребаного клавишника и бас-гитариста.

— Нельзя вот так просто заменить половину группы, — огрызаюсь я. — У Торрена и Шона связи с тем денежным мешком, который финансирует наш тур.

Леви резко садится и проводит руками по волосам. Без него мне холодно, хотя за окном 26 градусов. Поднявшись за ним следом, я накидываю на плечи простыню. Леви качает головой и бросает на меня раздраженный взгляд.

— Это чушь, Сав. Ты талантлива. Люди платят за тебя. Всем плевать, кто стоит позади тебя.

— Нет, не всем. Денежному мешку не плевать. И это единственный человек, чье мнение сейчас имеет значение.

Он пристально смотрит на меня, и я не отвожу взгляда, ни один из нас не хочет уступать. Когда он открывает рот, чтобы возразить, я прижимаю пальцы к его губам, заставляя замолчать.

— Возможно, это тот прорыв, в котором я нуждаюсь, Леви. Этот тур изменит все. Я чувствую это. Даже чувствую его вкус. Идеален ли он? Нет. Но ничто и никогда ни хрена не бывает идеальным. Ничто и никогда для меня. Бл*ть, чувак, мне приходилось обчищать карманы и выступать на улицах, только чтобы выбраться из дома, где меня избивали. Потом мне пришлось уехать из Нэшвилла, потому что гребаный Оскар все время пытался со мной подружиться. У меня никогда ничего не получается, Леви. Никогда. Но я думаю, на этот раз все может измениться. Так что... можешь просто порадоваться за меня? Пожалуйста? Мне нужно, чтобы ты порадовался за меня.

Мы молчим еще мгновение. Его взгляд остается непреклонным, а брови сильно нахмуренными, но он кивает и покрывает поцелуями мои пальцы. Слегка сжав мое запястье, кладет мою руку себе на грудь.

— Я рад за тебя. Так чертовски горжусь, что могу лопнуть, и я ни за что не хотел бы удерживать тебя от чего-то подобного. Мне просто невыносимо, что тебе придется работать с этим подлым засранцем, но я рад за тебя. Серьезно, Сав, ты чертовски талантлива, и я буду на каждом концерте, на котором смогу быть. Если захочешь, даже притворюсь вашим роуди.

— Правда?

Он усмехается и целует меня в губы, отчего пальцы ног подгибаются.

— Правда. Может… — он замолкает, затем поджимает губы.

— Может — что? — Когда он не отвечает, лишь слегка ухмыляется, я толкаю его. — Может — что?

— Может, после окончания семестра, я смогу на лето присоединиться к тебе…

— Присоединиться ко мне в туре? — Мое волнение зашкаливает. Я не могу это скрыть. От меня, наверное, исходят счастливые вибрации. — Ты хочешь летом отправиться со мной в тур?

— Если вы с группой не будете против, то да. Но если думаешь, что я поме…

— Нет! Я имею в виду, да, — перебиваю я со смехом, заключая его в объятия, так что мы снова падаем на матрас. — Было бы здорово. Не думаю, что кто-то, в принципе, возражал бы против тебя. Бесплатный роуди? Им понравится.

Он закатывает глаза, но его улыбка совпадает с моей, и я чувствую себя до нелепости счастливой, даже голова идет кругом. Не знаю, когда в последний раз я испытывала подобное волнение. Даже вчера, узнав о туре, я не была так взволнована.

— Значит, ты все еще хочешь со мной встречаться? — спрашиваю я, толкая его в плечо.

Он снова смеется, раздраженно вздыхает, как обычно, когда считает мое поведение нелепым, и снова целует.

— Саванна Шоу, ты будешь моей девушкой?

Я касаюсь указательным пальцем подбородка и постукиваю по нему, делая вид, что обдумываю предложение, и Леви игриво сжимает мой бок, заставляя хихикать.

— Ладно-ладно. Да, — говорю я сквозь смех. — Да, я буду твоей девушкой, Леви Купер.

***

Где-то перед полуднем Леви будит меня, осыпая нежными поцелуями грудь и шею. Я перекатываюсь к нему и обхватываю руками и ногами его тело, и он смеется.

— Не помню, чтобы ты была такой прилипчивой, — шутит он, крепко обнимая меня.

— Это все секс. Он меняет женщин.

Леви ухмыляется и целует меня в губы.

— Ничего, если я воспользуюсь твоим душем? Мой телефон разрывается от сообщений. Я проспал и должен встретиться с парнями. Забрать вещи из отеля и ехать в аэропорт. Скоро вылет.

Мой желудок сжимается, и я не могу скрыть своего разочарования. Я надеялась провести с ним больше времени сегодня, но мы заснули слишком поздно. Я также думала, что смогу встретиться с его друзьями... но полагаю, всегда есть «следующий раз».

— Да, конечно. — Я натянуто улыбаюсь. — Полотенца в шкафчике под раковиной.

— Эй. — Он целует меня в нос. — Не грусти, ладно? На этот раз это не прощание. Мы скоро увидимся. Пришли мне график гастролей, и я посмотрю, на каких концертах смогу присутствовать, а затем, примерно через два месяца, я буду твоим на все лето.

На этот раз моя улыбка искренняя, а сердце снова радостно колотится. Два дня назад я бы и не подумала, что окажусь голой в постели с Леви Купером.

Леви Купером, который теперь стал моим парнем.

— Чего ухмыляешься?

Я пожимаю плечами.

— Просто никогда не думала, что потеряю девственность с такой важной пиписькой.

Для выразительности округляю глаза, и он со стоном хватает подушку и швыряет ее мне в лицо. Я задыхаюсь от смеха, а он слезает с матраса, и его губы подергиваются от улыбки, которую он пытается скрыть. Подняв боксеры с пола, он надевает их.

— Негодница.

Я не отвечаю. Просто смотрю на него с глуповатой улыбкой, а когда он исчезает в дверном проеме, направляясь в ванную, снова опускаю голову на подушку и визжу.

Это было определенно неожиданно.

Я изо всех сил пытаюсь не подпускать к себе мысли о расставании и унынии, которые продолжают крутиться в голове, но это трудно, когда что-то хорошее никогда не остается таким надолго.

Когда включается душ, я скатываюсь с матраса и роюсь в «комоде» в поисках одежды. Надеваю нижнее белье, обрезанные джинсы и футболку, затем собираю волосы в хвост. Мне нужно сходить сегодня в клуб и сообщить Мак о туре. Посмотрим, позволит ли она мне взять еще несколько смен на этой неделе, прежде чем мы уедем.

Я подвожу глаза, когда с пола у матраса, где лежат шорты Леви, сброшенные ночью, доносится непрекращающееся жужжание. Должно быть, это его телефон. Он сказал, что ребята взорвали его сообщениями.

Я возвращаюсь к макияжу, но жужжание возобновляется. Я смотрю на шорты, потом на дверной проем. Вода в душе все еще шумит, и любопытство берет надо мной верх.

Подойдя к матрасу, сажусь, затем тянусь к шортам Леви. Жужжание прекращается, когда я вытаскиваю телефон из кармана. У батареи осталось 10% заряда, и он заблокирован таким раздражающим способом, что не позволяет просмотреть поступившие звонки и сообщения. Я нажимаю на экран, и появляется поле ввода пароля.

Пытаюсь взломать его, когда телефон снова жужжит, и моей сдержанности приходит конец.

Всего четыре цифры.

Сначала я пробую 1-3-1-6 и ухмыляюсь про себя, но пароль не подходит. Вообще-то, я не ожидала, что кодом доступа будет стих от Иоанна 3:16, но вот была бы потеха, если бы это было так. Я бы припоминала это при любом удобном случае.

Подумав минуту, вбиваю дату его рождения.

Бинго.

Ну и кретин. Я взломала его телефон с двух попыток. Разве он не знает, что нельзя использовать в качестве пароля свой день рождения? Хихикая, открываю контакты и ввожу свой номер телефона. Сохраняю его под именем «Сексуальная подружка», затем делаю селфи для фото контакта.

А поскольку я, как оказалось, принадлежу к типу любопытных подружек, открываю его мессенджер.

Первый чат называется «Парни на весенних каникулах», и в нем пятьдесят непрочитанных сообщений. Со смехом закатываю глаза, когда открываю чат и пролистываю его. Сообщения последних двух дней от парней с именами Далтон, Дилан, Джош, Скотт и кого-то, кого записали как Би-Рамз. Много фотографий пива и пляжа. Много сообщений, в которых Леви обзывают придурком за то, что он их кинул, а он отвечает им смайликами со средним пальцем.

Я улыбаюсь так широко, что аж щеки болят, когда вижу, что прошлой ночью он прислал им фотографию меня на сцене. Я хорошо вышла. Быстро пересылаю фото себе. В последних нескольких сообщениях Леви просят поторопиться, чтобы выписаться из отеля вовремя и отправиться в аэропорт, далее следуют его извинения и подтверждение, что уже в пути.

Так странно видеть его с этой стороны. Как парня из университета. Я чувствую себя фотографом дикой природы, исследующим новый вид в каком-то отдаленном уголке мира. Восемнадцати- и девятнадцатилетние парни из братства, безусловно, любопытные особи.

Дойдя до конца чата, закрываю его и перехожу к следующему. Переписка с его матерью. Я усмехаюсь. Интересно, она все такая же осуждающая сука?

Открываю чат и листаю. Просто куча проверок. Ответы Леви, в основном, состоят из одного-двух слов, заверяющих миссис Купер, что он жив. Я фыркаю от смеха, дойдя до длинной проповеди о важности целомудрия и чистоты, которую она прислала ему на прошлой неделе. Судя по всему, она не пришла в восторг от поездки в Майами и боялась, что здесь его развратят.

Жаль, что в клубе запрещено фотографировать, потому что тогда кто-нибудь мог бы прислать ей видео, на котором я танцую на коленях ее драгоценного ангелочка. Черт, она бы выдергала себе все волосы. Один лишь мысленный образ этого вызывает у меня улыбку.

Я закрываю чат и перехожу к следующему.

Он заставляет меня сесть прямо. Сообщения от некой Джулс.

Затаив дыхание, открываю чат и самое последнее сообщение с просьбой позвонить ей. Проверяю время отправки. Утро пятницы. Он прочитал, но не ответил.

ДЖУЛС: Пожалуйста, позвони мне, когда у тебя будет возможность. Это важно.

Прокручиваю переписку вверх. Все довольно просто. Пожелание удачи на экзаменах и так далее. Затем дохожу до того, где Джулс упоминает маму Леви. Называет ее мисс Джуди и все такое. Она обращается к маме Леви по имени?

Я нажимаю на ее контакт и открываю фото. Она блондинка и выглядит смутно знакомой. Чем дольше я смотрю, тем больше мне кажется, что я ее знаю. Джулс. А потом меня озаряет.

Джулианна Ларк.

Вроде бы, она ходила в церковь Леви. На год старше нас. Всегда такая милая. Никогда не относилась ко мне как к мусору, в отличие от всех остальных. Никогда не обзывала меня отсталой и не насмехалась надо мной в коридорах.

И все же.

Какого черта Джулианна Ларк просит Леви позвонить ей? Какого черта ее контакт, вообще, в его телефоне?

Волосы на руках встают дыбом, а горло сжимается. Она ведь не может быть его «однажды»? Они встречались? Она определенно из тех, кого бы одобрила его дорогая мамочка. Моя ревность зашкаливает, и я хмуро смотрю на телефон.

Потом чувствую себя засранкой.

Как глупо. Я пробыла его девушкой всего несколько часов и уже превратилась в психованную истеричку. Я фыркаю. Стоит подумать, хочу ли я этих отношений на расстоянии.

Уже собираюсь закрыть чат, когда от Джулс приходит новое сообщение.

Леви, когда ты вернешься в город? Мне нужно тебя увидеть. Это важно, и я думаю, нам стоит поговорить, прежде чем встречаться с нашими родителями.

Я не могу дышать. Что-то темное и скользкое скручивается у меня в животе. Что-то подсказывает мне, что это плохо. Нет, я уверена. Инстинкты никогда меня не подводят, когда дело доходит до подобного дерьма.

Не успев подумать, отправляю сообщение от имени Леви.

Просто скажи мне сейчас.

Точки набора сообщения всплывают и исчезают. Снова всплывают, затем снова исчезают. Потом она пытается позвонить, и я замираю.

Думаю, нам лучше поговорить лично.

Это меня раздражает. Во мне вспыхивает гнев, а раздражение зашкаливает.

Нет. Просто напиши.

Больше точек набора. Появляются и исчезают. Появляются и исчезают. А потом приходит фото. Мне требуется минута, чтобы разобрать, что на нем. Когда смысл, наконец, оседает в сознании, я не могу дышать. Не могу говорить. Не могу ничего, кроме как смотреть.

«Вот оно», — думаю я. Удар исподтишка. Момент «шутка судьбы». И вот так из-под меня выдергивают ковер.

— Что ты делаешь?

От голоса Леви я вздрагиваю, а сердце подпрыгивает к горлу, и когда я смотрю на него, стоящего в дверном проеме с полотенцем вокруг бедер, улыбка с его лица тут же исчезает.

— В чем дело? — Он бросается ко мне. — Почему ты плачешь?

Я даже не осознавала, что плачу.

— Кто такая Джулс?

Он бледнеет и переводит взгляд на телефон. Затем снова смотрит на меня, и мне хочется вырвать. Не знаю, хочу ли я разрыдаться или убить его. Печаль на его лице только усугубляет ситуацию.

— Она твое «однажды»? — спрашиваю я, уже зная ответ. Он кивает. — Ты знал, что она беременна?

Я поворачиваю к нему экран телефона, показывая зернистую картинку УЗИ. Он закрывает глаза, и я задыхаюсь. Чувствую на губах соленый привкус слез.

— Ты знал? Знал и все равно переспал со мной?

— Нет, — быстро возражает он. — Я не знал наверняка. На прошлой неделе она сказала, что у нее задержка. Тест на беременность, который она купила в аптеке, дал положительный результат, но он не всегда показывает точно. Я думал, это ошибка или что-то в этом роде...

Я моргаю.

— Я думала, ты ни с кем не встречаешься.

— Не встречаюсь, клянусь. Я не лгал тебе, Саванна. Я переспал с ней один раз. Один раз. Мы использовали презерватив. Я не думал… бл*ть, я не думал, что все так получится.

— Не думал или не хотел?

Он понуро пожимает плечами.

— Не знаю. И то, и другое?

Из меня вырывается мрачный смех, и я закрываю глаза.

— Ну, прости, что разочарую, но это определенно получилось.

— Это ничего не меняет, — быстро говорит он, и я снова таращусь на него. — Я все равно хочу быть с тобой. Другая мне не нужна. Я ее не люблю. Я хочу тебя, Сав.

Отчаяние на его лице и мольба в голосе скручивают желудок в узел, и заставляют слезы течь быстрее. Мой гнев снова взлетает до небес. Но уже на него. На Джулианну Ларк. На ситуацию. На мою гребаную дерьмовую удачу.

— Как это ничего не меняет, Леви? Она беременна от тебя, — выдавливаю я сквозь стиснутые зубы. — Ты станешь отцом.

В голову приходит еще одна мысль, и я дергаюсь, как от разряда тока.

— Она ходит с тобой в одну церковь, — шепчу я, и Леви кивает. — Ваши отцы дружат. Ваши семьи близки, верно?

Он закрывает глаза.

— Да. Все верно, — хрипит он.

— Тебя заставят жениться на ней, — прямо говорю я, и его глаза снова распахиваются.

— Ни в коем случае, они так не поступят.

— Очень даже поступят.

— Неважно, чего хотят они. Я не буду этого делать.

— Она беременна. У нее будет от тебя ребенок! — кричу я.

— Да, мне все равно, — кричит он в ответ. — Мне все равно, Саванна. Я не хочу Джулс. Не хочу жениться на Джулс. Я хочу тебя. Только тебя.

— А как же ребенок? Ты не можешь таскаться по всей стране с дерьмовой группой своей подружки, пока мать твоего ребенка воспитывает его. Ты так не поступишь. Как это вообще возможно?

— Она бы не… не думаю, что она бы… — его сдавленный, наполненный болью голос, отражает мои чувства.

Его плечи опускаются. И я ясно вижу, как поражение омывает каждый его мускул, а на лбу выступает испарина. И тут меня осеняет.

— Ребенок еще не родился бы… — говорю я сама себе. — Пока ты ездил бы со мной в туре, а она, беременная, ждала бы твоего возвращения осенью?

Он молчит. Не подтверждает и не опровергает моих подозрений, но теперь я не могу остановиться. Размышляю. Строю догадки. Однако это не похоже на догадки. Это кажется правдой.

— Она писала тебе в пятницу, — продолжаю я. — До этого сообщила о задержке. Ты знал, что тест на беременность был положительным. В пятницу она написала тебе с просьбой позвонить ей, уточнила, что это важно, а ты ее проигнорировал.

— Я не игнорировал ее, — возражает он. — Я получил сообщение, когда мы были в клубе. Прямо перед...

Он поднимает ладони вверх, не говоря больше ни слова. Ему и не нужно. Я поняла и так. Я хватаю его сотовый. Он получил сообщение как раз перед тем, как я вырвала у него телефон, а затем, по сути, похитила на все выходные.

— Почему ты не перезвонил ей, Леви?

Мой голос смертельно спокоен. Он должен был понимать, почему она хотела поговорить. Он не идиот. Он должен был знать, что она скажет.

— Почему ты не перезвонил ей, Леви!

— Потому что не хотел, чтобы она все испортила! — кричит он в ответ. — Потому что я был здесь, и ты была здесь, и я так чертовски скучал по тебе, и я просто…

— Хотел насладиться весенними каникулами со стриптизершей, прежде чем вернуться в университет и к своему ребенку.

— Господи Иисусе, Саванна, ты же знаешь, что это неправда.

— Ты хотел поразвлечься. Хотел строить планы на лето, пока не родится ребенок, а потом вернуться домой к Джулианне Ларк и стать папочкой. Ты использовал меня…

— Нет.

— Ты использовал меня!

— Нет! Клянусь. Я, правда, не думал, что все так обернется. Мы занимались сексом один раз. Один раз! Я использовал презерватив. Она принимала противозачаточные. Какова статистическая вероятность того, что она забеременеет? Это просто...

Он проводит ладонью по лицу, затем щиплет переносицу.

Это просто моя гребаная удача.

— Это просто невозможно. Я думал, что ничего не будет.

— Если ты действительно так думал, то почему беспокоился, что она все испортит? Почему просто не перезвонил ей в пятницу?

Он с трудом сглатывает, тишина кричит громче, чем любые его слова. Глубоко вдохнув, он запрокидывает голову к потолку.

— Не знаю, Сав, — шепчет он. — Не знаю.

Циклон бушующих мыслей обрушивается на мою голову. Он хотел поразвлечься со мной. Забыть о реальности своей жизни и трахнуть меня, прежде чем ему придется вернуться домой и столкнуться с проблемами. Прежде чем вернуться домой и стать гребаным папашей. Я пытаюсь заткнуть эти мысли, пытаюсь убедить себя, что это Леви, и он никогда бы так со мной не поступил, но тут врывается еще одна и вопит громче всех остальных.

Я стану разлучницей.

Превращусь в свою мать.

Зажмурившись, трясу головой в попытке успокоить мысли, но они не уходят. Только звучат более настойчиво.

Леви станет отцом. У Леви будет ребенок от Джулианны Ларк. Прекрасной, доброй, достойной Джулианны Ларк. Ее мама работает в банке. А папа не наркоторговец и не захолустный сутенер. Ее семья активно участвует в церковной жизни. Она называет мать Леви мисс Джуди.

И кто я?

Дочь своей матери.

Стриптизерша, которую он трахнул на весенних каникулах. Девка, запятнавшая его сияющий нимб. Подпалившая его идеальные ангельские крылышки.

Я не знаю, какие чувства ранят больше, — неполноценность или ревность. То, что не я стала избранницей его судьбы. То, что не со мной вселенная хочет его видеть.

«Хотел бы я, чтобы это была ты», — сказал он.

Боже, я бы тоже хотела.

— Уходи, — шепчу я. Поднявшись, я собираю его одежду, пихаю ему в руки и повторяю увереннее: — Убирайся.

— Что? Саванна, нет, остановись. Это нелепо. — Я толкаю его к двери, и он, спотыкаясь, бредет по коридору. — Может, прекратишь? Давай поговорим.

— Никакие разговоры этого не изменят. — Я должна перестать плакать. Жаль, что мой гнев не способен их иссушить. — Убирайся.

— Перестань, Саванна. Я не оставлю тебя в таком состоянии.

Он стоит посреди маленькой гостиной. В одном лишь полотенце и с охапкой одежды в руках. Он выглядит разъяренным и решительным, что бесит еще больше.

— Теперь твой приоритет — Джулианна Ларк, — говорю я дрожащим голосом. — Джулианна и ребенок, которого она родит. Они станут твоим приоритетом номер один. Она больше не твоя «однажды», Леви. Она твоя единственная. Они твои единственные. Именно на них должно быть направлено все твое внимание, потому что этот ребенок заслуживает хороших родителей, И ты будешь хорошим отцом, Леви.

Я замолкаю, чтобы перевести дух. Снова подкатывают слезы.

— Меня расстраивает даже не это, — говорю я срывающимся голосом. — А то, что ты все знал. Возможно, ты не хотел, чтобы это было правдой, возможно, часть тебя думала, что это не может быть правдой, но ты знал. Ты знал, что я не смогу вписаться в твое будущее, и все же дал мне поверить, что мы можем стать кем-то. И до сих пор позволяешь мне верить, что я могу быть твоей.

Он молчит. Просто смотрит, и я сжимаю кулаки.

— Скажи, что я ошибаюсь, — хриплю я. — Скажи, что я буду твоим приоритетом номер один. Скажи, что я, черт возьми, не права, Леви.

Если он мне так скажет, я ему поверю.

Если он скажет, что я могу быть для него приоритетом, если назовет меня своей первой, я соглашусь не быть его единственной. Останусь с ним в любом возможном качестве, если в его мире найдется место для меня. Если он скажет, что у нас все получится, я не буду сомневаться. Я буду жить.

— Скажи мне, Леви, — умоляю я. — Пожалуйста.

Он не говорит.

Не говорит, потому что не может. Знает, что я права.

Я закрываю глаза и киваю. Вытираю щеки, размазывая подводку. Я — вечный беспорядок.

— Убирайся.

Повернувшись, иду обратно в свою спальню и закрываю дверь. Встаю к ней спиной, к нему в моей гостиной, и хотя между нами трехдюймовая деревянная доска и десять футов рваного ковра, я все равно чувствую его. Его руки на моей коже. Его дыхание на моей шее. Как он движется внутри меня.

Хотел бы я, чтобы это была ты.

Хотел бы я, чтобы это была ты.

Хотел бы я, чтобы это была ты.

Я никогда этого не забуду.

Навечно останусь его, но теперь он должен принадлежать ей.

Из-за этого меня переполняет такой гнев, что я едва могу дышать.

Девушки, подобные мне, не встречаются с такими парнями, как Леви Купер. Девушки, подобные мне, заводят таких парней, как Шон. Или Оскар. Девушки, подобные мне, как и моя мать, заводят таких парней, как Терри.

Леви Куперы всего мира всегда остаются с Джулианнами Ларк.

Я топаю к корзине с одеждой и переворачиваю ее, вытряхивая все содержимое, затем копаюсь в куче барахла, пока не нахожу то, что мне нужно. Небольшой клатч. Недолго думая, открываю его и достаю ключ, затем встаю и возвращаюсь в коридор.

Леви уже одет, но все еще стоит посреди гостиной с потерянным видом. Прикусив щеку изнутри, я останавливаюсь напротив него. Достаточно близко, чтобы коснуться, но слишком далеко, чтобы когда-либо это сделать.

— Я не хочу ее, — шепчет Леви срывающимся голосом, от которого сердце истекает кровью. — И никогда не хотел. Я хочу тебя. Всегда хотел только тебя. Я люблю тебя, Саванна. Мне не нужна Джулс.

Я всхлипываю, сильнее прикусывая щеку, пока не чувствую привкус крови. Пытаюсь бороться со слезами, но сил просто нет.

— Что же, очень плохо, — говорю я, сокращая дистанцию. — Потому что получишь ты именно ее.

— Вселенная еще не закончила с нами, Саванна. Это невозможно. Я знаю.

Я останавливаюсь перед ним и пожимаю плечами, прежде чем взять его за руку.

— Может, вселенная и не закончила, — шепчу я, вкладывая ключ в его ладонь. — Но я закончила.

Я не смотрю ему в глаза. Не могу. Вместо этого, уставившись на его грудь, прочищаю горло и говорю настолько уверенно, насколько способна притвориться.

— Я больше никогда не хочу тебя видеть.

Затем разворачиваюсь и иду в свою комнату. Когда выхожу через час, Леви уже нет.

Глава 15

САВАННА

Саванне 26 лет

— Большое спасибо, Нью-Йорк!

Не в первый раз мой голос разносится по Гарден, смешиваясь и растворяясь в коллективном шуме толпы. Интересно, буду ли я скучать по этому.

Не по всему, конечно. Точно не по ледяным ваннам или капельницам. Не по наркотикам и папарацци. Не по абсолютному отсутствию уединения и свободного времени.

Но по этому?

По тому, как звучат мои песни голосами 20 000 зрителей. Как софиты на сцене согревают влажную от пота кожу, заставляя ее сиять. По светло-зеленому лифчику, висящему на микрофонной стойке, потому что его кто-то бросил из толпы. По гигантскому плакату с нижнего ряда трибун, где надписано: «Сав Лавлесс, ты спасла мне жизнь». По маленькой девочке из первого ряда в ярко-розовых наушниках с шумоподавлением, которая сидит на плечах пожилого мужчины, а на ее футболке виднеется надпись — «Фанат №1 «Бессердечного города»».

Вот по этому? Да, полагаю, по этому я буду скучать.

Часть меня уже это понимает.

— Вы, как всегда, были великолепны. Гарден — одно из наших любимых мест для выступлений. — Я оглядываюсь через плечо на Мэйбл. — Не так ли, Мэйбс?

Она отбивает бит в знак согласия, и я подмигиваю ей, прежде чем снова взглянуть на толпу.

— Спасибо за радушный прием. За то, что всегда привносили энергию в наши концерты. За то, что каждое чертово шоу делали незабываемым.

Я сглатываю неожиданно возникший комок эмоций, когда публика начинает скандировать:

— Еще раз. Еще раз.

Это больше, чем просто наш первый хит. Это больше, чем просто наш дебютный альбом.

Это просьба.

Еще одна песня. Еще один концерт. Еще один год.

Скандирование впервые прозвучало в Атланте, сразу после нашего заявления, что этот тур будет последним. С тех пор оно раздавалось все громче и громче. Но сегодня вечером, на нашем действительно последнем концерте, когда до следующего пройдет Бог знает сколько, оно чертовски близко к оглушительному. Я чувствую, как весь организм содрогается от силы эмоций, которые люди вкладывают в эти слова.

С улыбкой сквозь подступившие слезы я играю вступительный аккорд «Just One More» и смеюсь, когда скандирование перерастает в крики и свист. Я уже исполняла эту песню сегодня, но не сомневаюсь, что сыграй ее снова, они бы подпевали так же страстно.

— От всего сердца, Нью-Йорк, мы никогда вас не забудем. Даже если это может быть прощанием...

— Это не прощание! — кричит в ответ толпа, и я смеюсь.

— Но на всякий случай, чтобы вы нас не забыли. На барабанах — Мэйбл, на гитаре — Джона, на бас-гитаре — Торрен, а я — Сав Лавлесс, и вместе мы — «Бессердечный город». Большое спасибо, Нью-Йорк, за то, что всегда зажигаете с нами. Мы вас любим. Приятной вам ночи.

Толпа ревет, и свет на сцене тускнеет. Я снимаю гитару и отдаю ее парню во всем черном, а затем поднимаю с пола сет-лист.

Подойдя к краю сцены, отвязываю с талии черный, расшитый блестками шарф и жестом приглашаю Рыжего помочь мне спуститься. После первого трека я попросила его проследить за тем, чтобы маленькая девочка и ее папа никуда не ушли, и он уже отвел их в сторонку. Рыжий берет меня за руку и поддерживает, пока я спрыгиваю с возвышенности платформы, и поворачиваюсь к девочке, по лицу которой струятся крупные слезы.

— Ох, малышка, не плачь, — уговариваю я, с улыбкой приседая перед ней на корточки, чтобы оказаться на уровне ее глаз. — Как тебя зовут?

— Джессика, — всхлипывает она, вытирая слезы. Отец наклоняется и гладит ее по вьющимся рыжим волосам. — Мне шесть лет.

— Привет, Джессика. Меня зовут Сав. Мне нравится твоя футболка. Ты сама ее сделала?

— Да! Папа помогал. И у меня еще есть вот это.

Она с гордостью показывает подвеску, и мне приходится сдерживать слезы. На розовой пластиковой нити висит маленький замочек в форме сердца; такой бы замочек ребенок прицепил к своему дневнику.

— Мне нравится. — Я берусь за свой замок и показываю идентичную подвеску. Иногда я, вообще, забываю о ее существовании. — Тебе понравился концерт?

Она кивает и шмыгает носом, прижимаясь к отцу.

— Я очень рада, что ты сегодня пришла, Джессика. Ты сделала мое последнее выступление особенным, и я хотела бы подарить тебе кое-что. Ты не против?

— Нет. Не против.

Волнение, охватившее ее лицо, пухлые щечки и ярко-зеленые глаза, наполняет меня теплом. Она не перестает плакать, но улыбается так широко, что у меня сжимается сердце.

Вот оно. Вот по чему я определенно буду скучать.

Я протягиваю ладонь Рыжему, и он шлепает на нее черный маркер. Я подписываю сет-лист и передаю его ей. Затем беру свой шарф и накидываю ей на плечи. Она визжит, и я подмигиваю, прежде чем взять ее руку и вложить в нее один из моих гитарных медиаторов.

— Ох, божечки, спасибо! Спасибо. Ох, божечки.

— Пожалуйста, — говорю я со смехом. — Ничего, если я тебя обниму?

Она не отвечает. Просто бросается ко мне, отчего я отшатываюсь назад, так что приходится держаться одной рукой, чтобы другой обнять ее.

— Спасибо, — повторяет она, плача у меня на плече. Я поглаживаю ее по спинке и крепко сжимаю.

— Спасибо тебе за то, что ты такая замечательная поклонница.

Она сжимает меня крепче.

— Пожалуйста, не заканчивай, — шепчет она мне на ухо. — Пожалуйста, не надо. Я буду скучать по тебе.

Я зажмуриваюсь от боли, сдерживая слезы. Делаю глубокий вдох. От Джессики пахнет детским лосьоном и сладостями. Что я могу на такое сказать? Прости, малышка, но я больше не выдержу? Я должна спасти себя? Протолкнув ком в горле, я только крепче обнимаю ее.

— Я тоже буду скучать по тебе, Джессика.

Это настолько честно, насколько я могу быть по отношению к нам обеим.

Девочка отпускает меня, и я встаю. Ее отец пожимает мне руку и благодарит за то, что я «подарила Джессике целый год».

— Это вам спасибо, — честно отвечаю я ему. — На выходе загляните в киоск с сувенирами, хорошо? Все за наш счет.

Рыжий провожает меня до номера, который мне предоставил Гарден. Раньше группа жила в одном номере, но не теперь.

— Концерт был хорошим, Саванна, — говорит Рыжий, когда я беру бутылку воды из мини-холодильника. — Он войдет в историю.

Я закатываю глаза.

— Рыжий, мы не Fleetwood Mac. И не Stones. — Я опускаюсь на диван и откидываю голову на подушки. Мне пора в душ, но сначала нужно передохнуть. — Через несколько лет «Бессердечный город» будут искать в Интернете с запросом: «Что с ними стало?».

— Ты недостаточно веришь в себя, малышка.

Рыжий уже говорил мне это, и я продолжаю с уважением выслушивать его. Пусть он и мой личный телохранитель, но за последние восемь месяцев стал мне кем-то вроде отца. Нанять его в качестве телохранителя после последнего пребывания в реабилитационном центре было одним из лучших решений, которые я принимала с тех пор, как выписалась. Второе лучшее решение — взять из собачьего приюта Зигга.

— Ты собрала великую группу. Из ничего создала нечто удивительное. А та девочка? Все зрители сегодня? Ты устроила им шоу, которое они никогда не забудут.

Повернув к нему голову, я смотрю, как он ковыряется в подносе с фруктами, забрасывая в рот несколько виноградин. Сама я ненавижу виноград. Прошу его только ради Рыжего.

— Думаешь, я принимаю неправильное решение?

Он задумчиво хмурит брови, но на меня не смотрит.

— Думаю, шесть альбомов и шесть мировых турне за шесть лет — это много для любого, — медленно говорит он. — Твоему телу нужен перерыв… но останавливаться окончательно?

Он делает паузу и пожимает плечами.

— Не знаю, малышка. Только ты можешь быть в этом уверена.

Я вздыхаю и снова закрываю глаза.

В этом-то и проблема. Я больше не знаю, уверена ли хоть в чем-то.

Шесть альбомов, шесть мировых турне, шесть лет. Я даже не знаю, как все это произошло. Все пронеслось будто в тумане. Нас «открыли» в конце лета после нашего импровизированного тура по побережью. Следующий год или около того мы провели, играя небольшие концерты и выступая на разогреве более именитых артистов. Мы сочиняли песни и записывались. Но потом все просто бомбануло и полетело вперед без тормозов.

Мы молчим несколько минут. Достаточно долго, чтобы я, вероятно, задремала бы, но раздайся в дверь стук, свидетельствующий о нежеланном госте, от которого из меня вырывается стон.

— Что тебе нужно, Хаммонд?

— Просто хочу проверить, не пришла ли ты в себя, — ворчит он.

Хаммонд злится на меня еще с Атланты. Как и все остальные.

— Я не передумаю. Я уже говорила тебе это.

Он что-то печатает на телефоне и пока ничего не говорит. Этот маневр — когда он заставлял ждать ответа — раньше жутко меня нервировал, но через некоторое время я пришла к выводу, что это всего-навсего старая добрая манипуляция.

Он больше не может заставить меня извиваться, но не хочет этого принимать.

Минуту спустя дверь снова открывается, и через порог шествует остальная часть группы. Хаммонд засовывает телефон обратно в карман пиджака и жестом предлагает всем сесть. Мэйбл плюхается на диван рядом со мной, Джона — в кресло, а Торрен прислоняется к стене с хмурым видом, как вечно задумчивая, таинственная рок-звезда.

Хотела бы я знать, что у нас встреча. Тогда приняла бы душ и переоделась. Я по-прежнему в концертном костюме, а серьезные разговоры затруднительно вести, когда ты в почти по пояс прозрачном комбинезоне и липкая от пота. Конечно, эти люди видели меня и в худших состояниях, но теперь все по-другому.

— Очень рад, что мы все собрались, — начинает Хаммонд с фальшивой улыбкой. Каждая капля силы, оставшаяся в моем теле, уходит на то, чтобы не рассмеяться над ним. — Концерт сегодня прошел отлично. Вы отыграли от всего сердца. Лейбл это ценит.

Я закатываю глаза, но он не замечает. Когда становится очевидно, что никто из нас не собирается расшаркиваться в благодарностях, его улыбка исчезает, и он показывает свои истинные намерения.

— Итак, к фактам. Вы не можете разорвать контракт с лейблом.

Зарычав, я резко сажусь прямо, но он тычет в меня пальцем и смотрит взглядом «заткнись, сейчас говорю я». Я прикусываю язык, но только потому, что Мэйбл кладет руку мне на колено.

— Вы записали шесть альбомов. В вашем контракте прописано восемь.

— Чушь собачья, Хаммонд, — выплевываю я. — Ты знаешь, что этот контракт — гребаный грабеж. Мы были голодающими и чертовски отчаявшимися детьми. Кто, мать твою, требует восемь альбомов от начинающих артистов? Мы не знали, что подписываем.

— Контракт имеет юридическую силу. Не важно, были ли вы невежественны и не читали то, что было прописано мелким шрифтом. Я говорил тебе не подписывать его, Саванна, но ты не послушалась, и теперь обязана выполнить его условия.

Торрен мрачно усмехается со своего места у стены.

— Но принцесса получает то, что хочет, Хэм. Ты забыл?

— Заткнись, Торрен. — Я поворачиваюсь к нему. — Просто заткнись. Ты тут не при чем…

— Очень даже при чем, черт возьми. Это моя жизнь рушится.

— Я не могу продолжать убивать себя ради твоей мечты!

— Раньше это была и твоя мечта, — напоминает Джона, и когда я смотрю на него, его глаза закрыты.

Удивительно, что он еще в сознании. Внутри меня крутится чувство вины и беспокойство, что злит только сильнее. Я уже и не знаю, что он принимает. Я пресекла попытки нянчиться с ним.

— Это было до того, как мечта наполнилась ядом, Джо, — цежу я сквозь зубы. — Кстати, на какой дряни ты торчишь сегодня? Ты готов сдохнуть ради этого?

Я снова поворачиваюсь к Торрену, указывая на скрюченного в дурмане Джону.

— Ты вот это хочешь спасти?

Челюсти Торрена сжимаются, он смотрит на меня, но не на Джону, потому что знает, что я права. Уверена, в этом он тоже винит меня.

Я перевожу взгляд с Торрена на Мэйбл и вздыхаю.

— Я больше не могу этим заниматься. Простите. Но я не выдерживаю.

— Тогда не занимайся, — соглашается Хаммонд, и от его жизнерадостного тона у меня по коже бегут мурашки. Когда я смотрю на него, он улыбается. — Я разговаривал с лейблом. Мы можем тебя заменить.

У меня отвисает челюсть, и я смеюсь, но он не шутит. Он серьезен. Когда я перевожу взгляд на Торрена и Мэйбл, они не смотрят мне в глаза, отчего в груди становится тесно. Я дважды открываю и закрываю рот, прежде чем, наконец, выдавить из себя:

— И вы согласились? — Я смотрю на Мэйбл. — Хотите играть без меня?

Она поднимает на меня глаза, в которых читается гнев с оттенком печали.

— Это ты решила, что не хочешь играть с нами.

Я качаю головой. Перевожу взгляд с Мэйбл на Торрена, потом снова на Хаммонда, минуя неподвижное тело Джоны.

— Значит, ты собираешься нанять какую-то поддельную Сав Лавлесс? Чтобы исполнять песни, которые написала я? Чтобы сделать ее лидером группы, которую собрала я?

— Ради выполнения условия контракта лейбл сделает все возможное, — четко и спокойно произносит Хаммонд. Без всякого раскаяния и эмоций. Весь такой деловой. — Хочешь купить себе билет отсюда, хорошо, но с твоей стороны эгоистично предполагать, что группа захочет того же.

Я таращусь на него.

— Ты не можешь вот так просто взять кого-то нового, чтобы исполнять мои песни…

— Песни лейбла…

— Это мои песни, и ты чертовски хорошо это знаешь. Они мои, Хаммонд. Эти песни — моя история. Все мое гребаное сердце. Я не позволю тебе продать их какой-нибудь рок-звезде, чтобы лейбл мог на них наживаться. Не позволю.

Мой голос срывается, и я ненавижу себя за это. Мысль о ком-то другом за моим микрофоном наполняет меня яростью. Тот факт, что мои товарищи по группе — люди, которых я раньше считала семьей — не против этого, разрывает меня пополам.

— Саванна, — говорит он с раздраженным вздохом, — у тебя нет выбора.

— Значит, это мои варианты? Вынужденно выпустить еще один альбом, отправиться в еще одно мировое турне или увидеть, как кто-то другой займет мое место?

Опустошение в моем голосе ощутимо. «Бессердечный город» был моей жизнью. Моим наследием. Я не могу отдать его чужаку. Без меня продолжение невозможно. Когда я сказала, что закончила, это должно было означать и завершение карьеры группы.

Хаммонд не отвечает на мой вопрос. Не подтверждает и не опровергает. Ему и не надо. Мы все знаем, что лейбл загнал меня в угол.

— Тебе не обязательно принимать решение прямо сейчас, — отрывисто говорит он, вытаскивая из кармана телефон и снова что-то печатая. — На данный момент лейбл будет придерживаться легенды о перерыве. Твоя новая роль в кино отлично подходит для такого объявления. На съемки у тебя уйдет четыре месяца. Хорошенько поразмысли обо всем. А мы тем временем все разведаем…

— Разведаете?

— Осторожно, — добавляет он, приподняв бровь в ответ на мою вспышку. — Ты не можешь ожидать, что они будут сидеть, сложа руки, и ждать тебя, не прикрывая свои базы.

— Ты не можешь просто заменить меня, Хаммонд. Я и есть эта группа. Без меня они были бы никем.

В тот момент, когда слова слетают с моих уст, я сожалею о них.

Торрен усмехается. А Мэйбл сверлит меня гневным взглядом. Я сожалею, что выразилась так, но это не ложь. Именно мой голос собирает стадионы и бьет рекорды радиовещания. Это мое лицо хотят видеть. Мою музыку хотят слышать. Мои тексты хотят петь. «Бессердечный город» не будет прежним без Сав Лавлесс. Его бы даже не существовало.

Хаммонд какое-то время рассматривает меня, прежде чем снова установить со мной зрительный контакт.

— Ты права. В какой-то мере. Без тебя группа не была бы такой, какая она есть. Именно благодаря тебе «Бессердечный город» стал глобальным явлением. Мы все это знаем. Но ты также и ошибаешься.

Он опускает телефон обратно в карман и разглаживает лацканы пиджака.

— Тебя могут заменить, Саванна, и заменят. И если придется, они будут перекраивать и менять группу — группу, которую ты создавала своей кровью, потом и рвотой — до тех пор, пока она не станет тем, что они смогут пропихнуть потребителям, чтобы возместить потерянные после твоего ухода деньги. Для фанатов группы ты — Сав Лавлесс. Но для лейбла? Ты значок доллара. И к твоему сведению, это все, что сейчас имеет для них значение.

У меня такое чувство, будто мне врезали ногой в живот.

Но он прав. Я знаю это. Мы — всего лишь очередной запрос в Интернете: «Что с ними стало?».

Я молчу. Выбираю точку на полу и смотрю на нее, обдумывая все сказанное. Изо всех сил пытаюсь и не могу восстановить свою опору.

— Возьми перерыв на четыре месяца. Может, небольшой отдых от группы пойдет тебе на пользу. Снимись в фильме. Обдумай все.

Я делаю глубокий вдох, закрываю глаза и соглашаюсь:

— Хорошо.

Он поворачивается, собираясь уйти. Я слушаю его удаляющиеся шаги. Они приближаются к выходу, дверь открывается, но прежде чем выйти, Хаммонд выпускает мне в сердце последнюю пулю.

— И в это время носи кольцо.

У меня отвисает челюсть, и я бросаю взгляд на Торрена, но он смотрит на Хаммонда. Я снова таращусь на дьявола у двери, и он с готовностью устанавливает со мной зрительный контакт.

— Знать такие вещи — моя работа, — многозначительно говорит он. — Если на твоем пальце будет кольцо, это заинтересует прессу…

— Но я не сказала «да», — возражаю я.

Хаммонд не обращает внимания на мои слова. Просто продолжает говорить.

— Таблоиды не будут публиковать истории о том, что группа распалась из-за ссоры влюбленных, а фанаты, скорее всего, купятся на перерыв. Это также даст лейблу время найти тебе замену без разразившейся бури дерьма в СМИ.

— Я не сказала «да», Хаммонд!

На этот раз я кричу, и он снова раздраженно вздыхает, словно имеет дело с капризным ребенком.

— Либо носи кольцо, либо мы публично объявим о замене. И на твоем месте я бы на минуту задумался о том, как эта новость повлияет на твою кинокарьеру. Я знаю, как упорно ты работала над своим имиджем, Саванна. Не хотелось бы, чтобы все эти усилия пошли прахом.

Хаммонд поворачивается и выходит за дверь, и я смотрю, как она медленно закрывается за ним, с тихим щелчком запирая нас внутри.

В ушах стоит шум. Сердце выпрыгивает из груди. Я сжимаю кулаки и чувствую, как ногти впиваются в ладонь. Как же я устала от этого дерьма.

— Ты сделал гребаное предложение, — насмехается Мэйбл над Торреном. — Когда, черт возьми, ты сделал предложение, Торрен?

Я опускаю голову между колен и позволяю им набрасываться друг на друга. Многие годы я выступала в роли посредника и лидера, но до чертиков устала и отказываюсь продолжать эту игру.

— В Кливленде.

Голос Торрена звучит смиренно. Кливленд был перед Атлантой. Прямо перед тем, как все бомбануло.

— В чертовом Кливленде? — Мэйбл фыркает и переводит внимание на меня. Я чувствую, как ее взгляд прожигает в моей спине гигантские дыры. — Так вот почему ты решила уйти? Поэтому захотела уничтожить все, ради чего мы столько лет работали?

Я качаю головой, медленно возвращаясь в вертикальное положение.

— Причин было много, Мэйбл.

От ее презрительного фырканья я стискиваю зубы, мои ноздри раздуваются. Глядя ей в глаза, я говорю чертову суровую правду.

— За эти же года, Мэйбл, я прошла три неудачных курса реабилитации. Три. Из одной клиники лейбл заставил меня выписаться раньше, вопреки совету врача, потому что мы не могли сорвать тур. Пока я пыталась завязать, Джона едва не умер, и единственная причина, по которой он все еще жив, в том, что я наняла ему круглосуточную сиделку с портфелем, полным гребаного Наркана (прим.: Наркан — препарат, который используют для борьбы с симптомами передозировок опиатами).

Она закатывает глаза, будто передоз Джоны не имеет большого значения, и это бесит меня еще больше.

— Каждый участник этой группы в глубокой заднице. Мы стремительно движемся к выгоранию. В чертову могилу. А что насчет тебя? Ты хотя бы знаешь имя парня, которого трахнула в своем номере перед сегодняшним концертом? А вчерашней ночью? Прошло два года с тех пор, как Кристал тебя бросила, а ты все продолжаешь скатываться вниз. И я должна просто ждать, пока ты не упадешь на дно? Хочешь, чтобы я потерпела и увидела, как ты тоже уничтожишь сама себя?

Я дергаю себя за волосы и пинаю кофейный столик, чтобы не закричать. Смотрю на Торрена, который все еще прижимается спиной к стене, стиснув зубы и нахмурив брови. От частых вдохов его грудь вздымается и опадает.

Никто не слушает голос разума.

Все так чертовски боятся перемен — боятся того, что последует за ними, — что готовы держаться за группу до самой смерти. Но я не хочу умирать. И не хочу, чтобы они умерли. Я хочу, чтобы мы жили.

— Я не нуждаюсь в твоих указаниях, как мне жить, Саванна, — вскипает Мэйбл. — Я-то, по крайней мере, сохраняю ясность ума, и не просыпаюсь рожей вниз в канаве, воняя виски.

— И я тоже! — кричу в ответ. — Уже нет.

Прищурившись, она кривит губы.

— Следы от уколов между пальцами ног уже зажили? — почти ласково спрашивает она, и меня тошнит.

— Я пытаюсь, — выдавливаю я. — Я больше не хочу быть тем человеком. Иисусе, разве ты не понимаешь? Мы не переживем еще один год, подобный этому. Я не переживу.

— Тогда займись своей голливудской карьерой, и позволь нам заменить тебя. Мы перестанем быть твоей проблемой.

Не говоря больше ни слова, она встает и выходит за дверь, от ее ледяного отношения меня пробирает холод до мозга костей. Мэйбл всегда смеялась и излучала солнечный свет. Мы были лучшими подругами, а теперь она меня не выносит. Даже не может смотреть в мою сторону без вспышек ненависти и зависти во взгляде.

Это происходило медленно. Вначале ее будоражило то, что группа привлекала к себе внимание. Только когда лейбл стал выставлять меня на первый план на всех плакатах, отправлять на все интервью и публиковать на обложках журналов, наши отношения начали рушиться.

Сейчас они висят на очень тонком волоске. Я думала, что покончить с «Бессердечным городом», — единственный способ исправить ситуацию. Теперь же понятия не имею.

— Я ему не говорил, — разрезает тишину баритон Торрена. Джона все также лежит в отключке в кресле. Куда делся Рыжий, я понятия не имею. Здесь только я и Торрен. — Я никому не говорил, Савви, клянусь.

— Да, знаю. — Я вздыхаю. — Я знаю, Тор. Все в порядке.

Медленно он подходит к дивану, затем садится рядом со мной. Я позволяю ему взять меня за руку и расслабляюсь в тепле его прикосновения.

— Почему ты не соглашаешься? — его голос мрачный и настойчивый. — Неужели это так плохо? Выйти за меня замуж? Мне казалось, мы любим друг друга.

— Я люблю тебя, но не так. И ты меня любишь не так.

Отпустив его руку, я встаю. Несмотря на все дерьмо, что на меня так несправедливо сваливают, в ситуации с Торреном виновата только я. Я использовала его. Давала ему надежду. Пыталась заставить себя что-то чувствовать, пыталась притворяться, но все это лишь разрушило его. Я осталась равнодушна, а он привязался ко мне.

— Ты сделал мне предложение не потому, что любишь, Торрен. Ты сделал мне предложение, потому что отчаянно нуждаешься в спасательном круге, а я больше не могу им быть для тебя.

— Неправда. И ты это знаешь.

— И все же, это правда. Ничто между нами не было по-настоящему. Абсолютно ничего.

— Для меня все было по-настоящему.

— Но не для меня, — подчеркиваю я, и он встает и сокращает дистанцию.

На его красивом лице написан гнев, зеленые глаза полны ярости и горя. Я хочу потянуться к нему и убрать волосы со лба, но вместо этого сжимаю руки в кулаки.

— Я понимаю, что ты устала. Понимаю, что передозировка Джоны свела тебя с ума. И меня тоже. Ты хочешь быть в завязке. Хочешь отдохнуть. — Он берет меня за руки и удерживает мой взгляд. — Но я знаю, Саванна, для тебя это было по-настоящему. Сделай перерыв и снимись в своем фильме, а потом, когда вернешься, ты увидишь, насколько настоящим это было.

Я высвобождаюсь из его рук и отступаю назад.

— Я знаю, что чувствую, Тор.

— Неужели? Потому что не так давно ты была так взволнована идеей написать следующий альбом. После концерта в Берлине мы не спали всю ночь, говорили о том, что будет, если у нас появится ребенок. Как мы сможем совмещать тур и семью. Где будем жить. Не так давно ты была с головой погружена в группу и наши отношения.

— Да, и не так давно я каждое утро глотала таблетки с кофе и притворялась кем-то, кем не была, — признаюсь я срывающимся голосом. — Я даже не помню разговора о ребенке. Я почти ничего не помню, потому постоянно была под кайфом.

Он закрывает глаза и медленно вдыхает. Сейчас он выглядит намного старше своих двадцати семи. Мне невыносимо, что я причиняю ему боль. Невыносимо, что мы причиняем боль друг другу. Созависимость, подпитываемая наркотиками и страхом, никому не идет на пользу. Это ведет только к разрушению. Наши то вновь начинающиеся, то вновь прекращающиеся отношения были как из учебника по токсичным отношениям. Документальный фильм «Рок-звезда». Удивительно, что мы так долго протянули.

— Когда твой рейс? — спрашивает он, открывая глаза и вновь глядя на меня.

— Завтра утром. Я вернусь на неделю в Лос-Анджелес, а оттуда отправлюсь в Северную Каролину.

Он кивает.

— Снимись в фильме. Используй время и расстояние. Носи кольцо. Когда вернешься, ты поймешь.

Я медленно качаю головой.

— А если не вернусь?

Его душераздирающая улыбка не достигает глаз. Он пожимает плечами.

— Думаю, тогда я с этим разберусь.

Мы смотрим друг на друга с минуту, прежде чем я перевожу взгляд на кресло, где Джона все еще лежит без сознания. Я хмуро гляжу на него. Цвет лица у него нормальный. Дыхание ровное. У меня до сих пор мурашки бегут по коже от воспоминания, как я обнаружила его в луже рвоты. Охране отеля потребовалось десять минут, чтобы принести нам ключ-карту. Если бы мы вошли в его номер хотя бы на несколько секунд позже, всего на несколько секунд...

Лейбл дал ему на восстановление два дня. Всего. Два. Дня.

Я стискиваю зубы и закрываю глаза, слегка встряхивая головой, чтобы избавиться от ужасающих картинок.

— Не волнуйся, — говорит Торрен, вырывая меня из мыслей. — Я присмотрю за ним.

Мои плечи опускаются, и я выдавливаю из себя легкую улыбку.

— Спасибо, Торрен.

Он слегка проводит кончиками пальцев по моей челюсти, затем наклоняется и нежно целует в лоб. Мне хочется плакать.

— Я пришлю за ним Кэмпбелла, — говорит Торрен, подходя к двери, имея в виду новую прославленную сиделку Джоны. — Безопасного полета, Савви. Увидимся через четыре месяца.

Глава 16

ЛЕВИ

— Доброе утро, Босс. Какое сегодня слово?

Я смотрю на Бринн, когда она подбегает к столу моего офис-менеджера.

— Заискивать. Глагол. Завоевать благосклонность или признание преднамеренными усилиями.

Шэрон поджимает губы и какое-то время смотрит в потолок, затем улыбается Бринн.

— Я заискиваю перед боссом, признавая, насколько она умная.

Бринн улыбается в ответ и показывает два больших пальца вверх.

— Пять с плюсом, мисс Шэрон.

— Спасибо, Босс. — Шэрон указывает большим пальцем через плечо на кофейную стойку. — Пончики.

Бринн бросается к коробке с пончиками, а я наливаю себе чашку кофе.

— Сегодня ты припозднился, — отмечает Шэрон, и я хмыкаю. — Полагаю, она не давала тебе уснуть?

— Летние каникулы, мисс Шэрон. Сейчас я ложусь спать в девять.

— И до которого часа ты заставляла его решать головоломки?

Бринн хихикает.

— Всего-то до 22:30, но это был «Эрудит», а не головоломка.

Шэрон смотрит на меня.

— Она надрала тебе задницу?

Я поднимаю бровь, и Шэрон громко смеется. Она знает, что Бринн надрала мне задницу. Я перестал поддаваться, когда ей исполнилось шесть. Она не нуждалась в этом. Отпив кофе, я приступаю к делу. Как верно указала Шэрон — мы опоздали.

— Что у нас на сегодня?

— Люк на Пайн-авеню. Утром он заглянул ко мне. Бригада работает по графику, но HVAC снова задерживает поставки.

Бл*ть. Ну, конечно. За этот год это уже третий случай, когда они не смогли уложиться в сроки.

— Я действовала на опережение и подобрала несколько компаний на замену, — говорит она неуверенно. — Если хочешь, могу позвонить им сегодня и узнать цены.

Минуту я раздумываю. Мне не нравится менять поставщиков. При возможности я предпочитаю местные компании, но мы больше не можем отодвигать дату окончания строительства. Этой семье нужен дом до начала осенних занятий в школе. Вздохнув, я делаю еще глоток кофе.

— Дадим им еще неделю. Если к тому времени не объявятся, можешь начать обзвон.

Она записывает что-то на стикере и приклеивает его к компьютеру, затем снова просматривает свой блокнот.

— Я отправила Джемму с Марком на ремонт Березового Острова. Думаю, для нее это будет хорошей тренировкой, так как сегодня они снимают гнилые половицы.

Я киваю.

— Хорошая идея.

— Я также разослала счета и чеки. Подвела баланс.

Когда я смотрю на нее, она глядит прямо на меня.

— Все не так плохо, как ты, вероятно, думаешь, — уклончиво заявляет она. — Принятое тобой предложение от киностудии уже помогает.

Я допиваю остатки кофе и наливаю еще, затем провожу руками по волосам и лицу. Кажется, у меня начинается язва.

Стоимость материалов взлетела до небес, но я не могу заставить себя поднять наши цены настолько, чтобы получить прибыль. Большая часть работы, которую мы выполняем, — это ремонт после недавнего урагана. То, что должно было быть тропическим штормом, обернулось ураганом третьей категории и зацепило нас. Мы едва успели заколотить все двери и окна, но соседний город сильно пострадал, как и многие другие в глубине страны. Ущерб от наводнения для нашего штата стал самым крупным за последние десятилетия. Многие частные предприниматели разорились. Дома были уничтожены. Жизни потеряны.

Я не могу брать с этих людей больше, чем уже беру. Я чувствую себя достаточно плохо, вообще, взимая с них что-то.

Вот уже некоторое время моя компания входит в состав профсоюза работников сцены, но победа в тендере на создание декораций для киностудии стала нашей лучшей удачей за последние два года. Или, по крайней мере, так казалось. Теперь я не знаю, удача это или наказание.

Я смотрю на Шэрон и приподнимаю бровь, раздумывая, не собирается ли она упомянуть слона в комнате. Она отвечает мне такой же поднятой бровью, как бы говоря: «нет, черт возьми». Отлично. Пока можно это игнорировать. Но не через несколько недель, и она прекрасно это знает.

— Как продвигается проект восстановительных работ?

В часе езды от побережья, в городе моего детства, наводнение уничтожило целый район. Дома в районе Ривер-Вью были в основном старыми, плохо структурированными сборными домами на одну семью, и ни один из них не соответствовал требованиям на случай затопления. В результате такой ошибки местного зонирования десятки людей после урагана потеряли жилье, а несколько человек были ранены или погибли. Когда я взялся за проект восстановления, то пришел в ярость, увидев, насколько безответственно все было сделано. Жившие там семьи, понятия не имели, в какой опасности находились. Это был только вопрос времени, когда они потеряют все.

— Довольно хорошо, — говорит Шэрон. — Честно говоря, если бы у нас имелась возможность иметь такое частное финансирование всех наших проектов, проблем у нас никогда не возникало.

Я киваю. Она права. Большая часть стоимости восстановления покрывалась фондом реагирования на чрезвычайные ситуации, но я отказывался экономить, что переросло в непрекращающуюся борьбу за утверждение бюджета с качественными материалами. Затем, около восьми месяцев назад, с городом связался частный спонсор — представитель какого-то богатого филантропа — и предложил покрыть любые дополнительные расходы на восстановление. С тех пор все идет гладко. От этих работ сам я, правда, доход не получаю, но моей команде платят, и у пострадавших семей скоро появятся безопасные и качественные дома, в которые они вернутся в ближайшее время.

— Значит, сегодня ты едешь на съемочную площадку?

Шэрон что-то набрасывает на другом стикере, затем смотрит на меня, ожидая подтверждения. Я киваю. Большую часть времени я тратил на восстановление затопленного района, но теперь, когда у нас есть работа для киностудии, мне приходится метаться между двумя этими объектами.

— Бриннли сегодня останется со мной или с тобой?

— Я еду с папой! — подает голос Бринн со своего места у коробки с пончиками.

В руке она держит клубничный пончик, а ее личико измазано в шоколадной глазури. У девчушки будет адская сахарная лихорадка.

— Она хочет увидеть декорации до официального начала съемок на следующей неделе…

— И ты сказал, что отведешь меня в книжный магазин!

— И я сказал, что отведу ее в книжный магазин.

Шэрон улыбается Бринн, потом смотрит на меня и приподнимает бровь.

— Попробуй повеселиться, — протягивает она. — Может, немного улыбнуться. Я слышала, это высвобождает дофамин, эндорфины и серотонин, которые могут снизить тревогу и сделать тебя счастливым.

Шэрон протягивает руку, и Бринн дает ей пять, проходя мимо стола.

— Пять с двумя плюсами, мисс Шэрон, — радостно восклицает Бринн, а затем ухмыляется мне. — Она хорошая ученица. Ты должен следовать ее примеру.

Мои губы растягиваются в легкой улыбке, и я опускаю ладонь на макушку Бринн и взъерошиваю ей волосы. Что за чертовски умный ребенок.

— Садись в грузовик, Эйнштейн.

— До свидания, мисс Шарон! Увидимся позже!

Шэрон ждет, пока за Бринн закроется дверь, прежде чем ее улыбка сникает.

— Выплаты совершаются регулярно. Работникам, подрядчикам и всем остальным. — Она хмурится. — Дела идут лучше, Леви. Первый транш от киностудии почти полностью вывел бизнес из убытка.

От меня не ускользает ее «почти», а также уточнение финансового состояния дел.

— Ты выписала себе чек? — спрашиваю я, и она отмахивается от меня.

— Мне всего хватает.

Я вздыхаю. Начинать с ней новый спор я не собирался. Упрямство у нее в крови.

Я жду, не спросит ли она меня еще что-нибудь о киностудии или планах съемок, которые стартуют через несколько недель. Она ничего не говорит, так что я тоже не поднимаю эту тему. Мы еще немного поживем в отрицании.

— Хорошо, Шэрон, — хрипло говорю я, открывая дверь и выходя наружу. — Я пошел. Увидимся завтра.

— До завтра.

Я иду к грузовику и забираюсь на переднее сиденье. Бринн уже пристегнута ремнем безопасности к заднему. Обернувшись, я тянусь к ней, дергая ремень, чтобы убедиться, что он надежно закреплен. Она закатывает глаза и громко вздыхает, так что я щекочу ее бок, прежде чем отвернуться.

— Готова, Босс?

— Готова.

Я выруливаю с парковки на главную дорогу, которая выведет нас из города на шоссе. Киностудия находится в сорока минутах езды по побережью, и дорога спокойная. Минимальная загруженность и ясное небо.

— Думаешь, она там? — раздается позади голос Бринн, и мои плечи напрягаются.

— Вероятно, нет, — предполагаю я скорее с надеждой, чем с уверенностью. — Съемки не начнутся еще несколько дней.

Я смотрю в зеркало заднего вида и вижу, как Бринн хмуро глядит в окно, выстукивая указательным пальцем по бедру.

— Я все же встречусь с ней, да?

Я делаю паузу, прежде чем ответить, обдумывая, как лучше всего это сказать.

— Не знаю, Бринн. Она будет работать.

— Но ты можешь спросить?

Я снова смотрю на нее. Ее палец постукивает быстрее, хмурый взгляд становится более выраженным.

— Да, Босс. Я могу спросить.

Ее плечи заметно расслабляются, она перестает хмуриться, и в этот момент я снова смотрю на дорогу. Все напряжение, которое она чувствовала несколько мгновений назад, покинуло ее и вошло в меня. Я сознательно расслабляю руки на руле, затем включаю музыку. Проходит всего десять минут, прежде чем начинает играть песня «Бессердечного города», и Бринн громко подпевает с заднего сиденья. Я же пытаюсь сосредоточиться на ее голосе, а не на том, что звучит по радио.

Я — абсолютная развалина. Сон дается мне с трудом, а когда я засыпаю, мне снится Саванна. Саванна из прошлого и Саванна из настоящего.

Я изо всех сил стараюсь не обращать внимания на шумиху вокруг «Бессердечного города», но новости о них буквально повсюду. На телевидении. На радио. Черт, их обсуждали даже в моем любимом подкасте.

С тех пор, как группа объявила о «перерыве», слухи только множились. Ранние заголовки называли причиной распада употребление наркотиков и бурные отношения между Сав Лавлесс и бас-гитаристом группы, Торреном Кингом. При каждом упоминании Торрена Кинга я скрежещу зубами. Наша с ним последняя встреча выдалась неудачной. Я до сих пор вижу, как он, обдолбанный, барахтается в песке после того, как я оторвал его брата от Саванны. С того случая я его не выношу.

Тем труднее переварить новые заголовки.

Группа выпустила совместное заявление, опровергающее слухи о распаде и говорящее, что отношения внутри группы крепки как никогда.

«Мы берем перерыв для работы над сольными проектами, но по-прежнему очень любим и уважаем друг друга», — говорится в заявлении.

Затем, на прошлой неделе, Сав Лавлесс была замечена в Лос-Анджелесе с гигантским изумрудным кольцом на безымянном пальце левой руки. Слухи о помолвке не подтвердили и не опровергли, но я чувствую это нутром. Мое лицемерие настолько громкое, что почти оглушает, впервые за многие годы мой безымянный палец зудит и испытывает дискомфорт. Обычно я не обращаю внимания на силиконовое обручальное кольцо. Я его почти не чувствую, и на стройке с ним безопасно. Но недавно? Оно стало ощущаться таким же тяжелым, как и в начале, когда сияло золотом и душило.

— Папа, — зовет Бринн, вырывая меня из мыслей.

По разочарованию в ее тоне я могу сказать, что она звала меня не раз. Я тянусь к радио и убавляю звук.

— Да, Босс? — Я встречаюсь с ней взглядом в зеркале заднего вида.

— После «Пенн и Пейдж» мы можем купить смузи? — Я киваю, и она улыбается. — Спасибо!

Я снова прибавляю звук, и оставшуюся часть пути мы слушаем радио. К счастью, ни одной песни «Бессердечного города» больше не прозвучало до того, как мы подъехали к воротам службы безопасности киностудии. Я опускаю стекло и беру с приборной панели пропуск. Это скорее формальность.

— Полагаю, в следующие несколько месяцев со многими из вас мы будем видеться чаще, — говорит Такер, отмечая меня в списке.

— На время съемок моя команда должна быть здесь.

Такер ухмыляется, затем переводит взгляд на заднее сиденье и машет Бринн, после чего открывает ворота и пропускает нас.

— Хорошего дня, Леви.

Я киваю и без слов заезжаю на территорию.

Пока я паркую грузовик на стоянке за пределами съемочной зоны, Бринн уже отстегивается и готова выскочить из машины. Она подбегает ко мне, осматривая стоянку в поисках… я даже не знаю чего.

— Думаешь, она приехала бы на большой шикарной машине? Вряд ли это был бы концертный автобус, — бормочет себе под нос Бринн, прыгая рядом со мной, пока мы идем к зданию. — Держу пари, ей пришлось лететь на самолете. Как думаешь, у нее есть личный самолет? Надеюсь, нет. Загрязнение воздуха вредно для окружающей среды. Слишком большой выброс углерода. Она бы не полетела частным самолетом, ведь так? Может, прилетела на обычном, а потом взяла лимузин. Но лимузина я не вижу.

Я глажу Бринн по волосам и веду ее через уже открытую дверь.

— Не думаю, что она уже здесь, Босс.

Она смотрит на меня и открывает рот, чтобы ответить, но когда замечает построенные нами декорации, ее глаза округляются.

Две съемочные площадки были объединены, чтобы создать территорию в 40 000 квадратных футов. Квартиры полностью меблированы, краска высохла, добавлены декоративные детали, и, должен признать, смотрелось все чертовски круто. А со светом, звуком и съемочной группой все казалось гораздо более живым и реальным, чем две недели назад.

— Вау, — выдыхает она, осматриваясь по сторонам. — И это все построили вы?

— Мы.

Моя грудь выпячивается от благоговения на ее лице, и когда мы проходим мимо построенных нами декораций, я пытаюсь увидеть съемочную площадку ее глазами. Мы воссоздали несколько модных нью-йоркских офисов, уютную квартиру-студию, лофт кофейни, художественную студию, тюремную камеру, несколько комнат, напоминающих итальянскую виллу, и бальный зал, который мог бы располагаться в особняке мультимиллиардера. Когда мы останавливаемся перед другим строением, у Бринн отвисает челюсть. Она поворачивает голову ко мне, затем обратно к съемочной площадке.

— Папа! Это же наша кухня!

Я наблюдаю, как ее глаза бегают по каждой детали — холодильнику, кухонному островку, двойной духовке — и следую взглядом за ней. Даже фартук такого же цвета и фактуры. На самом деле это жутковато, и я лично работал с командой декораторов и дизайнеров. Не хватает только тарелок в раковине, рисунка Бринн на холодильнике и нашего календаря для записей на стене. Все остальное почти идентично.

— Ох, божечки, не терпится рассказать об этом Кэмерон. Папа, ты такой классный.

— Хочешь посмотреть задний двор?

Она подпрыгивает и хлопает в ладоши.

— Да!

Я веду ее к открытому участку, где мы построили нечто похожее на здания, внутренний двор и несколько небольших дорог в прибрежной итальянской деревушке. Я много читал об этом фильме, когда мы получили заказ, и ему предрекают будущее настоящего блокбастера. Действие триллера происходит в Нью-Йорке, прибрежной итальянской деревеньке и Хэмптоне. Однако, удобно, что он почти полностью будет снят здесь, в Северной Каролине.

— Купер, — окликает меня кто-то, и я оборачиваюсь к Джерри, представителю студии, управляющему строительством, который направляется в мою сторону. Я киваю в знак приветствия, затем поворачиваюсь к Бринн.

— Можешь посмотреть поближе, только ничего не трогай. И найди кого-нибудь из моих ребят. Они где-то здесь.

Бринн салютует мне, а затем скачет прочь, как раз в тот момент, когда из-за одного из фальшивых итальянских зданий появляется Дастин, член моей команды. Он машет мне. Я указываю на Бринн, и он показывает мне большой палец, пока моя дочь вприпрыжку направляется к нему.

— Привет, Босс.

— Привет, Дастин!

Они дают друг другу пять, затем Дастин ведет ее к фонтану во дворе, как раз в тот момент, когда Джерри подходит ко мне.

— Все выглядит хорошо. — Он хмыкает, пожимая мне руку. — Твои парни отлично потрудились. Одна из лучших работ, которые я видел за все годы, проведенные здесь, к тому же, вы управились очень быстро.

— Спасибо.

Он ждет, но поняв, что больше я ничего не скажу, смотрит на Дастина и Бринн.

— Показываешь все дочке? — Я киваю в ответ. — Ей рады здесь в любое время. Мы дадим ей пропуск, если хочешь. Просто держи ее подальше от оборудования. Дерьмо дорого стоит.

Я поднимаю одну бровь, — молчаливое, но саркастичное, «да, ну?», — и он смеется. Мы говорим еще немного, и я узнаю кое-что о съемках, затем мы прощаемся рукопожатием и еще одним кивком.

С Джерри было здорово работать. Я почти уверен, что единственная причина, по которой мы получили эту работу, заключалась в том, что он видел работу моей компании после урагана в этом районе. Я также думаю, что он догадывался, сколько мы не зарабатываем на реконструкции и восстановлении. Это была негласная услуга, и я его не подведу.

Маленькие городки на побережье тесно связаны. Мы все знаем друг о друге, и слухи распространяются быстро. Здесь вы сталкиваетесь с любопытством маленького городка и южным гостеприимством. Как бы это ни раздражало, это также может вызывать очень приятные чувства.

Я зову Дастина, затем забираю Бринн и отвожу ее на стоянку трейлеров. Обычно съемочная группа передвигается на гольф-карах, чтобы добраться от одного места съемок до другого, но мы с Бринн идем пешком, поэтому, когда доходим до трейлеров съемочной группы, мы мокрые от пота.

— Вот где она будет жить, — шепчет Бринн, замедляя шаг.

— Здесь актеры будут находиться во время съемок, но жить они будут где-то за пределами съемочной площадки.

— Как думаешь, мы ув… — Бринн замирает на месте, и когда я прослеживаю за ее взглядом, понимаю, на что она смотрит.

Это такой же трейлер, как и все остальные, но у него на двери прикреплена табличка, на которой большими черными буквами написано САВ ЛАВЛЕСС. В тот момент, когда мой взгляд останавливается на этой табличке, я замираю так же, как и Бринн. Не могу двигаться. Не могу говорить. В груди гудит нечто вроде волнения или страха, и я хмурюсь от этого чувства. Мрачно смотрю на трейлер. На его дверь. На эту табличку.

На ее имя.

Что-то в этой табличке делает все более реальным, чем десять минут назад. Декорации, съемочная команда, студия. Все это существовало в моей голове отдельно от Сав Лавлесс. До настоящего момента. Мои мышцы болят от напряжения, а кулаки крепко сжимаются. В понедельник я буду лучше подготовлен к встрече с ней. Но сейчас мне нужно убраться отсюда.

Я откашливаюсь, затем осторожно опускаю руку на плечо Бринн.

— «Пенн и Пейдж» и смузи.

Глава 17

САВАННА

— Пятнадцать минут, — раздается голос Рыжего с водительского места, пробуждая меня от дремоты.

Я смотрю в окно, отмечая, как изменился пейзаж всего за два часа езды от аэропорта. Бьюсь об заклад, если опущу тонированное окно, то смогу ощутить запах Атлантического океана. За последние несколько лет мы несколько раз выступали в Роли, и там я была ближе всего к городку моего детства с тех пор, как мне исполнилось пятнадцать. Съезд на него мы преодолели около часа назад. Я спала, но все равно знала это. Чувствовала.

— Должны ли мы сначала ехать на студию, или хочешь отправиться в арендованный дом? Код доступа у меня уже есть.

Рыжий включает поворотник и смотрит на меня из-за темных стекол очков-авиаторов.

— В дом, пожалуйста.

В студии нас не ждут до понедельника, но мы с Рыжим решили пробраться в город пораньше, надеясь избежать толпы папарацци. Они всегда появляются там, где должна быть я. Мы вылетели из Лос-Анджелеса ночным рейсом и сами арендовали машину вместо того, чтобы лететь на чартерном самолете и брать лимузин студии. До сих пор все шло довольно хорошо. Стюард попросил меня подписать бумажный пакет для его младшей сестренки, а в аэропорту в мою сторону кинули несколько любопытных взглядов, но так происходит всегда, когда я беру с собой Зигги. В основном мы оставались незамеченными. Прессе меня еще никто не выдал.

Рыжий вбивает в GPS адрес арендованного дома, а затем сворачивает к центру города. Мы проезжаем мимо симпатичных магазинчиков, кафе и баров, и я наблюдаю, как по тротуарам прогуливаются люди, едят мороженое и потягивают кофе со льдом. Я мельком вижу дельту реки и набережную, а затем магазины сменяются историческими зданиями и кирпичными строениями. Рыжий сворачивает в переулок и останавливается у кованых железных ворот. Опустив окно, он набирает код, и как только ворота открываются, въезжает в мощеный двор. Мы еще даже не вошли внутрь, а я уже счастлива, что решилась остановиться в арендованном студией доме вместо гостиничного номера. Я устала жить в отелях и туристических автобусах.

— Чертовски очаровательно, — говорю я, рассматривая каменную кладку и плитку на воротах гаража. — Никогда бы не подумала, что снова здесь окажусь.

— Будем надеяться, папарацци тоже понадобится время, чтобы понять это, — замечает Рыжий, нажимая на присланный нам пульт от гаражных ворот и трогаясь вперед.

Припарковавшись, он открывает багажник, затем выбирается из машины и забирает наши чемоданы. Я закидываю рюкзак на плечо и хватаю гитару.

— Пошли, Зиггс, — зову я, открывая заднюю дверцу и выпуская своего приемного щенка наружу.

Она виляет хвостом так сильно, что все ее тело извивается, и я с минуту просто любуюсь ею с глупой улыбкой на лице. Она бегает и обнюхивает гараж, затем устремляется в огороженный двор и находит место, чтобы пописать.

— Хорошая девочка, Зизи, — воркую я, и она подскакивает ко мне и атакует мою руку и колено слюнявыми поцелуями.

Не верится, что чуть не оставила ее в Лос-Анджелесе с няней. За восемь коротких месяцев с тех пор, как я взяла ее из приюта, моя девочка Зигги стала моей семьей. Самое легкое и лучшее импульсивное решение, которое я когда-либо принимала. Этот странный шерстяной шарик энергии стал трезвым компаньоном, в котором я и не понимала, что нуждаюсь (Прим.: трезвый компаньон, «трезвый тренер» или «тренер по восстановлению» — это компаньон для человека, который борется с той или иной зависимостью. Они постоянно составляют компанию людям, тем самым помогая им не свернуть с пути истинного на ранних этапах восстановления). Рыжий тоже ее любит, хоть и не показывает этого. Присев, я чешу ее за ушами и у хвоста, как ей нравится.

— Молодец, девочка.

Рыжий откашливается, и я смотрю вверх и вижу, что он ждет в открытом дверном проеме. Я закатываю глаза и заставляю себя встать.

— Пойдем, Зигги, мы не можем заставлять старика ждать.

Рыжий хмыкает, затем направляется в дом, и я следую за ним, а Зигги — за мной.

Как только я переступаю порог, то сразу же влюбляюсь в дом.

То, что с улицы выглядело непритязательным кирпичным зданием, внутри оказалось роскошным и причудливым. Все в нем представляет собой идеальное сочетание шика и уюта с самыми очаровательными модными деталями. Кирпичная кладка на стенах, красочные ворсистые коврики и витиеватые светильники усеивают весь первый этаж. Открытое пространство ведет к лестнице у дальней стены, поднимающейся на второй этаж, и далее на террасу на крыше с видом на воду. Я была заинтригована фотографиями дома, когда студия прислала их мне по электронной почте, но, увидев его воочию, он абсолютно очаровал меня.

Я провожу пальцами по бело-серой мраморной столешнице кухонного островка со встроенной раковиной и винным холодильником, а затем иду в гостиную. Падаю на большой мягкий темно-фиолетовый диван, а Зигги вскакивает рядом, опускает мордочку мне на бедро, и я откидываю голову на спинку дивана.

— Это, должно быть, один из самых удобных диванов, на которых я когда-либо сидела, — заявляю я и слышу позади себя смешок Рыжего.

Я снова сажусь прямо и смотрю на книгу на журнальном столике с историческими фотографиями этого района, затем заставляю себя встать, несмотря на желание тела продолжить тонуть в плюшевой неге. Зиггс даже и ухом не ведет, и я ее не виню. Думаю, она нашла свое любимое место в доме. Бросив взгляд на Рыжего, я указываю на потолок.

— Пойду, проверю второй этаж.

Все выглядит так, как на фото. В главной спальне стоит большая двуспальная кровать и есть ванная комната с гидромассажной ванной и паровым душем. Вторая спальня немного меньше, но к ней также примыкает ванная комната, что заставляет меня чувствовать себя лучше, так как именно там остановится Рыжий. Он большой парень, но если я предложу ему главную спальню с большой двуспальной кроватью, он ни за что не согласится.

Затем я нахожу дверь на террасу на крыше.

Здесь чертовски красиво. Меня окружают мерцающие фонари и стильная садовая мебель, а небольшое место для костра и кухня на открытом воздухе делают территорию невероятно впечатляющей, но мне больше всего нравится беспрепятственный вид на устье реки и набережную. С этой террасы я хочу любоваться закатом и рассветом. Хочу разжечь костер и играть на гитаре под звездами.

Воодушевляющая картина будоражит недолго, а затем меня накрывает волна печали.

Мне не хватает моей группы.

Несколько лет назад нам бы здесь очень понравилось. Закрыв глаза, я могу себе представить, как мы играем вокруг тлеющих углей под мерцание фонарей и смех Мэйбл. Джона — вечная наседка — позаботится о том, чтобы обеспечить нас всем необходимым, принести напитки и разжечь костер. Торрен, задумчиво ухмыляясь, будет отпускать идеальные шуточки в нужное время.

Образ вызывает улыбку и жжение в глазах.

Я скучаю по тому веселью. Как раньше, до того, как мы стали закидываться алкоголем и наркотиками, теряя всякое подобие реальности. Когда они были моей избранной семьей, а не моими деловыми партнерами по контракту. Когда мы действительно нравились друг другу.

Со вздохом я снова обращаю внимание на устье реки. Это участок длиной в тридцать миль, смешивающийся с соленой водой Атлантики, до встречи двух водных потоков, где вдоль набережной кипит энергия ресторанов, кафе, магазинчиков. В нескольких кварталах отсюда есть площадка, где группы могут играть в теплые летние месяцы.

Я выросла примерно в часе езды отсюда, но мне так и не удалось здесь побывать. Я никогда не видела эту набережную. Никогда не ступала ногой в океан в конце нее. Никогда даже не думала об этом городе до самого первого турне. Здесь мы выступали все еще под названием Savannah Alt. Только после нашего первого концерта за пределами округа Колумбия мы переименовались в «Бессердечный город». Как раз вовремя, потому что на нашем втором шоу по округу мы дебютировали с «Just One More», и это все изменило.

Однажды в интервью нас спросили: почему мы назвали группу «Бессердечный город». И Джона ответил за нас.

«Концепция родного городка может вызывать внутренние эмоции. Люди либо любят свой родной город, либо ненавидят его. Они принимают его таким, каков он есть, никогда не хотят из него уезжать или же убегают так далеко, как только могут. Но для нас идея «никогда не уезжать» означает избегать роста и перемен. Эти вещи — новые вещи, другие вещи — не вписываются в рамки «родного города», а родной город бывает по-настоящему уютным, пока вы не попытаетесь вырваться из общепринятых рамок. Для таких людей, как мы, людей, которые на самом деле не вмещаются в эти рамки, родной город может стать удушающим. Стать бессердечным».

Какое-то время мы все сидели молча, кивая и обдумывая ответ Джоны. Помню, я обрадовалась, что ответил именно он, потому что не была бы столь красноречива. Я бы сказала, что мои самые страшные, лишающие сил горести до сих пор живут в моем родном городке. Ответ Джоны был лучше.

Вначале он был гораздо более громогласным и харизматичным. Парнем, у которого в спортивной сумке всегда лежал классический роман. Который между чтением книг ради развлечения разгадывал кроссворды. Какой контраст с тем, каким он стал сейчас. У меня сердце сжимается от этих воспоминаний, а потом я улыбаюсь.

Во время того интервью, после того как его ответ ошеломил нас всех и заставил потерять дар речи, Джона рассмеялся, а затем с ухмылкой сказал: «Кроме того, это просто чертовски круто звучит».

И это был Джона. Проницательный и глубокий, с трезвым умом, всегда сглаживающий острые углы.

Я подхожу к перилам на краю крыши и облокачиваюсь на них, наклоняясь вперед и делая глубокий вдох. Воздух здесь лучше, чем в Лос-Анджелесе. И намного тише. Я слышу, как река плещется о скалы и лодки. Слышу тихую болтовню, смех и музыку. Таким мир я никогда не знала. Спокойный и расслабляющий. Содержательный.

Иногда я размышляю, где бы оказалась, не добейся группа успеха. Это иллюзорная игра, в которую я играю сама с собой. Я романтизирую гипотезу. Пытаюсь обмануть себя, думая, что была бы здоровее и счастливее. Пытаюсь представить себя одной из тех нормальных людей на набережной, потягивающих латте со льдом и болтающих о повседневной жизни.

Однако иллюзия никогда не длится долго. Реальность всегда врывается, напоминая мне, кем я была до того, как стала Сав Лавлесс. Нищей стриптизершей с многообещающей проблемой злоупотребления психоактивными веществами. Сбежавшим подростком из гнилой семейки. Уязвимой добычей для отвратительных, порочных людей.

Мне приходится смеяться над собой, иначе я заплачу.

Дело не в том, что я не благодарна за свое настоящее. Я благодарна. За поклонников, успех, деньги. У меня есть гребаный Грэмми. Этой роли в кино многие актеры добиваются на протяжении всей своей карьеры. Мне повезло, и я это знаю. То, что представитель лейбла услышал в баре округа Колумбия «Just One More» и разглядел потенциал «Бессердечного города», изменил всю мою жизнь.

Но в последнее время...

Черт, иногда я жалею, что он нас заметил, и даже не знаю, что это говорит обо мне.

— Малышка.

Вздрогнув, я поворачиваюсь к двери и вижу Рыжего, стоящего на террасе со скрещенными на груди руками и окидывающего меня оценивающим взглядом.

— Никакого прикрытия, — замечает он, оглядывая соседние крыши. — Любой, у кого есть камера на телефоне, может тебя снять. А с хорошим объективом это не составит труда сделать и с одной из тех лодок на реке.

Я фыркаю и качаю головой.

— Какой же ты обломщик веселья, — говорю я, подходя к нему. — Ты просто высасываешь удовольствие из всего.

Он поднимает бровь.

— А ты все еще помнишь, как веселиться?

Я бью его в живот, и он притворяется, будто ему больно, затем молниеносно приседает, выбрасывает ногу и делает мне подсечку. Я с глухим стуком приземляюсь на задницу.

— Мог хотя бы попытаться поймать меня. — Я стону, распластавшись на полу, и закрываю лицо ладонями.

— Мог, но не хотел лишать себя удовольствия.

Я кряхчу и пинаю его по ноге.

— Мудак.

Рыжий усмехается, затем подает мне руку.

— Вставай. Твоя дворняга начинает вести себя беспокойно. Не хочу, чтобы она съела диван.

Я тянусь к его руке и позволяю поднять себя на ноги, затем иду к двери.

— Она бы не стала его есть, — утверждаю я с уверенностью, которой не чувствую.

Он ничего не говорит, потому что знает, что я вру.

Я спускаюсь по лестнице на первый этаж и вижу, что Зиггс кружит у кухонного островка. Определенно, всего в нескольких секундах от того, чтобы съесть диван.

— Хочешь прогуляться по центру? — спрашиваю я Рыжего, и он качает головой, как я и ожидала. — Брось, Рыжий. Мы приехали в город на несколько дней раньше. Никто еще не знает, что я здесь. Мне хочется немного разведать местность до неизбежного преследования на каждом шагу.

Он раздумывает с секунду, затем неохотно кивает. Я улыбаюсь ему, затем бросаюсь к своему рюкзаку и достаю бейсболку. Собираю волосы в свободный пучок на затылке и низко натягиваю козырек на глаза, после чего надеваю солнцезащитные очки-авиаторы.

— Ты все равно похожа на себя, — замечает Рыжий, и я громко вздыхаю.

— Обломщик веселья.

Я подзываю Зигги, пристегиваю поводок к ошейнику и беру браслетик с мешочками для собачьих какашек. Затем, просто чтобы повредничать, бросаю браслет Рыжему и мило улыбаюсь. Он бесстрастно надевает его на запястье, и я закатываю глаза.

— Идем, Зигги, — говорю я, почесывая ей голову. — Давай прогуляемся.

Она кружит у моих ног и дышит, как сумасшедшая, вызывая у меня улыбку, но потом Рыжему просто необходимо все испортить.

— Кольцо, — напоминает он, и мои плечи напрягаются от раздражения.

— Нет.

— Да, Саванна. — Его голос суров, он использует отцовский тон, с которым у меня отношения любви/ненависти. — Ты согласилась. Пока не примешь решение, носи кольцо.

— Это так тупо, Рыжий. Это низкий и стрёмный ход, и ты это знаешь.

Он кивает.

— Херня полная. Но если не хочешь объявить о своей замене, ты должна его надеть. И, Саванна, я действительно не думаю, что ты хочешь, чтобы тебя заменили.

Я вздыхаю, затем со стоном топаю ногой, как ребенок. Весь этот бардак вызывает у меня желание разозлиться и закатить эпичную истерику. Но Рыжий прав, поэтому я неохотно копаюсь в рюкзаке в поисках бархатной коробочки с обручальным кольцом. Не глядя, напяливаю его на палец.

Кольцо великолепно. Это бесит меня чуть ли не больше, чем само предложение. Торрен знает меня лучше большинства людей. Изумруд в три карата с каплевидной огранкой на простом золотом обруче — это то кольцо, которое я бы прикрепила к доске свадебных образов, если бы была из тех, кто таким увлекается. Что заставляет меня задуматься, не описала ли я ему однажды это кольцо, когда находилась под кайфом, а потом благополучно об этом забыла.

Рыжий уже стоит у двери с Зиггс, поэтому, когда я подхожу к нему, делаю вид, будто собираюсь взять поводок. Когда он протягивает его мне, я хватаю его за руку, бросаюсь на него всем весом и делаю идеальную подсечку, разворачиваясь в сторону, так что он с грохотом приземляется на задницу. Я громко смеюсь, затем указываю на него, виляя бровями.

— Ты становишься медлительным.

Он встает на ноги.

— А ты становишься быстрее, когда трезвая.

— Знаю, — ухмыляюсь я, кольцо на пальце почти забыто.

Глава 18

САВАННА

Я выхожу из дома, Рыжий следует за мной.

Он набирает на кованой двери, ведущей из двора на улицу, код безопасности, и я слышу, как она открывается.

— Я должна использовать код, чтобы войти и выйти?

— Да.

— Хм. Под замком с охранником, — говорю я, и Рыжий хмыкает.

Он не будет поднимать эту тему, но я знаю, что он настаивал на этих дополнительных мерах безопасности из-за преследователя, который появился у меня в прошлом году. Какой-то сорокалетний мужик вообразил меня своей женой, и ухитрился вломиться в наш гастрольный автобус и украсть кучу моего нижнего белья. Он попал на камеры, но поймали его только три недели спустя в душевой кабинке моего гостиничного номера.

Он дрочил с моим гелем для тела.

От этого воспоминания меня передергивает. Парня упекли в учреждение для психически неуравновешенных людей, и я не стала выдвигать обвинения, потому что лейбл не хотел вызывать ажиотажа в СМИ. Я до сих пор дважды проверяю замки на дверях и окнах перед сном.

Мы с Рыжим идем по улице к набережной, останавливаясь через каждые несколько футов, чтобы Зигги что-нибудь понюхала. Она еще не очень хорошо справляется с прогулкой на поводке. Все время рвется с него. Да и, если честно, в целом, ведет себя непослушно. Она приучена к дому, и этим все сказано. Абсолютно никаких манер. Мне нравится.

На набережной многолюдно, но в нашу сторону никто не смотрит, кроме как для того, чтобы поприветствовать Зигги. Мне кажется, люди опасаются Рыжего, потому что он — покрытый татуировками гигант. Это работает в мою пользу. Я могу наслаждаться пейзажем и прогулкой. Ветерком, щекочущим кожу и успокаивающим нервы. Когда я вижу кофейню, посылаю Рыжему улыбку. Не могу сказать наверняка из-за его темных очков, но чувствую, как он на меня косится.

— Дворнягу туда не пустят, — заявляет он, и я пожимаю плечами.

— Тогда постой здесь с ней. Я вернусь через пять минут.

— А если тебя узнают?

Я снова пожимаю плечами. Это, в любом случае, вопрос времени, и тогда вспышки фотокамер и хвосты папарацци на несколько недель превратят мою жизнь в сумасшедший дом. Постепенно, надеюсь, волнение утихнет, и толпа сократится с двузначных чисел до однозначных.

— Хочешь один из тех замороженных напитков для детишек? — спрашиваю я его вместо ответа.

Он не говорит «да», но я знаю, что он хочет. Карамель со взбитыми сливками, потому что у моего большого страшного телохранителя, бывшего морского пехотинца, вкусовые пристрастия пятилетнего ребенка.

Я улыбаюсь ему и иду в кафе.

Здесь просто чудесно и пахнет восхитительно. Кофе и выпечкой. Похоже, раньше тут была автомастерская или что-то в этом роде, потому что по обеим сторонам дверного проема располагаются старые гаражные ворота. В настоящее время они подняты, и переднюю часть кафе от тротуара отделяют лишь металлические перила. Вдоль перил расставлены несколько столиков и стульев, давая посетителям возможность мило пообедать как в помещении, так и на открытом воздухе.

За разномастными столиками сидят несколько человек. Перед парнем открыт гигантский учебник, но он в наушниках и листает телефон. За одним из передних столиков работает на ноутбуке женщина, а на столе рядом с ней лежит недоеденная булочка. Человек за столиком в углу читает газету.

Никто не обращает на меня никакого внимания, и я расслабляюсь от облегчения. Возможно, я была готова вызвать переполох, но легче от этого не становится.

Я подхожу к кассе, и парень за ней встречает меня растерянной улыбкой. Я по-прежнему в авиаторах, так что знаю, что он видит лишь свое отражение в зеркальных линзах.

— Привет, — говорит он, склонив голову набок. — Добро пожаловать в «Бинери» в Порт-Тауне. Что я могу вам предложить?

Я снова просматриваю меню, затем заказываю большой латте с дополнительной порцией эспрессо для себя и замороженный кофе с карамелью для Рэда. Со взбитыми сливками сверху.

— И можно мне еще шесть кексов с черникой?

Паренек кивает.

— Конечно. Имя для заказа?

— Присцилла, — называю я один из псевдонимов, которым пользуюсь на публике, затем иду к доске объявлений и, пока варится кофе, просматриваю их.

Изучаю листовку о серии городских летних концертов на воде — куча трибьют- и джем-бэндов, в том числе, один из которых, вероятно, исполняет каверы на мои песни, — когда мой телефон издает сигнал. Я достаю его из кармана, но в темных очках не могу прочитать сообщение на экране. Спустив очки на переносицу, разблокирую экран телефона.

Рыжий: Твоей дворняжке надо пописать.

Я: Так отведи ее пописать.

Рыжий: Выходи.

Я закатываю глаза. Я не оставлю кофе только для того, чтобы пройти дальше по кварталу и нянчиться со своей собакой, пока та писает в траву.

Я: Кофе еще не готов. Просто выгуляй ее, пока она снова не написала тебе на туфли. Вы скоро вернетесь. Все будет хорошо.

Появляются точки набора текста, затем исчезают, затем снова появляются, а затем исчезают. Выглянув в окно, вижу, как Зигги в нетерпении вертится вокруг Рыжего, а тот хмуро смотрит на свой телефон. Я ухмыляюсь. Как раз в тот момент, когда я собираюсь написать ему снова, приходит его ответ.

Рыжий: Скоро вернусь. Никуда не уходи.

Я посылаю ему эмоджи с какашками, он кладет телефон в карман и уходит.

Я возвращаю свое внимание к доске объявлений и просматриваю еще несколько листовок — завтра гаражная распродажа на Каштановой улице, потерялся кот по кличке Нибблс, студент колледжа, приехавший на лето домой, посидит с вашим ребенком, поухаживает за домашними животными, присмотрит за домом или почистит бассейн — затем меня пугает слабый вздох. Перевожу взгляд на звук и вижу маленькую девочку лет семи-восьми, с растрепанными каштановыми кудряшками, вытаращившую на меня большие ярко-голубые глаза.

Смотрю на бариста, затем подношу палец к губам.

— Шшш.

Указываю на коридор с туалетными комнатами, находящимися вне поля зрения бариста и большинства клиентов. Девочка быстро кивает, поворачивается и бежит в коридор. Я следую за ней.

Как только мы остаемся одни, она начинает подпрыгивать.

— Обожемой, это вы? Да, вы. Правда же, вы? То есть, это вы, но обожемой, обожемой.

Я смеюсь и киваю.

— Это я.

— Умопомрачительно, — шепчет она, и я снова смеюсь.

— Умопомрачительно? Сколько тебе лет?

— Семь и три четверти.

— Это длинное слово для ребенка семи лет.

— И три четверти, — уточняет она и широко улыбается, демонстрируя два недостающих зуба. — Я умнее папы.

— Думаю, умнее и меня тоже, — говорю я, и она улыбается еще шире. — Как вас зовут, мисс Гений?

— Бриннли. Можете звать меня Бринн. Многие зовут меня Бринн. Кроме папы. Обычно он называет меня Босс.

— Босс мне нравится. Ты властная?

— Да, довольно часто. — Она глядит мне за плечо. — А вот и мой папа! Вы можете подписать одну из моих книг? Папа! Она может подписать одну из моих книг?

Я поворачиваюсь с широченной улыбкой, чтобы поприветствовать папу девочки, но улыбка тут же исчезает, как только мой взгляд останавливается на мужчине передо мной.

Он выглядит по-другому, но в то же время точно так же, и, кажется, мы просто смотрим друг на друга через годы. Его плечи шире, короткие рукава футболки плотно облегают бицепсы. Волевая челюсть покрыта темной, аккуратно подстриженной бородой, но маленькая ямочка на подбородке все равно видна, и в голове проносится воспоминание о том, как я касалась ее указательным пальцем. Волосы у него более лохматые, чем когда-либо, русый цвет потемнел, но суровый разлет бровей все тот же, как я помню, а эти губы я до сих пор вижу во снах.

Он держит пакет, полный книг, и я открываю рот, чтобы заговорить, как раз в тот момент, когда он кладет руку на плечо Бринн и уводит ее за собой. Мой желудок опускается. Он действует как настоящий родитель. Будто защищает ее. Я хмурюсь. Он защищает ее от меня?

И тут меня осеняет.

Это его дочь. Бринн — его дочь.

Я подсчитываю в уме, и все складывается.

Вынуждаю себя выкинуть из головы образ того, как он стоит посреди моей обшарпанной гостиной в Майами. Я стискиваю зубы и медленно вдыхаю через нос, изо всех сил пытаясь не погрузиться в то воспоминание. Мобильный телефон. Снимок УЗИ. Его «однажды». Но тут третий сюрприз наваливается мне на грудь и давит, и для меня все кончено.

На его левой руке кольцо. Оно черное и выглядит так, будто сделано из силикона, но его значение отрицать нельзя. Обручальное кольцо.

— Тебя заставят жениться на ней.

— Ни в коем случае, они так не поступят.

— Очень даже поступят.

— Неважно, чего хотят они. Я не буду этого делать.

Мне почти хочется рассмеяться. Леви Купер стоит передо мной, оберегая от меня свою дочь, словно от опасной незнакомки, а на его пальце обручальное кольцо. Мой взгляд перебегает за его спину в поисках той, кто могла бы быть его женой. Той, кто стала его единственной. Когда я никого не вижу, снова перевожу взгляд на его лицо, но он не смотрит на меня.

Он смотрит на мою руку.

Мою левую руку.

И внезапно мое изумрудное липовое обручальное кольцо кажется моим мечом и щитом. Я сгибаю пальцы, наблюдая, как Леви стискивает челюсть, затем медленно поднимаю руку и прижимаю ее к груди. Его глаза следуют за моим движением, на мгновение замирают, а потом поднимаются к моему лицу.

— Э-м, папа, ты меня слышишь? — спрашивает Бринн и, высунув голову из-за его спины, дергает его за футболку. — Можно она подпишет, папа? Пожалуйста?

Ничего не говоря, не сводя с меня своего сурового взгляда, он передает пакет с книгами Бринн, и та быстро опускается на пол и роется в нем. Вскакивает она уже с журналом в руке.

— О, нет. — Бринн смотрит на меня. — У меня нет ручки. У вас есть ручка?

— Присцилла, — зовет бариста, и я моргаю, слегка качая головой, чтобы избавиться от тумана воспоминаний, нахлынувшего с появлением Леви.

— Мой кофе, — неуверенно говорю я, прежде чем снова взглянуть на Бринн и выдавить из себя улыбку.

Я вглядываюсь в ее лицо, ища черты Леви, но вьющиеся каштановые волосы и голубые глаза, должно быть, достались ей в наследство от семьи со стороны матери.

— Я возьму маркер у бариста, хорошо, Босс?

Она кивает, демонстрируя беззубую улыбку, и проходя мимо Леви, я держусь от него подальше. С судорожным вздохом поворачиваю за угол в обеденную зону, но тут же задыхаюсь при виде того, что меня ждет.

— Вон она. Это она. Она здесь.

Вспышка.

— Сав, когда ты приехала в город?

Вспышка.

— Ты здесь с Торреном Кингом?

Вспышка.

— Сав, это правда, что вы помолвлены?

— Покажи нам кольцо, Сав.

Вспышка. Вспышка. Вспышка.

— Бл*ть.

На тротуаре, должно быть, от десяти до пятнадцати папарацци прилипли к металлическим перилам кафе с направленными на меня камерами. Лица мне незнакомы, но это не значит, что кто-то из них не последовала за мной из Лос-Анджелеса.

К счастью, у входной двери стоит бариста, и, похоже, он ее запер, но это лишь вопрос нескольких секунд, прежде чем один из этих идиотов сообразит, что можно просто перепрыгнуть через перила, чтобы попасть внутрь. Вот засада.

— У группы действительно перерыв, Сав?

— Группа распалась из-за ваших отношений с Торреном Кингом?

— Он снова тебе изменил? Или ты снова изменила ему?

— Когда ты вышла из лечебницы, Сав?

— Сав, что ты можешь сказать о…

Я разворачиваюсь и иду обратно в коридор, тянусь за телефоном, чтобы позвонить Рыжему и узнать план побега, и врезаюсь в твердую грудь. Пальцы Леви обвивают мои предплечья, и хотя это всего доля секунды, — едва достаточно, чтобы вдохнуть его пряный, чистый аромат — кажется, он притягивает меня ближе. Будто сжимает хватку. Будто не хочет отпускать.

— Идем, — рявкает он, затем разворачивается и толкает меня дальше по коридору.

Я не задаю вопросов. Просто делаю, как он говорит. Он хватает Бринн за руку и спешно идет мимо меня, а я следую за ним к двери, ведущей в переулок за кафе.

— Белый пикап, — бросает он, указывая на машину, припаркованную в конце переулка. — Бегом.

И я бегу.

Я, Леви Купер и дочь Леви Купера мчимся по переулку, уворачиваясь от камней и выбоин, пока он не открывает заднюю дверцу потрепанного старого пикапа и не засовывает Бринн внутрь, в то время как я забираюсь на пассажирское сиденье и опускаюсь на коврик между многоместным сиденьем и бардачком.

Леви заводит грузовик как раз в тот момент, когда мой телефон начинает звонить, и я неуклюже поворачиваюсь, чтобы достать его из кармана.

— Рыжий, — выдыхаю я в трубку.

— Где ты? — его голос ровный, без намека на панику, но я знаю, что она, вероятно, есть.

— Я в порядке. Я с... — я перевожу взгляд на Леви. Он смотрит прямо в лобовое стекло. — Я с местными жителями. Они показали мне выход. Тебя кто-нибудь видел?

— Нет, — отвечает он, звуча так, будто бежит. — Местные могут отвезти тебя обратно к дому?

Я сглатываю и снова смотрю на Леви. Он кивает, подтверждая, что слышал вопрос, но на меня по-прежнему не смотрит.

— Да.

— Я буду у ворот. Впущу вас.

Я говорю ему «хорошо» и отключаюсь.

— Где дом? — спрашивает Леви резким и холодным голосом. Ни тепла. Ни нежности. Ничего, кроме стальной формальности и тонко завуалированного гнева.

Я называю ему адрес, и он включает поворотник, разворачивая грузовик и направляясь обратно в мою часть города.

— Эти люди достойны осуждения, — раздается с заднего сиденья голосок Бринн. Я почти о ней забыла. — Они были так грубы.

— Черт, — ворчу я, зажмуриваясь. — Прости, Бриннли. Ты в порядке?

— О, да, я в порядке. Но это было просто возмутительно.

Я фыркаю от смеха. Ну что за кайфовый ребенок.

— Мне жаль, что вы так и не получили кофе, — сочувствует она, и хотя я не могу ее видеть со своего места на коврике, в ее голосе слышится искренность.

— Все в порядке, Босс, — весело отвечаю я, — я получу свой латте позже.

Изо всех сил пытаюсь вести себя так, будто весь этот инцидент не вызвал во мне крайнюю неуверенность. Просто еще один день из жизни печально известной рок-звезды. Просто еще один кошмар отвергнутой любовницы. Ничего страшного. Я не напугана. Такая же спокойная и хладнокровная, как и всегда.

Я чувствую, как грузовик тормозит, и вижу через лобовое стекло кованые железные ворота моего арендованного жилища. Они медленно открываются, и Леви заводит грузовик во двор. Я приподнимаюсь с коврика и тянусь к дверной ручке, встречаясь через окно с взглядом Рыжего.

— Ему нужно с тобой поговорить, — обращаюсь я к Леви.

Он без слов заглушает мотор, но поворачивается к Бринн.

— Оставайся здесь.

— Но, папа, я могу…

— Бринн. Оставайся. Здесь. Это не обсуждается.

Я смотрю на ее нахмуренные брови, а выпяченную губку. Впервые с момента нашей встречи она действительно выглядит на свой возраст. Фыркнув, она скрещивает руки на груди.

— Ну, и прекрасно.

Леви открывает дверцу и выходит из машины, и я делаю то же самое, пользуясь моментом, чтобы послать Бринн улыбку.

— Было приятно познакомиться с тобой, Босс.

Ее губы подрагивают в едва заметном намеке на улыбку, затем она отводит взгляд, продолжая дуться. Сдержав смешок, я захлопываю дверцу пикапа. Зигги не видно, значит, она внутри. Я бы спросила о ней, но Рыжий уже бурно спорит с Леви, когда я подхожу к ним. При виде бумаг в его руке я напрягаюсь.

— Я ни под чем не поставлю свою подпись, — рявкает Леви.

— Это ради вашего же блага, как и ради блага мисс Лавлесс, — рычит в ответ Рыжий.

Челюсти обоих мужчин стиснуты, бицепсы напряжены. Рыжий на пару дюймов выше Леви, но мне кажется, Леви бы устоял — по крайней мере, в течение нескольких минут — если бы им пришлось схлестнуться.

Леви теперь больше. Более мускулистый. Не громоздкий, как от поднятия тяжестей в тренажерном зале, но поджарый и крепкий. Прибавил мышц во всех нужных местах. Трудился руками. Прежде чем я успеваю остановиться, в сознании проносится изображение его обнаженного тела надо мной, и я не могу не задаться вопросом, как бы он сейчас выглядел. В той же позе. В тех же действиях. Но взрослый Леви.

— Что происходит? — спрашиваю я, расправляя плечи.

— Местный не хочет подписывать соглашение о неразглашении.

Я бросаю взгляд на Леви, но он не перестает пялиться на Рыжего.

— Почему?

— Не хочу, чтобы мое имя упоминалось в каких-либо документах, касающихся Сав Лавлесс, — отвечает Леви Рыжему, и во мне вспыхивает ярость. Стиснув зубы, вдыхаю через нос, прежде чем заговорить, и прожигаю взглядом его лицо.

— Если думаете, что сможете передать информацию в прессу за деньги…

Леви уничижающе смеется, и когда, наконец, смотрит на меня, я изо всех сил стараюсь не вздрогнуть. Вместо этого выпрямляю спину и сужаю глаза. Огонь против огня.

Если он может вести себя как засранец, то и я могу.

— Я сказал, что не хочу, чтобы мое имя упоминалось хоть с чем-то, касающимся тебя. Не хочу ассоциации. Я ни хрена не собираюсь сливать прессе.

Боже, это больно. Я сильнее скрежещу зубами, вена на моей шее пульсирует так быстро, что кажется, вот-вот взорвется.

— Если не подпишешь соглашение о неразглашении, мы будем вынуждены действовать на опережение. Связаться с лейблом. Кто знает, как поступят они, чтобы повернуть историю в мою пользу…

— Какую еще нахрен историю?

— Какую бы ты ни выдумывал ради денег от СМИ.

Это блеф. Я блефую. Он говорит, что не обратится к прессе, и я ему верю, но будь я проклята, если позволю ему выиграть. Я делаю шаг вперед.

— Меня защитят в любом случае. Подписание соглашения о неразглашении облегчит жизнь всем.

Леви поднимает бровь и склоняет голову набок.

— Потому что лейбл проделал большую работу, чтобы твое прошлое не попало в таблоиды, да?

Смысл его слов подобен удару под дых. Мне хочется охнуть. Хочется вздрогнуть. Хочется ударить посильнее. Ничего из этого я не делаю. Лишь наклоняю голову в противоположную сторону и тоже приподнимаю бровь.

— А ты хочешь воспользоваться этим шансом?

Мы смотрим друг на друга четырнадцать секунд. Да, я считаю про себя, ожидая. Моргаю один раз, а потом вижу, как он сдается. Его ноздри раздуваются, звучит еле слышное рычание, от которого пальцы на ногах подгибаются, а затем Леви поворачивается к Рыжему.

— Где гребаная ручка?

Рыжий шлепает в ладонь Леви документы, а затем ручку, и Леви подписывает, не читая.

— Вы не можете…

— Без проблем, — перебивает Леви Рыжего, а затем сует подписанное соглашение о неразглашении обратно в его татуированные руки.

Леви поворачивается, чтобы уйти, и я обращаю внимание на маленькую девочку в грузовике. Ради нее я выдавливаю из себя улыбку и машу рукой на прощание, как раз в тот момент, когда передо мной встает широкая грудь. Я вскидываю голову и поднимаю глаза, чтобы встретиться глазами с Леви. В очередной раз его переполняет едва сдерживаемый гнев, и мне хочется вбить ему в голову немного здравого смысла.

Почему, черт возьми, он так со мной обращается? Вообще-то, это мне надо на него злиться. А не наоборот.

— Что? — цежу сквозь зубы и вижу, как на его щеке дергается мускул.

— Держись подальше от моей дочери.

У меня отвисает челюсть, а глаза широко распахиваются. На мгновение я действительно теряю дар речи. Заставляю себя сглотнуть и сжимаю кулаки по бокам. Не может быть, чтобы я правильно расслышала.

— Прости, что ты только что сказал?

— Я сказал: держись подальше от Бринн. Она хороший ребенок и, к сожалению, боготворит тебя.

Я моргаю, ожидая продолжения, но больше он ничего не говорит. Да этого и не нужно. Я узнаю этот тон. Узнаю эти слова и чувство, которое он так громко ими выразил.

— Так ты боишься, что я… что? Развращу ее? Заражу своим сомнительным поведением твою семилетнюю дочь?

После моего заявления его лицо не меняется. Он даже не вздрагивает. Ни раскаяния, ни стыда. Я попала в цель.

— Я не хочу, чтобы реальность испортила образ, который она себе придумала. Она слишком юна для подобного разочарования.

— Ясно, — выдавливаю я, — потому что, на самом деле, Сав Лавлесс — ужасное разочарование. Ты даже не знаешь меня.

— Я знаю достаточно.

— Из бульварных сплетен?

Он проводит взглядом по моему телу, останавливаясь на кольце, затем снова смотрит мне в глаза.

— Так ты хочешь сказать, что не кочевала из одной реабилитационной клиники в другую? Не перевстречалась с половиной Голливуда? Не состоишь в токсичных отношениях со своим дрянным бас-гитаристом? Это все не о тебе? О какой-то другой Сав Лавлесс? О какой-то другой группе?

Его вопросы риторические, а голос чертовски близок к насмешке, так что я ничего не отвечаю. Лишь держу плечи расправленными, а лицо непроницаемым. Я могла защититься. Перечислить все то хорошее, что я сделала, и рассказать о своих успехах. Но какой в этом смысл?

— Она хороший ребенок, — снова повторяет он. — Ей не нужно твое влияние.

Я фыркаю и медленно качаю головой.

— Боже. Ты говоришь так же, как твоя мать, ты знаешь это? Думаю, яблоко все-таки упало недалеко от яблони.

Мускул на его щеке снова дергается, пока мы смотрим друг на друга. Я понимаю, что это новый жест, но еще не уверена, что он означает. Жду, что он ответит мне тем же — упомянет об употреблении моей матерью наркотиков и меняющемся списке гостей в спальне, — но он этого не делает. Я сопротивляюсь желанию изучить его лицо, вместо этого удерживая его суровый взгляд. У меня большой жизненный опыт в ограждении себя от суждений других. Меня это давно перестало беспокоить.

Ничье мнение обо мне не могло ранить сильнее, чем мое собственное.

До настоящего момента.

Расстояние между нами, кажется, сокращается, когда он наклоняется вперед, нависая надо мной.

— Держись от нее подальше, — повторяет он, и от его защитного тона по коже бегут мурашки, но я не хочу, чтобы он это заметил.

Я делаю гигантский шаг назад, склоняю голову набок и поднимаю левую руку, чтобы отдать честь. Выдавливаю из себя приторную улыбку и хлопаю ресницами, изображая примерное послушание.

— Как скажете, сэр. Есть еще какие-нибудь пожелания, прежде чем я вышвырну вашу напыщенную, снисходительную задницу с моего двора?

Уголок его губ дергается — блеклый призрак улыбки. Его взгляд падает на мои ухмыляющиеся губы и задерживается там достаточно долго, чтобы у меня перехватило дыхание. Затем снова приземляется на мое изумрудное обручальное кольцо. В ответ на мой вопрос он отрицательно мотает головой и направляется к своему грузовику. Проходя мимо, его шаги замедляются. Он так близко, что я чувствую тепло его тела, хотя мы и не соприкасаемся.

— Добро пожаловать в город, мисс Лавлесс, — его низкий голос обволакивает мое сценическое имя так, что оно звучит почти непристойно. — Увидимся в понедельник.

Мне требуется мгновение, чтобы мозг обработал его последнюю фразу. Но к тому моменту Леви уже отъезжает с подъездной дорожки, а Рыжий закрывает ворота.

Увидимся в понедельник?

Раздаются шаги Рыжего по булыжнику, и он подходит и встает рядом со мной.

— Это тот парень из…

— Танца на коленях и изолятора, — киваю я.

Рыжий удивленно мычит, но больше ничего не говорит. Почувствовав на себе его взгляд, я смотрю на него и хмурюсь.

— Мисс Лавлесс? Серьезно?

Рыжий пожимает плечами.

— Профессиональный подход.

Я фыркаю и закатываю глаза. Профессиональный подход — моя задница. Он просто хотел выглядеть устрашающе, будто роста в шесть футов и пять дюймов и горы мускулов, покрытых татуировками, недостаточно.

Я поворачиваюсь и иду к дому. Мне нужно найти мою собаку и мою гитару.

Увидимся в понедельник?

Проклятье. Я почти боюсь узнать, что он имел в виду.

Глава 19

ЛЕВИ

Я так крепко сжимаю руль, что костяшки пальцев побелели.

Она прекрасно выглядит. Правда, прекрасно.

Я видел ее фото в журналах и по телевизору, но есть нечто особенное в том, чтобы увидеть ее вживую. Раньше я мог притворяться, что она просто еще одна знаменитость. Серебристые волосы облегчали задачу. В своих воспоминаниях я мог отличить солистку «Бессердечного города» от дикой брюнетки со смеющимися глазами. Но сегодня в кофейне, когда ее длинные волосы были стянуты назад и спрятаны под бейсболкой, она была Саванной, девушкой, которую я до сих пор считаю своей.

Которую я всегда считал своей.

Голос у нее чуть ниже, более хрипловатый. Сексуальный в том смысле, что пронзает меня насквозь. Я не могу перестать думать о том, как бы он звучал сейчас по сравнению с прошлым. Когда она делилась бы со мной в темноте секретами, поддразнивала с озорной ухмылкой или подбивала бы сделать то, что, как мы оба знали, мне делать не следовало. Когда стонала бы мое имя.

Будет ли она по-прежнему владеть подо мной так, как раньше? Все еще полностью управлять моим сердцем и разумом?

Ответ я уже знаю.

Я сильнее сжимаю руль и бросаю взгляд в зеркало заднего вида.

Бринн скрестила руки на груди и хмуро смотрит в окно. Она не сказала ни слова, и я чувствую себя мудаком. Но в свою защиту скажу, что я не был готов к ее сегодняшней встрече с Саванной. И ни хрена не был готов к толпе папарацци. Вечером нужно будет порыться в Интернете и убедиться, что мы с Бринн не засветились ни на одной из тех гребаных фото.

— Хочешь сегодня остаться на ночевку у мисс Шэрон?

Бринн пожимает плечами. Обычно она любит ночевки у Шэрон, что показывает, насколько она зла. Мисс Шэрон даже начала украшать гостевую комнату по вкусу Бринн. За последние два года она стала для Бринн кем-то вроде приемной бабушки, и я был ей благодарен за это, несмотря на чувство вины.

Меня съедало изнутри наблюдать за тем, как они ладят. Как Бринн с ней сближается. Когда я нанял Шэрон офис-менеджером, мне и в голову не приходило, что у них с Бринн завяжутся отношения. Я хотел их прекратить — даже говорил об этом с Шэрон, — но потом понял, что Бринн заслуживает большего количества людей в своей жизни, которые ее любят, а Шэрон определенно одна из них.

— Хочешь, отвезу тебя домой за необходимыми вещами и планшетом? Бьюсь об заклад, мисс Шэрон заказала бы пиццу и устроила бы вечер кино.

Бринн морщит носик и снова пожимает плечами, поэтому я громко вздыхаю.

— Ладно, тогда оставайся дома со мной.

Она садится прямо и смотрит на меня в зеркало. Ее брови нахмурены, а губы подрагивают. Я практически вижу борьбу, происходящую в ее головке. Она полна решимости устроить мне бойкот, но вечера кино с мисс Шэрон ей очень нравятся.

— Что скажешь, Босс?

Она поджимает губы, снова пожимает плечами, затем громко стонет.

— Ладно. Хорошо.

Я ухмыляюсь и киваю. Бринн не произносит ни слова до конца поездки, но и не хмурится.

Когда я подъезжаю к нашему дому, она выпрыгивает и вбегает внутрь, так что я звоню Шэрон.

Как я и предполагал, она рада, что Бринн останется, и говорит мне, что завтра приведет ее в офис. Шэрон дает мне краткий отчет о ходе работ на наших объектах, затем мы заканчиваем разговор планом забросить Бринн через час. Когда я поднимаюсь по лестнице и вхожу в дом, меня уже ждет Бринн с журналом в руке.

— Она так и не подписала, — говорит она, и у меня внутри все сжимается. В ее глазах стоят слезы, и она изо всех сил старается не заплакать. — Я так хотела, чтобы она подписала.

Я подхожу и притягиваю ее к себе.

— Я подпишу его, Босс.

— Уверен? — Она сопит мне в рубашку, и я крепче ее обнимаю.

— В понедельник я возьму журнал с собой и дам ей его подписать, — обещаю я.

Бл*ть. Я надеялся, что мне больше не придется общаться с Саванной. Может, я смогу переложить эту работу на одного из моих ребят.

— Спасибо! — вопит Бринн, затем поворачивается и бежит вверх по лестнице, крича на ходу: — Я почти собралась!

Раздается хлопок двери, за которым тут же следует громкая музыка. Закрытая дверь и пол приглушают звуки, но я все равно могу сказать, что играет.

Гребаный «Бессердечный город».

Я буквально не могу сбежать от Саванны Шоу.

***

— Спасибо, Шэрон.

Я закрываю дверцу грузовика и подхожу к крыльцу, где стоит Шэрон. Бринн уже молниеносно скрылась в маленьком домике. Я пинаю ступеньку, убеждаясь, что результаты ремонта прошлого лета держатся, затем трясу перила лестницы, проверяя их прочность.

— Это вообще не проблема, — заверяет Шэрон. — Ты же знаешь, мне нравится, когда она здесь.

Я осматриваю ставни и оконную раму. Теперь, когда самый ужасный период весеннего цветения закончился, дому не помешала бы уборка.

— В эти выходные я пришлю Лукаса с моечной машиной и…

— Нет, не пришлешь, Леви Купер. Об этом я могу позаботиться сама.

Я поднимаю бровь.

— Тогда почему до сих пор не позаботилась?

— Потому что мой крутой босс заставил меня работать сверхурочно, в то время как сам пытается в одиночку восстановить разрушения от недавнего урагана, вот почему.

Я смотрю мимо нее в сторону дома и зову Бринн. Она выбегает из дверей, спрыгивает с крыльца и обнимает меня за талию. Все никак не могу привыкнуть к тому, насколько она выросла за последние несколько месяцев. На школьном медицинском осмотре в прошлом августе она была всего четыре фута. Я провожу руками по ее затылку, приглаживая непослушные каштановые кудри, и возвращаю объятие.

— Веди себя хорошо с мисс Шэрон, — напутствую я, и она смеется, отпуская меня и отступая назад.

— Да, папа.

Я ухмыляюсь и затем смотрю на Шэрон.

— Звони, если я вам понадоблюсь.

— С нами все будет в порядке. Увидимся завтра.

— Развлекайся, Босс.

В последний раз взъерошиваю волосы Бринн и направляюсь к грузовику. Как только сажусь за руль, отправляю Лукасу сообщение, чтобы в понедельник он помыл дом Шэрон. Шэрон может быть упрямой, но и я тоже.

Свернув с дороги, направляюсь в один из моих любимых баров в гавани, «СэндБар». Он стоит прямо на воде, кухня открыта допоздна, а летом в большинстве субботних вечеров во внутреннем дворике звучит живая музыка. Никаких знаменитостей, — только местные музыканты и группы — но выступления всегда хороши. После такого насыщенного дня, мне не помешало бы холодное пиво, океанский бриз и музыка, не связанная с Саванной.

В баре настолько многолюдно, насколько можно ожидать в пятницу вечером. Некоторые из моих парней играют за бильярдными столами сзади и замечают, когда я вхожу. Они зовут меня по имени, и я им киваю, но к ним не присоединяюсь. Вместо этого устраиваюсь за барной стойкой.

— Привет, незнакомец, — через минуту говорит Молли, уже протягивая мне открытую бутылку. — Давно тебя не видела.

Я беру пиво и бормочу слова благодарности.

— Работы выше крыши, — отвечаю я, отпивая из бутылки.

Она упирается руками в барную стойку, приподнимая грудь кверху так, что ее декольте чуть не вываливается из глубокого выреза майки. Я позволяю себе скользнуть взглядом по ее ключице и выпуклости грудей, прежде чем вернуться к ее лицу. Сюда я пришел не за этим, но теперь, раз уж я здесь...

— Полагаю, роль святого и спасителя — тяжелая работа, — говорит она.

Я делаю еще один щедрый глоток пива, пристально глядя в ее глаза, и она прикусывает нижнюю губу.

— Я не вижу Бринн, — говорит она через мгновение. — Ты сегодня в свободном полете?

Я киваю, и она мягко улыбается, ее розовые губы кокетливо изгибаются вверх, что мне хорошо знакомо. Обычно я не встречаюсь с женщинами из моего маленького городка. Если мне нужен кто-то на ночь или на неделю, я делаю это за пределами округа. Но у нас с Молли есть соглашение. Она знает условия и хранит все в тайне. Просто секс, никаких отношений. Она не приходит ко мне, когда Брин дома. Мы не звоним и не пишем друг другу, если только не для подтверждения встречи. Мы не остаемся на ночь. Не обнимаемся. Не ведем разговоры в постели.

Только занимаемся сексом. Без всяких обязательств.

— Сегодня я заканчиваю в одиннадцать.

Я ухмыляюсь, отчего ее обнаженные ключицы окрашиваются в розовый, а дыхание учащается. Поставив бутылку на стойку, наклоняюсь вперед, приближаясь губами к ее уху.

— Одиннадцать ноль пять.

Я отстраняюсь, и она подмигивает мне, затем идет к другим посетителям. Взяв пиво, я направляюсь к столику во внутреннем дворике, чтобы занять место в баре на открытом воздухе. Как только я сажусь, на барной стойке появляется еще одна бутылка пива, я поднимаю глаза и вижу Чета, еще одного бармена.

— Тебе нужна добавка, — говорит он.

— Спасибо.

— На твой счет? — спрашивает он, и я поднимаю бутылку в знак подтверждения, затем обращаю внимание на воду.

Наш городок находится прямо в устье реки перед ее впадением в Атлантику, поэтому вода здесь соленая, а по ночам слышно, как волны разбиваются о далекий берег.

Лодки пришвартованы на ночь, и я наблюдаю, как их силуэты качаются под легким движением течения. В музыкальном автомате в баре играет классический рок, а из динамиков во внутреннем дворике льется музыка. Во время вечерних концертов музыкальный автомат отключают, но сегодня он работает и им можно пользоваться бесплатно.

Закрыв глаза и глубоко вдохнув, я сознательно расслабляю плечи и челюсть, а затем представляю, как выдыхаю все напряжение. Это упражнение заставлял нас выполнять социальный работник из группы поддержки, и я продолжал его делать даже после того, как перестал посещать группу. Бринн я до сих пор вожу на сеансы к ее консультанту, но после урагана я перестал находить время для себя.

У меня есть дела поважнее, и, обычно, после посещения группы поддержки, я чувствовал себя хуже, а не лучше.

Я допиваю первое пиво и меняю его на новое, которое принес Чет, затем откидываюсь на стойку и снова устремляю взгляд на темный горизонт. Пытаюсь раствориться в шуме воды, но мои мысли постоянно возвращаются к Саванне.

Видеть ее было, как получить удар в грудь.

Видеть ее с Бринн? Невыносимо.

От нее исходил аромат ванили и персиков, что полностью соответствует ее имени — Саванна, но оно имеет шокирующий контраст с ее внешностью. Ваниль и персики намекают на южную сладость, но в Саванне нет ничего сладкого. С длинными серебристыми волосами, в массивных черных ботинках и с ярко-красной помадой Саванна выглядит так, будто от нее веет гвоздикой или кардамоном. Корицей и имбирем. Сигарами и виски. Чем-то пряным. Манящим. Опасным.

Я сжимаю кулаки по бокам. Ощущение ее предплечий до сих пор не пропало с моих ладоней, воспоминания неумолимы и отказываются исчезать. Ее кожа была горячей. Саванна всегда была теплой на ощупь. Помню те ночи, когда она спала в моей постели. Она была как персональная печка. После ее ухода все стало холоднее.

«У меня горячая кровь, — сказала она мне однажды. — Вот почему я такая темпераментная».

Тогда я ей поверил. Даже сейчас я все еще верю в это.

Странно, что после стольких перемен, что-то по-прежнему остается прежним.

Я допиваю второе пиво и делаю знак Чету, чтобы он принес мне третье. Несмотря на настроение, я ухмыляюсь, когда подношу бутылку к губам. То, как она улыбнулась мне во дворе ее дома и отсалютовала. Приторный тон ее голоса. То, как дерзко она вскинула голову и окинула меня оценивающим взглядом.

«Есть еще какие-нибудь пожелания, прежде чем я вышвырну вашу напыщенную, снисходительную задницу с моего двора?»

Мне потребовались все силы, чтобы не засмеяться.

Я вел себя с ней как мудак. Мне пришлось. Но то, как она мне дерзила? Будь я проклят, если я не хотел схватить ее и поцеловать.

«Как скажете, сэр».

Я смеюсь над воспоминанием. Ее голос крутится у меня в голове. Этот сексуальный, хриплый голос. «Как скажете, сэр». Я подавляю стон, когда в моем сознании проносится образ ее серебристых волос, намотанных на мой кулак. И ее, на коленях.

«Как скажете, сэр».

Гребаная Саванна Шоу.

Молли возникает передо мной в идеальный момент. Ее улыбка соблазнительная, глаза чуть прикрыты и игривы. Я смотрю на часы.

— Одиннадцать ноль пять, — говорю я.

Вовремя. Молли никогда не опаздывает.

Я раздвигаю ноги, и она встает между ними, проводя руками вверх по моим бедрам. Ощущения намекают на алкоголь в моей крови: поверхностные и приглушенные.

— Хочешь выбраться отсюда? — спрашивает Молли, кивая на боковую дверь, ведущую на стоянку для персонала. Я мысленно подсчитываю количество выпитого пива и несколько раз моргаю, глядя на одну из вывесок бара на стене.

— Я не могу сесть за руль, — честно признаюсь я, и она хихикает.

— Все в порядке. — Она берет меня за руку и отступает. Я поднимаюсь и следую за ней через боковую дверь.

На парковке музыка из бара звучит также громко, и Молли начинает пританцовывать, виляя и тряся попкой, кокетливо улыбаясь мне через плечо, пока мы идем к ее машине. Она разворачивается, затем прижимается спиной к моей груди и трется о мой пах своей попкой. Я все еще не могу прогнать образ Саванны на коленях, зовущей меня сэром, поэтому стону от прикосновения, импульсивно дергая бедрами вперед.

— Господи, Леви, — шепчет Молли, протягивая руку назад и обхватывая мою промежность ладонью. — Ты уже готов ко мне?

Я ничего не говорю.

Да и что я могу сказать?

Что, на самом деле, у меня эрекция от мыслей о девушке, разбившей мне сердце?

Неа.

Я держу рот на замке и позволяю ей ласкать меня через джинсы, с каждым нажатием ее руки мой член увеличивается в размерах. Я утыкаюсь носом в ее волосы и вдыхаю, но ощущаю лишь запах лака для волос и лаванды. Я хватаю ее за бедра и разворачиваю лицом к себе, и она обвивает руками мою шею. Когда она меня целует, я ей отвечаю, и вкус у нее такой же, как обычно. Ее язык переплетается с моим, как обычно. Она хнычет мне в рот, как обычно.

Но больше ничего не ощущается так, как обычно.

Я провожу руками по ее спине и сжимаю ягодицы, прежде чем приподнять ее и посадить на капот машины. Не на ее машину. Вероятно, Чета. Она обвивает меня ногами, а я целую ее челюсть, шею, холмики грудей.

— Леви, — выдыхает она, и я вздрагиваю.

Голос не низкий и хриплый, а высокий и нежный.

Не Саванны. Молли.

Я разочарованно рычу и возвращаюсь к поцелуям, затем накрываю ладонями ее грудь и сжимаю соски через тонкую ткань футболки. Она снова стонет и запускает пальцы мне в волосы.

— К тебе или ко мне? — выдыхает она, и я открываю рот, чтобы ответить, но слова замирают у меня на языке в тот момент, когда до парковки доносятся вступительные аккорды, а за ними следует текст.

Еще один раз, милый.

Еще один раз.

Виски и апельсин.

Чего же мы ждем?

— Какого хрена? — Я со стоном отступаю от Молли и провожу ладонью по лицу.

— В чем дело?

Чувствую на себе ее обеспокоенный взгляд, но не могу сосредоточиться ни на чем, кроме чертовски сексуального голоса, который прямо сейчас напевает из динамиков.

Это я сказала, что между нами все кончено,

но это ты, кто ушел.

Кому из нас сейчас больнее?

Давай сделаем ставки.

Еще один раз, милый.

Еще один раз...

— Гребаный «Бессердечный город», — говорю я, будто это все объясняет.

— О, да, обожаю эту песню, — говорит Молли, и тут в ее голосе проявляются взволнованные нотки. — Слышала, Сав Лавлесс видели сегодня в кофейне в Порт-Тауне. Весь Интернет в ее фото. У парня за кассой даже взяли интервью о ее заказе.

— Что? — Мои глаза распахиваются, и я сразу тянусь к телефону.

— Да. Обычный латте и замороженный кофе с карамелью. И шесть маффинов. Странно, да? То есть, латте имеет смысл. Но карамельный замороженный кофе? По какой-то причине он просто не кричит «Сав Лавлесс — крутая рок-звезда», понимаешь?

— Нет, — качаю я головой, набирая запрос в браузере телефона, — ты сказала, что фото в сети?

Она еще что-то говорит, но я ее не слышу. Слишком занят просмотром тонны фотографий Саванны, сделанных папарацци сегодня. Их сотни, большинство из которых выглядят совершенно одинаково, лишь с небольшими отличиями в выражении лица или положении тела. И несколько увеличенных изображений того гребаного сверкающего кольца на ее руке.

Молли начинает подпевать песне, и я стискиваю зубы, пытаясь сосредоточиться на фото и выкинуть из головы слова и мелодию.

Есть несколько кадров, где на заднем плане можно увидеть меня, но изображение зернистое и не в фокусе. Целью был не я. В тот момент, когда я понимаю, что Бринн нет ни на одном кадре, мои плечи ненадолго расслабляются, но при звучании проигрыша песни снова напрягаются.

— Молли, прости, — вздыхаю я. — Лучше я пойду домой пешком.

— О… ладно. Ты хорошо себя чувствуешь? Тебе не нужен ибупрофен или еще что?

Я рад, что не слышу обиды в ее голосе. Разочарование — да, но я не задел ее чувств.

— Я в порядке, — говорю я, качая головой. — Просто устал.

— Хочешь, я тебя подвезу?

— Нет. Мне нужно прогуляться.

Я подхожу к ней и быстро целую в щеку.

— Спокойной ночи, — прощаюсь я, затем поворачиваюсь и ухожу, а проигрыш снова и снова звучит в моей голове.

Ты когда-нибудь молился за меня?

Каждый день. Каждый день.

Ты когда-нибудь молился за меня?

Каждый чертов день.

Глава 20

ЛЕВИ

— Бл*ть. — Со стоном переворачиваюсь в постели. Голова раскалывается, глаза горят.

Я никогда сильно не напивался. Выпивал одно или два пива после работы или иногда готовил себе дома «олд фешен», но никогда не смешивал два напитка (прим.: «Олд фешен» — коктейль-аперитив на основе бурбона, скотча или ржаного виски).

Обычно.

Я закрываю глаза и вспоминаю свой вечер. Как пил пиво в «СэндБар». Целовал Молли на парковке. Как оставил Молли на парковке. Выпил виски дома. Много виски. И слишком много бродил в Интернете.

Я упал в кроличью нору Сав Лавлесс и «Бессердечного города». Видео с концертов. Официальные интервью журналам. Статьи желтой прессы и блоги сплетен. Я даже читал то интервью бариста из кофейни в Порт-Тауне. Столько Саванны у меня не было с тех пор, как мне исполнилось восемнадцать. Честно говоря, я не знаю, из-за этого или из-за похмелья я чувствую себя так, будто меня сбил гребаный автобус.

По крайней мере, я уверен, что в Интернете нет фотографий Бринн из кафе. Только великолепная и ошеломленная Саванна с проклятым обручальным кольцом на пальце.

Я стаскиваю свое отяжелевшее тело с кровати и иду в ванную. Чищу зубы и быстро принимаю душ, пытаясь прийти в себя, чтобы хоть что-то сделать. После урагана мы часто работали по субботам. Слишком много дел для пятидневной рабочей недели, и сегодня мне нужно посетить восстановительные работы района Ривер-Вью. В график мы вписываемся, но я хочу убедиться в этом воочию.

Когда я захожу в офис, Шэрон и Бринн уже там. Шэрон хмуро смотрит на экран компьютера, ее очки сдвинуты на нос, а Бринн сидит на диване в углу с книгой.

— Доброе утро, — приветствую я, кивая Шэрон, затем переводя взгляд на Бринн. — Какое сегодня слово, Босс?

— Осложнения, — отвечает Бринн, не отрываясь от книги. — Существительное. Неудобная или неловкая ситуация.

Я подхожу к кофейнику и наполняю термокружку, потом поворачиваюсь и смотрю на Шэрон.

— У известной рок-звезды возникли осложнения с окружившей ее толпой фотографов, и ей пришлось бежать со сварливым местным жителем и его умной дочерью.

Я недовольно смотрю на нее, а она смеется, и к ее смеху присоединяется смех Бринн.

— Пять с плюсом, мисс Шэрон! — восклицает Бринн сквозь хихиканье.

— Как она выглядела? — шепчет Шэрон. Я устремляю взгляд в пол и проглатываю немного горячего кофе.

— Нормально, — лгу я. Она выглядела хорошо. Даже великолепно. От ее вида чертовски захватывало дух. — Она выглядела прекрасно.

— Она что-нибудь сказала?..

— Заставила меня подписать соглашение о неразглашении и назвала снисходительной задницей. Вот и все.

Шэрон долго ничего не говорит, достаточно, чтобы я заставил себя взглянуть ей в глаза. Она смотрит на меня, нахмурив брови.

— Когда начнутся выездные съемки? — спрашивает она, и я стискиваю челюсти.

— Через три-четыре недели.

— Все еще хочешь оставить Бринн со мной?

Я резко киваю, затем поворачиваюсь к дочери, заканчивая разговор.

— Босс, сегодня я еду на место восстановительных работ. Поедешь со мной или останешься с мисс Шэрон?

Она смотрит на меня и поджимает губы, обдумывая предложение.

— Можно мне пообщаться в видеочате с Кэмерон?

Лучшая подруга Бринн, Кэмерон, на лето отправилась навестить семью в Коннектикут. Для Бринн это была значительная перемена, так как она привыкла видеть Кэмерон каждый день, тем более что Кэмерон на самом деле единственная подруга Бринн. Некоторое время я пытался устраивать детские праздники и вовлечь ее в другие занятия, чтобы она знакомилась с другими детьми, но Бринн довольно быстро пресекла мои попытки.

Несмотря на ее любовь к школе, большинство детей ее возраста ей не интересны, а она не интересна им. Мне кажется, для них она слишком умна. Я не говорю ей этого, потому что не хочу растить высокомерного ребенка, но она знает. Бринн достаточно Кэмерон, мисс Шэрон, меня и ее книг. Она утверждает, что не одинока, что больше друзей ей не нужно. Я понимаю, но все еще надеюсь, что в конце концов она найдет себе друзей.

— Да, ты можешь пообщаться с Кэмерон в видеочате.

— Тогда я останусь здесь.

Я стараюсь, чтобы она не увидела моего облегчения от ее согласия, затем прощаюсь и ухожу.

Дорога до моего родного города занимает около часа, и все это время я держу радио выключенным. Въехав в город, направляюсь прямиком на строительную площадку Ривер-Вью. Мои ребята уже вовсю работают, когда я паркуюсь у бордюра и вылезаю из грузовика, в качестве примера нахлобучив на голову каску.

Проект завершен примерно на 75%. Район состоит из одиннадцати домов, восемь из которых мы уже построили. Если все пойдет по плану, к середине осени все должно закончиться.

— Леви, — приветствует меня Маркус, мой руководитель проекта, затем указывает на стоящую передо мной постройку. Она почти похожа на дом. — Сегодня заканчиваем прокладку трубопровода.

Я иду за ним на стройку и здороваюсь с субподрядчиками, устанавливающими трубопровод. Маркус проводит меня по комнатам, показывая прогресс, и я печатаю заметки на телефоне, чтобы отправить их Шэрон. Электропроводка выглядит хорошо, прокладка трубопровода идет полным ходом и к концу дня должна быть завершена, и если в начале следующей недели удасться пригласить сюда инспекторов, до выходных сможем приступить к изоляции.

Дав добро Маркусу на продолжение работ, следую за ним в соседнее здание, чтобы проверить там то же самое. Здесь еще не так много сделано, бригада только приступила к установке электропроводки, но нам повезло. Благодаря хорошей погоде и нашему частному инвестору, чьи деньги делали свое дело, строительство продвигается быстро.

— Выглядит хорошо, правда? — спрашивает Маркус, когда мы снова выходим на солнечный свет. — Дело движется быстро.

Я хмыкаю в знак одобрения, смотрю на часы и говорю ему, что около полудня Шэрон пришлет ланч. Быстро обхожу часть готовых домов, а затем еду в последнее место, где хочу быть, но куда мне не позволяют не поехать совесть и чувство вины.

Припарковав грузовик у обочины, иду по тротуару к двери. Кустарники аккуратно подстрижены, клумбы прополоты и мульчированы. Должно быть, недавний визит ландшафтных дизайнеров. Я взбегаю на окружающее дом крыльцо и стучу в дверь, затем жду.

Моей матери требуется тридцать секунд, чтобы открыть дверь, еще две, чтобы заглянуть мне за спину, а затем хмуро уставиться на меня. Не говоря ни слова, она открывает дверь шире и жестом приглашает войти.

— Мам, — киваю я, сбрасывая туфли и следуя за ней на кухню. Я сажусь за стол, а она заваривает кофе. — Двор выглядит красиво. Кого ты заставила это сделать?

— Сын Беверли Виндзор сделал это для меня.

Она переводит взгляд ко мне, затем возвращается к задаче по подсчету ложек кофе и высыпанию их в фильтр. Хочет, чтобы я чувствовал себя виноватым за то, что сын Беверли Виндзор занимался ее двором, а не ее родной сын. Я же не испытываю ни грамма вины.

— Он хорошо поработал, — хвалю я.

Она усмехается и достает из шкафа две кружки, затем ставит их на стол. Одну — передо мной, а другую — перед стулом, на котором всегда сидит. Я встречаюсь с ее суровым взглядом и готовлюсь к тому, что, как я знаю, грядет.

— Мог бы привести мою внучку, — говорит она стальным голосом.

Я медленно вдыхаю. Никакого «привет, как дела». Сразу переходит к ссоре. Ничего удивительного.

— Бринн не захотела ехать, — четко произношу я. Не считая малейшего изгиба ее бровей, нет никаких признаков того, что она меня услышала.

— Я не видела ее больше месяца.

Я киваю. Знаю, сколько времени прошло.

— Ей всего семь, — огрызается мама. — Она ребенок. Ты даешь ей слишком большую свободу в праве голоса. Она не должна диктовать, когда и как часто видеться со своей бабушкой.

Я барабаню пальцами по бедру. Наклоняю голову из стороны в сторону, пытаясь снять часть нарастающего напряжения.

— У нее есть своя голова на плечах, — констатирую я. — Я не буду принимать решения за нее.

— Она — ребенок…

— Она — человек, — прерываю я ее. — Если Бриннли с тобой некомфортно, я не собираюсь заставлять ее приезжать к тебе. Ты — моя мать, но это не дает тебе никаких прав.

Я выдерживаю ее взгляд, пока она яростно моргает. Она несколько раз фыркает, затем топает к кофейнику. Достает две новые кружки и в тишине наполняет их. Когда она ставит кружки на стол и видит две пустые кружки, которые уже принесла, снова фыркает. Оставив полные кружки, хватает пустые и несет их на кухню.

— Тебе не нужна помощь с уборкой папиного кабинета? — пытаюсь я сменить тему. Она машет рукой в мою сторону, но на меня не смотрит.

— Нет. Там одни файлы и документы. Проповеди. Какие-то заметки. Это работа для шредера.

Дальше она не продолжает. Она не перейдет к другой теме — ее мысли все еще сосредоточены на Бринн. На моей дочери и том, как я ее воспитываю. Самое странное в этом то, что моей матери не нужны отношения с Бринн. Она просто хочет что-то контролировать. Меня она больше не может держать в железной хватке. Моего отца — тоже. Она одна и ей скучно.

Я беру кружку и делаю глоток, молча наблюдая.

Кто-то может подумать, что я резок или не прав, позволяя Бринн самой решать видеться ли ей с моей матерью. Пускай. Но ее воспитывают не другие люди, а я.

А еще я знаю свою мать, и ни один из аргументов в пользу того, чтобы заставить Бринн проводить с ней время, никогда не перевесят этого знания. Пусть она моя мать, пусть она старая и одинокая теперь, после смерти отца, ну и что с того? Она все также полна осуждения, ненависти, грубости и откровенной злобы, и это не та атмосфера, в которой я хочу видеть Бринн.

Бринн сама попросила больше не видеться с моей матерью. И я буду уважать ее просьбу.

Когда мама снова обращает внимание на меня, становится ясно, что отступать она не собирается.

— Все из-за того, что я сказала о ее подружке? Да?

Я наклоняю голову набок и поднимаю бровь. Она чертовски хорошо знает, что причина не только в этом, но вишенкой на торте были ее постыдные комментарии о Кэмерон.

— А как же Ларки, — не отступает мама. — Она приезжает к ним? Хелен и Уильям не видели ее с похорон Джулианны.

Прежде чем ответить, я делаю еще глоток из кружки.

— Ларки более чем ясно дали понять, что не хотят иметь ничего общего с Бринн, если не могут диктовать, как мне ее воспитывать.

— И они правы, ты должен водить ее в церковь.

— Она ходит в церковь.

Глаза моей мамы расширяются.

— Ты ее водишь?

Я качаю головой.

— Иногда она ходит с Шэрон.

Лицо моей матери принимает убийственное выражение, полное отвращения и гнева.

— Эта женщина, — усмехается мама. — Как ты смеешь подпускать мою внучку к этой ужасной женщине…

Я хлопаю ладонью по кухонному столу, заставляя ее замолчать. Она вздрагивает и стискивает зубы, раздувая ноздри, когда смотрит на меня. Я смотрю на нее в ответ.

— Я пришел сюда не для того, чтобы меня отчитывали, — твердо заявляю я, поднимаясь со стула. — Я не просил твоего совета или мнения о том, как мне воспитывать моего ребенка. Бриннли попросила больше с тобой не видеться. Это последствия твоих действий.

Я разворачиваюсь и иду к двери, и мать спешит за мной по пятам.

— Ты воспитываешь грешницу. Ее портит компания, в которой ты ее оставляешь. У этого ребенка нет уважения! Нет дисциплины! Пожалеешь розгу — испортишь ребенка. И, Леви, ты испортил эту девочку. Она...

Я разворачиваюсь к ней, снова прерывая ее на полуслове, и медленно качаю головой.

— Не заканчивай предложение. Мне не нужно приходить к тебе. Я делаю это ради тебя, а не ради себя. Но, клянусь, если ты продолжишь нести при мне эту чушь, я больше никогда сюда не приду. Ты моя мать. Но это не дает тебе права ни на что.

Она не соглашается. Не извиняется. Даже не кивает. Но также не спорит.

— До свидания, мама.

Со злостью хлопнув за собой сетчатой дверью, спокойным шагом иду к грузовику. Мои руки прижаты к бокам, пока мне не приходится разжать пальцы, чтобы открыть дверцу грузовика, а затем я уезжаю, ни разу не оглянувшись на дом.

Когда дело доходит до воспитания детей, я подвергаю сомнению многие свои действия, но только не в этом вопросе. Мама сделала мою юность невыносимой. Мне потребовались годы, чтобы обрести собственный голос, потому что родители постоянно заставляли меня молчать. Я уже взрослый мужчина, но мне до сих пор время от времени снится кошмар, в котором фигурируют Священное Писание и ремень.

С Бринн я не совершу тех же ошибок.

Я дал обещание ее матери, самому себе, и сдержу их.

Заскочив в продуктовый за водой на всю команду, отвожу ее обратно на строительную площадку Ривер-Вью. Еще раз делаю обход, разговариваю с субподрядчиками, кое-кому звоню. Убедившись, что все под контролем, возвращаюсь в офис.

Бринн спрашивает, может ли остаться еще на одну ночь у Шэрон, чтобы завтра пойти в церковь, и я соглашаюсь. Я проезжаю мимо одной из местных строек и прохожусь по ней, проверяя прогресс. Делаю еще несколько телефонных звонков. Занимаю себя работой весь день, а потом один еду домой.

Обычно в свободный субботний вечер я заскакиваю в «СэндБар», чтобы выпить пива и послушать музыку, но сейчас я не в настроении для толпы. А еще мне не хочется встречаться с Молли по причинам, которые я отказываюсь признавать. В любом случае я был бы дерьмовой компанией. Можно было бы попробовать порыбачить, но мне это тоже неинтересно.

Я не хочу ничего, кроме как погрузиться в размышления, что я и делаю.

Несмотря на головную боль с утра, я готовлю себе «олд фешен» и выхожу с ним на заднюю террасу. Разжигаю небольшой огонь в кострище и сажусь на шезлонг. Отпиваю из бокала, затем откидываю голову назад и закрываю глаза.

Сосредотачиваюсь на шуме воды.

Ветра.

На еле слышимом смехе и музыке, доносящемся по ночному воздуху из центра города всего в нескольких кварталах отсюда.

Так долго, как могу, сосредотачиваюсь на чем угодно, кроме того, что действительно терзает мое сердце и разум, но когда выпивка заканчивается, как и моя защита, все, что я вижу — это Саванна Шоу.

Она — все, что я когда-либо видел.

И тогда я позволяю вине поглотить меня.

Глава 21

САВАННА

Мне еще никогда не приходилось бывать на настоящей съемочной площадке, но я полагала, что впечатления не будут слишком сильно отличаться от съемок музыкальных клипов с группой.

Я ошибалась.

Я не ожидала, что получу личный трейлер с моим именем на двери и всем необходимым. Честно говоря, он оказался лучше того дома, примерно в часе езды отсюда, где я выросла. Есть диван, телевизор, ванная, мини-кухня, письменный стол, небольшая спальная зона с кроватью и даже собачий уголок с лежанкой и игрушками для Зиггс. Не представляю, как Рыжий уговорил студию оставить ее со мной на съемочной площадке, но мне все равно. Она здесь, и от этого я счастлива. Рыжий такой хороший телохранитель.

Пока я шныряю по трейлеру, открывая шкафы и ящики и проверяя мини-холодильник, Рыжий перебирает фрукты на подносе, выбирая виноградины и одну за другой засовывая их в рот.

Поднос с фруктами я ожидала. Он в моем базовом райдере вместе с любимой маркой электролитной воды в стеклянных бутылках, дополнительными гитарными медиаторами, цитрусовыми ароматическими свечами (по одной на каждый вечер, когда мы играем в зале), карамельными трюфелями из темного шоколада с морской солью, огуречными масками для глаз, и упаковкой косточек для Зиггару. Чего я не просила, так это гигантского букета цветов или приветственной корзины с выпечкой.

Я копаюсь в куче выпечки, достаю маффин и откусываю большущий кусок.

— О, ням, — говорю я с набитым ртом. — Очень вкусно.

Рыжий гулко мычит. Я откусываю еще, затем моя невоспитанная собака толкает меня своим громоздким телом. Снова ткнувшись мне в ногу, она устремляет на меня широко распахнутые, умоляющие щенячьи глазки, я смеюсь и отламываю кусок маффина, чтобы скормить ей.

— Ты ей только вредишь, — хмыкает Рыжий. — Дворняга никогда не перестанет попрошайничать, если ты продолжишь ее так кормить.

Я устанавливаю с ним зрительный контакт и удерживаю его, пока скармливаю Зигги остатки маффина. Он качает головой, и наши лица одновременно расплываются в ухмылках.

— Негодница, — ворчит Рыжий, и моя улыбка сникает.

Негодница.

Леви.

«Увидимся в понедельник», — сказал он. Что ж, сегодня понедельник, и сейчас я в состоянии повышенной боевой готовности. Я уже дико нервничаю, а загадочный комментарий Леви только все усугубляет.

Засранец.

В дверь трейлера стучат, поэтому я широко ее распахиваю и вижу девушку с блокнотом, смотрящую на меня. Рассвет только забрезжил, на улице еще довольно темно, и я не могу разобрать мелкие детали черт ее лица, но она выглядит моложе. Моложе меня.

— Мисс Лавлесс, я — Дакота, одна из ассистенток, — представляется девушка ровным и четким голосом. — Я пришла узнать, не хотите ли вы, чтобы я сопроводила вас в гримерную.

Рыжий протискивается мимо меня и протягивает руку, и Дакота молча шлепает в нее свой пропуск. Пока он его изучает, девушка продолжает говорить со мной.

— Я уже подписала соглашение о неразглашении, предоставленное вами студии. Я в вашем распоряжении на случай, если вам что-нибудь понадобится. — Она лезет в задний карман и протягивает мне визитку. — Это номер моего мобильного, который предоставляет студия. Если вам что-нибудь понадобится, можете позвонить мне.

Я киваю, потом смотрю на Рыжего. Он кивает, затем возвращает Дакоте пропуск.

— Круто, — говорю я, и она указывает на припаркованный позади нее гольф-кар. — Но зови меня Сав.

Я следую за ней к гольф-кару и устраиваюсь на пассажирском сиденье, а Рыжий хватает Зигги и садится на заднее. Первые несколько дней Рыжий, вероятно, будет везде следовать за мной, прежде чем, наконец, отступит и даст мне немного пространства. Таков его стиль. И если быть честной, за это я ему и плачу. Как только новизна пройдет, и мы окунемся в рутину, Зигги решит остаться с Рыжим, потому что она любит его так же сильно, как и меня. Хотя Рыжий отказывается это признавать.

— Ты уже видела съемочную площадку? — спрашивает Дакота, приводя гольф-кар в движение и отъезжая от моего трейлера.

— Только мельком. Хотела приехать вчера, но, поскольку вся Северная Каролина в курсе моего местонахождения, я осталась дома и вместо этого учила реплики. Сегодня посмотрю все основательно.

Мои фото в кофейне были везде. Я привыкла к вниманию, но нервничаю из-за Леви. Я точно не хочу, чтобы мои отношения с ним или какие-то подробности из моего прошлого попали в желтую прессу.

Папарацци — беспощадны, а СМИ — безжалостны. Я могу просто стоять рядом с кем-то в толпе, и даже в этом случае они находят способ сделать из этого сенсацию. Возможный поклонник? Наркоторговец? Очередная измена «жениху»?

Наблюдать за этим отвратительно и увлекательно. На что они готовы пойти, чтобы продать журнал, сколько сальто сделают за просмотры. Их детективные навыки на высшем уровне, но им не хватает понимания журналистской этики. В итоге, получается довольно опасная игра. После каждого появления на публике я никогда не знаю, что меня ждет.

— Если хочешь, могу взять тебя на экскурсию после дневных съемок, — предлагает Дакота, маневрируя между трейлерами, как опытный профессионал. — И, конечно же, я буду сопровождать тебя в любое место в течение дня.

— Спасибо, Дакота, — благодарю я, затем провожу руками по бедрам, чтобы скрыть легкую дрожь.

Боже, я чертовски нервничаю.

Сегодня мы снимаем сцены в декорациях, и я заставляла Рыжего читать со мной сценарий, пока моя речь не стала невнятной от усталости. Я, вероятно, могла бы процитировать диалог во сне, но это не значит, что перед камерой я буду хороша. Я даже не проходила пробы на эту роль. Ко мне обратились уже с окончательным решением. Что, если я ужасная актриса? Что, если я закончу как непутевая рок-звезда с неудачной кинокарьерой?

Меня сейчас стошнить.

— У тебя все отлично получится, — заверяет Дакота, и я смотрю на нее, приподняв бровь.

— Думаешь?

— Да. — Она подъезжает к другому трейлеру и паркуется, затем поворачивается ко мне. — Я работаю в этой отрасли с восемнадцати лет. Каких только горе-актеришек я не перевидала, но претендентов на «Оскар» могу предсказать по кастингу. И ты? Ты одна из них.

Я поджимаю губы, затем медленно улыбаюсь.

— Мы подружимся, — говорю я ей, и она улыбается в ответ.

— Знаю.

Я выпрыгиваю из гольф-кара, и Зигги тут же оказывается у моих ног. Я чешу ее по голове и жду Рыжего.

— Вернусь за тобой, когда закончишь, чтобы отвезти в костюмерную, — сообщает Дакота и уезжает.

Я делаю глубокий вдох, бросаю последний взгляд на Рыжего, когда тот занимает свой пост рядом с дверью, как какой-то охранник секретной службы, затем поднимаюсь по трем металлическим ступенькам и открываю дверь трейлера. Моя невоспитанная собака врывается вперед меня, и изнутри доносятся удивленные возгласы.

— Черт, простите, — говорю я, заходя в трейлер и переключая внимание на собаку. — Зигги, нет. Вернись на улицу к Рыжему.

— Ох, пусть остается, милая. — Мужчина приседает перед Зиггс, ерошит ей шерсть и воркует с ней: — Как тебя зовут, золотце?

— Ее зовут Зигги, — неловко отвечаю я, переводя взгляд с мужчины, гладящего мою собаку, на женщину, сидящую за туалетным столиком позади него. — Но она также откликается на Зиггз, Зиггару, Зиггаликус, ЗиЗи и Дворняга.

Мужчина с женщиной смеются, затем мужчина поднимается и ухмыляется мне.

— Зигги — это в честь Марли? — спрашивает он, и я качаю головой (прим.: Зигги Марли — музыкант, старший сын Боба Марли).

— В честь Стардаст, — объясняю я, и он кивает (прим.: Зигги Стардаст — вымышленный персонаж, созданный Дэвидом Боуи, являющийся центральной фигурой его концептуального глэм-рок-альбома The Rise and Fall of Ziggy Stardust and the Spiders From Mars, и образ которого развивается в альбоме Aladdin Sane).

— Это было бы моим следующим предположением. — Он протягивает руку, и я пожимаю ее. Ладонь у него мягкая и теплая. — Я — Пакс, а это — Татум. Мы будем работать с тобой каждый день. Шанель придет примерно через час, но мы должны начать раньше, так как нам нужно прикрепить парик и нанести татуировки.

— Конечно, — говорю я на выдохе, затем оглядываюсь по сторонам.

Перед тремя большими туалетными столиками с огромными зеркалами с подсветкой стоят салонные кресла, в потолке есть люк, через который проникают первые лучи восходящего солнца. Кулер с водой, мини-холодильник и кофеварка стоят в углу, а у задней стены — встроенные шкафы и полки, набитые всякой всячиной.

— Куда мне сесть? — спрашиваю я, и Татум встает и машет в сторону салонного кресла, на котором она только что сидела.

Подойдя к креслу, я плюхаюсь в него, и Зигги забирается под столик и сворачивается калачиком у моих ног. Бедняжка, она такая сонная. Я сбрасываю ботинок и пальцами ног поглаживаю ее шерстку.

— Ты уже видела эту красоту? — спрашивает Татум, и я смотрю в зеркало.

Она открывает один из шкафов, где стоят головы манекенов с париками всевозможных цветов. Затем осторожно снимает с одной из голов темный парик и поворачивается ко мне.

— Отлично получилось.

— Я еще ничего не видела. — Мои глаза скользят по парику в благоговении. — Ух, ты. Выглядит как настоящие волосы.

— Они настоящие, детка, — усмехается Татум. — Подожди, пока мы его не наденем на тебя. Будет невероятно.

Парик очень красивый. Длинные, темные, шелковистые пряди, ниспадающие мягкими волнами. У него естественный, здоровый блеск, которого больше нет у моих волос без тонны кондиционеров, так как я нещадно их осветляю, чтобы они оставались серебристыми.

После того, как я согласилась на роль в этом фильме, я посетила гримеров для измерения и снятия формы моей головы для создания индивидуального парика. Процесс проходил очень необычно и включал в себя обертывание головы целлофаном и лентой, а затем обведение линии роста волос черным маркером. Очень странно, но поскольку я отказалась перекрашиваться обратно в свой натуральный каштановый цвет, это был лучший вариант, и меня заверили, что парик будет выглядеть лучше, чем те, что продаются в магазине с товарами для Хэллоуина.

— Готова начать? — спрашивает Пакс, и я киваю.

— Готова как никогда.

Весь процесс занимает около четырех часов, большая часть которых посвящена нанесению фальшивых татуировок. Примерно через час появляется Шанель и начинает работать над моим лицом, во время чего Татум заканчивает последние штрихи с париком.

Тревожно, насколько реально это выглядит.

Прошли годы с тех пор, как я видела себя брюнеткой, и хотя мой макияж ярче, чем я носила тогда, я по-прежнему вижу в зеркале более молодую версию себя. Это так ошеломляет, что мне почти хочется плакать.

Что бы я сказала этой девушке, если бы могла? От чего бы предостерегла? К чему бы поощрила?

Улыбнувшись своему отражению, я вынуждаю себя сдерживать всхлип. Сходство нервирует. Если не знать, можно почти принять меня за ту девушку, которой я когда-то была. Но я-то знаю.

— Ох, милая, не плачь, — предупреждает Пакс, и Шанель проводит ватным тампоном по моему лицу.

— Ты не должна плакать до нужной сцены, — ворчит Шанель, промокая тампоном мне под глазами.

Шанель намеренно использовала неводостойкую подводку для глаз, потому что финальная сцена, которую мы сегодня снимаем, требует рыданий, а сценарий предполагает, что я буду выглядеть как сексуальный беспорядок: вся в потеках макияжа и соплях. Как ни странно, меня больше пугают сцены плача, чем постельные сцены. Сцена плача, слава богу, только одна, но постельных сцен — три.

Рада, что с рыданиями будет покончено в первый же день. Тогда я смогу сосредоточиться на том дерьме, с которым мне комфортно: на сексе и предательстве.

— Хорошо, милая, — щебечет Пакс, отступая и хлопая в ладоши. — Теперь в костюмерную. Постарайся не трогать лицо или волосы, ладно? Но если что-то нужно будет подправить, мы — рядом.

Я отталкиваюсь от кресла, и Зигги поднимается вместе со мной, чуть не сбивает всех с ног и останавливается у двери трейлера.

— Извините, — говорю я, хмуро глядя на Зиггс, и направляюсь к двери. — Она грубиянка.

Я тянусь к ручке, но дверь уже распахивается, и проем заслоняет широкая грудь моего коллеги по фильму, Пола Нортвуда, стоящего во всем своем великолепии на пороге трейлера. Пол — опытный профессионал, дважды номинант на «Оскар», а также обладатель премии «Эмми» за несколько лет съемок в одном из старейших сериалов Америки. Несколько месяцев назад мы встретились мельком по видео связи для читки сценария, но с тех пор я с ним не разговаривала.

— Сав, — говорит он с улыбкой, отступая со ступенек и протягивая мне руку, чтобы я спустилась.

Я принимаю помощь, даже если она мне не нужна.

— Я надеялся встретиться с тобой этим утром. Давно ты здесь?

— Примерно с 4:30, — честно отвечаю я и смеюсь над его гримасой. Я указываю на свои татуировки и волосы, и он понимающе кивает.

— Тебя почти не узнать. Быть брюнеткой тебе идет.

— Надеюсь, — я ухмыляюсь. — Это мой натуральный цвет.

— Хм. — Взгляд Пола скользит по моим волосам, затем по лицу, задерживаясь на темных бровях и ресницах, прежде чем вернуться к моим глазам. — Теперь вижу.

— Я иду в костюмерную, — сообщаю я.

Он одет в костюмные брюки и рубашку на пуговицах, так что, предполагаю, он уже там побывал. Я указываю на дверь, из которой только что вышла.

— Ты здесь надолго?

— Не так, как ты, — говорит он со смешком. — Никаких тату или париков.

— Ладно, развлекайся. Увидимся на месте.

Пол дарит мне еще одну очаровательную улыбку, снова напоминая, почему в него влюблена большая часть мира. Он очень красивый мужчина. Высокий, крепкого телосложения, но черты лица мягкие. Кожа светится. Губы идеально пухлые. Темно-каштановые волосы привлекательно взлохмачены, а темные брови и ресницы делают ярко-голубые глаза выразительными.

Женщины сходят по нему с ума, и я честно понимаю, почему.

У него также репутация идеального джентльмена. Выступает за права человека, уважает коллег по съемкам и любит свою маму. Он даже окончил школу с отличием, несмотря на многообещающую актерскую карьеру.

Проклятье. Я работаю с голливудским представлением о совершенстве.

Усмехнувшись, я усаживаюсь на пассажирское сиденье гольф-кара Дакоты, где меня уже ждут Рыжий и Зигги. Интересно, сколько времени потребуется СМИ, чтобы опубликовать историю о моих скандальных отношениях с новым партнером по фильму. Им бы такое понравилось — Сав Лавлесс развратила голливудского «золотого мальчика». Статья взорвала бы интернет.

Я остаюсь в своих мыслях, пока Дакота мчится к костюмерной, которая занимает трейлер гораздо больше, чем гримерная. Он выглядит почти как гигантский грузовой контейнер без световых люков.

После представления съемочной группе меня знакомят с моим гардеробом для фильма. Я расслабляюсь, узнав, что большую часть съемок буду носить один и тот же костюм. Точнее одну из нескольких идентичных копий одного и того же наряда. В костюмерной я провожу гораздо меньше времени, чем в гримерке. В прошлом месяце в Лос-Анджелесе с меня уже снимали мерки и подогнали одежду, так что все, что требуется — это проверить, все ли в порядке, одеть меня и отправить на съемки.

Когда гольф-кар выезжает из-за угла и в поле зрения появляются декорации съемочной площадки, у меня отвисает челюсть. Это совершенно потрясающе. Такое чувство, что крохотная итальянская деревенька только что возникла из-под земли в восточной части Северной Каролины. Я была в Италии шесть раз, по одному разу в каждом из наших мировых турне, но мне так и не удалось полюбоваться местными красотами. Для туристических поездок не так много времени, когда каждый вечер выступаешь на концерте и спишь в пути между городами.

— Боже мой, — выдыхаю я, и Дакота смеется.

— Красиво, правда? Это определенно одни из лучших декораций студии за все время, что я на них работаю. — Она останавливает гольф-кар за каким-то осветительным оборудованием. — Кроме того, парень, владеющий строительной компанией, так же красив, как и сами декорации. Я бы определенно была не против посмотреть, как он работает.

Я смеюсь и подмигиваю ей.

— Дай угадаю. Бейсболка задом наперёд, рваные синие джинсы и пояс для инструментов с… — я отмеряю руками около фута, — большим молотком?

Она ухмыляется в ответ и поднимает бровь, затем тянется ко мне и медленно раздвигает мои руки еще на несколько дюймов. Я громко смеюсь и слышу, как Рыжий раздраженно вздыхает.

— Не обламывай веселье, — бросаю я через плечо, и он вздыхает еще громче.

— А если серьезно, он просто хороший парень, — продолжает Дакота. — Много делает для общества. Единственный минус в том, что он не очень дружелюбный. Не думаю, что когда-либо слышала от него больше, чем несколько слов за раз. Однажды я увидела его улыбку и чуть не упала в обморок, так что, наверное, это к лучшему.

Я вылезаю из гольф-кара и подмигиваю Дакоте.

— Думаю, они мне больше нравятся, когда не разговаривают.

Она смеется и кивает в знак согласия, прежде чем включить передачу.

— Сломай ногу, Сав, — желает она напоследок и оставляет меня, Рыжего и Зиггалициус в пыли от колес своего гольф-кара (прим.: «сломай ногу» — пожелание удачи).

— Готова, малышка? — нежно спрашивает Рыжий низким голосом.

Я задумываюсь. Я запомнила все свои реплики плюс половину реплик Пола. Но готова ли я?

— Мне не помешала бы порция виски и ксанни, — честно отвечаю я. Это почти все, в чем я сейчас уверена (прим.: ксанакс или ксанни — одна из форм бензодиазепинов, оказывающих помощь при тревожности и бессоннице).

Рыжий ничего не говорит. Даже не подтверждает, что слышал меня. Что сказать на такое выздоравливающей алкоголичке и наркоманке? Заставить замолчать? Сказать: «о, нет, я знаю, что ты шутишь»? Он знает, что я не шучу. Он также знает, что никто и никакими словами не сможет это изменить. Не он. Не Мэйбл. Не Торрен или Джон. И уж точно не Хаммонд.

Только я.

Громко вздохнув, переосмысливаю его вопрос. Беру темную прядь своих новых волос и накручиваю ее на палец. В этом парике голова не чешется так сильно, как я ожидала. Как и рука с фальшивыми татуировками. Если бы я не видела себя в зеркало, то не заметила бы разницы.

Я пожимаю плечами.

— Видимо, скоро мы это узнаем.

Глава 22

САВАННА

— Хорошо, делаем двухчасовой перерыв на обед, а потом попробуем успеть снять следующую сцену до захода солнца.

Режиссер, Карен Эванс, обращается к нам со своего места рядом с одной из больших камер. Она что-то читает на планшете, хмурит брови, ее длинные седые волосы сейчас собраны в пучок на макушке. Весь день она давала мне указания и подбадривала, но я не могу не чувствовать ее разочарования во мне.

Я восхищалась Карен с тех пор, как приняла предложение сняться в фильме и поискала о ней информацию в Интернете. В пятьдесят один год она является одним из самых титулованных и уважаемых режиссеров Голливуда. Ее самый первый фильм стоил четыре тысячи долларов, длился двенадцать минут и получил специальную награду жюри на фестивале «Сандэнс». На тот момент ей было двадцать восемь.

Я ее чертовски обожаю. По большей части я так стараюсь сделать все правильно потому, что не хочу облажаться по-королевски перед Карен Эванс. В присутствии такой значимой фигуры мне нужно приложить максимум усилий.

Словно по сигналу, подъезжает гольф-кар Дакоты, откуда она машет мне рукой. Рыжий забрал Зиггс в трейлер несколько часов назад, так что его нигде не видно. Бросив последний взгляд на Карен, направляюсь к ожидающему меня трансферу.

— На съемочной площадке говорят, что ты не отстой, — объявляет Дакота, когда я плюхаюсь на пассажирское сиденье. Я тут же оживляюсь.

— Кто говорит?

— Другие ассистенты, один из звукорежиссеров и практически все статисты.

Я оглядываюсь через плечо. В массовке сейчас задействовано около пятидесяти человек. Ни с одним из них я не разговаривала, как и они со мной. Однако за мной наблюдали.

— Им можно верить? — подозрительно спрашиваю я, и Дакота смеется.

— Статисты могут быть немного ослеплены твоим звездным статусом, но работникам съемочной площадки верить можно. Для них ты просто еще одна актриса. Во всяком случае, они более критичны. Даже немного придирчивы. То, что ты получила хорошие отзывы после своей первой сцены? Это очень добрый знак.

Я вздыхаю с облегчением и посылаю ей улыбку.

— Спасибо, что сказала мне.

— Конечно, — щебечет она, а затем ухмыляется. — Однако не расслабляйся и не бездельничай. Их благосклонность легко потерять.

Я улыбаюсь и киваю.

— Поняла.

Когда в поле зрения появляется мой трейлер, Рыжий стоит на своем посту у двери, скрестив руки, а Зигги лежит у его ног. На Рыжем темные очки, и он неподвижен, как статуя. Очень пугающий.

— Он разговаривает? — спрашивает Дакота.

— Иногда, — криво ухмыляюсь я. — Обычно отчитывает меня за какую-нибудь глупость.

Она мычит, и я замечаю, что гольф-кар замедляет ход, но она не сводит глаз с Рыжего.

— Сколько ему лет?

Я кошусь на нее.

— А что?

Она пожимает плечами и ухмыляется.

— Я придерживаюсь правила не спать с ровесниками моего отца или кем-то старше.

— Сколько лет твоему отцу? — спрашиваю я со смехом.

— Пятьдесят два.

— Ты в безопасности, — шепчу я, но когда мы подъезжаем к трейлеру, я громко обращаюсь к Рыжему. — Эй, Рыжий, сколько тебе лет?

Одна темная бровь над зеркальными очками приподнимается.

— Ты знаешь, сколько мне лет, — невозмутимо говорит он.

— Ответь, сделай милость.

— Сорок пять.

Я с улыбкой перевожу взгляд с Рыжего на Дакоту и обратно.

— Спасибо.

Я слезаю с пассажирского сиденья, и Дакота сообщает мне, что вернется ровно через час и пятьдесят три минуты, после чего уезжает заниматься тем, что она занимается, когда не возит меня. Я наклоняюсь к Зиггс и глажу ее, и она радостно виляет всем телом, а затем иду в свой новый трейлер.

На прилавке стоит пластиковый поднос, который, по словам Рыжего, доставили за несколько минут до моего прибытия, и, открыв его, я обнаруживаю аппетитные сэндвичи, чипсы и фрукты. Взгромоздившись на один из барных стульев, хватаю половину сэндвича и откусываю.

— Как прошли твои первые шесть часов в роли актрисы? — спрашивает Рыжий, когда я пододвигаю ему поднос, чтобы он взял сэндвич.

— Хорошо, — отвечаю я, жуя. Поразмыслив и проглотив, добавляю: — По словам Дакоты, люди не считают меня отстойной.

Рыжий хмыкает и кивает. К такого рода комплименту от него я уже привыкла.

Я открываю рот, чтобы спросить его, не хочет ли он пробежаться со мной по сценарию, хотя я вызубрила реплики до такой степени, что могу произнести их во сне, когда в дверь стучат. Рыжий поворачивается и открывает ее, приветствуя посетителя своим низким устрашающим голосом.

— Я могу вам помочь? — ворчит он, и я сдерживаю смех.

Ожидаю услышать голос Дакоты, или, может быть, Татум или Пакса, так как мне сказали, что они захотят подправить мне прическу и макияж перед продолжением съемок, но вместо этого в шоке слышу новый, но знакомый голосок.

Бриннли.

— Здравствуйте, сэр. Я хотела бы поговорить с Сав Лавлесс, пожалуйста.

Мои губы подрагивают от смеха, слыша, насколько взросло она говорит. Как маленькая тридцатилетняя женщина в теле семилетки (и три четверти). Со своего места мне ее не видно, но я могу представить. Бьюсь об заклад, она держится все так же прямо и бесстрашно, как и раньше.

— Что вам нужно от мисс Лавлесс? — гудит Рыжий, и я хихикаю в свой сэндвич.

Его поза такая же грозная, как и всегда, и держу пари, на его губах нет и намёка на улыбку, но в его голосе я слышу веселье.

— Я хотела бы попросить ее поставить автограф в моем журнале, — заявляет Бринн. — На этот раз я взяла с собой ручку.

Черт, точно. Журнал.

Я кладу сэндвич на стол и, встав, направляюсь к двери и хлопаю Рыжего по плечу, чтобы он отступил с моей дороги. При виде меня Бринн сияет и прижимает журнал к груди. Ту же взволнованную улыбку она подарила мне в кофейне несколько дней назад, и от нее моя нервозность стихает, даже когда я смотрю за ее плечо в поисках ее отца.

Леви нигде не видно, но за нами нервно наблюдает какой-то паренек в гольф-каре. Я киваю ему, затем снова сосредотачиваюсь на Бринн.

— Как дела, Босс? — Я выставляю руку ладонью вперед, чтобы она дала мне пять. — Что ты здесь делаешь?

— Вы забыли подписать, — говорит она, протягивая мне журнал. Я беру его и ручку. — Папа сказал, что сегодня вы сможете его подписать.

Я поднимаю бровь.

— Он так сказал?

— Да.

— И он сказал тебе принести его мне? — медленно спрашиваю я, и она пожимает плечами.

— Нет. Он должен был взять его с собой сегодня утром, но забыл. — Она показывает на парня в гольф-каре. — Вот я и попросила Дастина подвезти меня.

Он должен был взять его с собой сегодня утром.

Увидимся в понедельник.

Чувствую, как детали головоломки встают на свои места, но пока не вижу целой картины. Пытаюсь ее увидеть, но она ускользает от меня.

Снова смотрю на парня, которого Бринн назвала Дастином. Теперь его поза напряжена, брови нахмурены, будто до этого момента он не задавал Бринн вопросов. Она сказала ему привезти ее на студию, и он просто... повез ее. Наклонив голову, я поднимаю бровь, а он поджимает губы, прежде чем спросить:

— Все, хм, в порядке?

От неуверенности в его тоне я громко смеюсь.

— И ты спрашиваешь об этом сейчас? — в недоумении обращаюсь я к нему, а затем перевожу взгляд на Бринн. — Ты просто сказала этому бедолаге, чтобы он привез тебя к моему трейлеру, и он так и сделал, да? Не задавая вопросов?

Она снова ухмыляется, и на этот раз это выглядит озорно и знакомо, и я нахожу это тревожным.

— Я же вам говорила. Я — босс.

С ответной улыбкой я снова приглядываюсь к ней в поисках сходства с Леви. Нос у них одинаковый. Как и овал лица. Волосы и глаза не его, форма губ — возможно. Но ее дерзость? Это что-то совсем другое. Бьюсь об заклад, в половине случаев он не знает, как с ней справиться, и это вызывает у меня головокружение.

В сознании идет война противоречивых мыслей. По причинам, которые мне стыдно озвучивать, я не хочу нравиться этой девчушке. Часть меня ей бы не понравилась точно. Никогда. Но другая часть меня, раздражающе громкая, хочет ей нравиться, и я не знаю, как примирить эти две враждующие стороны.

Низкий, угрожающий голос Леви звучит у меня в ушах, и я стискиваю зубы. Держись подальше от моей дочери. Я не хочу, чтобы реальность испортила образ, который она себе придумала. Даже воспоминание об этих словах все еще жалит.

Ну что за абсолютный мудак.

— Твой папа сейчас здесь?

— Да, где-то неподалеку. Он один из строителей, — с гордостью выбалтывает она. — Его ребята построили все декорации для вашего фильма. Одна из них даже похожа на нашу кухню.

Его ребята. Теперь все начинает обретать смысл. Я снова смотрю на Дастина.

— Дасти, тебя уволят?

Его глаза широко распахиваются, и он переводит взгляд то на меня, то на Бринн, то на съемочную площадку. Его реакция почти подтверждает мою догадку. Леви Купер — босс Дастина. Леви Купер владеет компанией, которая построила все декорации для моего фильма. Леви Купер — тот парень, о котором говорила Дакота, — хороший парень, не очень дружелюбный, с большим… молотком.

С очень большим молотком, если мне не изменяет память.

— Папа не уволит тебя, Дастин, — с раздраженным вздохом говорит Бринн, затем закатывает глаза. — Не смотри так испуганно.

Я снова сдерживаю смех. Черт возьми, мне нравится этот ребенок.

И раз уж она здесь...

— Эй, Дасти, — кричу я, — как насчет того, чтобы вернуться к работе и сообщить ее отцу, что мы едем за тобой следом. Я только подпишу для нее журнал.

— Э-э, я могу подождать, — возражает Дастин с неуверенностью в каждом слоге.

Он понимает, что облажался, но чего он ждал, слепо выполняя приказы дерзкой семилетки? Бьюсь об заклад, она даже умнее своего отца. Бьюсь об заклад, она умнее многих, включая Дастина.

Я многозначительно ему улыбаюсь, слегка хлопаю ресницами и немного понижаю голос.

— Все в порядке, Дасти. Молодец, что привез ее сюда. Мы поедем прямо за тобой.

Он несколько раз моргает, нервно кивает в знак согласия, затем смотрит на Бринн.

— Прямо за мной, хорошо, Босс?

Бринн отдает ему честь, и я не могу удержаться от смеха. Я не дожидаюсь, пока добряк Расти Дасти уедет. Вместо этого отхожу в сторону и жестом приглашаю Бринн в трейлер.

— Проходи, маленькая возмутительница спокойствия.

Она лишь ухмыляется и проскальзывает внутрь, затем я поворачиваюсь к Рыжему.

— Слушай, напиши Дакоте, что мне нужен гольф-кар, хорошо?

Он смотрит на меня с подозрением.

— Что ты задумала, малышка?

Я пожимаю плечами.

— Просто немного развлечься, Рыжий. Не обламывай все веселье, ладно?

Изнутри трейлера доносится лай, будто он исходит от моей очень взволнованной, собаки-грубиянки, затем фырканье, за которым следует хихиканье, будто оно исходит от дерзкой семилетки. Поспешив внутрь, обнаруживаю Бринн на полу, а Зигги набрасывается на нее с облизыванием.

— Зигги Лу Стардаст, слезь с нее, — командую я, но эта дуреха меня игнорирует.

— Все в порядке, — заверят Бринн сквозь хихиканье, — я люблю собак.

Я смотрю на них несколько секунд, а когда Зиггс начинает немного остывать, подхожу к стойке и пролистываю журнал Бринн в поисках статьи о своей группе, которую нужно подписать. Рыжий возвращается внутрь, засовывая телефон в карман, и бросает на меня укоризненный взгляд. Я с прищуром гляжу на него и сопротивляюсь желанию показать язык.

«Обломщик веселья», — произношу я одними губами. Он лишь качает головой.

— Ух, ты, — выдыхает Бринн, и когда я отвожу взгляд от последней буквы «с» в своей фамилии, вижу, как Бринн смотрит на мою акустическую гитару в углу.

Моя фирменная белая гитара Gibson, сделанная специально для меня, заперта в гардеробной арендованного дома, но потрепанная акустическая гитара в углу была со мной с самого начала.

— Это та самая гитара, с которой вы дебютировали с «Just One More» на концерте в Вашингтоне?

С отвисшей челюстью бросаю взгляд на Рыжего. Он ел сэндвич, но остановился в процессе жевания, также потрясенный, как и я.

— Ага.

Это все, что я могу сказать. Ага. Этот ребенок был младенцем, когда мы выступали на том концерте. Кроме того, она сказала: «дебютировала». Не знаю, я больше впечатлена или польщена.

Она тянется к гитаре, но ее рука зависает над струнами, так их и не коснувшись. Будто над некой святыней, и это взывает к моим чувствам. Гитара для меня — это святое. Самое близкое к церкви место, которое я когда-либо знала.

Я подхожу и встаю рядом с Бринн.

— Ты умеешь играть? — спрашиваю я, и она качает головой, переводя взгляд с гитары на меня и обратно. — Тебе стоит научиться.

Она смотрит на меня, и ее вопрос звучит так поспешно, что кажется одним словом.

— Можетеменянаучить?

Мои глаза расширяются от удивления. Ладно. Такого я не ожидала.

— Не знаю, Босс, — уклоняюсь я. — Тебе придется поговорить об этом с отцом.

— Если он скажет «да», вы меня научите?

Я соглашаюсь немедленно. Даже не раздумывая. Я узнаю это желание, эту тягу к музыке. Что-то мне подсказывает, что ей это может понадобиться так же сильно, как и мне, но по другим причинам.

Она визжит и хлопает в ладоши, а потом я возвращаю ей подписанный журнал.

— Давай выдвигаться, пока твой папа не лопнул от злости.

Глава 23

САВАННА

Бринн, Рыжий и Зигалициус следуют за мной к двери, и я вижу ожидающий меня гольф-кар.

Дакоты нет.

Когда Рыжий направляется к водительскому месту, я перегоняю его и бросаюсь за руль, прежде чем он успевает добраться до гольф-кара. Он поднимает бровь, и я отвечаю ему тем же. Со вздохом он плетется к заднему сиденью, похлопывая по нему, чтобы Зигги забралась рядом, в то время как Бринн усаживается возле меня.

— Знаешь, где он? — спрашиваю я Бринн, заводя гольф-кар.

— Ага. На съемочной площадке. Они должны добавить что-то в декорации Нью-Йорка.

Верно. График съемок пришлось передвинуть, поэтому часть натурных съемок пройдет в декорациях. Что-то связано с переговорами по контракту. Теперь, вместо того, чтобы на следующей неделе снимать в Нью-Йорке, мы останемся здесь, после чего переместимся в Окпорт. Жесткий производственный цикл, но, судя по всему, съемочная команда будет готова вовремя.

Я направляюсь на съемочную площадку, мимо декораций итальянской деревни, в переулок центра Нью-Йорка. При виде одного из строителей я замедляюсь, и он вежливо машет мне рукой, а затем обращает внимание на Бринн.

— Привет, Босс. Какое сегодня слово?

Бринн не мешкает.

— Превратность, — говорит она. — Существительное. Благоприятное или неблагоприятное событие или ситуация, возникающая случайно.

Она выжидающе смотрит на парня, поэтому я оглядываюсь на него. Его губы сосредоточенно сжаты, и он щурится, глядя себе под ноги. Он начинает медленно говорить, будто пытается выразить мысль, но не совсем понимает, как ее сформулировать.

— Иногда… жизнь… Иногда жизнь — это грубые превратности.

— Э-э-э, — тянет Бринн, постукивая себя по подбородку. — Три с минусом, Люк.

Парень усмехается.

— Лучше, чем в прошлый раз, — гордо заявляет он, и Бринн улыбается.

— Да! Ты — молодец!

Рыжий усмехается, и я открываю рот, чтобы сообщить Люку, что тоже получала одни тройки с минусом, когда воздух съемочной площадки прорезает очень сердитый, очень рокочущий голос, от которого по коже бегут мурашки. Стоит умерить свою улыбку.

Время для шоу.

— Бриннли, — кричит Леви, и Бринн выпрямляется.

— Ох, проклятье, — шепчет она, и мне не удается удержаться от фырканья.

К тому моменту, когда к нам подходит Леви, я уже проиграла битву со своей улыбкой, и из-за этого он выглядит злым.

Злым, но нереально сексуальным. Весь такой суровый и готовый к бою. Пояса для инструментов, слава богу, нет, потому что если бы он был, я бы, наверное, потеряла самообладание.

Простая синяя футболка с каким-то белым логотипом на нагрудном кармане плотно облегает грудь и руки. Потрепанные синие джинсы висят низко на бедрах и сужаются к коричневым рабочим ботинкам. А светло-каштановые волосы прикрывает гребаная бейсболка UNC (прим.: Университет Северной Каролины), надетая задом наперёд.

Я мертва. Леви Купер еще сексуальнее, чем я его помню, и за это я чертовски его ненавижу.

— Привет, папочка, — ласково щебечет Бринн, возвращая меня в реальность.

— Привет, папочка, — повторяю я, подстраиваясь под ее тон, и ноздри Леви раздуваются, когда он бросает на меня убийственный взгляд.

— Мисс Лавлесс, могу я перекинуться с вами парой слов, — цедит он сквозь зубы, и моя улыбка становится шире.

— Нет, думаю, не можете.

— Саванна, — рычит он, и мне приходится приложить усилия, чтобы не поёжиться. — Сейчас.

— Угу, ладно. — Я встаю с притворным фырканьем, и Зигги тут же оказывается возле меня. Я глажу ее по голове, затем выжидающе поднимаю брови, глядя на Леви. — Показывай путь.

Он поворачивается и уходит, поэтому я иду за ним, но маленькими и медленными шагами. Он исчезает за одним из фальшивых зданий, и я приседаю, чтобы развязать и снова завязать шнурки на ботинке. Медленно.

— Саванна, — грохочет он.

Ох, как же он зол. Вот и хорошо. Засранец. Я встаю и следую на его голос, даже не пытаясь скрыть свой пружинистый шаг.

Задняя часть декорации — это просто куча досок, гвоздей и неокрашенных поверхностей. С ума сойти, как реально выглядит другая сторона.

— Я велел тебе держаться от нее подальше, — говорит Леви, как только я встаю перед ним. Его покровительственный тон меня бесит, и я встречаю его таким же огненным взглядом.

— Она пришла ко мне, Леви. Что ты хотел, чтобы я сделала, выгнала ее? Нагрубила? Мне казалось, ты не хотел, чтобы я ее разочаровала.

Какое-то время он молчит, и я отсчитываю секунды. Он подходит ближе и понижает голос.

— Ты должна была отправить ее обратно с Дастином. А ему не следовало приводить ее к тебе.

Я отмахиваюсь от него и закатываю глаза.

— Должна была, следовало, могла. А если бы я отказалась дать ей автограф? Как думаешь, что бы она почувствовала?

Он снова замолкает, поэтому я продолжаю:

— Я повезла ее обратно, как только дописала последнюю букву «с» в своей фамилии.

Его взгляд по-прежнему суровый, челюсть все также крепко стиснута, и мой гнев нарастает. Я делаю к нему шаг.

— Ни хрена я не оказываю дурного влияния, Леви, — шепчу я, защищаясь, а голос дрожит от ярости. Он имеет наглость усмехнуться мне в лицо.

— Будто я поверю на слово той, кто последние несколько лет не вылезала из лечебниц. Той, кто помолвлен с Торреном Мать Его Кингом.

Он выплевывает имя Торрена, будто оно — кислота на его языке, и это понятно, основываясь на том, что, по его мнению, он знает. Но это не значит, что из-за этого я не впадаю в ярость.

— Я чиста, придурок, — цежу сквозь зубы. — И я ни хрена не помолвлена с Торреном Кингом.

— А как тогда ты объяснишь это?

Он берет мой безымянный палец левой руки, потирая то место, где было бы изумрудное кольцо, если бы я его надела. Ожог прикосновения посылает искры вверх по руке, затрудняя дыхание, и я выдергиваю свою руку из его хватки.

— Все сложно, — бурчу я, а он, мать его, смеется.

Запрокинув голову, он издает сардонический смех, от которого мне хочется врезать ему коленом по яйцам. Но когда наши глаза снова встречаются, он замолкает.

Мгновение Леви пристально смотрит на меня, а затем его взгляд поднимается к моим волосам. Его глаза загораются, он дважды моргает и хмурит брови. Я поднимаю руку и касаюсь того места, где он прожигает мою голову взглядом, и меня осеняет.

— Это парик, — объясняю я, и он кивает.

— Выглядит как настоящий. — Его взгляд возвращается к моим глазам, ища что-то, что я чувствую в своей груди, затем изучает мое лицо. — Все это выглядит чертовски настоящим.

Не знаю, что сказать, и я ненавижу чувствовать себя уязвимой, поэтому снова перехожу в наступление.

— Бринн попросит тебя разрешить ей брать у меня уроки игры на гитаре.

Странные эмоции секундной давности исчезают с его лица.

— Саванна, — говорит он, но на этот раз скорее раздраженно, чем сердито. — Ты не можешь.

Теперь моя очередь ухмыляться.

— Отлично. Тогда сам ей об этом и скажи. Разочаруй ее, потому что я отказываюсь.

Я все еще борюсь с тем фактом, что разочаровала сотни тысяч фанатов. Маленьких девочек, таких как Джессика с нашего последнего концерта в Гарден. Поклонников, как Бринн. Я ненавижу быть причиной их печали, но не представляю, как исправить это таким образом, чтобы все не привело к моей собственной необратимой гибели.

Из динамика раздается голос, и мы оба смотрим в сторону камер. Съемки возобновляются. Мне нужно поправить макияж.

Я оглядываю свой наряд. Вероятно, в перерыве мне стоило переодеться, но, к счастью, я выгляжу нормально. На мне обычные джинсы, белая майка и черный бомбер. В сцене я должна бегать по улицам Портофино в поисках моей похищенной сестры, так что одежде лучше выглядеть немного помятой.

— Сломай ногу, — ворчит Леви, и часть меня считает, что он желает это буквально.

Он поворачивается, чтобы уйти, но как раз перед тем, как исчезнуть за углом декорации, я позволяю себе задать вопрос, который не давал мне покоя еще с кофейни.

— Где она? Твоя «однажды». Твоя единственная. Где она? — звучит горько и больно.

Леви останавливается, но не оборачивается.

Я вижу, как напрягается каждый мускул на его спине под простой синей футболкой. На мгновение думаю, что получу ответ, но затем он заворачивает за угол, так и не сказав больше ни слова. Даже не оглянувшись.

Я чувствую себя таким же ничтожеством, как и в той обшарпанной съемной квартирке во Флориде. Только тогда это я велела ему уйти. На этот раз он сделал это сам.

После ухода Леви моей ладони касается мокрый нос, и я понимаю, что Зигги следовала за мной. Моя девочка была здесь все это время. Наверное, она почувствовала мое беспокойство. Или от меня пахло сэндвичем. В любом случае, я чертовски обожаю эту грубую, невоспитанную, очень милую дурашку.

— Пойдем, Зизи, — зову я, быстро почесав ей у основания хвоста, и мы возвращаемся на площадку.

Рыжий забирает Зигги, Тейтум и Пакс пятнадцать минут возятся с моим макияжем и «взъерошивают» мне волосы, Леви и Бриннли нигде нет.

Затем я с блеском справляюсь со сценой плача.

Рыдания, сопли и безутешный плач. Я даже боюсь смотреть это на большом экране. Я точно знаю, что это выглядит по-настоящему, потому что это было по-настоящему.

Леви вытаскивает наружу всякое дерьмо, с которым я больше не хочу иметь дело. Дерьмо, которое всегда приводило к гребаному запою в прошлом. Вот как все начиналось. Я чувствовала себя неполноценной и одинокой, и начинала всё заново проигрывать в голове. Начинала винить себя. И чтобы заглушить это, использовала разные способы.

Наркотики, чтобы меньше думать. Торрена, чтобы почувствовать себя желанной и особенной. Музыку, чтобы отключиться. Я жила под кайфом, писала музыку и муссировала хаотичную творческую сторону рок-звезды, потому что это была единственная осязаемая вещь, которая у меня была.

Я должна обрубить это чувство под корень, прежде чем оно полностью овладеет мной.

Будто я поверю на слово той, кто последние несколько лет не вылезала из лечебниц.

Боже, ну и засранец. Он прав, но он все равно засранец. Это вызывает во мне еще большую решимость держать себя в руках. Да, я лечилась в реабилитационном центре, но не вернусь туда обратно. Только не снова.

Я переодеваюсь, смываю грим, затем возвращаюсь в съемный дом и принимаю часовой душ. Делаю себе бокал безалкогольного напитка с черным чаем, который ненавижу, и беру его на крышу, чтобы выпить у небольшого костра. Я слушаю шум движущегося транспорта, шелест ветерка, стрекот цикад и кваканье лягушек.

Недолго думая, вывожу на экран почти заброшенный общий чат с группой и отправляю фото, открывающегося передо мной пейзажа. Удостоверяюсь, что мой бокал не попал в кадр. Это моктейль, но мне не хочется уточнять.

Мэйбл и Торрен реагируют мгновенно. Торрен лайкает фото, а Мэйбл пишет: «ужасный вид». Я жду несколько секунд сообщения от Джоны, но оно не приходит.

А потом, по наитию, открываю переписку только с Мэйбл.

Я: Не могла бы ты отправить мне мою Yamaha? Черную, которая стоит у меня дома в углу музыкальной комнаты.

Мэйбс: Конечно. А зачем?

С минуту я сижу, размышляя над вопросом, не солгать ли мне. Мэйбл знает обо всем. Вот почему мне было так больно, когда она начала меня ненавидеть. Я продолжаю портить самые важные отношения.

Решаю сказать правду.

Я: Леви здесь. Это долгая история, но я собираюсь научить его дочь играть.

Мэйбс: Ты в порядке?

Улыбка кривит мои губы. Она спросила даже и секунды не прошло. Она беспокоится за меня. Заботится.

Я: На данный момент. Я дам тебе знать, если это изменится.

Глава 24

ЛЕВИ

Шэрон кладет на стол толстый конверт, и я морщусь от знакомого почерка, нацарапанного на бумаге черным маркером.

Черт возьми, они все не уймутся. Мне даже не требуется открывать конверт, чтобы знать о содержимом, поэтому я беру его, иду к мусорной корзине в углу и бросаю туда.

— Держу пари, на данный момент это можно классифицировать как преследование, — лениво тянет Шэрон, пока я пристально смотрю на конверт. Если бы я был склонен к драматичным поступкам, то поджег бы его и затоптал чертовый пепел.

— В конце концов, они сдадутся.

Я чувствую на себе взгляд Шэрон, но не смотрю на нее. Она верит моим словам не больше, чем я сам. Я стараюсь оставаться невозмутимым, но мы с ней знаем, что позже я позвоню Кларку Джессопу, моему адвокату, чтобы уточнить, все ли в порядке. Волноваться нет нужды. Просто ради спокойствия.

— Прошло более двух лет, — напоминает Шэрон, и я киваю.

Два года и пять месяцев. Это произошло всего за несколько месяцев до урагана.

Тот день записан в моем мозгу и как благословение, и как проклятие. Бринн была опустошена и напугана, но также и испытала облегчение. Она была слишком маленькой, чтобы бороться с такими тяжелыми вещами. Смотреть, как Джулианна медленно умирает, превращаясь в ничто на моих глазах, было невыносимо трудно. Но смотреть, как за этим наблюдает Бриннли, было еще хуже.

Прощаться с мамой тяжело в любом возрасте, но в пять лет у Бринн было более глубокое понимание о смерти, чем у большинства взрослых. У нее не останется ни одного воспоминания о здоровой Джулианне. Даже хорошие дни омрачали нестабильность и опасность ухудшения. Бриннли никогда не узнать, как выглядела ее мама здоровой, без фотографий, сделанных за годы до ее рождения. Она не будет помнить времена, проведенные с мамой, не омраченные посещениями врачей, писком оборудования и вездесущим присутствием смерти. Ей никогда от этого не оправиться. Она росла среди всего этого. Это стало частью ее. И так будет всегда.

Мои отношения с родителями Джулс никогда не были хорошими, но когда она умерла и правда вышла наружу, ничего уже было не спасти. Я не против. Я этого ожидал. Об этом я напоминаю себе каждый раз, когда по почте приходит очередной гребаный конверт. Но ради Бринн, я бы хотел, чтобы все разрешилось по-другому.

— Думаешь, Бринн скучает по ним? — спрашивает Шэрон, и я смотрю на нее краем глаза.

— Говорит, что нет, — честно отвечаю я.

Шэрон молчит. Просто продолжает хмуро смотреть на конверт в мусорной корзине.

Я знаю, о чем она думает. Шэрон любит Бринн, как родную внучку. Мне кажется, часть Шэрон даже хотела, чтобы так и было. За последние два года она сделала для Бринн больше, чем кто-либо другой с момента рождения Бринн, но Шэрон борется с чувством вины. Она считает, что делает недостаточно. Все еще беспокоится, что с ее стороны неправильно так с нами сближаться.

Если честно, я тоже борюсь с сомнениями, но продолжу борьбу, если это будет означать, что в жизни Бринн может быть еще один человек, который ее любит. Она заслуживает этого и даже большего.

— Ларки — плохие люди, Шэрон, — уверенно говорю я. — Их любовь условна. Так было всегда. Неважно, как они попытаются поймать ее на крючок, — подкупом, ложными обещаниями или показной щедростью, — Бринн никогда на него не попадется. Она умный ребенок.

Шэрон кивает и вздыхает, затем смотрит мне в глаза.

— А угрозы?

Я выдерживаю ее взгляд, и когда отвечаю, мои слова звучат злее, чем я намеревался.

— Это моя забота.

— Леви, ты не можешь сделать это в одиночку, — возражает она тише и мягче. — Позволь мне…

— Нет, — резко обрываю я, и она не спорит.

Я хочу денег Шэрон не больше, чем денег Ларков. Сейчас бизнес в порядке. Скоро я займусь домом. Мне не нужны деньги по страховке Джулианны от ее корыстных родителей, и я не притронусь к фонду Шэрон на черный день. Я не хочу ничего из этого.

— Спасибо, — говорю я на этот раз мягче, — но, нет.

Шэрон неохотно кивает, и я переключаю внимание на лестницу, ведущую на второй этаж моего дома, затем зову Бринн:

— Босс, я ухожу!

Сверху доносится топот, а затем Бринн сбегает по лестнице и останавливается прямо передо мной. Ее старый рюкзак уже перекинут через плечо, она готова к летнему лагерю в городской библиотеке. Я рад, что она наконец согласилась провести время с детьми своего возраста, но не в восторге от компромисса, на который мне пришлось для этого пойти. Мне удавалось держаться целую неделю, но, в конце концов, она меня уломала.

— Обещаешь, что спросишь у нее? — Бринн с подозрением изучает меня, прищурившись и готовясь спорить, если я откажусь от своего слова. Я не знаю, почему она сомневается во мне. Я еще не нарушил ни одного обещания. И не планирую начинать сейчас.

— Да.

— Обещай, — настаивает она, и я выдавливаю из себя улыбку.

— Обещаю, я спрошу ее.

— Спасибо-спасибо-спасибо. — Бринн обнимает меня за ноги. Я наклоняюсь и глажу ее блестящие каштановые кудряшки.

— Помни, если не продержишься неделю, сделке конец.

Она отступает с ухмылкой.

— Ладно.

Я еще раз благодарю Шэрон за то, что она согласились на этой неделе возить Бринн в библиотеку и обратно, а затем направляюсь к своему грузовику. Каждый шаг становится все тяжелее, а желудок сводит от нервов. Мне с легкостью удавалось избегать Саванну. Думаю, она тоже избегала меня. Но теперь, благодаря данному дочери обещанию, я не могу больше избегать ее, и не знаю, боюсь ли я этого или рад. Всю дорогу до съемочной площадки мне приходится бороться с желанием сильнее нажать на газ. Но хочу ли я мчаться туда или развернуть грузовик и вернуться домой?

Я не уверен.

Приблизившись к воротам, показываю пропуск, затем проезжаю к стоянке и паркуюсь на отведенном мне месте. А потом просто сижу. Сижу и смотрю на приборную панель. Набираюсь смелости? Усмиряю свой темперамент?

Я, черт возьми, не знаю. Все так запутанно.

— Бл*ть, повзрослей, — ворчу я себе. — Она просто чертова девчонка, которую ты когда-то знал. Она просто чертова девчонка.

Сделав глубокий вдох, вылезаю из грузовика и захлопываю дверцу.

Съемки уже начались, так что вместо того, чтобы идти к ее трейлеру, я направляюсь на съемочную площадку. Мои ребята заканчивают превращать захламленный участок земли в невзрачный угол нью-йоркской улицы, и, несмотря на вынужденную спешку, выглядит все хорошо.

Там тесно, потому что нам приходится делить пространство с художниками и дизайнерами, но, похоже, мы придумали, как с ними сработаться. Также помогает то, что мы можем использовать существующие внешние постройки, так что нам просто нужно немного изменить их внешний вид. Съемки можно начать здесь уже к концу недели.

Я проверяю работу своих ребят. Просматриваю чертежи. Кое-что подправляю сам. Снова проверяю чертежи. Обсуждаю планы с Джерри, менеджером по строительству студии. Занимаю себя чем угодно, пока не слышу по одному из радиоприемников объявление, что у актеров скоро перерыв на обед. Затем откладываю дела и иду в студию звукозаписи.

Сегодня снимают в павильоне, а сейчас заканчивают сцену на кухне.

Кухня, которую я построил, похожа на кухню в моем доме, которую построил тоже я.

Саванна восседает на моем кухонном островке в огромной рубашке на пуговицах, а ее темный парик выглядит взлохмаченным. Я обхожу одного из осветителей, чтобы получить лучший обзор. Рядом с тарелками с завтраком стоят кофейные кружки. Утренняя сцена.

— Ненавижу, что тебе нужно уходить так рано в субботу, — говорит Саванна мечтательным голосом, кладя в рот клубничину. Затем в кухню входит ее коллега по фильму, Пол. Он в рубашке на пуговицах, похожей на ту, что на Саванне, и поправляет галстук.

— Я тоже это ненавижу, — говорит он, прежде чем встать перед ней. — Но завтра я весь день проведу с тобой, а в следующие выходные — ты, я и Итальянская Ривьера.

— Мммм, — тянет она. — Не могу дождаться.

С того места, где я стою, мне четко видно лицо Саванны, но только затылок Пола. Впрочем, мне плевать. Я все равно не могу оторвать от нее глаз.

Сцена — нежный момент, и я знаю из сценария, что это самое начало фильма, прежде чем Саванна узнает, что персонаж Пола вовлечен в теневые сделки, которые в конечном итоге приводят к похищению ее младшей сестры.

В этой сцене Саванна очень любит Пола. Она не хочет, чтобы он уходил. Она хочет остаться с ним в постели на целый день, чтобы продолжить попытки завести ребенка. Она смотрит на него своими большими влюбленными глазами лани, кокетливо улыбается пухлыми губами, и я чувствую себя готовым на убийство.

«Это игра, — говорю я себе. — Это для гребаного фильма».

Но, черт возьми, все выглядит правдоподобно. Настоящим, как и ее темный парик.

Саванна гладит грудь Пола. Он заправляет прядь ее волос за ухо. По ее взгляду на него, я могу сказать, что они собираются поцеловаться.

Я сжимаю руки в кулаки. Стискиваю зубы так сильно, что мышцы челюсти болят. Пол подносит руку к ее лицу, обхватывает ее шею и проводит большим пальцем по ее челюсти. Я задерживаю дыхание, когда он наклоняется, и отмечаю, с какой нежностью Саванна смотрит на него и обнимает его за талию.

В тот момент, когда их губы соприкасаются, я вижу красный. Если бы я мог метать кинжалы взглядом, они бы проткнули позвоночник Пола Гребаного Нортвуда. Поцелуй становится жарким, Саванна сжимает рубашку Пола, и меня практически трясет от ревности и ярости. Когда Саванна открывает рот, чтобы поприветствовать язык Пола, я срываюсь и рычу.

Низким, взбешеным гребаным рыком дикого животного.

Чувствую, как осветитель рядом со мной вздрагивает, но, похоже, больше никто ничего не замечает.

Кроме Саванны. Ее глаза распахиваются и тут же останавливаются на мне. Ей даже не нужно меня искать. Наши взгляды притягиваются, как магниты, и она замирает. Это очевидно для всех, хотя кажется, что кому-то требуется миллион лет, чтобы это заметить.

— СНЯТО! — кричит режиссер, пробуждая меня от транса, и я разворачиваюсь и несусь прочь со съемочной площадки.

Я не могу этого сделать. Не могу. Я миную студию звукозаписи, выхожу на парковку и иду к своему грузовику.

Я не могу, черт возьми, сделать это с собой.

Упираюсь руками в капот и опускаю голову. Зажмуриваюсь и дышу. Когда-то она также смотрела на меня. Разговаривала со мной также. Целовала с такой же страстью. И даже больше.

Это игра. Это только для фильма. А я и Сав остались в прошлом. Все кончено. Сейчас это не имеет значения.

— Твою мать. Повзрослей, черт возьми, — с каждым словом я пинаю колесо.

Все этот дурацкий парик.

Я перенаправляю мысли. Думаю о конверте от родителей Джулианны, появившемся этим утром в почтовом ящике. Я его не открывал, но знаю, что в нем полно брошюр церковных лагерей и христианской терапии для Бринн. Вероятно, они также сунули туда и выписку из банковского счета. Обычно так и бывало. Просто чтобы напомнить мне о сумме по страховке жизни Джулс.

А кроме этого, поскольку Хелен работает в банке и считает себя выше закона, возможно, там есть выписка по моему кредиту. Который я взял для оплаты экспериментального лечения Джулс, несмотря на то, что знал, что оно, скорее всего, не поможет. Однако оно подарило Бриннли еще один год с мамой, так что я стараюсь не жалеть об этом.

Если Ларки действительно хотят меня поиметь, они добавят мой накопившийся долг по студенческому кредиту. Это особенно расстраивает, потому что степень я так и не получил. А если бы они заполучили в свои руки данные по бухгалтерии несколькими неделями ранее, также использовали бы эти мрачные цифры в своих интересах.

Я напоминаю себе о других вещах, которые они использовали бы в своих интересах, если бы могли.

Я напоминаю себе об обещании, которое дал.

Я думаю о Бринн.

Затем, как гребаный взрослый мужик, я выпрямляюсь и возвращаюсь на площадку. Прохожу через одну из боковых дверей обратно в студию звукозаписи. Когда добираюсь до кухни, там никого нет, кроме нескольких звукооператоров и осветителей.

— Она в своем трейлере, если вы ищете ее.

Я поворачиваюсь на голос и вижу девушку с блокнотом и гарнитурой. Это та самая девушка, которая возила Саванну по студии. Я поднимаю бровь, и она моргает.

— Я — Дакота. Ассистент. Меня приставили к Сав... то есть к мисс Лавлесс.

Я склоняю голову набок и прищуриваюсь.

— С чего вы взяли, что я ищу мисс Лавлесс?

Девушка теребит подол рубашки и переминается с ноги на ногу, издавая легкий смешок.

— А разве не все ищут ее?

Я не отвечаю. Резко выдыхаю через нос, киваю в знак благодарности, затем разворачиваюсь и направляюсь к трейлеру Сав. А разве не все ищут ее? Что, черт возьми, это значит?

Опустив голову и избегая зрительного контакта, иду мимо всех в направлении трейлеров, пока не подхожу к тому, на двери которого висит табличка «Сав Лавлесс». Я поднимаю руку, чтобы постучать, но костяшки пальцев так и не касаются двери.

Вместо этого я опускаю руку и прислушиваюсь.

Музыка. Акустическая гитара. И голос Сав.

Она играет, а я застыл на месте, отброшенный обратно в темный угол грязного дайв-бара округа Колумбия. Сердце бешено колотится, горло сжимается, и мне хочется еще больше погрузиться в тень, чтобы слушать в полной безопасности.

Еще один раз, милый.

Еще один раз.

Виски и апельсин.

Чего же мы ждем?

Пряный вкус твоих губ.

Цитрусовый вкус на твоем языке.

Мои сожаления от дурмана

Что же я наделала?

Я избегал этой песни любой ценой, но все же могу процитировать текст по памяти. До сих пор могу закрыть глаза и представить ее на той сцене с потрепанной гитарой, одетую в рваную футболку с изображением Джоан Джетт и короткую джинсовую юбку (прим.: Джоан Джетт — американская рок-певица, гитаристка, вокалистка, продюсер и автор песен, актриса).

«Я написала эту песню для парня, которого, как мне казалось, я любила», — сказала она толпе, и до того, как начала петь, в ответ раздалось: «оооуууу». Каждое слово тисками сжимало мое сердце и горло. Каждая нота вонзала нож в грудь.

В свете уличного фонаря

я разулась на тротуаре.

Я думала, что ты — мое безопасное место, милый,

но, посмотри, как же я ошибалась.

— Она хороша, да? — доносится позади меня голос Пола Нортвуда.

Я медленно оборачиваюсь и вижу его всего в нескольких футах с пакетом в руках. Перевожу взгляд с его лица на пакет и обратно. Он улыбается и поднимает пакет.

— Пришел узнать, не хочет ли она пробежаться по репликам. Заодно принес ей и Рыжему обед.

Мускул на моей щеке дергается от желания усмехнуться. Мне не нравится, что он знает имя Рыжего. Мне не нравится, что он принес ей обед. Мне не нравится, что сцена, для которой он, вероятно, хочет пробежаться по репликам, — та, что я прервал ранее.

— Как поживает твоя девушка, Пол?

Застигнутый врасплох моим вопросом, он перестает улыбаться. Когда он не отвечает, я поднимаю бровь.

— Та модель, — уточняю я, и он хмурится.

— О, ну, мы с ней больше не вместе, — медленно говорит он.

Я разглядываю его. Он переоделся, теперь на нем спортивные шорты и простая футболка. Его обувь, вероятно, могла бы покрыть один из моих кредитов.

— Какие-то проблемы? — спрашивает он, и я снова смотрю ему в глаза.

— Это ты мне скажи. — На несколько секунд удерживаю зрительный контакт. Он неловко смеется, и я склоняю голову набок. — Ты не в ее вкусе, Пол. Она не будет с тобой трахаться.

Челюсть Нортвуда отвисает, затем он неуклюже пытается защититься.

— Что? Нет, я не... я просто хотел пробежаться по репликам. Я не...

— Хорошо. Не делай этого. Если сделаешь, будет обидно, когда одна из стен декорации открепится и прихлопнет тебя, не так ли?

Он в шоке моргает. Я сохраняю невозмутимый вид. Затем дверь трейлера распахивается.

Я отступаю назад и смотрю на удивленное лицо Саванны. Ее глаза перебегают с меня на Пола, и она склоняет голову набок, прежде чем поднять бровь, глядя на меня.

— Тебе что-то нужно?

От ее резкого тона у меня раздуваются ноздри, а затем она смотрит мне через плечо и улыбается Полу так, что мне хочется врезать локтем в лицо американского сердцееда. Вероятно, оно застраховано.

— Извини, Пол. Дай мне секунду, ладно?

Ему она мило и приветливо хлопает ресницами, но когда снова смотрит на меня, все исчезает. Мы встречаемся взглядами, но она больше ничего не говорит.

— Бринн хочет, чтобы ты научила ее играть на гитаре, — перехожу я прямо к делу, и потрясение, мелькнувшее на лице Саванны, вызывает у меня искру волнения.

— Правда? — спрашивает она, а затем снова прищуривается. — И в чем подвох?

— Никакого подвоха. На этой неделе она согласилась ходить в дневной лагерь в городской библиотеке, а взамен я сказал ей, что она может брать уроки.

Саванна ухмыляется.

— Она тебя развела.

Я не отвечаю, но этого и не требуется.

— Однако у меня есть некоторые условия, — говорю я, и Саванна кивает. — Ты не уводишь ее за пределы студии. Я не хочу, чтобы стервятники-папарацци, которые преследуют тебя повсюду, ошивались рядом с ней. И никаких фотографий в социальных сетях. Я не хочу…

— Ассоциаций с Сав Лавлесс, — заканчивает она за меня.

Я не подтверждаю и не опровергаю. Она не совсем права, но и не ошибается. С Сав приходит внимание средств массовой информации. Мне этого не нужно.

В ответ на мое молчание Саванна издает безрадостный смешок и закатывает глаза.

— Я поняла. Когда хочешь начать? График съемок у меня странный, но мы можем с ним разобраться.

Теперь моя очередь ухмыляться.

— Начнем с середины следующей недели, — говорю я, отступая на шаг. — Думаю, тогда будет все легче согласовать. До скорого, рок-звезда.

Глава 25

ЛЕВИ

— Мы обсудим с ней расписание завтра, — говорю я Бринн, изо всех сил стараясь не показать, как сильно нервничаю.

— Почему я тоже не могу остаться здесь? — спрашивает Бринн, надув губы. Она пинает спортивную сумку с вещами для ночевки и хмурится.

— Тебе нравится оставаться у мисс Шэрон.

— Да, но сейчас мне хочется быть здесь. Я хочу посмотреть. Обещаю, что не помешаю. Ты же знаешь.

Я качаю головой.

— Нет. Мы уже говорили об этом. На время съемок ты останешься у мисс Шэрон. Решение окончательное.

— Но что, если Сав сможет учить меня только в обеденные перерывы?

— Тогда я позвоню мисс Шэрон, и ты сможешь вернуться на обеденный перерыв.

— Что, если она у нее будет время только вечером после съемок?

— Тогда после съемок я приду за тобой и приведу сюда.

Она фыркает.

— Но я хочу посмотреть…

— Бриннли, ответ — нет.

Дело не только в тонне дорогостоящего оборудования, но и в сценах, для которых Бринн еще недостаточно взрослая, чтобы увидеть. Она развитая для своего возраста, но я не позволю ей смотреть постельные сцены или сцены убийства только потому, что в них будет играть ее кумир.

Мои внутренности скручиваются в узлы. Постельные сцены я особенно не жажду увидеть.

— Иди, — говорю я ей, и она снова фыркает, прежде чем взять спортивную сумку. Она топает вниз по ступенькам крыльца, но я кричу ей вдогонку. — Ты кое-что забыла.

Она громко вздыхает, затем ворчит:

— До свидания, люблю тебя, увидимся позже.

— Люблю тебя больше, — говорю я ее удаляющейся спине. — Слушайся мисс Шэрон.

Я опираюсь на перила крыльца и смотрю, как она еле тащит ноги целых два квартала до дома Шэрон. Показавшаяся на тротуаре Шэрон машет мне рукой. Я машу в ответ, после чего Шэрон уводит Бринн в дом.

Как только Бринн и Шэрон исчезают из виду, я иду пару кварталов до Мейн-стрит. Когда сворачиваюсь к нашей маленькой кофейне, замечаю знакомого мужчину, сердито смотрящего на надпись на большой витрине. Присоединившись к нему, я тоже смотрю на надпись.

По большей части Мейн-стрит осталась прежней, но некоторые заведения претерпели незначительные изменения для съемок. Поменялись названия и логотипы, здания были перекрашены и т.д. Кофейня не стала исключением.

Раньше она носила название «Окпорт с сахаром и сливками», теперь же переименовалась в пекарню «Buongiorno», и вместо обычного логотипа с развалившейся в чашке счастливой розовой свиньей, нарисован простой белый контур кофейного зерна и круассана.

— Это все ты виноват, — ворчит Джо Шульц, прежде чем отпить кофе из картонного стаканчика. Даже стаканчики поменялись.

— Каким же образом?

Он бросает на меня раздраженный взгляд, прежде чем вернуться к надписи на витрине.

— Приспичило тебе строить дом за миллион долларов, и вот теперь все эти голливудские захватчики в нашем городе.

Я приподнимаю бровь, но на Джо не смотрю.

— Здесь и раньше снимали фильмы, Джо, — напоминаю я. — Во всем виновата студия на побережье.

Джо качает головой и морщится.

— То были романтические фильмы. Комедии. Не эта пошлятина. Только не с этой девчонкой из группы, играющей дьявольскую музыку.

Девчонка из группы, играющей дьявольскую музыку? Мне почти хочется засмеяться. Что-то мне подсказывает, что Саванна оценила бы такое звание по достоинству.

— Они здесь всего на пару недель, Джо. Максимум. Как приедут, так и уедут, и их пребывание положительно скажется на экономике города.

Джо фыркает в свой кофе, но больше ничего не говорит, так что я, не говоря ни слова, захожу в кофейню. Мэри Линн, леди за кассой, при виде меня улыбается и начинает наливать мне кофе. Когда я добираюсь до прилавка, она уже ставит стаканчик на прилавок.

— Он простоял у витрины минут тридцать, просто пялился на надпись, будто никто из нас этого не замечал, — с ухмылкой сообщает Мэри Линн. — Бут отказался от кофе, как только увидел стаканчик.

Я качаю головой.

Джо Шульцу нужно найти хобби.

— Студия связалась с вами по поводу завтрашнего дня? — спрашиваю я ее, и она кивает.

— Теперь мы обеспечены заказами. Следующие две недели будем поставлять выпечку для актеров и съемочной группы.

Так я и думал. Студия договорилась с кафе, где готовят завтраки, и двумя местными ресторанчиками поставлять им еду и напитки. Производство фильма действительно полезно для экономики города. А Джо просто мудак.

— Добавьте к заказу шесть черничных кексов. — Я достаю бумажник, но она возмущенно вскидывает обе руки. Мэри Линн годами пыталась не брать с меня плату. — Но положите их в отдельную коробку и сверху напишите «Зигги».

— Зигги? — с любопытством повторяет она, и я киваю. Она ждет объяснения, но я молчу.

— Хорошо, конечно, — говорит она с улыбкой.

— Спасибо, Мэри Линн.

Я забираю стаканчик и на его место бросаю двадцатку, после чего возвращаюсь домой.

На обратном пути позволяю разуму предаться воспоминаниям, которых обычно избегаю. Воспоминаниям о нас с Саванной, когда мы были молоды. О черничном пироге и смехе, а также о волнующем чувстве, когда делаешь что-то не так по правильным причинам. О захватывающем чувстве, которое я испытывал, когда дело доходило до всего, что имело отношение к Саванне. Я бы украл сотню черничных пирогов, лишь бы увидеть ее улыбку. Прошел бы через огонь, чтобы уберечь ее от любой опасности.

Все, что касается ее присутствия здесь, вызывает во мне противоречия.

Теперь мой приоритет — Бринн. Так и должно быть.

Но Саванна Шоу всегда была частью меня, как никто другой. Она поселилась в моем сердце, когда нам было по пятнадцать, и так там и осталась. Мне, черт возьми, не избавиться от нее. Раньше я думал, что не хотел этого. Каждый раз, когда жизнь становилась настолько трудной, что я не мог дышать, я обращался к воспоминаниям о Саванне. Каждый раз, когда я чувствовал себя потерянным или пойманным в ловушку, я думал о ней. О том, как когда-то был с ней. Любил ее. Обнимал ее. Как часть ее навсегда останется со мной, и как ей всегда удавалось немного успокоить мою боль.

Я делал это годами, пока больше не мог выносить.

Обязанности могут быть пугающими. Жертвы — болезненными. Я подвергаю сомнению каждое принятое решение, кроме тех, что касались Бринн. Я люблю дочь. И отдал бы за нее свою жизнь. По большому счету, так и получилось.

Я просто не могу перестать мечтать о том, чтобы иметь их обоих: Бринн и Саванну.

Не могу перестать мечтать о том, чтобы одновременно и иметь черничный пирог, и съесть его.

Трейлеры выстраиваются вдоль улицы около пяти утра.

Я уже час как на ногах. Съемки, в основном, будут проходить на открытом воздухе — на нашей террасе в задней части дома с видом на воду, на боковом дворе и на той части заднего двора, которая простирается до пляжа. Кухня и столовая напрямую примыкают к террасе, поэтому декорации на съемочной площадке были построены точь-в-точь как в моем доме. Все, что возможно, отснимут в декорациях, но для сцен на пляже потребуется мой дом.

И она будет в моем доме.

Я не готов, и не знаю, буду ли когда-нибудь готов, но сейчас отступать уже некуда. Мы нуждались в деньгах. Когда студия обратилась ко мне с просьбой использовать мой дом для съемок фильма, я уже собирался им отказать, но потом мне озвучили сумму оплаты, и я уступил. Использовать дом или потерять его. Я чертовски много работал над этим домом, чтобы его потерять.

Вскоре после прибытия трейлеров я впустил съемочную группу. Мне сказали, что если погода продержится хорошей, все отснимут за две недели. Действие нескольких сцен в начале фильма происходит на пляже, а несколько — в конце, когда персонаж Саванны возвращается домой со спасенной сестрой.

К этому моменту персонаж Пола уже мертв. Сцена смерти должна происходить в другом месте, поэтому, к сожалению, я не вижу, как Сав его убивает, но я бы заплатил, чтобы посмотреть фильм только ради этого момента.

Следующие две недели мой дом снаружи и частично внутри будет напоминать декорации съемочной площадки. Каждое свободное место будет занято киноаппаратурой, и повсюду будут носиться люди в наушниках и с планшетами. Мой первоначальный план состоял в том, чтобы изо всех сил стараться не путаться у них под ногами, но теперь, зная, что Сав будет здесь, я не уверен, что это возможно.

С восходом солнца я покидаю дом через боковую дверь и иду к своему грузовику, соленый ветер доносит до меня ее смех. Звонкий и искренний. Она всегда смеялась от души. Такой смех побуждает других узнать его причину и присоединиться к веселью. Я останавливаюсь и позволяю взгляду скользнуть в сторону звука, и тут же вижу ее.

Она о чем-то беседует со своим телохранителем и играет со своей собакой. Она без парика, и ее серебристые пряди сверкают в лучах восходящего солнца. Вместо того чтобы сесть в грузовик и отправиться в офис, я меняю направление и иду прямо к ней.

Саванна слышит шаги и поворачивается ко мне с сияющей улыбкой, но та тут же исчезает, когда ее взгляд останавливается на моем лице.

— Что ты здесь делаешь? — Она перестает возиться с собакой и поднимается с корточек. — Ты работаешь и над этими декорациями?

— Типа того, — медленно отвечаю я.

Я перевожу взгляд с Саванны на Рыжего и киваю ему в знак приветствия, затем протягиваю руку, чтобы погладить по голове собаку, которая теперь обнюхивает мои ноги.

— Уроки игры на гитаре, — перехожу я к делу. Думал, что с ней будет легче разговаривать без парика, но ошибся. — Тебе удобно в обеденный перерыв или после съемок?

— Ой. Эм, дай-ка, подумать. — Она смотрит на Рыжего. — Тебе дали расписание на день?

Рыжий кивает.

— В обед должно получиться. Сегодня ты снимаешься допоздна.

Когда Саванна смотрит на меня, я не упускаю намека на волнение в ее глазах.

— Точное время обеда я не знаю, но если планируешь остаться здесь, можешь привести ее в трейлер? — Она указывает на улицу. — Мой пригнали сюда.

Я поворачиваюсь в указанном направлении, затем снова смотрю на нее.

— Помни, что я говорил. Ни шагу за пределы съемочной площадки. Оставайтесь внутри. Я не хочу…

— Знаю, Леви. Никаких папарацци. Никаких фото. Никаких ассоциаций с плохой и ужасной Сав Лавлесс. Я поняла.

Мы смотрим друг на друга несколько секунд. По ее суровым глазам ничего не прочитать, и я прикладываю массу усилий, чтобы следовать ее примеру. Почувствовав, как под ее пристальным вниманием кожа начинает гореть, прерываю зрительный контакт. Сняв бейсболку, провожу пальцами по волосам и возвращаю головной убор обратно. В последний раз чешу загривок собаке, последний раз киваю Рыжему и в последний раз обращаюсь к Саванне:

— Увидимся в обед, мисс Лавлесс.

Поворачиваюсь, чтобы уйти, но она всегда любила оставлять за собой последнее слово.

— Как мог высоконравственный сын пастора превратиться в такого угрюмого мудака, Купер?

Я поворачиваюсь и снова смотрю на Саванну.

Что ей ответить? Что она разбила мое проклятое сердце, а я все глубже погружаюсь в кучу дерьма? Что я измучен и насторожен, и одна из причин моего состояния — она?

Нет.

— Такое происходит после пережитой потери, — говорю я прямо.

Потом разворачиваюсь и ухожу.

Глава 26

САВАННА

— Дом чертовски невероятный, — обращаюсь я к Рыжему, заходя в трейлер на обеденный перерыв.

— Во-первых, кухня точь-в-точь, как на площадке, а вид с террасы — двор, пляж, вода. Думаю, технически это не океан. Это устье реки до ее впадения в Атлантику, но, Боже, владелец дома, должно быть, миллионер.

Взобравшись на барный стул, подтягиваю к себе один из контейнеров с ланчем, открываю его и нахожу что-то вроде зеленого салата с ароматом перца и уксуса. Беру вилку, натыкаю пробный кусочек и засовываю в рот. Вкус приятный, поэтому я продолжаю есть и болтать.

— Я хотела пошнырять по дому, но мы были чертовски заняты, а потом мне не хотелось опоздать на встречу с ребенком, поэтому, как только объявили перерыв, я поспешила сюда.

Я засовываю в рот еще одну вилку салата, а Рыжий подходит к моему стулу и ставит передо мной белую коробку. На ней имя Зигги.

— Она стояла среди закусок для съемочной команды, — объясняет он. — Дакота сказала мне принести ее сюда.

Отложив вилку, открываю коробку и нахожу шесть самых аппетитных черничных кексов. Пахнут они божественно, и мой интерес к зеленому салату сразу же пропадает.

— О, боже, — говорю я, доставая кекс и откусывая.

Я мычу и откидываю голову назад, пока жую. Как чертовски вкусно. Зигги скулит, поэтому я неохотно отламываю ей кусочек. В конце концов, на коробке написано ее имя.

— Я когда-нибудь рассказывала тебе о черничном пироге? — спрашиваю я Рыжего, откусывая еще кекса.

Он отрицательно качает головой, поэтому я продолжаю:

— Городок, в котором я выросла — ну, где я жила, пока мне не исполнилось пятнадцать, а потом я сбежала, — там была одна ужасная старушенция. Просто мегера. Ненавидела меня до жути, хотя меня ненавидело большинство горожан, так что, плевать. Короче, она пекла изумительный черничный пирог. Приносила его на все городские мероприятия. На распродажу выпечки, рыбное барбекю и встречи в мэрии. И я пробиралась на каждое мероприятие, чтобы стянуть кусочек ее пирога.

Я кладу в рот еще кусочек, затем запиваю водой, прежде чем продолжить.

— Однажды она пыталась добиться, чтобы меня арестовали за кражу целого пирога с празднования скорого рождения внука мэра, но не смогла доказать, что это была я.

— А это была ты? — спрашивает он, и я ухмыляюсь.

— Ага.

Он качает головой, будто не стоило и удивляться, а я хмуро смотрю на коробку, где лежат еще пять идеальных кексов.

— Она ходила в церковь Леви, — говорю я коробке. — Приносила пирог раз в месяц на этот их странный воскресный обед, а Леви всегда тайком брал мне кусочек. Заворачивал его в бумажное полотенце и засовывал в пластиковый стаканчик, а в понедельник приносил мне в школу.

Я закрываю белую коробку и отодвигаю ее от себя, но не спускаю с нее глаз. Склоняю голову набок и рассматриваю. Не могу избавиться от чувства... надежды...

— Прилагалась ли записка или что-нибудь еще? Я имею в виду, к кексам. Тебе сказали, почему они предназначены мне?

Я смотрю на Рыжего, и он качает головой, поэтому я возвращаю взгляд на коробку. Прищуриваюсь, будто могу получить ответ от картона.

— Что случилось с леди? — спрашивает Рыжий, заставляя прервать мой зрительный контакт с коробкой, и я пожимаю плечами.

Хочу сказать, что она, вероятно, умерла и мне все равно, потому что она была злой сукой, но тут в дверь трейлера раздается стук. Вскочив со своего места, я поворачиваю ручку прежде, чем Рыжий успевает пошевелиться, и когда распахиваю дверь, за ней стоит улыбающаяся Бринн.

— Привет, Босс, — говорю я с улыбкой.

Скольжу взглядом ей за спину, но Леви не видно, поэтому я отхожу в сторону и жестом приглашаю ее войти.

— Большое вам спасибо за то, что научите меня…

Бринн с кряхтением замолкает на полуслове, когда моя собака-угроза врезается прямо в нее, и они обе падают на пол. Бринн хихикает от атаки облизывания Зиггс, и я опираюсь на барную стойку и с веселой улыбкой наблюдаю, пока все не закончится.

— Извини, — говорю я ей, как только Зигги успокаивается, но Брин, кажется, не возражает.

— Все в порядке, я люблю собак. — Она подходит к дивану и садится. — Нам пришлось отдать свою, когда мама заболела во второй раз. Ого, у вас две гитары? Вы принесли одну для меня?

Бринн так небрежно упомянула о своей маме, прежде чем сменить тему и спросить о гитарах, но я замерла. Ее мама болела? При взгляде на Рыжего вижу, что он пристально наблюдает за Бринн. Мне хочется спросить об этом, попросить уточнить, чтобы узнать больше, но она уже перескочила на другую тему.

— Да, я попросила свою подругу Мэйбл прислать мне еще одну гитару, чтобы учить тебя на ней.

Бринн поворачивает ко мне голову, и ее глаза такие же большие, как в тот день, когда она заметила меня в кафе.

— Мэйбл? Мэйбл Росси? Ваша барабанщица Мэйбл Росси?

— Единственная и неповторимая, — подтверждаю я, и у нее отвисает челюсть.

— Как думаете, с ней я тоже смогу познакомиться?

Она так чертовски взволнована, что я целую минуту не могу подобрать слов. Просто перевожу взгляд с Бринн на Рыжего, который делает вид, что не слушает, а потом обратно.

— Не знаю, — медленно говорю я, затем пожимаю плечами. — Возможно.

Прежде чем она успевает что-то сказать, я снова переключаюсь на тему уроков игры на гитаре.

— Ладно, садись на диван, и мы начнем наш первый урок.

Бринн стремительно бросается к дивану. Это очаровательно. Но что еще более очаровательно, так это то, что Зиггару запрыгивает на диван рядом с ней и забирается к ней на колени. Моя шестидесятифунтовая дворняжка думает, что она комнатная собачка. Я даже не пытаюсь заставить ее слезть, потому что Бринн выглядит так, будто попала в рай, а Зиггс все равно меня не послушает. Дурашка.

Я беру «Yamaha» с подставки в углу и сажусь на столик перед Бринн и Зигги. Струны я уже сменила на более тонкие, для начинающих.

— Первый урок, Босс, это то, что во время урока босс — я, — говорю я твердо и игнорирую легкий смешок Рыжего. — Усекла?

Бринн серьезно кивает.

— Усекла.

— Хорошо. Итак, начнем с основ.

Положив гитару на колени, показываю составные части. Оскар так же учил меня играть. Я ненавижу этого слизняка, но всегда буду благодарна ему за то, что он вложил мне гитару в руки. Голова грифа, колкѝ, верхний порожек (Бринн не хихикает, как незрелая дурочка, вроде нас с Мэйбс, когда Оскар произнес это слово), гриф, струны, лады, корпус, пикгард, бридж и нижний порожек.

— Устроим тест, — говорю я ей, и она хихикает.

— В тестах я очень хороша.

— Могу поспорить. — Я ухмыляюсь. Ребенок чертовски умный. Бедняга Леви. Я смотрю на свою собаку. — Ладно, Зиггс, ты должна спуститься.

Она не шевелится.

— Вставай, дворняга. — Я толкаю ее в задницу. — Босс не научится играть, если ты не дашь ей держать гитару.

Я снова толкаю Зигги, и она ворчит. Бринн хихикает, и я со вздохом смотрю на Рыжего.

— Можешь ее вывести? — прошу я, он кивает и пытается схватить Зиггс за ошейник, но тут вмешивается Брин.

— Или мы можем пойти ко мне домой. Воспользуемся музыкальной комнатой. Мы никогда там не бываем, и она далеко от кухни, так что мешать мы не будем.

Я замираю. Смотрю на Рыжего, и тот чуть мотает головой, говоря: «нет». В его глазах отражается: «это плохая идея», поэтому, естественно, я отворачиваюсь от него. У Леви есть музыкальная комната? У меня есть шанс побывать в доме Леви? Эм, с чего бы мне отказываться от такого?

— Как далеко твой дом?

— Прямо через дорогу.

Через дорогу — не далеко. Леви сказал, оставаться в пределах территории съемок, но «через дорогу» все же можно отнести туда. Кроме того, с тех пор, как мы сюда приехали, я видела только трех папарацци, и всех на пляже, на той стороне дома, где шли съемки. Я решаюсь и говорю:

— Да, давай. — Вскочив, жестом указываю на дверь. — Веди, Босс.

Беру «Yamaha» и натягиваю ремень через голову, так что корпус гитары лежит на спине, затем хватаю из угла свою потрепанную гитару. Бринн выскальзывает из-под собаки, а Зигги перекатывается на спину, как гигантский дохлый жук.

— Мне кажется, она обиделась, — смеется Бринн.

Я киваю. Она определенно дуется.

Бринн подходит к двери трейлера и прощается с Рыжим, поэтому я повторяю за ней: машу рукой и все такое. Рыжий смотрит на меня.

— Я знаю, что ты делаешь, — говорит он тихим голосом. — Нарушительница спокойствия.

Я ухмыляюсь.

— Обломщик веселья.

Я следую за Бринн к улице, затем смотрю с ней в обе стороны, прежде чем перейти дорогу, отчего хихикаю, потому что движение транспорта на всех этих улицах перекрыто. Хотя, разумно остерегаться носящихся гольф-каров или буйных ассистентов.

Когда Бринн направляется к дому, где мы снимали, мои ноги наливаются свинцовой тяжестью. Почти комично, как много мне требуется времени, чтобы свести все детали воедино.

Вместо того чтобы обойти съемочное оборудование и войти через раздвижные двери с террасы, Бринн ведет меня через передний двор. Мимо гигантского дерева с веревочными качелями, свисающими с его ветвей, вверх по ступеням, на переднее крыльцо, затем через парадную дверь. Ее движения знакомы и отработаны, и я рада, что она не разговаривает со мной, потому что я не знаю, смогу ли составить хоть одно связное предложение.

Припоминаю сказанное на днях Бринн. Его ребята построили все декорации для вашего фильма. Одна из них даже похожа на нашу кухню.

Нашу кухню.

Потому что этот дом — ее чертов дом. Дом Леви. Внезапно я испытываю еще больший трепет, чем этим утром; только сейчас я еще взволнована и нервничаю. Актеры и съемочная группа допускаются только в часть дома. Все остальное отгорожено зелеными экранами и переносными ширмами. Честно говоря, сейчас я не смогла бы удержаться, чтобы пошпионить, даже если бы захотела.

А я не хочу.

Я восхищаюсь каждой деталью архитектуры. Корончатой лепниной. Открытой планировкой. Высокими потолками и большими окнами. Дом великолепен, и я нутром знаю, что его спроектировал и построил Леви.

«Я спроектирую каждый дюйм только для тебя, — сказал он однажды. — Только для тебя».

Я останавливаюсь перед фото в рамке, висящей на стене. На нем Бринн и Джулианна. «Однажды» Леви ставшая его «единственной». Бринн на фотографии крошечная, лет четырех или пяти, они сидят на веревочных качелях, свисающих с большого дерева во дворе. Джулианна выглядит более худой, чем я помню, но ярко улыбается, держа Бриннли на коленях.

Я спроектирую каждый дюйм только для тебя.

Видимо, он забрал это обещание и отдал его другой.

Я ревную, хотя знаю, что не имею на это права. Это его семья. Его дочь. Мать его ребенка. Выбрав их, он поступил правильно. Сделал их своим приоритетом. Пока я не знаю, что случилось с Джулианной, но, судя по этой фотографии — фотографии, которую, я уверена, снял Леви, — она была счастлива и любима.

Оторвавшись от разглядывания, иду за Бринн, которая устраивает мне мини-экскурсию.

— Кухню и террасу вы уже видели. Это фойе. Это столовая, которой мы практически никогда не пользуемся. Это гостиная, которой мы тоже практически никогда не пользуемся. Это другая гостиная, в ней мы находимся постоянно, и она ведет на кухню, но вход туда нам перегородили из-за съемок вашего фильма.

Я киваю и притворяюсь, что слушаю, изо всех сил пытаясь прийти в себя, пока Бринн носится по дому. Она тормозит у подножия широкой лестницы, и я останавливаюсь вместе с ней.

— Музыкальная комната дальше по коридору, но не хотите сначала увидеть мою комнату?

Она жестом указывает наверх, и я слежу за ее движением. За резными перилами открывается вид на другую стену, полную фотографий, и хотя мне хочется осмотреть все, не думаю, что на данный момент справлюсь с этим. Я знаю, что это дом Леви, всего две минуты, и уже потрясена до глубины души.

— Что наверху?

Бринн отвечает, загибая пальцы.

— Моя комната, гостевая, гостевая ванная, моя ванная, прачечная, кабинет и папина спальня.

Последний пункт становится для меня решающим. Я определенно не готова быть так близко к спальне Леви. Спальне, что он делил с Джулианной.

— Может быть, позже. Пойдем в музыкальную комнату и приступим к уроку.

Бринн кивает, поворачивается и бежит по коридору. Я иду следом, на этот раз не отрывая глаз от пола. Она поворачивает за угол и открывает дверь, и мы входим в помещение, похоже, со звукоизоляцией. Там пусто, за исключением зоны со стеклянными перегородками идеального размера для записывающего и микшерного оборудования. Я моргаю, когда на меня снисходит озарение.

— Как ты назвала эту комнату?

Брин плюхается на пол и скрещивает ноги в лодыжках.

— Папа называет ее музыкальной комнатой. — Я молча смотрю на нее, а она шевелит бровями. — Ладно, эм, начнем?

Я мотаю головой, чтобы разогнать туман в голове. Музыкальная комната. Почему Леви оборудовал музыкальную комнату — которая очень похожа на студию звукозаписи — в доме, который он построил для своей жены и ребенка?

Все еще в тумане сажусь рядом с Бринн, затем достаю из кармана телефон, чтобы проверить, сколько времени у нас осталось до завершения обеденного перерыва. Но вместо этого отвлекаюсь два пропущенных звонка и смс. Один пропущенный звонок и голосовая почта от Хаммонда (фу-у-у), другой пропущенный звонок и сообщение от Мэйбл. Сначала я открываю сообщение Мэйбл.

Мэйбс: Привет, перезвони мне, прежде чем говорить с Хэмом. Перезвони мне до того, как прослушаешь его голосовушку. Лейбл в ярости. Я расскажу подробно, чтобы ты не надрала ему задницу и не нарвалась на неприятности.

Я прищуриваюсь, глядя на экран, и поджимаю губы. Даже не знаю, что на этот раз сделала не так. Я вела себя наилучшим образом. Какого черта задумал Хаммонд?

Я: Насколько я в беде?

Мэйбс: Ненамного. Просто позвони мне, прежде чем говорить с Хэмом. Я объясню.

Вмешательство Мэйбл согревает сердце больше, чем леденящие кровь игры Хаммонда. Она присматривает за группой, но также и за мной. Я все еще чувствую себя частью группы и откладываю это чувство на потом. Несмотря на раздражение, я с улыбкой печатаю сообщение, где благодарю ее и уведомляю, что снимаюсь допоздна, но позвоню ей, как только выдастся свободная минутка, а потом засовываю телефон обратно в карман.

— Ладно, Босс, до возобновления съемок у нас примерно сорок пять минут. Начнем первый урок.

Я говорю Бринн сесть, разместить гитару на коленях, и показываю, как правильно ее держать, затем сажусь напротив и повторяю ее положение. Рассказываю, как считать струны и лады, показываю правильное расположение пальцев на нескольких аккордах. Она идеальная ученица и во всех отношениях дочь Леви в том, как внимательно она слушает и как безупречно выполняет каждое мое указание. Широкая улыбка, которая расцветает на ее лице каждый раз, когда ее бренчание получается созвучным моему, полна радости, и я чувствую, что заново переживаю важную часть своей жизни, о которой забыла.

Учиться игре на гитаре было захватывающе. Мой первый вкус свободы. Контроля. Моя первая здоровая отдушина, похожая на вышедшее из тьмы детства солнце. Вы постоянно слышите такие слова от музыкантов, и они могут показаться банальными, но это одно из самых верных утверждений, которые когда-либо слетали с моих уст — музыка спасла мне жизнь. Дала мне цель и направление. Все остальное, что пришло с ней, привело к моей гибели.

Если бы я могла взять музыку и оставить позади все остальное, я была бы готова жить. Я просто не понимаю, как это сделать.

— Как я справляюсь? — спрашивает Бринн, когда мы заканчиваем.

— Ты все делала отлично. Я считаю, что у тебя прирожденный талант.

— Правда? — Ее глаза расширяются, и она слегка подпрыгивает на носочках. — Думаете, я смогу играть так же хорошо, как и вы?

Я улыбаюсь и честно отвечаю:

— Даже лучше, Босс.

Я выхожу за Бринн из музыкальной комнаты и иду по коридору в приподнятом после урока музыки настроении. Моя походка легка, несмотря на тяжесть двух акустических гитар, и мое внимание больше не приковано к полу из страха наткнуться на что-то, чего я не должна увидеть.

А потом я жалею об этом.

Бринн поворачивает к столовой, и я останавливаюсь при виде большой картины на стене. Во рту пересыхает, сердце останавливается, а глаза щиплет. Я смотрю на нее, не моргая.

— О, это мама, папа и я.

Голос Бринн доносится откуда-то сбоку, и краем глаза я замечаю движение, когда она возвращается и встает рядом со мной. Но я не отрываю глаз от семейного портрета. Не могу. Их будто приковало. Я могу умереть здесь, глядя на этот холст, и сейчас тот самый момент, когда я беспокоюсь, что попала в ад.

Я рассматриваю изображение, и хотя мне больно, взгляда не отвожу. Нездоровый интерес и склонность к самосаботажу выступают против меня единым фронтом, и я чуть не валюсь с ног от силы удара.

— Это… — я пытаюсь прочистить пересохшее горло и сформировать вопрос онемевшим языком. Сглатываю и облизываю губы, прежде чем повторить попытку. — Это их свадьба?

Ответ я знаю. Он очевиден. Леви в смокинге, а Джулианна в дорогом белом свадебном платье. В руках у нее великолепный букет. Ему соответствует его бутоньерка. Я знала, что они женаты. Леви до сих пор носит кольцо. Не это затуманило разум и вызвало нервозность.

Бринн — вот, что сбивает с толку.

На этой картине она малышка, а не младенец.

Пары нередко ждут несколько лет после рождения ребенка, чтобы вступить в брак — существует множество причин, почему это происходит постоянно, — но что-то в этом кажется важным по-другому. Зная родителей Леви и то, что я помню о родителях Джулианны, здесь что-то не сходится.

— Тебя заставят жениться на ней.

— Ни в коем случае, они так не поступят.

— Очень даже поступят.

— Неважно, чего хотят они. Я не буду этого делать.

Он выстоял? Неужели действительно им отказал, но его уломали? Может, свадьбу отложили из-за учебы в университете? Может, это было связано с недоступностью места проведения или внешним видом невесты?

Может, Джулс хотела похудеть?

Я рассматриваю ее. Выглядит красивой. В этом свадебном платье она — сущий ангел. Может, Леви сначала отказался, а потом полюбил ее. Может, был рад жениться на ней. Может…

— Да, это со свадьбы. После первого раза, как мама заболела.

Я отрываю взгляд от портрета и перевожу его на лицо Бринн. Она изучает картину с крохотной грустной улыбкой. Когда она снова говорит, ее голос звучит задумчиво, и я вспоминаю, что ей всего семь лет. Я постоянно забываю об этом. Она кажется намного старше, но она все еще ребенок.

— Мама заболела, и папа не хотел, чтобы мы оставались одни. Он вернулся сюда, и они поженились, а потом мы стали семьей.

Я с трудом сглатываю и пытаюсь осмыслить ее слова, но мой разум снова движется в замедленном темпе, и, кажется, что я ничего не понимаю. Бринн сказала не так много, но я чувствую, что вот-вот рухну под тяжестью того, о чем идет речь.

— Что случилось с твоей мамой, Бриннли?

Я задаю вопрос, но уже уверена, что знаю ответ.

— Она умерла.

— Когда?

— Два года, пять месяцев, две недели и три дня назад.

Она отсчитывает вплоть до дня, и в моей груди становится тесно от боли за нее. За Леви. Бедная девочка потеряла маму, и ей было всего пять лет?

Она сказала: «после первого раза, как мама заболела». Я снова смотрю на свадебный портрет.

Бринн было пять, когда ее мама умерла, а до этого она каждый год жила в стрессе из-за ее болезни. Даже представить не могу, как нечто подобное омрачило бы детство. Как повлияло бы на взросление. То, как Бринн ведет себя, как взрослая и серьезная, меня больше не забавляет. Мне больно. Даже искорка ее озорного юмора вызывает слезы.

Девочке пришлось слишком быстро повзрослеть.

Не в первый раз я чувствую с Бриннли такую сильную связь, что вздрагиваю. Сжимаю руки в кулаки, чтобы подавить желание дотронуться до нее и притянуть в свои объятия. Откинуть ее волосы назад и посмотреть в глаза — в глаза, точно такие же, как у ее мамы, — и сказать ей: я понимаю. Я понимаю.

На этом я решаю закончить разговор, прекратить заставлять ее заново переживать прошлое, но тут она продолжает:

— У мамы была остеосаркома. Это разновидность рака костей. Предполагаемый коэффициент выживаемости — 74%, но когда рак вернулся, он уже был повсюду. Все произошло быстро.

Я не знаю, что сказать. Сожалею о твоей потере? Это действительно фигово? Ничего не кажется правильным. Я наблюдаю за ней, пытаясь отрыть в голове достойный ответ, когда в коридоре рядом со столовой раздаются шаги, и я знаю, кого увижу, еще до того, как его фигура нарисуется в дверном проеме.

— Бриннли, я же велел тебе держаться подальше от дома во время съемок.

Мы с Бринн одновременно поворачиваемся к нему. Он разговаривает с ней, но его суровый взгляд устремлен на меня.

— Прости, папа. Сав учила меня играть на гитаре в музыкальной комнате.

Я вижу, как напрягаются челюсти Леви, его глаза слегка вспыхивают. Кому-то другому выражение его лица показалось бы каменным, но даже после всех этих лет я по-прежнему могу читать его.

Он не хочет, чтобы я была в той комнате.

Он вообще не хочет, чтобы я была в этой части дома.

Он, вероятно, не хочет, чтобы я даже знала, что дом принадлежит ему, и он определенно не хочет, чтобы я пялилась на его свадебный портрет.

В любой другой день, в любой другой момент я бы переступила границу. Испытала пределы. Напирала бы и подталкивала его, просто чтобы посмотреть, как далеко смогу зайти. Но сейчас, в нынешнем неуравновешенном состоянии, я просто не могу этого сделать. Мне еще предстоит полдня съемок, и прямо сейчас я чувствую, что меня может стошнить.

Я хочу ответов. И я их получу.

Но сейчас мне нужно оставить это в покое.

Оторвав взгляд от Леви, с улыбкой перевожу его на Бринн.

— Спасибо за экскурсию, Босс. Не забудь порепетировать, увидимся завтра, хорошо?

— Хорошо, — говорит она тихо, лишь с легким намеком на тайную улыбку. Она определенно ожидает упреков после моего ухода, но не беспокоится. Я поворачиваюсь к Леви.

— Давай на следующей неделе будем планировать уроки на обеденный перерыв.

Он коротко кивает, но ничего не говорит, так что я неловко машу свободной от «Yamaha» рукой, и направляюсь к входной двери.

Сойдя с крыльца, иду прямо к большому дереву с веревочными качелями. Вглядываюсь в лиственный полог, замечая толстую крепкую ветку, к которой привязана веревка. Поворачиваюсь, чтобы рассмотреть сиденье качелей. Это обычная, потертая доска. Прикрепленные с обеих сторон веревки имеют пластиковые накладки размером с ладонь взрослого человека именно там, где можно держаться при раскачивании. Я протягиваю руку и провожу пальцами по одной из них.

Представляю Бринн и Джулианну на этих качелях, как на фото, но в действии, как на домашнем видео. Они смеются и улыбаются, а счастливый Леви наблюдает за ними с крыльца. У меня возникает странное желание сесть на качели, но я сопротивляюсь.

Вместо этого отступаю на шаг. Затем еще на один. Бросаю последний взгляд на лиственный полог, разворачиваюсь и возвращаюсь к своему трейлеру.

Глава 27

ЛЕВИ

После того, как я обнаружил Бринн с Саванной, я отвел ее в офис к Шэрон.

Желание допросить Бринн о том, что она сказала Саванне и о чем они говорили, было слишком сильным. Будь я своей матерью, то наказал бы ее какой-нибудь архаичной и жестокой пыткой, которая обязательно оставила бы у нее неизгладимые шрамы. Я — не такой, как моя мать. И я поклялся никогда таким не становиться. Но, черт возьми, иногда я не совсем понимаю, как быть родителем.

Иногда мое единственное руководство — как им не быть. Мои родители тому отличный пример. Родители Джулианны были и того хуже, поэтому мы с Джулс часто неуклюже пробирались сквозь беспорядок, пытаясь справиться с воспитанием ребенка под нависающей над нами тенью болезни Джулс. Это было совсем не нормально, и Шэрон все время говорит мне, что я делаю все, что в моих силах. Этого должно быть достаточно, но иногда... ничего не получается.

Шэрон говорит мне, что они с Бринн собираются сегодня вечером в церковь на рыбное барбекю, о котором я совершенно забыл.

Мне приходится регулярно напоминать себе, что церковь, которую сейчас посещает Шэрон, — это не та коррумпированная организация, которой руководил мой отец. Она более приемлемая. Не одобряет жестокого обращения с детьми. Не отправляет «проблемных юных девушек» жить в опасные фальшивые приемные семьи просто для того, чтобы убрать их с глаз долой. Итак, пообещав им, что появлюсь на барбекю, я ухожу.

Я еду в район Ривер-Вью, чтобы проверить восстановительные работы. В одном из последних домов возникла проблема с водопроводом, так что я отправляю сообщение Шэрон, что ей придется обратиться к нашему частному спонсору. Мы ведем дела через юриста по недвижимости и бухгалтера, и до сих пор нам ни разу не отказали.

Я проживаю ту же рутину, что и предыдущие несколько дней. Офис, проверка хода работы, офис, кровать. Но к пятнице удача покидает меня.

Когда я возвращаюсь домой, солнце садится, но съемочная группа все еще усердно работает. Я прокрадываюсь через парадную дверь в отгороженную часть дома и выхожу на террасу.

Темные тучи на горизонте и вспышки молний придают воде бушующую, опасную ауру. Судя по действиям съемочной группы, они спешат отснять последнюю сцену, прежде чем на них обрушится дождь.

Внизу на пляже я могу разглядеть Саванну, идеальный силуэт ее тела резко выделяется на фоне воды, словно призывая надвигающуюся бурю. Я не слышу ее реплик, если она вообще говорит, но, стоя на террасе, наблюдаю за ней, пока в громкоговоритель не раздается крик: «СНЯТО». Когда съемочная группа начнет собираться и все потихоньку расходятся, мне следует развернуться и уйти в дом. Я должен продолжать избегать ее, как делал весь день.

Но я стою на месте.

Наблюдаю, как ее силуэт приближается, пока не вижу скудное черное бикини, в котором она снимается, демонстрирующее руку с фальшивыми татуировками. Интересно, оставили ли ей для фильма ее настоящую татуировку на спине или скрыли гримом?

Я смотрю на Сав, желая, чтобы она повернулась, чтобы я мог сам все увидеть. Чтобы утолить любопытство и усмирить влечение. Вместо этого, словно почувствовав мой взгляд, она поднимает голову и встречается со мной глазами. Останавливается и смотрит с бесстрастным лицом. Я смотрю в ответ. Когда она слегка кивает в сторону дома, я не мешкаю. Поворачиваюсь и спускаюсь по лестнице на террасу, встречаясь с ней через несколько секунд. Я знаю, что произойдет дальше, и что-то внутри меня годами жаждало этого разговора.

Когда Саванна открывает рот, ее вопрос вырывается быстро, словно он часами вертелся на кончике ее языка, пытаясь пробиться сквозь зубы и, наконец, получил свободу.

— Ты женился на ней, потому что она заболела?

— Да.

— Почему?

— Не хотел, чтобы Бринн осталась одна, — честно отвечаю я. — Не хотел, чтобы Джулианне пришлось проходить через все одной — растить ребенка, одновременно проходя курс лечения от рака. Она такого не заслуживала. Бринн такого не заслуживала.

— Сколько лет было Бринн, когда Джулианна заболела?

— Два года в первый раз. Четыре — во второй.

Она пробегает глазами по моему лицу и, задавая следующий вопрос, ее голос звучит мягче. Более неуверенно, будто она боится ответа.

— Ты любил ее?

Саванна не уточняет, но ей и не нужно. Я знаю, что она говорит о Джулианне. Я качаю головой и отвечаю без колебаний:

— Не так.

Я не заканчиваю. Не говорю то, что хочу. Я не любил ее так, как любил тебя.

— Зачем тогда носишь кольцо?

Я пожимаю плечами.

— Оно делает Ларков счастливыми, пока они думают, что я все еще скорблю по их дочери. Удерживает людей от попыток свести меня с кем-то.

И удерживает женщин от мысли, что я позволю им стать кем-то большим. Потому что единственная женщина, с которой я когда-либо хотел большего, стоит прямо передо мной.

Я держу рот на замке, и молчание между нами затягивается.

Жду, что она скажет что-нибудь, что угодно, но она молчит. Просто смотрит на меня и ничего не говорит, и, кажется, что проходят годы. Чем больше длится тишина, тем сильнее напрягаются мои плечи. Тем сильнее я злюсь.

Я не знаю, чего хочу от нее в этот момент. Извинения? Признания? Будет ли хоть чего-то достаточно? Я просто хочу больше, чем она мне дает. Больше, чем получил за последние восемь лет. Я хочу большего, чем то, что у меня осталось после той крохотной квартирки в Майами, когда мне было восемнадцать. После серьезного решения без правильного ответа, и единственной любимой девушки, уходящей от меня во второй раз.

Когда Саванна, наконец, начинает говорить, я превращаюсь в зажженный фитиль, прикрепленный к динамиту, накапливаемому свою убойную силу почти десятилетие.

— Почему ты не связался со мной? Я могла бы помочь.

— И прервать твой гламурный образ жизни рок-звезды? Если помнишь, узнать о ребенке для тебя было слишком. Ты бы ни хрена не согласилась принять и ребенка, и рак.

Она стискивает зубы, и ее ноздри раздуваются.

— Ты несправедлив и знаешь это.

Я усмехаюсь.

— Что несправедливо, так это то, что ты оттолкнула меня, когда я умолял тебя этого не делать. Что несправедливо, так это то, что ты, услышав мое признание в любви, прогнала меня из дома. Я хотел тебя, Саванна. Я так тебя хотел, но ты не хотела меня настолько, чтобы принять все, что шло со мной в комплекте.

С каждым словом мой голос дрожит все сильнее и сильнее, и мне трудно удержаться от крика. Я бы принял ее со всем. Со всем ее багажом. Даже если бы она все еще работала стриптизершей в Майами — если бы это было единственным, кем она когда-либо являлась — я бы все равно хотел, чтобы она была моей. Даже если бы она так и не покинула дом своей матери. Даже если бы она осталась в нашем маленьком городке, я бы сбежал с ней после выпускного. Я бы позаботился о ее безопасности.

Ничего из этого, вообще, не случилось бы, останься она тогда.

Я так хотел, чтобы она была моей. Вот только она не хотела меня.

— Я сделала то, что должна была сделать ради нас обоих, — выплевывает она. — Мне не предоставили выбора. У тебя был ребенок. Для меня в твоей жизни не нашлось бы места…

— Чушь собачья. Это в твоей жизни не нашлось места для меня. В твоей захватывающей новой жизни. В твоих грандиозных, ярких карьерных планах. Ты не хотела иметь дело со мной и моим сложным будущим, пока разъезжала бы в турне, строя свое будущее. Ты сделала это не ради нас обоих. А ради себя. Ты даже не могла…

— Я не могла спасти тебя, Леви!

Она выкрикивает эти слова, затем сразу же сокращает расстояние между нами, понижая голос до резкого шепота. Я чувствую, как ее дыхание врезается в мою грудь, слова бьют, как бесшумные пули, вперемешку с потоком гневных слез.

— Разве ты не понимаешь? Я не могла спасти тебя. Была слишком занята, пытаясь спасти себя. И да, я знаю, что это эгоистично. Но знаешь ли ты, как тяжело было перейти от безразличия к тому, буду ли я жить или умру, к тому, чтобы действительно пытаться быть кем-то? Пытаться превратиться в ту, кого я не ненавижу, когда смотрю в зеркало? А потом…

Саванна проглатывает рыдание, резко смахивая слезы с лица, а затем дергает себя за каштановые локоны. Ее веки трепещут, закрываются, и она качает головой.

— Господи, Леви, я любила тебя. Любила больше всего на свете. Больше, чем всё это. Ты хоть представляешь, как было бы больно смотреть, что ты ставишь их на первое место? Представляешь, как тяжело мне было бы, когда ты, в конце концов, неизбежно вытеснил бы меня из своей идеальной жизни со своей идеальной женой и идеальным ребенком? Это убило бы меня, Леви. Это нахрен убило бы меня. Восемнадцать гребаных лет я была боксерской грушей. Никому ненужной. Бременем, ничего не значащим ни для кого, кроме тебя. И это должно было измениться, и мне не удалось бы с этим справиться. Так что, мне жаль, что в восемнадцать лет тебе пришлось столкнуться с последствиями своих действий. Мне жаль, что ты считаешь, что я тебя подвела, что была тебе плохим другом, но мне не жаль, что я спасла себя. И если из-за этого ты ненавидел меня последние восемь лет, что ж, пусть…

— Я должен был, — выдавливаю я, и она вздрагивает.

Несколько секунд мы молча смотрим друг на друга. Воздух наполняют лишь завывание ветра, отдаленные звуки бури и наше учащенное дыхание.

Наконец, она прерывает молчание прерывистым, испуганным шепотом.

— Что ты имеешь в виду?

— Я должен был ненавидеть тебя, Саванна.

Я удерживаю ее взгляд. Ее глаза переполнены слезами, а в сгущающихся сумерках даже луна не может соперничать с мерцанием ее серебристой радужки.

Ураган. Шторм. Суровая сила природы.

Единственное, чего я когда-либо с нетерпением ждал.

— Я должен был ненавидеть тебя, иначе возненавидел бы их. Возложил бы на них вину за то, что они лишили меня тебя, за то, что забрали единственное, чего я когда-либо так отчаянно желал, а они такого не заслуживали. Ни одна из них, но особенно Бринн. Ради них, ради себя я должен был тебя ненавидеть. Я думал о тебе каждый божий день. Даже когда не хотел. Даже когда пытался не думать. Ты поселилась в моих снах. В моей голове, в моем сердце и в моей гребаной крови, Саванна. Я должен был ненавидеть тебя, иначе не смог бы жить. Даже немного. Даже самую малость.

Наши грудные клетки вздымаются, тяжелое дыхание смешивается в пространстве между нами. Усиливающийся ветер взъерошивает ее каштановые пряди, придавая ей тот свирепый вид, который я помню со времен нашей юности.

Бушующие темно-серые глаза. Дикие, неприрученные волосы.

Саванна Шоу всегда была моим идеальным штормом.

Как по сигналу, начинается дождь.

Легкие брызги омывают наши тела, напоминая мне, что Саванна в купальнике, не оставляющем ничего для воображения, прежде чем небо разверзается и обрушивает на нас ливень. Я хватаю ее за руку и тащу под крышу террасы. Дождь барабанит по деревянным доскам над нами, а наши ноги так громко стучат по камню, что я больше не слышу ее дыхания. Только резкий стук дождя и мое бешеное сердцебиение.

Я смотрю на воду, но дождь льет такой плотной стеной, что я едва могу разглядеть, где газон заднего двора переходит в береговую линию. Когда снова смотрю на Саванну, она дрожит, дождевые капли срываются с ее ресниц на щеки. На губы. Одна из капель скользит к ее бархатистой нижней губе и останавливается там, сверкая. Дразня. Провоцируя.

Я не могу хотеть ее снова. Не могу пробудить это желание. Не могу открыть свое проклятое сердце. Все это мне прекрасно известно. Я знаю, как сильно будет больно, когда это закончится, но, как одержимый, ни о чем не способен сейчас думать.

Не сводя глаз с дождевой капли, я открываю рот и хрипло произношу те единственные слова, которые может сформулировать мой мозг.

— Саванна, можно тебя поцеловать?

Ее губы открываются на вдохе. Капля дрожит.

— Да, — шепчет она, и я касаюсь ее губ еще до того, как упадет капля.

В момент соприкосновения, мое тело облегченно расслабляется, восемь лет напряжения сгорают в пожаре этого поцелуя. Я стону и обхватываю рукой ее шею, прижимая к себе, удерживая так близко, чтобы полностью ощутить ее вкус. Она хнычет мне в рот и проникает руками под мою футболку. Языком я уговариваю ее губы открыться, и они без колебаний подчиняются.

Этот момент мне не забыть никогда. Он будет преследовать меня в кошмарах еще многие годы.

Я тесню ее назад и прижимаю к стене дома. Передвигаюсь от ее губ к уху, к нежной коже шеи над пульсирующей точкой. Посасываю это местечко, а она стонет, прижимаясь ко мне всем телом и наклоняя голову набок. Облегчая мне доступа. Исполняя мои желания.

Когда мое имя слетает с ее губ с тихим всхлипом, моя сдержанность рушится.

Я провожу зубами от ее шеи к ключице, затем всасываю выпуклость груди. Кусаю, заставляя ее вскрикнуть, затем сосу достаточно сильно, чтобы знать, что завтра ей понадобится больше времени на грим, чтобы скрыть оставленный мною след.

Сав перемещает руки к моим волосам, впивается в кожу головы, а я отодвигаю чашечку бикини в сторону и сосу сосок.

— Леви, — со стоном выдыхает она мое имя и притягивает меня ближе с каждым вздохом. — Леви. Леви.

Я быстро осыпаю поцелуями ее грудь, живот, опускаюсь на колени и кусаю мягкую плоть бедер. Обхватываю ее лодыжку, а затем смотрю ей в глаза. Не говоря ни слова, раздвигаю ее ноги, чтобы поместиться между ними. Она прикусывает нижнюю губу, наблюдая за мной из-под полуопущенных век, дикими, полными вожделения глазами, и подается ко мне тазом. Невысказанное, безошибочное приглашение, и я его принимаю.

Накрываю ее киску ртом, и от моего горячего дыхания, ласкающего ее чувствительную кожу через мокрую ткань плавок, Сав содрогается всем телом.

— Ох, бл*ть, — шепчет она. — Ох, бл*ть, Леви.

Подцепив пальцем промежность трусиков, оттягиваю их в сторону, и пожираю глазами обнаженную киску. Бледная кожа в контрасте с темным бикини практически светится в лунном свете, мерцая и блестя от дождевой воды. Легонько дую на клитор, просто чтобы увидеть, как по ее коже побегут мурашки.

— Пожалуйста, Леви.

Я отрываю глаза от ее киски и перевожу их на ее лицо.

— Пожалуйста, что, Саванна?

Провожу по ней пальцем, покрывая кончик ее возбуждением, а затем двигаюсь к клитору и массирую его небольшими круговыми движениями.

— Да, — выдыхает она, и я останавливаюсь. — Нет, Леви, не останавливайся.

— Пожалуйста, что, Саванна?

На этот раз я повторяю слова медленнее, мой голос настолько охрип, что я едва его узнаю, но он отчетливо слышен, несмотря на шум дождя. Она с трудом дышит, глядя на меня сверху вниз, ее грудь вздымается и быстро опускается в такт с дыханием. Сильнее сжав мои волосы, Саванна слегка откидывает мою голову назад.

— Хочу почувствовать твой рот. Пожалуйста.

Наш зрительный контакт не прерывается до тех пор, пока я не накрываю ртом ее киску, и Сав со вздохом не закрывает глаза. В тот момент, когда ее вкус касается моего языка, я стону и один раз облизываю ее, прежде чем пососать клитор.

У нее вкус соленой воды, дождя и чего-то определенно присущего только Саванне. Мой шторм. Мой хаос. Я мычу против нее, снова проводя языком по клитору, прежде чем начать все сначала и зализать ее до исступления.

— Да. Да, Леви, — шепчет она, слегка покачивая бедрами.

Когда я ввожу в нее два пальца, она стонет и сжимается вокруг них. Мой член сильно напрягается в джинсах, вжимаясь в молнию почти до боли. Мне хочется сжать его, погладить, чтобы облегчить боль, но я не могу оторвать рук от Саванны. Одной я двигаю вверх и вниз по ее телу, стискивая ее бедро и сильно прижимая к себе, в то время как другой медленно и ритмично трахаю ее киску.

Обрабатывая ее пальцами, одновременно ударяю языком и сосу клитор, задевая его зубами. Свободной рукой веду вверх по ее телу и накрываю ладонью грудь, мну и пощипываю сосок. Три отдельных ощущения, три отдельных движения, и если бы я мог, дал бы ей больше. Я дал бы ей всё.

Она стонет громче и смотрит мне в глаза. Пальцами чувствую, как она начинает пульсировать. Ее тело начинает дрожать. Поэтому большим пальцем быстро массирую клитор и с трепетом наблюдаю, как ее губы приоткрываются, испуская задыхающийся стон.

— Вот так, — напеваю я над ее киской между движениями языка, не прекращая трахать ее пальцами. Ублажая руками и ртом, удерживаю ее взгляд и говорю: — Вот так, Сав. Отдайся мне. Подари мне свой оргазм. Он — мой.

Я набираю скорость, толкаясь и массируя с большей энергией.

— Отдайся мне, — рычу я снова. — Отдай то, что принадлежит мне.

Она кончает с дрожащим, задыхающимся криком, пульсируя вокруг моих пальцев и пропитывая мою руку своим удовольствием. Затем замирает, тяжело дыша и откинув голову на стену дома.

Я вытаскиваю из нее пальцы, поправляю бикини, чтобы прикрыть ее и встаю перед ней.

Когда наши глаза встречаются, я не скрываю ухмылки.

— Что? — спрашивает она, затаив дыхание. — Что?

Я поднимаю бровь, провожу взглядом вниз по ее телу к ее киске и обратно, а затем пожимаю плечами.

— Кажется, я впервые вижу, как ты делаешь то, что тебе говорят.

Ее глаза вспыхивают, челюсть отвисает, и я вижу, как она пытается бороться с улыбкой. Битву она проигрывает, но по озорным искоркам в ее глазах могу сказать, что ею уже разработан план по возвращению себе преимущества.

Она тянется ко мне и цепляет пальцами пояс моих джинсов, затем резко дергает на себя. Наши губы соприкасаются, языки мгновенно переплетаются, пока она не начинает стонать мне в рот и гладить мой член через джинсовую ткань.

— Бл*ть, — стону ей в рот, когда она ласкает меня, и толкаюсь ей в руку.

Уперевшись ладонями в стену по обе стороны от ее головы, слегка отстраняюсь, наблюдая, как ее талантливые пальцы расстегивают пуговицу на джинсах, а затем молнию. От участившегося дыхания моя грудь вздымается и опускается в ожидании от Сав большего, но она не спешит.

Подняв глаза к ее лицу, вижу, что она смотрит на меня с ухмылкой. Я шиплю, когда она дразняще проводит ногтями по напряженным мышцам моего живота вдоль резинки боксеров. Она выгибает бровь, затем кончики пальцев спускаются ниже, дразня основание члена. Я резко втягиваю воздух, а затем встречаю вызов в ее глазах своим собственным.

— Не стесняйся, детка. Если хочешь — бери.

То, как приоткрываются ее губы, а затем зубы впиваются в пухлую нижнюю губку, наполняет меня желанием взять дело в свои руки. Поставить ее на колени и толкнуться ей в горло. Окрасить спермой эти сексуальные губы.

Я отрываю одну руку от стены и обхватываю ее шею сбоку, грубо потирая ее челюсть большим пальцем, после чего проталкиваю его между ее губ. Она проводит языком по подушечке пальца и прикусывает ее, заставляя меня стонать.

Я прижимаюсь лбом к ее лбу, а она обхватывает своей нежной рукой мой член и сжимает его. Я чертовски пульсирую, тоскуя по ней. По ее рукам на моей коже. По ее рту.

— Вытащи.

Она не колеблется. Приспускает боксеры и берет член в руку. Ее горячие, нежные ладони и пальцы обхватывают его, лаская так, что я могу сломаться. Я перемещаю руку к ее затылку и сжимаю. Я на полдыхания от того, чтобы поставить ее на колени, когда меня прерывает голос.

— Мисс Лавлесс. Вы нужны в костюмерной и гримерке.

Я перевожу взгляд на незваного гостя и ухмыляюсь, прикрывая Саванну своим телом. Это ее телохранитель, и, надо отдать ему должное, он стоит к нам спиной. Саванна вздыхает, и я чувствую, как ее хватка ослабевает.

— Дай мне пять минут, — отзывается она, а затем отпускает меня, и я делаю то же самое.

Я отступаю и заправляю стояк обратно в джинсы, попутно застегивая ширинку. Глаза Сав дикие и умоляющие, когда она вглядывается в меня. Наше дыхание по-прежнему неровное. Мы все еще в отчаянии и нужде.

Я хочу сказать ей, чтобы она вернулась. Сделала все, что ей нужно, а позже вернулась ко мне. В этот дом, который должен был принадлежать ей, но так и не стал таковым. Я хочу, наконец, узнать, каково это — быть с ней в этом доме, чувствовать там ее присутствие. Как и должно было быть. Я хочу обладать каждым ее дюймом в доме, который я построил в память о ней. Я хочу обладать ею.

— Мне нужно идти, — тихо говорит она, прежде чем я успеваю что-то сказать. Она указывает на свой мокрый спутанный парик, затем на фальшивые татуировки. — Об этом должны позаботиться.

Я хочу сказать ей, чтобы она вернулась сюда, в мой дом, но не делаю этого. Вместо этого резко киваю и смотрю на нее, как она смотрит на меня. Она изучает мое лицо.

— Завтра мне нужно ехать в Лос-Анджелес. — Я вопросительно поднимаю бровь, и она фыркает. — Будет награждение. Группа номинирована, и мы выступаем на церемонии.

Я скрещиваю руки на груди.

— В Лос-Анджелесе с Торреном Кингом? — пытаюсь говорить без эмоций, но ничего не получается. Я не могу произнести его имя без отвращения в каждом слоге.

Саванна закатывает глаза.

— Да, Леви, с Торреном. Торрен в моей группе, так что он тоже будет.

Я смотрю на нее, а она смотрит в ответ: брови сильно нахмурены, в глазах вызов. Торрен Кинг. Ее бас-гитарист, бывший любовник и предполагаемый жених. Последние восемь лет он проводил с ней каждый день. Возможно, сейчас он знает ее лучше, чем я.

Эта мысль больше, чем любая другая, пробуждает во мне жажду убийства.

Я опускаю взгляд на ее тело, осматривая в тусклом сумеречном свете каждый дюйм обнаженной кожи. Дождь все еще стучит, и я чувствую присутствие ее телохранителя, маячащего в стороне, но не отрываю взгляда от Саванны и снова сокращаю расстояние между нами.

Глядя ей в глаза, сжимаю ее подбородок большим и указательным пальцами и поднимаю ее лицо вверх, чтобы приблизить к своему лицу. Она не уколняется. Не отбивается от меня. Ее ноздри раздуваются, но глаза не отрываются от моих.

Свободной рукой я медленно обхватываю ее киску. Вопросительно приподнимаю бровь, и она приглашающе подается ко мне бедрами. Я провожу пальцами по ее киске, покрывая их свидетельством своих недавних ласк. Затем поднимаю руку и размазываю влагу по ее губам, толкая пальцы в рот и заставляя ее сосать. Наклонившись, прижимаюсь губами к ее уху.

— Когда будешь с ним, помни, как сильно я заставил тебя кончить сегодня. Если он посмеет тебя поцеловать, помни, что этот вкус был моей заслугой.

Я отпускаю ее и делаю шаг назад, оставляя ее задыхающейся и безмолвной под крышей моей террасы.

Глава 28

САВАННА

Когда я выхожу из здания аэропорта, на меня набрасываются папарацци.

Десять секунд, которые, как правило, уходят на путь от автоматических дверей до ожидающей меня машины, превращаются почти в две минуты, потому что Рыжий и еще два парня из службы безопасности должны протащить меня через неуправляемый рой пиявок с фотокамерами.

Судя по всему, весь последний месяц они голодали по моему присутствию. Возвращение Сав Лавлесс в Лос-Анджелес — громкая новость, тем более, что на прошлой неделе в Северной Каролине меня сфотографировали на публике без кольца. Это была ошибка номер один. Ошибка номер два заключалась в том, что я обманула одного репортера, который спросил меня, почему я не ношу упомянутое кольцо, и предположил, что я изменяю моему «жениху» с Полом Нортвудом. Ошибка номер три заключалась в том, что я игнорировала звонки Хэма, поэтому не могла как следует надрать ему задницу, когда он решил запланировать выступление-сюрприз перед началом церемонии вручения наград Music Choice Awards в эти выходные.

— Саванна, ты портишь легенду лейбла, — отчитывал он меня, как ребенка. — Чтобы это компенсировать, ты должна выступить с группой. В противном случае, это сделает твоя замена. И надень гребаное кольцо.

Как только Рыжий заталкивает меня в машину и захлопывает дверцу, я опускаю окно и левой рукой показываю всем средний палец.

— Неужели тебе так трудно вести себя прилично? — спрашивает Рыжий с переднего сиденья, и я пожимаю плечами, поднимаю окно и откидываюсь на мягкое сиденье. Слышу щелчок блокировки окон от детей и фыркаю. Слишком поздно, старичок.

— Хэм сказал, убедиться, что все увидят кольцо. Я только что преподнесла им отличный кадр.

— Из-за этих отличных кадров, которые ты им так легко преподносишь, тебя и преследуют.

Я встречаюсь с ним взглядом в зеркале заднего вида и мило улыбаюсь.

— Хочешь сказать, причиной тому не мое красивое личико?

Ему не до смеха, и он подчеркивает это, включая кантри-станцию и делая звук погромче. Засранец. Я определенно устрою проверку его реакции при следующей возможности.

Дорога до моего дома также занимает больше времени, чем обычно. Или, может быть, мне так кажется, потому что я привыкла к маленькому городку в Северной Каролине и отсутствию такого транспортного потока. Хаммонд попытался потребовать, чтобы я направилась прямо в студию на встречу с ним, но я послала его куда подальше, а затем повесила трубку. Я ни за что не встречусь ни с кем, пока не смою с себя запахи перелета. Мне нужен горячий душ, чистая одежда и пятнадцатиминутный сон в моей постели, прежде чем от меня можно будет ожидать хотя бы наполовину цивилизованного поведения с Хаммондом.

Я очень взвинчена. Все время на нервах, беспокоюсь и чертовски злюсь из-за того, что мне постоянно указывают, что делать. Чего я хочу, так это выпить. Или принять чего посильнее. Слава богу, я заставила Рыжего послать кого-нибудь, чтобы обыскать мой дом на предмет наркотиков и алкоголя, прежде чем мы туда приедем. Часть меня не верит, что я не приму что-то, если оно окажется под рукой.

Но тогда разве это не будет означать, что я просто позволю им диктовать, как мне жить? Разве это не означало бы, что другие решат мою судьбу? Лейбл, вероятно, обрадовался бы, начни я снова употреблять. Под кайфом я более податливая. Кого волнует, что я гнию изнутри, пока они получают свои последние два тура и альбомы.

Нах*й.

Если я преуспею в трезвости, то только потому, что упрямее всех. Хочу ли я быть здоровой? Да. Хочу ли я жить? Да. Хочу ли я не примкнуть к Клубу 27? Да (прим.: Клуб 27 (англ. 27 Club) — объединенное название влиятельных музыкантов, умерших в возрасте 27 лет, иногда при странно сложившихся обстоятельствах).

Но хочу ли я послать лейбл еще подальше? Да, черт возьми.

Что это говорит обо мне?

Подъезжая к дому, я уже вижу вдоль улицы машины и камеры. Когда я дома, вокруг всегда кто-нибудь ошивается, но это уже за гранью нелепости.

— Как давно они разбили здесь лагерь? — спрашиваю я Рыжего, когда он вводит код ворот и въезжает на подъездную дорожку.

— С тех пор, как объявили твое выступление на церемонии награждения.

— Господи, — ворчу я. — Это было почти два дня назад.

Рыжий фыркает в ответ и загоняет машину в гараж. Он паркуется между моими «Порше» и «Харлеем», на которых я никогда не езжу, и мы одновременно выбираемся из машины. Он подходит к багажнику и вытаскивает мой багаж, затем ведет меня в дом.

Я скучаю по своей дворняге. Поскольку поездка короткая, нам пришлось оставить ее в Северной Каролине. Она живет своей лучшей собачьей жизнью в гребаном номере для собак с диваном и корзиной новых игрушек, которые она, без сомнения, разорвет в клочья, но я эгоистично хочу, чтобы она была со мной. Моя невоспитанная собака-грубиянка. Я в Лос-Анджелесе всего несколько часов, а уже дуюсь.

Когда я залетаю на кухню, то испускаю испуганный крик, заставляющий Мэйбл вскрикнуть, а Рыжего броситься вперед и пихнуть меня себе за спину, одной рукой держа пистолет, который я все время забываю, что он с собой носит.

— Какого хрена! Чего ты орешь? — кричит Мэйбл, затем указывает пальцем на Рыжего. — Не стреляй в меня, мать твою!

— Какого хрена ты делаешь в моем доме? — кричу в ответ, тяжело дыша и прижимая руку к груди, откуда сердце готово вот-вот выскочить. — Ты напугала меня до усрачки!

— Я приехала сюда часа два назад. Я написала тебе об этом.

Едва Мэйбл произносит последние слова, как начинает смеяться, заставляя смеяться и меня. Рыжий бурчит что-то невнятное и выходит из комнаты.

— Мой телефон в автономномном режиме, — объясняю я сквозь смех. — Господи, ты чуть не отняла у меня десять лет жизни.

— Да, ну, малыш Рыжий чуть не отнял всю мою жизнь, ворвавшись сюда с пушкой наготове. Я уж думала, мне конец.

Я игриво закатываю глаза и забираюсь на один из стульев у кухонного островка. Немного странно видеть Мэйбл в моем доме. Пока все не полетело к чертям, она постоянно заявлялась без предупреждения. Она знает все мои пароли и все такое. Но прошло так много времени с тех пор, как мы действительно хотели находиться рядом друг с другом, что часть меня считает ситуацию несколько неловкой.

— Что случилось, Мэйбс? Почему ты здесь?

Она запрыгивает на стойку рядом со мной и вздыхает.

— Наверное, я соскучилась по тебе.

У меня отвисает челюсть, я отшатываюсь назад, а Мэйбл заливается смехом, и я закрываю рот.

— Не притворяйся такой удивленной, — говорит она с кривой ухмылкой. — Я провела с тобой почти каждый день последнего десятилетия. Когда ты уехала сниматься в своем фильме, это было равносильно тому, чтобы потерять часть себя.

— Ох, Мэйбс. Хочешь сказать, я — твоя правая рука?

— Нет, но, может, большой палец ноги. Судя по всему, он очень важен для баланса, так что… — она виляет бровями, и я смеюсь. — А если серьезно, я знаю, что Хэм хуже всех, и лейбл — отстой, и отношения между тобой и Торреном странные, а Джона — ну, я не знаю, что с ним, черт возьми, происходит, но рада, что ты вернулась, пусть даже только на эти выходные.

Я изучаю ее лицо и почти поражена выражением искренности. Несколько недель назад я была уверена, что она будет ненавидеть меня вечно. Между нами не было ничего, кроме язвительных взглядов и колкостей. Мне неприятно это признавать, но, возможно, Хэм был прав, сказав, что нам просто нужно отдохнуть друг от друга. Я никогда не скажу ему, что он был прав, но, возможно, так и есть.

— Я тоже по тебе скучала, Мэйбс, — наконец говорю я и вздыхаю. — Перед началом хаоса мне нужно принять душ и вздремнуть.

Мэйбл ухмыляется.

— Сав Лавлесс, разве ты не знаешь? Ты и есть хаос.

***

— Давненько не виделись, Лос-Анджелес. Как вы сегодня поживаете?

Мой голос разносится по площадке под открытым небом, и несколько сотен фанатов, которым в последнюю минуту удалось попасть на наше выступление-сюрприз, подбадривают меня в ответ. Мы не играли для такой маленькой аудитории уже много лет. Хотя это все же больше той аудитории, перед которой мы выступали в самом начале, но после того, как во время нашего последнего мирового турне билеты распродавались на целые стадионы, это больше похоже на интимный семейный ужин, чем на рок-концерт.

Мне нравится.

В кожаной юбке, винтажной футболке Blondie и рваных колготках в крупную сетку я чувствую себя лучше, чем в той одежде, в которую меня наряжали для фильма, а мои распущенные серебристые волосы развеваются на легком ветерке. Замóк и цепочка лежат в ложбинке между ключицами весом, которого я жаждала последние несколько недель. А гитара в моих руках, шероховатость ремня на плече и скольжение мозолистых пальцев по струнам ослабляют напряжение в теле, о котором я даже не догадывалась.

Я не лгала, сказав Хаммонду, что «Бессердечный город» — моя группа. Она — моя история. Мое наследие. Она — это я. И прямо здесь, со всеми этими людьми передо мной, которые хотят услышать мои песни и подпевать им? Я так близко к дому, как только могла бы быть.

Я знала, что буду скучать по этому. Просто не осознавала, насколько, пока не вернулась.

Это как первая доза после неудачной реабилитации. Первая волна эйфории после третьей рюмки виски. Но впервые за долгое время я не беспокоюсь, что это станет моей смертью. Такое ощущение, что это дает мне жизнь.

— Похоже, вы соскучились по нам, — говорю я с ухмылкой, и когда аплодисменты толпы звучат громче, мне становится легче. Я заряжаюсь энергией. Действительно взволнована выступлением.

На краткий миг задаюсь вопросом: чувствуют ли тоже самое остальные участники группы, и словно в ответ Мэйбл позади отбивает быстрый бит на барабанах. Я подмигиваю ей через плечо и возвращаю внимание к толпе.

— Сегодня у нас для вас всего несколько песен, но мы давно не играли, так что вам, возможно, придется нам помочь.

Я исполняю вступительный аккорд «Just One More», и зрители сходят с ума. Спустя годы наш самый первый сингл по-прежнему остается самой прослушиваемой песней среди всего нашего репертуара.

— Подпевайте, если знаете слова, — призываю я с ухмылкой и начинаю петь.

Еще один раз, милый.

Еще один раз.

Виски и апельсин.

Чего же мы ждем?

— Это было потрясно, скажите? — говорит нам Мэйбл, когда мы уходим со сцены.

У нас есть час на то, чтобы переодеться и добраться до красной ковровой дорожки церемонии. Я не горю желанием выступать еще раз после того, как мы уже отыграли, но Мэйбл права. Было потрясно.

— Давно я не чувствовал себя так хорошо, — вставляет Торрен, придвигаясь ко мне боком и одаривая робкой полуулыбкой, на которую я отвечаю.

Я смотрю на Джону, но он, опустив голову, печатает сообщение. Он, вообще, ничего мне не сказал, кроме: «Эй, привет. Как фильм?» И всё.

Я изо всех сил стараюсь не смотреть на него, не анализировать каждое его движение, но это тяжело. Волнение от сегодняшней игры наполняет меня чувством вины, потому что я все еще думаю, что для него это плохо. Я до сих пор не могу отделаться от образа его в том гостиничном номере. Всего несколько секунд, и он бы умер.

Я бросаю на Торрена вопросительный взгляд, и он качает головой. С замиранием сердца я снова смотрю на Джону. Что происходило с момента моего отъезда? Что там с охранником/няней, которого я наняла?

Торрен наклоняется и хватает меня за руку, сжимая, и я благодарна за это.

— Для подготовки к церемонии Хаммонд разместил нас в люксе, — прерывает Мэйбл мои мысли. — Поскольку все нарисовалось в последнюю минуту, он уже попросил стилистов выбрать нам наряды. — Она хмурится. — Клянусь богом, если он напялит на меня еще одно платье, я его прикончу. Испачкаю красную ковровую дорожку его черной, гнилой кровью.

Я сверкаю глазами, глядя на Торрена, который улыбается той кривоватой ухмылкой, в которую так влюблены фанаты, и даже Джона фыркает от смеха. Такое ощущение, будто все как раньше. Я и не знала, как сильно нуждалась в этом.

Гребаный Хаммонд.

Как только мы добираемся до люкса, мое раздражение Хаммондом детонирует. Я бы помогла Мэйбл его прикончить.

Он приготовил для меня похожий на балетную пачку наряд из черной кожи и кружев с почти прозрачным верхом и рваным низом, и блестящие черные сапоги до колен из искусственной змеиной кожи. Однако меня бесит не наряд. Такой я бы и сама выбрала. Проблема в том, что наряд Торрена чертовски сочетается с моим. Туфли из такой же искусственной змеиной кожи, пиджак из черной кожи и кружева. Никакой футболки под пиджак, а его штаны — простые дорогие черные джинсы, но очевидно, что мы одеты как пара.

Мои кулаки сжимаются от желания во что-нибудь врезать. Или в кого-нибудь.

В Хаммонда.

Я хмуро оглядываю себя в зеркале в полный рост, размышляя о том, чтобы смыть кольцо в унитаз, когда позади меня появляется Торрен.

— Мне жаль.

Я перевожу взгляд на его отражение в зеркале и в раздражении недоверчиво приподнимаю бровь.

— Неужели?

— Да, Саванна. — Он вздыхает, и боль на его лице пробуждает во мне страдания по иной причине. — Все не так, как я хотел, чтобы было.

Я поворачиваюсь и смотрю на него.

— А как ты этого хотел, Тор?

Он вглядывается мне в глаза, и я открываюсь для него. Не скрываю ни гнева, ни вины. Хотела бы я того же, что и он. Правда. Хотела бы я любить его. Но не могу и не хочу, так уж сложилось.

— Я просто хотел тебя, Савви, — наконец, говорит он. — Я всегда хотел только тебя. Но, черт возьми, быть с тобой — словно пытаться закупорить молнию в бутылку.

Я ухмыляюсь, но с грустью, и его губы изгибаются в похожей реакции. Он протягивает руку и проводит кончиками пальцев по пряди моих волос, затем берет мою левую руку и касается большим пальцем изумруда.

— Кольцо действительно красивое, Тор.

Он смеется и снова смотрит на меня.

— Я думал, сделай я это идеально… — он замолкает, а затем пожимает плечами. — Мне жаль, что лейбл заставляет тебя идти на такое. Мы все считаем, что это пи*дец. Мне кажется, даже Хаммонду это ненавистно. Это просто... не круто, и тебя не должны вынуждать подыгрывать.

Я изучаю его лицо и поджимаю губы. Что случилось с «возьми перерыв на четыре месяца»? Что случилось с «хорошенько поразмысли обо всем»?

Торрен вздыхает.

— Не смотри так подозрительно, Савви. Я говорил правду о том, что это выступление было лучшим чувством, что я испытал за долгое время. Я скучаю по этому. Вы, ребята, моя семья, понимаешь? Так что, если есть хоть какой-то шанс на все это... но... нельзя закупорить молнию, не так ли?

Эмоций в его тоне достаточно, чтобы разбить мое сердце на мелкие осколки. Потеря, надежда, поражение. Даже немного самоуничижительного юмора. Не думаю, что когда-нибудь прощу себя за то, что позволила нашим отношениям превратиться в такой бардак. Это причинило нам обоим столько боли.

Торрен отступает на шаг, отпускает мою руку и изображает на лице искреннюю, но сдержанную улыбку. Я знаю, о чем он говорит. Мы — группа, и какой бы магией мы ни обладали, можем достичь ее, только играя вместе, а не по отдельности. Это редкость. И она стоит жертв, даже если жертва причиняет боль. Но можем ли мы исцелить раны, что уже нанесли себе и друг другу?

Сразу же мои мысли перескакивают к Леви.

К Леви, Бринн и тому маленькому городку на восточном побережье, почти в трех тысячах миль отсюда. Где мое место? С кем мое место? Какую жертву я готова принести?

— Выглядишь великолепно. Готова раскачать красную дорожку?

Торрен протягивает мне руку, поэтому я улыбаюсь и принимаю ее.

— Готова как никогда.

Я следую за Торреном в гостиную люкса, где уже ждут Мэйбл и Джона. Мэйбл одета в розовый шелковый брючный костюм, открытый пиджак и черный бюстгальтер, украшенный серебристыми металлическими шипами, так что, похоже, сегодня Хэм избежал могилы.

Я смотрю на Джону. Он в белом костюме и футболке Black Sabbath. Выглядит хорошо. Он кажется трезвым, и это ослабляет одну из нитей беспокойства из-за Джоны, которые все еще обвивают мою грудь.

— Посмотрите на нас, — говорит Мэйбл, хлопая в ладоши. — Выглядим как настоящие гребаные рок-звезды.

Путь до места проведения церемонии короткий, а шествие по красной ковровой дорожке, на мой взгляд, слишком длинное, но все же не такое, как обычно, потому что Хэм сказал всем, что мы не отвечаем ни на какие вопросы. Фотографии — да. Интервью — нет. Видимо, лейбл не доверяет мне достаточно, чтобы я не ляпнула чего-нибудь, что выставит их мудаками.

Они правы.

Когда мы доходим до конца дорожки и скрываемся в здании, подальше от большой толпы, я улучаю редкий момент, когда Рыжий отвлекается, потеряв бдительность, и наношу удар. Двумя отработанными движениями опрокидываю его на спину посреди нашей группы и даже не пытаюсь сдержать торжествующей улыбки. Трезвость действительно делает меня намного быстрее. Со смехом нависаю над ним и тычу в него пальцем.

— Это за кантри-серенады, ты, засра…

Я кричу, когда он делает мне подсечку, и с кряхтением падаю на пол. Быстро, как никогда. Я даже не ожидала, что это произойдет. Зараза. Надо было отойти подальше. Гребаная ошибка новичка.

— Ох, бл*ть.

Вслепую выбрасываю руку и наношу Рыжему удар в живот, пока он смеется под хохот моей группы и нескольких «ох» от людей, слоняющихся рядом.

— Какого хрена ты творишь? Это Givenchy, — слышу, как вспыхивает Хаммонд, но достаточно тихо, чтобы не устраивать еще большую сцену, и все же достаточно громко, чтобы продемонстрировать свою ярость. — Господи Иисусе, Саванна, если ты порвала платье, клянусь богом…

— Ой, Хэм, хватит, — рычу я.

— Держи, — тихо говорит Торрен, и я поднимаю на него глаза и вижу его ухмылку и протянутую руку.

Я шлепаю обеими руками в его ладонь, и он поднимает меня на ноги. Мы оба смеемся, пока он поправляет мне платье и пытается пригладить волосы. Никому не будет дела до того, что я выгляжу как помятое бедствие. Обычно я вообще нахожусь под кайфом. Трезвая и в немного помятом Givenchy — это, могу вам сказать, гораздо лучший вариант.

— Глупая ошибка, — комментирует Рыжий за моим плечом, и я закатываю глаза.

— Я все равно уложила тебя.

— Не считается, если мы оба упали.

Я смотрю на него с ухмылкой.

— Останусь при своем мнении.

На удивление церемония проходит отлично. Я действительно наслаждаюсь выступлениями, и одна из артисток, выступавшая у нас на разогреве в последнем туре, получила награду и поблагодарила нас в своей речи, что чертовски круто. Мы не выигрываем «Клип года», но получаем награду за лучший рок-альбом, и это здорово. Обычно мы доминируем в жанровых категориях. Но когда мы выиграем награду «Исполнители года», я чуть не описываюсь от счастья.

— О, мой гребаный бог. — Я смотрю на Мэйбл, сидящую с отвисшей челюстью. — О, черт возьми, это только что случилось.

Она смотрит на меня с улыбкой от уха до уха.

— Это, черт возьми, случилось!

Я хватаю за руку ее и Торрена, а Джона держит Мэйбл за другую руку, и мы длинной вереницей идем к сцене. Когда мы оказываемся у микрофона, вместо того, чтобы подойти к нему по очереди, как обычно, Торрен толкает меня в спину.

— Это ты, Сав, — шепчет он мне на ухо.

Я бы не смогла усмирить улыбку даже ради спасения своей проклятой души. Подойдя к микрофону с тяжелой наградой в руке, я делаю глубокий вдох и начинаю речь.

— Не верится, что это только что произошло, — взволнованно говорю я. — Серьезно, я думала, что описаюсь. Вот как я была потрясена.

Публика смеется и аплодирует, мои товарищи по группе тоже присоединяются ко всем. Слышу, как Мэйбл фыркает что-то вроде «ловко, стерва», и я улыбаюсь ей, прежде чем продолжить.

— А если серьезно, то это потрясающе. Мы не ожидали такой чести, но охренеть как благодарны. Простите за ругань. Но это было бы невозможно без наших фанатов. Вы поддерживали нас снова и снова, и всем этим мы обязаны вам.

Зрители снова аплодируют. Раздаются свистки и крики. Из-за резкого освещения я почти ничего не вижу со сцены, но когда шум стихает, я нахожу в зале камеру и указываю на нее, убеждаясь, что техник за кадром знает, что прямой эфир нужно переключить на нее. Затем, глядя в объектив, говорю:

— Мне хочется выразить особую благодарность очень особенной поклоннице. Босс, вот твое слово на сегодня. Осветить. Глагол. Озарять светом. Ты осветила мои дни, мои надежды, мою любовь к музыке. Большое спасибо. Этот для тебя.

Я держу награду и посылаю воздушный поцелуй в камеру, а затем практически улетаю со сцены обратно на свое место. Мимо нас движется другая камера, и Торрен берет меня за руку и наклоняется ближе.

— Что за Босс? — шепчет он, и я улыбаюсь.

— Очень крутая малышка семи и три четверти лет, с которой я познакомилась в Северной Каролине.

Это все, что я ему говорю. По какой-то причине мне не хочется раскрывать большего, и через несколько секунд тема меняется.

Церемония заканчивается, мы отправляемся на афтепати, а затем ночуем у меня дома, и никто больше не упоминает Босса или мою загадочную благодарственную речь. Перед отъездом на следующее утро в аэропорт, я рассказываю группе о своей идее, и когда, наконец, пристегиваюсь в кресле перед долгим перелетом через всю страну, я на самом деле больше взволнована, чем обеспокоена.

Даже и не вспомнить, когда я чувствовала себя так в последний раз.

Глава 29

САВАННА

— Какого хрена?

Раздраженный голос Рыжего будит меня на переднем сиденье автомобиля, и я сажусь прямо, видя впереди ворота моего арендованного дома. Мы планировали вернуться поздно, чтобы попытаться избежать излишнего внимания, и, судя по всему, план сработал. За исключением...

— О, боже, это Леви?

Я бросаюсь открывать дверцу машины, но Рыжий блокирует замки, и я поворачиваюсь к нему и рычу. Он жмет кнопку открывания ворот и въезжает во двор.

— Оставайся здесь, — командует он, словно Леви — какой-то сумасшедший сталкер.

Я закатываю глаза и снова пытаюсь открыть дверцу машины, но он активировал гребаную блокировку от детей. Будто я — ребенок.

Что ж, если он хочет обращаться со мной как с ребенком, то я буду вести себя как ребенок. Бесцеремонно перебравшись через центральную консоль, я вылезаю через дверцу со стороны водителя.

— Дай мне, бл*ть, поговорить с ней, — пьяно рычит Леви.

Я спешу обогнуть машину и вернуться к воротам.

— Уходи домой, или я вызову полицию, — предупреждает Рыжий, когда я подхожу к ним сзади.

— Никакой полиции, — возражаю я, и глаза Леви останавливаются на мне. — Что ты здесь делаешь, Купер? Ты пьян?

Леви лезет за чем-то в карман, и Рыжий в мгновение ока перехватывает руку Леви и заламывает ее за спину. Леви шипит от боли, а я охаю.

— Я хотел достать чертов телефон, — объясняет Леви.

Рыжий делает что-то такое, отчего Леви снова кряхтит, и мои губы кривятся в легкой улыбке при вспышке воспоминаний о Леви, Бобби, Рыжем и изоляторе для извращенцев в моем прежнем танцевальном клубе.

— Отпусти его, Рыжий.

Я хватаю моего телохранителя за запястье и дергаю. Он тут же отпускает Леви и отступает.

— Все в порядке. Дай мне поговорить с ним.

— Это не очень хорошая идея.

— Ох, ради всего святого, Рыжий, это Леви. Он не причинит мне вреда. Просто дай мне минутку с ним.

Во время всего разговора с Рыжим я чувствую, как Леви молча наблюдает за мной. По его голосу было слышно, что он выпил, но краем глаза я вижу его таким же прямым и устойчивый, как всегда. Руки скрещены на груди, пристальный взгляд устремлен на меня. На самом деле, это бесит. Даже пьяный, он все еще аккуратненький и правильный. Спокойный как никогда.

— Я остаюсь, — настаивает Рыжий.

Он не оставит меня наедине с этим пьяным идиотом, даже если этот идиот всего лишь пиписька из моего детства.

— Ладно, — со вздохом говорю я, затем проталкиваюсь мимо него и смотрю на Леви. — Чего ты хочешь, Купер? Два часа ночи, а от тебя разит винокурней.

Неправда. На самом деле от него приятно пахнет. Древесной стружкой и морской солью. Он хладнокровно проводит пальцами по волосам, затем засовывает руки в карманы. Но глаз с меня не сводит.

— Как Лос-Анджелес, Рок-звезда? Хорошо повеселилась со своей группой?

Я склоняю голову набок. Вопрос достаточно невинный. Даже дружелюбный. Похож на ловушку.

— Я отлично провела время. Мы получили две награды.

Леви кивает.

— Да, я видел. Бринн за всем этим наблюдала. Очень мило с твоей стороны передать ей привет.

— Так вот в чем дело? — спрашиваю я, закатив глаза. — Я не называла ее по имени. Тебе не о чем беспокоиться. Никто не свяжет ее с моей дурной репутацией.

Он никак не комментирует мое высказывание. Ни о моей печально известной репутации в таблоидах. Ни о том, насколько важно, чтобы он и Бринн не были замешаны в этом. Он просто смотрит, затем делает ко мне шаг и медленно проводит глазами по моему телу.

— Как твой жених? — При внезапной смене темы моя голова дергается назад, но он невозмутимо продолжает: — Ты передала ему мое сообщение? Мой вкус все еще оставался на твоих губах, когда он целовал тебя?

Я перевожу взгляд на Рыжего. Он ведет себя так, будто не слушает, но я знаю, что это так. Он очень любопытный. Я снова сосредотачиваюсь на Леви и сужаю глаза. Он ведет себя как ревнивый идиот.

— Я уже говорила тебе, Леви, Торрен мне не жених.

Он смеется мрачным, лишенным юмора смехом.

— Конечно, нет. Я думал, ты должна быть в завязке, Рок-звезда. Это тоже было ложью?

У меня отвисает челюсть, но он еще не закончил. Достав телефон, он начинает зачитывать вслух насмешливым и драматичным, как у ведущего ночного ток-шоу, голосом.

— «Ждет ли Сав Лавлесс очередной визит в реабилитационный центр? Вчера вечером группа «Бессердечный город» появилась на церемонии вручения наград Music Choice Awards, но, похоже, их солистка не смогла покинуть красную дорожку, не устроив скандала. Неужели она провалила еще одну попытку оставаться трезвой? Судя по пьяной и спотыкающейся походке, мы точно так не думаем. Смотрите наши эксклюзивные фото отвратительного падения Сав, походу чуть не убившую собственного телохранителя. Хорошо, что, ее жених, Торрен Кинг, оказался рядом, чтобы протянуть ей руку помощи. Будем надеяться, она не испортила Givenchy».

Мое сердце подскакивает к горлу, и мне требуется вся сдержанность, чтобы не схватить его телефон и не растоптать его. Эти таблоиды безжалостны, и им все равно, какую ложь распространять, пока она продается. Хаммонд, нахрен, прибьет меня. Бьюсь об заклад, в тот момент, когда я снова включу свой телефон, там будет одна лишь ругань, нагоняи и способы исправить ситуацию.

Бл*ть, если это испоганит отношения с лейблом...

И то, как хорошо я себя чувствовала в эти выходные.

— Все это неправда. Это все чушь собачья.

Я сжимаю руки в кулаки, чтобы они не тряслись, но не могу скрыть сердитую дрожь в голосе. Или боль. В кои-то веки я все делаю правильно, но все равно ошибаюсь.

— Я не пила. И ничего не принимала.

Он удивленно поднимает бровь.

— Значит, ты просто запуталась в своем платье? Которое едва прикрывало твою задницу.

— Нихрена подобного. Господи, Леви, сделай мне поблажку.

— Фото не лгут, Сав. И на них ты на полу. На них ты заигрываешь с Торреном, мать его, Кингом.

— Фото очень даже лгут, и если бы ты понимал хоть что-нибудь, ты бы это знал. На самом деле, все было не так. Это всегда не то, чем кажется. Ты ведешь себя как чертов идиот.

Леви подходит ближе, его голос понижается до чувственного шепота. Как у любовника, делящегося секретами, вот только тон угрожающий. Он проводит костяшками пальцев по моей руке, оставляя после себя мурашки, и продолжает говорить.

— Идиот, значит? То есть я все себе придумал? Ваши подходящие наряды. Как вы держитесь за ручки. Смеетесь. Прижимаетесь друг к другу на бархатных сиденьях. Как он заправляет волосы тебе за ухо.

Его пальцы касаются моей челюсти, затем он берет прядь моих волос и заправляет ее мне за ухо так нежно, что я почти не чувствую. Его дыхание слегка отдает виски и чем-то сладким. Цитрусовыми нотками. Апельсинами. Когда он обхватывает рукой мою шею и касается большим пальцем нижней губы, я жду, что он меня поцелует.

Но нет. Вместо этого он снова смотрит мне в глаза, и в его взгляде читается не что иное, как гнев.

— Вот, значит, как ты действуешь, Рок-звезда. Кончаешь мне на язык, а потом разворачиваешься и виснешь на его руке. Ты думала обо мне?

— Что?

Я слегка качаю головой в твердой, теплой хватке его руки, и его большой палец скользит по моей губе. Я так сбита с толку его близостью, расстроена, зла и возбуждена, что его слова не имеют смысла.

— Что? — спрашиваю я снова, и его ответная ухмылка почти жестокая.

Жестокая, но грустная.

— Когда его рот был на тебе. Ты думала обо мне?

Я отступаю на шаг, хмурясь и стискивая челюсти. Мое сердце колотится, а руки чешутся потянуться к нему, но он ведет себя как мудак.

— Между мной и Торреном ничего не было. Я же тебе сказала: он мне не жених. Он даже не мой парень.

— Это гребаное кричащее кольцо говорит об обратном, Сав.

Он переводит взгляд с меня на мой безымянный палец и обратно, и я мысленно ругаю себя за то, что не сняла кольцо, как только мы покинули аэропорт, но я так устала. Я носила его все выходные и не снимала на случай, если мы наткнемся на папарацци. Я почти забыла, что оно на мне.

— Это уловка, Леви. Я не…

— Саванна, — прерывает меня Рыжий, и я поворачиваюсь к нему. Он качает головой. — Ты подписала контракт.

Я стискиваю зубы. Он прав. Я не должна никому рассказывать о всякой фигне с моим лейблом, иначе на меня могут подать в суд. Но какого хрена, чувак. Я стону и поджимаю губы, склоняя голову набок, и играю в гляделки с Рыжим.

— Саванна. Не смей.

Вздохнув, я поворачиваюсь к Леви. Снова устанавливаю с ним зрительный контакт и убеждаюсь, что он понимает, что я говорю серьезно.

— Это рекламный ход. Лейбл заставляет меня носить кольцо, чтобы СМИ считали нас с Торреном помолвленными ради попытки избежать дальнейшего негатива в прессе, связанного с распадом группы. У нас не перерыв. Я заявила, что с меня довольно, но эти жадные до денег, держащие все под контролем ублюдки поставили мне ультиматум.

Рыжий вздыхает. Бедный парень. Он заслуживает повышения зарплаты. Я смотрю на него.

— Прости, Рыжий.

Он качает головой, но больше ничего не говорит.

— Зачем им это? Зачем тебе это? — спрашивает Леви, и я пожимаю плечами.

— Либо так, либо они объявят, что заменяют меня. Они хотят, чтобы «Бессердечный город» продолжил существование без меня, как будто я не вся гребаная группа.

От того, что я произнесла эти слова вслух, желудок скручивается узлами. После очередной порции лжи бульварной прессы я могла бы все окончательно испортить, но на время я выбрасываю эту мысль из головы.

— На принятие решения об уходе мне дали время до завершения съемок, но чтобы выиграть время, я должна носить кольцо.

Два с половиной месяца.

Мне дали два с половиной месяца.

Как быстро могут бежать дни? И как долго я уже здесь?

Леви пристально смотрит на меня, обдумывая мои слова. Я не могу распознать, что происходит у него в голове. Раньше я умела читать его эмоции, но сейчас, то ли из-за темноты, то ли из-за алкоголя или накала эмоций, я не понимаю, и это заставляет меня нервничать.

— Где ты взяла кольцо? — наконец спрашивает он, и каждый мускул в моем теле напрягается.

Я не отвечаю, и его ноздри раздуваются.

— Он сделал предложение, не так ли?

Когда я все еще не отвечаю, он усмехается.

— У этого подлого гребаного неудачника нет ни малейшего уважения к женщине. Никакого уважения к тебе. Все, что его волнует, это братский кодекс. Я в курсе, что таблоиды все время писали о вас двоих, но Господи Иисусе. Ты действительно такая глупая? Тебе совсем наплевать на себя?

Мой гнев вспыхивает от его тона, от того, что он говорит так, будто хоть что-то знает о ситуации. Он не знает. Он ничего не знает. Прошло восемь лет. Теперь все по-другому.

— Не делай вид, что знаешь что-то обо мне и Торрене, Леви. Ты его не знаешь.

— Я был там, когда он защищал парня, который напал на тебя, Саванна. Ты уже забыла об этом? Не вмешайся я, его брат изнасиловал бы тебя, и Торрен позволил бы ему, потому что он предпочел поверить этому е*лану, а не тебе.

Я не верю в это. Уже нет. У меня были годы, чтобы все обдумать, и я, правда, верю, что Торрен защитил бы меня, если бы увидел Шона в действии. Боже, звучит очень хреново, но мы были под кайфом, посылали смешанные сигналы, и Торрен изо всех сил пытался пойти против своей крови. Шон защищал его с рождения. Торрен всю жизнь равнялся на него. Меня же он знал меньше года. Он не желал верить в то, что брат поступил плохо.

Но как объяснить это Леви?

Я знаю, что он прав насчет Шона. Я знаю, каково это, когда кто-то не собирается останавливаться. Я испытала это в сильном, болезненном прикосновении Оскара. Испытала это в притворстве приемного отца и дурацких правилах, которым он заставлял меня следовать. Я испытала это в каждом взгляде Терри, что он бросал на меня. Сейчас я так близко знакома с этим ощущением, что могу его распознать, и с Шоном я чувствовала тоже самое, но с той ночи Торрен более чем заслужил мое доверие.

— То, что Шон сделал той ночью на пляже, — это полный пи*дец. Я согласна. Этого никогда не должно было случиться. Я это понимаю. Но когда я решила выгнать Шона из группы, Торрен поддержал меня. Он поддерживал меня, даже когда наша группа могла себе позволить спать только в фургоне. Даже когда нам пришлось переделать все наши песни, чтобы компенсировать потерю клавишных. Мы были никем, и он поддерживал меня. Повернулся спиной к старшему брату. Теперь его семья даже не разговаривает с ним.

Леви фыркает и качает головой.

— Сначала он поддерживал тебя, а потом подкатил к тебе яйца. Он сделал то же, что и Шон? Он…

— Торрен — не Шон, Леви! Они — братья, но не одинаковые. Торрен даже не прикасался ко мне целых два года после того, как с Шоном все пошло наперекосяк. И даже потом был непреклонен в том, чтобы быть трезвыми. В том, чтобы я была трезвой.

Лицо Леви искажается, и мне приходится закрыть глаза, чтобы не видеть отвращения, которое обязательно в его выражении, когда прозвучит следующее откровение.

— Он не трогал меня, пока я не сделала первый шаг. Не накачивался наркотой, пока я его не уломала. Пока я его не убедила. Пока не уверяла снова и снова, что именно этого я и хочу. Каждая встреча, каждый контакт, сексуальный или любой другой, происходили по обоюдному согласию, и большую часть времени инициатором была я. Если кто и проявлял неуважение в этих отношениях, так это я, и это правда. Не все вокруг только черно-белое. В жизни существует очень много серого.

Сказав это вслух, я чувствую себя еще хуже.

Я использовала Торрена. Использовала его для собственного удобства. Для успокоения. Использовала его, чтобы чувствовать себя желанной. Чтобы не испытывать вину за то, что обдолбалась до отключки.

Ради меня Торрен отвернулся от родного брата, от всей своей семьи, и чем я ему отплатила? Запудрила мозги, разбила сердце и распустила группу, — единственную семью, которая у него есть. Единственную семью, которая есть у каждого из нас. Я была к нему так несправедлива. Он этого не заслужил.

— И, да, он сделал мне предложение, — выдавливаю я. — Но только потому, что я его подвела. Заставила поверить, что чувствую к нему больше, чем есть на самом деле. Он сделал мне предложение, но я отказала.

Тишина между нами наэлектризована, и я жду, тяжело дыша, чтобы Леви заговорил. Сказал или сделал что-нибудь, что освободит меня от паралича вины и стыда. Я ненавижу то, как поступила с Торреном. И с Мэйбл, и с Джоной. И с собой. Я так сильно хочу это исправить, и я, черт возьми, пытаюсь.

Леви берет мою левую руку, и когда я открываю глаза, вижу, что он смотрит на изумрудное кольцо. Он трет основание безымянного пальца, затем перекатывает камешек.

— Меня не волнует, что к этому привело, Саванна. Мне плевать. Это должно было быть моим. У меня твой первый поцелуй. Твой первый трах. А это? Это тоже должно было принадлежать мне. Это должно было быть моим, как и все остальное.

Он держит мою руку, будто мне требуется напоминание. Мне оно не нужно. Я точно знаю, о чем он говорит. В ушах шумит, сердце бьется быстрее. Грудь щемит. Это тоже должно было принадлежать мне.

— А как насчет меня? — хриплю я из-за подступающих слез. — А как же я, Леви? Ты можешь получить все мои «впервые», а что получу я? Объедки? То, что останется от тебя после того, как все остальное ты отдашь другой женщине? Я просто должна смириться с тем, что всегда буду твоим вторым выбором?

Я перевожу взгляд на его левую руку и черную силиконовую полоску, которую он до сих пор носит на безымянном пальце. Джулианна умерла два года назад. Он уверял, что никогда не любил ее, но по-прежнему носит кольцо.

Когда я снова смотрю ему в глаза, то напряженности в них достаточно, чтобы заставить меня пошатнуться. Во второй раз за сегодняшний вечер я думаю, что он мог бы поцеловать меня, и меня шокирует, как сильно я этого хочу. Даже сейчас, когда между нами все смешалось и запуталось, а время выбрано неудачно, я хочу его поцеловать.

Я жду этого. Жажду. Я знаю, сегодня он будет на вкус как виски. Как виски и апельсины.

Медленно Леви подносит мою руку к губам и нежно целует мою ладонь. Я чувствую его прикосновение каждым сантиметром своего тела. Оно такое сладкое и легкое, но все равно заводит меня. Выдержав мой взгляд, он, наконец, говорит, и чистые эмоции в его голосе разбивают мне сердце.

— Возможно, ты не всегда была моей первой, Саванна Шоу, но ты всегда была моей «навечно». Ты всегда была моей той самой. Моей единственной.

Он неспешно опускает мою руку и отступает. С увеличивающимся расстоянием тут же приходит холод.

— Как ты доберешься до дома? — спрашиваю я, и он ухмыляется.

— У меня есть машина. — Он отступает еще на несколько шагов, пока не оказывается у ворот. — Увидимся, Рок-звезда.

Затем он поворачивается и уходит, а я ошеломленно смотрю на его удаляющуюся спину, пока ее не поглощает темнота, а его шаги не стихают окончательно.

Глава 30

САВАННА

Я не вижу Леви всю неделю.

С Бринн мы встречались на каждодневных уроках игры на гитаре во время обеденного перерыва, оставаясь в безопасности моего трейлера, но от Леви я ничего не слышала.

Как одержимый влюбленный подросток, я высматриваю его на съемочной площадке. Не сплю по ночам, потому что снова и снова прокручиваю в голове то, что он сказал.

Ты всегда была моей «навечно». Ты всегда была моей той самой. Моей единственной.

Но как?

Мне хочется его увидеть. Проверить, будет ли также и при дневном свете. Когда он трезв и наши эмоции не зашкаливают. Завтра. Будет ли он по-прежнему хотеть меня завтра?

В обед в дверь моего трейлера стучат, и я ожидаю увидеть Бринн, но, открыв дверь, вместо нее вижу Дастина. Он отскакивает назад и какое-то время смотрит на меня, будто не ожидал, что за дверью с моим именем окажусь я. Уверена, мои серебристые волосы сбивают с толку, так как все привыкли к темному парику, но это все еще я. Я выгибаю бровь.

— Эм, Босс просила передать вам, что ей с большим сожалением и рас... раск... эм, раскаянием придется пропустить ваш сегодняшний урок игры на гитаре.

Слова слетают с его губ, будто были отрепетированы, и я весело ему улыбаюсь. Этот взрослый мужчина выполняет поручение и передает сообщение семилетнего ребенка. Она действительно не шутила, назвавшись боссом.

— Она сказала, почему?

Он пожимает плечами, открывая и закрывая рот, словно удивлен моим вопросом. Большего он не готов сказать. Как мило. Я привыкла к косноязычным людям вокруг себя, но обычно это не деревенские парни-строители ростом шесть футов три дюйма в касках и футболках с американским флагом.

— Что-то о шансе пообщаться по видеосвязи со своей подругой в Коннектикуте, поэтому она осталась в офисе. Иногда она так делает. Завтра она придет.

— Здорово. Спасибо за сообщение, Дасти. Ты молодец. Я обязательно передам это Боссу.

Его улыбка очаровательна.

— Спасибо, — говорит он и уходит.

Что он вообще здесь делает? Единственного человека из персонала Леви, которого я видела с начала съемок в доме, был сам Леви. Похоже, парень действительно проделал весь этот путь только для того, чтобы передать сообщение Бринн. Когда я улыбаюсь Рыжему, он тоже ухмыляется.

— Девчушка всех строит, — говорит он, и я хихикаю. Определенно. — Между прочим, тебе поступил еще один запрос на материалы. Хочешь его одобрить?

— Ага. — Я отмахиваюсь от смены темы. Он сам знает, что я одобрила бы все без вопросов. А затем у меня возникает мысль. — Эй, у нас сегодня более длинный обеденный перерыв, так как съемки начнутся позже. Хочешь прокатиться и посмотреть, что там, да как?

Рыжий делает глубокий вдох и медленно выдыхает. Я знаю, о чем он думает. Это небезопасно. Вдруг кто увидит. Бла-бла-бла-бла. Но он также знает, что я все равно поступлю по-своему, поэтому, когда он нехотя встает, я хлопаю в ладоши, разворачиваюсь и выскакиваю за дверь.

Поездка вдаль от побережья пугает. С каждой преодоленной милей нервозность усиливается. Я начинаю ковырять ногти. Моя нога подпрыгивает. Я жажду чего-нибудь, чтобы успокоить свое тело. Какое-нибудь химическое, искусственное средство. Мне не хватает гитары. Даже храп Зигги на заднем сиденье не успокаивает.

— Мы не обязаны этого делать, малышка, — говорит Рыжий, не отрывая глаз от дороги. — Можем развернуться и просто перевести деньги.

Я отрицательно мотаю головой, но молчу. Мне это нужно. Наверное.

Остаток пути проходит в молчании, и когда Рыжий, наконец, сворачивает на мою старую улицу, я сижу прямо, как доска, и вдвойне напряженно. В поле зрения появляется район, на месте старых развалюх выросли новые дома, а вдоль улиц выстроилась куча белых рабочих грузовиков, фургонов и еще какой-то техники. На одном логотип компании какой-то сантехнической компании, на другой — по прокладке отопления, а на нескольких — фирмы-подрядчика «Восточное побережье».

Рыжий подъезжает к бордюру, и я опускаю козырек с зеркалом, еще раз проверяя бейсболку и очки-авиаторы. Сейчас я без парика, так что мои серебристые локоны могут меня выдать, но мою руку все еще украшают фальшивые татуировки. Если меня кто-то увидит, пусть так и будет. Возвращаться назад слишком поздно.

Я смотрю на Рыжего, быстро киваю, затем открываю дверцу и вылезаю из машины. Он приспускает окна, велит моей собаке вести себя прилично и выходит за мной.

Окинув взглядом Ривер-Вью, замечаю тротуары. В моем детстве тротуаров здесь не было. Уличных фонарей тоже. Я подхожу к одному из домов и смотрю на него. Боже, выглядит так мило. Так непохоже ни на что, стоявшее здесь до урагана.

Когда я прочитала о том, насколько сильный урон нанес ураган району, я ушла в недельный запой. Так много людей, моих давних соседей, мертвых, раненых или вынужденных переселенцев. Когда я, наконец, протрезвела, то попросила Рыжего найти мою маму, но ее имени в списке жертв не оказалось. Я заставила его искать каждый день в течение нескольких недель, и в следующем месяце деньги, которые я перечисляла на ее счет, прошли без проблем. Вложения копились последние два года, так что я почти уверена, что она выжила.

Несколько месяцев после урагана я чувствовала себя потерянной. Следила за новостями о расчистке местности и спасательных операциях, переселении жителей и восстановлении района. Когда я наткнулась на статью, где упоминалось, что фирма-подрядчик планирует реконструировать мой старый район, походило на то, будто я, наконец, увидела радугу.

Я попросила Рыжего связаться с этой фирмой и предложить финансирование восстановления — материалы, рабочую силу, всё. Мы открыли фиктивный счет и наняли адвоката, и с тех пор отправляем деньги анонимно. Я по максимуму держалась от всего этого на расстоянии. До сегодняшнего дня даже не знала, какая фирма занимается реконструкцией, но время от времени беспокоилась о том, выполняют ли подрядчики обещанное. Судя по всему, мои волнения были излишними. Район выглядит потрясающе. Даже красиво. Я почти завидую любой маленькой девочке, которая будет расти здесь в ближайшие годы.

— Никакого сравнения? — спрашивает Рыжий, подходя ко мне, пока я таращусь по сторонам.

— Абсолютно, — честно признаюсь я. — Дома, стоявшие здесь раньше, по сравнению с этими были лачугами. Сейчас они — настоящие дворцы.

У меня щиплет глаза, и мне приходится пробраться под солнцезащитные очки, чтобы стереть начавшие капать слезы. Не ожидала, что меня так растрогают эти изменения, но я не могу не думать, что где-то здесь есть знак. Некое послание вселенной о возрождении из обломков, об извлечении красоты из уродства.

Место, откуда я родом, всегда было для меня точкой напряженности. Даже на моей странице в Википедии моим родным городом значится Майами. Единственные хорошие воспоминания, которые у меня остались от этого маленького городка в Северной Каролине, связаны с Леви, а после того лета, когда мне было восемнадцать, эти воспоминания тоже были испорчены. Однако, вернувшись сюда, я не могу отделаться от мысли, что что-то меняется. Преобразуется или, возможно, раскрывается.

— Это кажется таким важным, — шепчу я Рыжему. — Похоже на исцеление.

В ответ доносится его согласное мычание, и я смаргиваю слезы, глядя на дом, пока влага не высыхает. Повернувшись, разглядываю остальные дома, замечая, что бригады работают в глубине квартала над парой недостроенных домов. Я не хочу их беспокоить. К тому же, я увидела то, ради чего приехала. Уже собираюсь вернуться к машине, когда меня останавливает голос, зовущий меня по имени.

— Саванна, — повторяет он, на этот раз ближе, и я медленно поворачиваюсь.

Мозг пытается быстро собрать разрозненные детали головоломки. Леви в джинсах, футболке и каске с планшетом в руках. На ногах темно-коричневые рабочие ботинки. На нагрудном кармане простой белый логотип. Мой взгляд фокусируется на нем.

Фирма-подрядчик «Восточное побережье».

Я снова смотрю на лицо Леви и вижу, что он изучает меня с таким же удивлением.

— Твоя компания — «Восточное побережье», — медленно говорю я. Он резко кивает.

— Ты — анонимный спонсор, — говорит он, и мой кивок повторяет его.

В моей голове крутится так много мыслей, и я не способна понять ни одну из них, но чувствую облегчение. Тепло. Даже опьянение. Леви руководил восстановлением моего старого района. Леви настаивал на том, чтобы не экономить — только качественные материалы, квалифицированная рабочая сила, качественное жилье. Неужели Леви — мое послание от вселенной?

Прежде чем кто-либо из нас успевает что-то сказать, я слышу позади себя тарахтение автомобиля и звук заглушаемого двигателя. Вижу, как Леви скользит взглядом за мое плечо, и когда он снова переводит внимание на меня, с его лица сходит вся краска. Похоже, он хочет что-то сказать, но я поворачиваюсь к машине, припаркованной у обочины.

Ожидаю увидеть папарацци, но это еще один грузовик «Восточного побережья», с пассажирского сиденья которого соскакивает Бринн с двумя большими пакетами с фаст-фудом. При виде меня она улыбается, и я отвечаю ей тем же, пока грузовик не обходит женщина с пакетами фаст-фуда.

Мой желудок падает. Сердце останавливается. Я едва могу дышать.

— Папа, — кричит Бринн, подбегая к нам. — Мы привезли тебе и ребятам обед.

— Спасибо, Босс, — слышу я голос Леви.

— Привет, Сав! — здоровается Бринн, но я на нее не смотрю.

Я не могу оторвать глаз от женщины, и когда она замечает меня, то останавливается. Не двигается. Не делает ни шагу ближе. Просто смотрит на меня, и мой затуманенный мозг пытается отыскать еще детали головоломки.

— Мама?

Мой голос — не что иное, как хрип, тихий и потерянный. Я снова звучу как пятнадцатилетний подросток. Мама открывает рот, но тут же закрывает его, не говоря ни слова.

— Мама? Мисс Шэрон — ваша мама? — Бринн обращается к моей матери так фамильярно, что я чуть не падаю. — Почему Сав называет вас мамой, мисс Шэрон?

Мама не отвечает. Только слегка улыбается Бринн, а затем снова смотрит на меня. Она стоит неподвижно, как статуя, и я рассматриваю ее. Выглядит она моложе, чем я ее помню. Темные волосы собраны в хвост, тело наконец-то обрело вес и форму. Щеки не впалые. Глаза не ввалившиеся. Я фокусирую взгляд на ее руках, и, как будто зная, что я ищу, она поворачивает их, чтобы ясно показать сгиб локтя.

Никаких следов. Никаких видимых шрамов. Никаких признаков того, что она что-то принимает таким способом.

Потом я замечаю еще кое-что. На ней такая же футболка, как и у Леви. Такая же, как и у Дасти и остальных ребят из фирмы Леви, которых я видела на съемочной площадке. Нагрудный карман гордо венчает логотип «Восточного побережья». И когда еще одна деталь встает на место, я снова и снова чувствую пинки ботинка Терри со стальным носком.

Только на этот раз пинает не Терри.

Я перевожу взгляд на Леви.

— Она работает у тебя? — тихо спрашиваю я, и он снова кивает. — С каких пор?

Он сглатывает, прежде чем ответить, но это единственный признак того, что он обеспокоен моей реакцией. Его глаза остаются сосредоточенными на мне, лицо — суровым, а поза — неподвижной. Ни намека на стыд или раскаяние.

— После урагана.

Я моргаю, избавляясь от слез. Это похоже на предательство. На ложь или злонамеренно хранимую тайну. Она работает на него уже два года.

Два. Года.

Моя мать была частью жизни Леви. Частью жизни Бринн. И сейчас я, как никогда, чувствую себя аутсайдером. После всего, через что меня заставила пройти моя мать. После того, как она стала причиной моего вынужденного побега. После всего этого Леви дал ей работу? Впустил ее в свою жизнь?

Моя мать была врагом. Злодейкой. У нее не должно быть доступа к тому, чего я хотела больше всего, но не могла получить.

— Почему? — спрашиваю я Леви, но он не отвечает. Я понижаю голос до шепота. — Как ты мог?

Я поворачиваюсь и ухожу, молча проносясь мимо матери и Бринн. Быстро иду к машине, но когда достигаю ее, Леви оказывается прямо позади меня.

— Саванна, подожди, — зовет он, и я поворачиваюсь к нему.

— Она превратила мою жизнь в ад, Леви. Ставила меня в ситуации, которые мне так сильно навредили, что я до сих пор не оправилась. Ты сказал, что это я оказываю плохое влияние. Что тебя беспокоит мое присутствие рядом с Бриннли. Но против моей матери ты ничего не имеешь? Ты забыл, кто она? Забыл, кто, черт возьми, сделал меня такой? Как ты мог так поступить?

Он должен быть на моей стороне. Мой враг — его враг. Как он мог подружиться с ней?

— Все не так просто.

— Все просто, — выдавливаю я. — Все очень просто. Она была ужасной матерью. Она сделала меня несчастной. Меня избивали, а она просто позволяла это, потому что больше заботилась о своем кайфе, чем о том, чтобы быть родителем. Терри ей был важнее родной дочери. Он бы изнасиловал меня, и она бы ему позволила. Я это знаю. А ты просто...

Что мне сказать? Он простил ее за то, что она со мной сделала? Как он мог ее простить? Это не ему решать.

— Ты должен был быть на моей стороне, — шепчу я сквозь стиснутые зубы.

Я не знаю, какая эмоция сильнее: гнев или печаль. Леви подходит ближе, пока я не прижимаюсь спиной к машине, и медленно поворачивает мою бейсболку козырьком назад. Затем снимает с меня солнцезащитные очки и кладет их на крышу машины, так что наши взгляды встречаются. Он берет меня за руки и притягивает их к своей груди. Я чувствую ровное сердцебиение, когда он прижимается лбом к моему лбу.

— Я всегда был на твоей стороне. Всегда.

— Тогда как ты мог так поступить? — Я толкаю его в грудь, но он твердо стоит на ногах. — Как ты мог простить ей то, что она сделала со мной?

— Все не так, Саванна.

— Тогда как? Просвети меня. Потому что это определенно не похоже на то, что ты держишь на нее обиду. Не похоже, что ты считаешь ее ответственной за то, как она обращалась со мной.

Леви вздыхает, затем отстраняется и снова встречается со мной взглядом, но рук моих по-прежнему не отпускает.

— Я не простил ее. Но она уже не та, что была раньше.

Я усмехаюсь и пытаюсь отвести взгляд, но он продолжает говорить, настойчиво и приглушенно. Я чувствую, как он все еще смотрит на меня, и, как магнит, его взгляд притягивает мой.

— Я нанял ее, когда всех эвакуировали из-за урагана. В то время твоя мама уже год была в завязке, прежде чем потеряла дом. Она изменила свой образ жизни, а потом ураган…

— Не надо. Мне все равно.

Я снова толкаю его, и на этот раз он отступает на шаг, давая мне возможность выпустить пар. В висках стучит от силы, с которой я хмуро смотрю на него, а челюсть болит от того, как крепко я ее сжимаю. Если я проверю ладони, бьюсь об заклад, найду на них порезы от ногтей из-за того, как сильно стискиваю кулаки.

— Ты не можешь ее очеловечивать. Не можешь вот так просто сделать ее жалостливым персонажем в истории моей жизни. Она не такая. Нет. Она злодейка. Она плохая, Леви. А ты просто... ты просто... приветствуешь ее? Встречаешь с распростертыми объятиями? Даешь ей работу? Позволяешь ей быть с твоим ребенком?

Леви качает головой.

— Не вмешивай сюда Бринн. Не осуждай мои решения как ее родителя.

— Как мне этого не делать? Ты видел, как Шэрон обращалась со мной. Сколько ночей ты оставлял меня ночевать у себя, потому что в моем доме было не безопасно? Сколько раз я плакала перед сном в твоей постели? Сколько синяков ты помнишь?

— Саванна, пожалуйста, просто поверь мне, когда я скажу, что все изменилось. Она изменилась. Всю прошлую ночь ты защищала Торрена, говоря, что он не тот человек, которым я его считаю. Почему этого не может быть с твоей...

— Это другое!

— Нет! Не все черное и белое, помнишь? Шэрон — наркоманка. Она была для тебя ужасной матерью. Будучи под кайфом, она была ужасным человеком, а ты заслуживала гораздо лучшего. Это факты. Но также факт и то, что Терри подсадил ее на наркоту и поддерживал ее зависимость, и он жестоко с ней обращался и использовал, и она была слишком испорчена, чтобы что-то с этим сделать. Ситуация твоей мамы — не твоя, а ее — это серый цвет. И она, как и ты, еще как-то ухитрилась вытащить себя с гребаного дна. Это заслуживает уважения.

Тишина тянется, пока мы смотрим друг на друга. Я держусь, держусь, держусь, а потом ломаюсь.

— Я не могу, — шепчу я, закрывая глаза из-за слез. — Я не могу простить ее, Леви.

Чувствую, как он снова сокращает расстояние, вновь беря меня за руки.

— Я не прошу тебя об этом. Но она важна для Бринн, а Бринн заслуживает людей, которые ее любят. Моя мать не изменилась. А родители Джулс... они еще хуже. Они ужасны, и даже Джулианна не хотела, чтобы они были рядом с Бринн. Но Шэрон... Шэрон заботится о ней. Шэрон любит ее. Бринн уже слишком много потеряла. Она заслуживает большего, чем одного меня.

Мое сердце замирает. Я знаю, что он прав.

И в любом случае это не имеет значения, не так ли? Через два коротких месяца я вернусь в Лос-Анджелес и, скорее всего, больше никогда не увижу этих людей. Ни Леви. Ни Бринн. Ни Шэрон. От этой мысли у меня болит все тело. Почему каждый раз, когда я приближаюсь к Леви, вселенная вырывает его у меня? Это больная е*анутая шутка. Игра. Меня так это злит, и все, что я хочу сделать, это наброситься на кого-нибудь. Ударить сильнее. Но я так устала злиться.

И все же...

Здесь должно скрываться нечто большее, верно? Леви восстанавливает мой старый район. Устроил мою маму на работу, когда она все потеряла. В построенном им доме оборудовал музыкальную комнату. Сказал, что никогда не любил Джулианну. Что женился на ней, потому что она была больна.

Неужели причина лишь в том, что он хороший парень с комплексом спасителя?

Но он сказал, что я всегда была его. Что я всегда была его «навечно».

Когда-то я думала, что приму Леви Купера любым возможным способом, если это будет означать, что в его мире для меня найдется место. Остается ли сейчас это утверждение по-прежнему верным? Найдется ли для него место в моем мире?

Я делаю глубокий вдох и толкаю Леви в грудь, заставляя его отступить на шаг.

— Прошлой ночью ты сказал, что я твоя «навечно», — прямо говорю я, и с его лица сходят все эмоции. — Ты говорил серьезно или просто ляпнул по-пьяни? Наплел красивую ложь под действием виски?

Он не отвечает. Его челюсть напрягается, мышца на щеке дергается. Я прищуриваюсь.

— Нечего сказать, Купер? Бросаешься громкими словами, но при свете дня молчишь?

Он смотрит на меня так, будто думает, что я пытаюсь загнать его в угол. Заставить его выбирать между мной и Шэрон. Мной и Бринн. Я бы так не поступила. Я просто устала от лжи и секретов.

— Неважно, что я сказал, — наконец говорит он. — Это никогда не сработает. Как только съемки закончатся, ты вернешься в Голливуд к твоей жизни, а я останусь здесь с моей.

Твоя жизнь. Моя жизнь. Не наша. Никогда не наша.

— Ты спроектировал этот дом для меня? — спрашиваю я, меняя тактику.

Еще одно моргание. Еще одно подергивание мышц. Ни одного слова.

— Когда ты его построил, Леви?

Он сглатывает, и я могу сказать, что он колеблется. Когда он открывает рот, чтобы заговорить, я опираюсь на машину на случай, если не выдержу его слов.

— Прошло около года ремиссии Джулианны перед тем, как она заболела во второй раз. Я построил его в то время.

— Она помогала тебе спроектировать его? С момента вашей свадьбы?

Леви качает головой.

— Мы жили отдельно.

— Почему там музыкальная комната?

Он не отвечает.

— Ты собирался с ней развестись?

Все еще нет ответа.

— Дай мне хоть что-нибудь, Леви. Пожалуйста. Просто дай мне хоть что-нибудь.

Все еще никакого ответа. Я издаю смешок. Грустный и усталый. Я открываю дверцу машины позади себя и широко ее распахиваю. Убеждаюсь, что, когда мы снова встречаемся с ним взглядами, мой — суровый. Я ничего не чувствую. Ничего не показываю.

— Ты — трус, Леви Купер. И всегда был трусом. В этом ни капли серого цвета.

Забравшись в машину, я спокойно закрываю дверцу и смотрю вперед, пока Рыжий не садится на водительское сиденье. Прежде чем заговорить, он ждет, пока мы выедем обратно на межштатную автомагистраль.

— Ты в порядке, малышка?

Я откидываю голову на подголовник и закрываю глаза. Мои «авиаторы» остались у Леви. Я вздыхаю и честно отвечаю:

— Нет, я так не думаю.

Глава 31

ЛЕВИ

Стоя на тротуаре, я наблюдаю, как уезжает Саванна, и горло сжимает чувство вины.

Дай мне хоть что-нибудь. Пожалуйста.

Я бы отдал ей все, если бы мог.

Я так много времени провел за выбором, боясь упустить хоть одну деталь, за которую несу ответственность, что даже не могу понять, как остановиться. А поняв, я бы даже не знал, как это сделать. Силиконовое обручальное кольцо обжигает мне палец, и я сжимаю кулак, чтобы облегчить воображаемое жжение.

Этим утром пришел еще один конверт. Снова брошюры и проспекты. Снова подкуп. Еще больше не очень завуалированных угроз. Поскольку Хелен работает в банке, она заметила, что я, наконец, выхожу из убытка благодаря деньгам студии. Она впадает в отчаяние, а отчаявшиеся люди опасны. Особенно самодовольные.

Последняя соломинка, за которую она цепляется, — это угроза подать на меня в суд. Сказать, что мой брак с Джулианной был фикцией, потому что я хотел ее страховку, что смешно, учитывая, что я отказываюсь ее принять.

Она поступала так и раньше.

У нее ни черта нет, на что можно было бы опереться. Мы с Джулианной убедились в этом. Юридически Хелен и Уильям Ларк не имеют прав на Бриннли. Они могут попытаться подать прошение об опеке, но ничего не добьются. Утром я оставил конверт в юридической фирме Кларка, и он заверил меня, что все в порядке, но я все равно беспокоюсь.

Развернувшись, возвращаюсь к Шэрон и Бринн.

— Прости, — говорит Шэрон, и я отмахиваюсь от нее.

Шэрон не сделала ничего плохого. Это был только вопрос времени, когда Саванна все узнает. Просто я не ожидал в то же время выяснить, что она наш анонимный спонсор, но теперь с этой тайной покончено.

— Мисс Шэрон, правда, мама Сав? — встревает Бринн, и я смотрю на Шэрон, прежде чем кивнуть. Я не вру своему ребенку. Шэрон это знает. Если Бринн спросит, я скажу ей правду.

— Да, Босс.

Бринн смотрит на Шэрон широко раскрытыми глазами.

— Сав — дочь, к которой вы не были добры? Дочь, которая уехала, потому что вы болели?

— Да, — подтверждает Шэрон. — Это она.

Брин открывает рот, чтобы задать еще один вопрос, но я поднимаю руку, останавливая ее.

— Больше никаких вопросов на сегодня, Бриннли. На них ответят, обещаю, но не сегодня.

Я вижу, что Бринн хочет поспорить, но держит язык за зубами, и я слегка улыбаюсь ей в знак благодарности.

Шэрон везет Бринн обратно в офис, пока я заканчиваю осмотр Ривер-Вью, а затем встречаюсь с девочками за ужином в Сэндбаре. Бринн не задает ни единого вопроса. Она верна моему указу «не сегодня». Вместо этого мы обсуждаем ее программу STEM (прим.: STEM (англ. science, technology, engineering and mathematics — естественные науки, технология, инженерия и математика) — обобщающий термин, используемый для группировки этих отдельных, но тесно связанных между собой технических дисциплин в контексте описания образовательной политики учреждения либо учебной программы), просмотренные ею фильмы за время пребывания у Шэрон, новую влюбленность ее подруги Кэмерон в Коннектикуте, то, что я не готов к тому, чтобы Бринн когда-нибудь влюблялась, на что она заявила, что мне не стоит волноваться на этот счет, потому что держаться за руки — отвратительно, так как касание ладоней — мерзко. Шэрон это показалось очаровательным.

К тому времени, когда я прощаюсь с Бринн и Шэрон и направляюсь домой, я уже почти забыл об нашей неразберихе с Саванной.

Почти.

Только добравшись до своего квартала, я вспоминаю, что сегодня поздние съемки. Мне бы стоило просто лечь спать, но, как и в прошлый раз, я этого не делаю. Меня тянет к Саванне. Меня всегда тянуло к Саванне. Это постоянно приводило к неприятностям и, увидев, какую сцену сейчас снимают, я понимаю, что на этот раз ничего не изменится.

Сцена секса, и она происходит на моей террасе. Террасе, которую построил я.

Я наблюдаю из-за раздвижных стеклянных дверей. Они открыты, из них тянутся провода к генератору снаружи. Я прислоняюсь к дверному косяку, вне пределов объектива камеры, с прекрасным обзором всей картины. И достаточно близко, чтобы все слышать.

Я знал, что это произойдет. Не должен удивляться, но, увидев, как Саванна слилась в страстном поцелуе с Полом Нортвудом, мне захотелось во что-нибудь ударить. Желательно в застрахованную морду Мистера Голливуд.

То, как она цепляется за него, когда он поднимает ее и усаживает на перила. То, как она обвивает ногами его талию. Даже то, как стонет имя его персонажа, заставляет меня увидеть красный.

Я ненавижу каждую секунду этого, но не могу оторвать от нее глаз. Хмуро смотрю, когда Саванна распахивает глаза, устремляя их прямо на меня. Она замирает достаточно надолго, чтобы выйти из образа, и режиссер кричит «снято».

— Простите, — говорит Саванна, затем переводит взгляд на меня и сладко добавляет: — Повторим еще раз. На этот раз я сделаю все лучше.

— Тебе не обязательно делать лучше, Сав. Ты отлично справлялась. Только не отвлекайся, — говорит режиссер. — Продолжим с того места, где остановились. Готовы? Начали.

На этот раз она пускается во все тяжкие. Дергает Пола за волосы. Толкается в него бедрами. Стонет громче. Я мысленно умоляю режиссера остановить ее. Сказать ей сбавить темп, но она этого не делает. Затем Саванна переводит взгляд на меня, но на этот раз осторожно. И не перестает двигаться. Не перестает прикасаться к нему. Целовать. И когда она смотрит на меня, стонет, хнычет и корчится, мой член начинает твердеть. Болезненно вжиматься в молнию джинсов. Она точно знает, что делает.

Когда Саванна расстегивает ремень Пола, с меня достаточно, я хватаю первое, что попадается под руку — фото в рамке со стены — и швыряю на пол с громким грохотом. Все поворачиваются на звук, включая Пола, и режиссер кричит «снято». Я же не спускаю глаз с Саванны.

— Извините, — говорю я громко, но мои ноги уже движутся к негоднице, сидящей на перилах моей террасы. Чем ближе я подхожу, тем шире распахиваются ее глаза, пока я не обхватываю ее предплечье и не стаскиваю с перил. — Мне нужно поговорить с мисс Лавлесс.

Режиссер что-то кричит, но я уже направляюсь в дом через раздвижные стеклянные двери.

— Я на минутку, — кричит Саванна через плечо, и я не отпускаю ее руку, пока мы не проходим через дом, коридор, в звукоизолированную музыкальную студию.

— Какого хрена это было?

Мой голос — низкое рычание, собственническое и чертовски дикое. Саванна даже и бровью не ведет. Наоборот, расправляет плечи.

— Актерская игра, — легкомысленно отвечает она, приподняв бровь.

— Чушь собачья.

— Хочешь сказать, я не умею играть?

— Я говорю, что ты сделала это, чтобы поиметь меня.

— Ой, не льсти себе. Я выполняла свою работу.

— Ты чертовски хорошо знаешь, что делала это не ради своей работы. — Я шагаю к ней ближе. Вдыхаю ее запах. От нее исходит сладкий аромат, похожий на персики и сливки, и я глубоко вдыхаю, наполняя ее запахом легкие. — Ты чертовски хорошо знаешь, что разыграла это, чтобы задеть меня. Чтобы отомстить за прошлое. За другую ночь.

— И зачем мне это, Леви? Хм? Тебе же все равно. У нас никогда ничего не получится. Твоя жизнь и моя жизнь, помнишь? Какое, нахрен, тебе до этого дело?

— Мне есть до этого дело. Ты сводишь меня с ума и делаешь это нарочно. Ты так и не усвоила урок.

Она многозначительно скользит по мне взглядом, дразня, уперев руки в бедра, будто ее это не трогает. Но я вижу, как ее грудь быстро вздымается и опускается. Как сжимается ее челюсть, когда она стискивает зубы. Ее это задело. Как и меня. Она всегда получала удовольствие, сводя меня с ума.

— И ты собираешься преподать мне урок, папочка? Хм? Только как ты это сделаешь? Накажешь меня? Устроишь мне взбучку? Посадишь под домашний арест? Отшлепаешь?

Делаю к ней еще один шаг, так что мы стоим почти грудь к груди, и мой взгляд падает на ее губы. Когда она облизывает их своим идеальным розовым язычком, заставляя блестеть, я вынуждаю себя снова посмотреть ей в глаза.

— Ты всегда была негодницей, Саванна. Слишком дикой для своего же блага. Думаю, небольшое наказание пошло бы тебе на пользу, но твоя задница меня не интересует.

Вот оно. Ее губы открываются от вздоха. Зрачки расширяются. Грудь и щеки покрываются румянцем.

— Тебе бы этого хотелось, не так ли? Ты жаждешь наказания?

Я провожу костяшками пальцев вверх по ее руке, по ключице, затем обхватываю ладонью ее шею, чтобы ощутить пульс.

— Ты позволишь мне отшлепать твою киску, Саванна? Очень сильно?

Она стонет, и я даже не пытаюсь скрыть ухмылку. Провожу большим пальцем по ее губе. Она все еще влажная, и я хочу попробовать ее на вкус. Хочу вобрать ее вкус со своего большого пальца. С ее губ.

— Думаю, ты бы позволила. Думаю, ты уже промокла от одной лишь мысли об этом. Ты можешь представить себе это? Как я шлепаю твою киску. Ты позволишь мне трахнуть тебя после этого?

— Бл*ть, — выдыхает она, зажмуриваясь. Она практически задыхается.

— Так я и думал. — Я опускаю руку и отступаю. — Помни об этом во время следующей постельной сцены, Рок-звезда. Может, в следующий раз ты будешь более убедительной.

Я поворачиваюсь и выхожу. У меня нереально сильный стояк, а сердце грозит проломить ребра. Незадолго до того, как дверь за мной закрывается, я слышу ее раздосадованный вопль, а затем щелчок замка погружает все в тишину.

Спокойно поднявшись по лестнице в свою спальню, запираю дверь. Я даже не дохожу до кровати. Стягиваю джинсы и нижнее белье и беру член в руку, шипя, когда сжимаю его, а затем глажу. С кончика капает. Много времени это не займет. Все, что мне нужно, это подумать о Саванне. Как я шлепаю ее хорошенькую киску, как и обещал. Как ударяю по клитору ровно столько раз, чтобы она закричала от удовольствия.

Не знаю, кому из нас это понравится больше, и когда я кончаю на руку, с моих губ слетает ее имя.

— Съемки на сегодня отменены, — говорит одна из ассистенток. Дакота, кажется.

На улице ливень, так что я не удивлен. Ливень во влажный, жаркий день. Сплошные грозовые тучи и молнии. Этот гребаный шторм — сама Саванна. Удачных кадров не получатся, как ни пытайся, а ненастье по прогнозу продлится целый день.

— Вы вернетесь в студию?

Она качает головой.

— Всем дают выходной, так как мы опережаем график на несколько дней. Осталось снять еще несколько сцен перед тем, как мы отправимся в Портофино.

Эта новость меня бесит по причинам, которые я отказываюсь признавать. Я киваю ей и поворачиваюсь, чтобы уйти.

— Эй, подожди, — зовет Дакота, и я снова поворачиваюсь к ней. — Часть из нас собирается на несколько часов на тюбинг по реке, если хочешь, присоединяйся. Мы уедем подальше от шторма. Больше гор, меньше пляжа. Завтра у нас тоже выходной, так что мы проведем там целый день.

Я отрицательно качаю головой и снова отворачиваюсь, чтобы уйти, затем останавливаюсь.

— Кто едет? — спрашиваю я, не глядя на нее.

— О, эм, несколько звукооператоров и техников. Двое твоих парней. Дастин и Люк, кажется. Сав и Пол.

Сав и Пол. Черт их дери.

— Схожу за шортами, — говорю я и поднимаюсь наверх, оставляя ее стоять в дверях.

***

Все толкутся под одним из навесов с оборудованием, пытаясь не промокнуть, но порывы ветра продолжают сносить дождь в сторону. Мой взгляд останавливается на серебристой шевелюре Сав, и я иду прямо к ней.

— Ты едешь со мной, — говорю я ей на ухо.

Она вздрагивает и поворачивается ко мне.

— Ты тоже едешь? — Я поднимаю бровь в ответ, и она закатывает глаза. — Где Босс?

— С Шэрон.

Лицо у меня серьезное, и я не упускаю момента, когда она вздрагивает. Я вижу, ей это дается тяжело. Я знал, что так и будет. Мы должны выяснить, как преодолеть это препятствие, но я не думаю, что могу пойти на компромисс. Шэрон важна для Бринн. Я не могу отнять ее у своей дочери.

Саванна теряет самообладание всего на секунду, затем ее защитная стена встает на место, и она выглядит невозмутимой. Ей не все равно, но она лучшая актриса, чем думает. Она пожимает плечами и отводит взгляд, пренебрежительно глядя на свои ногти.

— Я не поеду с тобой.

— Поедешь.

— Нет, я еду с Дакотой. Она везет меня в «Уолмарт» за купальником.

Я смеюсь.

— Не думаю, что в «Уолмарте» продается Gucci.

— Не будь мудаком, Леви.

Я смотрю за плечо Саванны и вижу Дакоту.

— Дакота, — зову я, и она переключает внимание на меня. — Ты едешь со мной и Сав. Хорошо?

Она тут же ухмыляется, отчего я улыбаюсь, а Саванна фыркает.

— Не вопрос. Звучит здорово.

Дакота подчеркивает свое согласие восторженным поднятием большого пальца, и я подмигиваю ей, прежде чем снова взглянуть на Саванну. Я неотрывно смотрю ей в глаза, вместо того, чтобы устремить взгляд на ее майку и обрезанные джинсовые шорты, как мне этого хотелось бы. Будь на ней темный парик, она выглядела бы точно так же, как в Майами, когда нам было по восемнадцать.

— Все улажено. Можешь сесть спереди.

Я поворачиваюсь, чтобы уйти, но она хватает меня за бицепс, останавливая, и я оглядываюсь на нее через плечо.

— Во что, черт возьми, ты играешь?

На мгновение я задерживаю взгляд на ее штормовых серых глазах, вспыхивающих от раздражения. Выдавив из себя улыбку, тянусь к ее руке и аккуратно снимаю со своего бицепса.

— Я еду на сплав, Саванна. Хочу повеселиться. Расслабиться, а ты?

Слышу, как она фыркает, и направляюсь к ее телохранителю.

— Сав едет со мной, — сообщаю я ему, проходя мимо. — Можешь сесть на заднее сиденье с Дакотой или в кузов. Мне плевать. Но она едет со мной.

Я забираюсь в свой грузовик и жду. Смотрю, как все начинают рассаживаться по машинам. Похоже, будет еще три машины, так что в этой поездке нас ждет настоящая вечеринка. Это уже пугает. Я сжимаю руль как раз в тот момент, когда Дакота и Рыжий забираются на заднее сиденье. Мы молча ждем, пока Сав, наконец, сядет на пассажирское сиденье.

— Пристегнись, — говорю я ей, и она показывает мне средний палец, прежде чем выполнить то, что ей говорят. — Хорошая девочка.

Ее раздраженного рычания достаточно, чтобы вызвать у меня стояк, и я чувствую, как ухмылка искривляет мои губы, после чего завожу грузовик и присоединяюсь к каравану машин.

На протяжении сорока пяти минут следую за всеми вглубь штата до небольшого городка с «Уолмартом», пока Дакота забалтывает Рыжего до полусмерти на заднем сиденье. Я молчу. Саванна тоже. Рыжий почти не говорит.

Когда мы подъезжаем к парковке, в значительной мере удалившись от побережья, небо уже проясняется. В этом магазине никогда не бывает многолюдно, и сегодняшний день не исключение. По тому, как расслабились плечи Саванны, могу сказать, что она рада. Тем не менее, она прячет свои длинные серебристые волосы под черную бейсболку и надевает черные очки. Ее «авиаторы» у меня в бардачке. Я должен их вернуть — эти солнцезащитные очки за тысячу, мать их, двести долларов, — но я не могу. Еще нет.

Удовлетворившись своей «маскировкой», Саванна молча выходит из машины и захлопывает за собой дверцу. Я вынужден проглотить смешок. Она всегда так чертовски меня выбешивает. Весело хоть раз оказаться на другой стороне.

Все из нашей компании расходятся за закусками и пивом, чтобы наполнить холодильник, и солнцезащитным кремом на случай, если мы выберемся из-под грозовых туч, и еще пляжными полотенцами. Я следую за Саванной и Дакотой, отставая на несколько футов от Рыжего, когда они направляются в отдел женской одежды.

Саванна морщится, рассматривая представленный ассортимент, и я смеюсь.

— Я же говорил. Никакого Gucci. — Она игнорирует меня, но Дакота смеется.

— Я знаю, о чем ты думаешь, — говорит она Сав, и та приподнимает бровь.

— И о чем же?

— О том, что именно так бизнес по производству футболок с надписями все еще процветает.

Саванна фыркает и пожимает плечами, затем снимает со стойки купальник.

— Вообще-то, я думала, что никогда раньше не видела столько вариаций анималистического принта на одном предмете одежды. — Она держит вешалку и наклоняет голову набок. — Это гепард, зебра или тигр?

Дакота смеется и копается в стойке, затем вытаскивает черный купальник. Он идеально подойдет Саванне. Простой и сексуальный, с глубоким вырезом на спине, открывающим ее татуировку.

— Твой размер, — говорит Дакота Сав, и как только Сав тянется за купальником, я выхватываю его у Дакоты.

— Подойдет. Пошли.

Я, не оглядываясь, иду к кассе и расплачиваюсь за купальник. Но знаю, что Саванна следует за мной. Слышу, как она топает и пыхтит, как маленький ребенок. Когда мы подходим к грузовику, я поворачиваюсь и бросаю ей купальник. Она с писком ловит его, неловко прижимая к груди.

— Очень мило, засранец, — ворчит она, и я ухмыляюсь.

— Пожалуйста.

Пока мы забираемся в грузовик, остальная часть нашей группы выходит из магазина и рассаживается по своим машинам. Через пятнадцать минут мы в пути, возвращаемся на межштатную автомагистраль и направляемся на запад.

Саванна включает радио, перебирая станции, пока не останавливается на альтернативном роке. Сбросив сандалии, она упирается ногами в приборную панель и кладет руку на подоконник двери. С каждой песней напряжение медленно покидает ее тело, и мое исчезает вместе с ним.

Я украдкой поглядываю на нее. Она подпевает песням, играющим по радио. Слегка постукивая в такт по лобовому стеклу пальцами ног. Там останутся следы, и я уже знаю, что никогда их не сотру. Следы на моем лобовом стекле. Следы на моей гребаной душе.

Саванна Шоу оставляет свой след в моей жизни всеми возможными способами.

Я не разговаривал с ней с момента нашей встречи в музыкальной студии. С тех пор как перегнул палку и устроил сцену. Всю последнюю неделю я метался в сомнениях: чувствую ли я себя плохо из-за того, что сделал. За то, что прервал съемку и сказал то, что сказал.

Нет.

Я не чувствую ни капли раскаяния. Я бы в мгновение ока поступил так снова.

Когда мы останавливаемся на заправке, я покупаю на кассе шоколадный батончик. Сав раньше воровала такие батончики в маленьком продуктовом магазине нашего городка. Всегда два. Один для меня, другой для себя, но обычно съедала половину моего.

Когда я возвращаюсь к своему грузовику, Саванна стоит рядом с пассажирской дверцей и просматривает что-то на телефоне.

— Рок-звезда.

Когда она поднимает на меня взгляд, я бросаю ей батончик, и она ловит его одной рукой. Смотрит на него, потом на меня, и вскидывает бровь. Я почти вижу, как остатки холода покидают ее. Ей хочется смеяться, но она очень усердно старается сохранить бесстрастное лицо. Уголок моих губ дергается от желания улыбнуться, что я и делаю. Слегка. Я подмигиваю ей, прежде чем сесть на водительское место.

Последний час пути я провожу, наблюдая краем глаза, как Сав ковыряет батончик, медленно его поедая. Мышцы челюсти работают, когда она жует. Изящное, нежное горло сжимается, когда она глотает. Идеальный розовый язычок слизывает с губ шоколад и карамель.

Дакота и Сав болтают. Рыжий присоединяется к беседе, когда к нему обращаются. Я молчу, не сводя глаз с дороги и с Саванны. Когда она засовывает большой палец в рот, обсасывая шоколад, мои руки сжимаются на руле. Я перестаю дышать достаточно надолго, чтобы услышать ее тихое хихиканье, и когда смотрю на нее, она ухмыляется мне.

Это так неожиданно, что я не замечаю, что улыбаюсь, пока не становится слишком поздно. Она играет бровями, и я медленно качаю головой.

«Негодница», — произношу я одними губами, и она с ухмылкой пожимает плечами, прежде чем снова посмотреть в окно.

Эта поездка может обернуться плохой идеей.

***

Мы оставляем две машины внизу реки, где завершится сплав, и все усаживаются в две другие машины, чтобы подняться выше, откуда мы начнем.

Тюбы и холодильники уже выгружены, так что в кузове моего грузовика достаточно места для людей. Когда я паркуюсь, все вылезают, и Саванна достает из пакета, стоящего у ее ног, свой купальник.

Смотрит на него, поджав губы.

— Можешь переодеться в грузовике, — предлагаю я ей. — Я постою на страже.

Она косится на меня и приподнимает бровь.

— А если ты будешь подсматривать, извращенец?

Я пожимаю плечами и касаюсь пальцем виска.

— Мне не нужно видеть тебя. Ты у меня здесь в мельчайших деталях.

Ее глаза расширяются, и я могу сказать, что она снова борется со смехом. Я тоже. Однако я не лгал. Образ ее тела на всю жизнь выжжен на внутренней поверхности моих век. Каждая впадинка, изгиб и веснушка. Ясно, как в настоящей жизни. Это абсолютная пытка.

— Поторопись, Рок-звезда. Мы не хотим заставлять всех ждать.

Я выпрыгиваю из машины и огибаю капот, вставая спиной к дверце со стороны пассажира. Грузовик припаркован на краю гравийной площадки рядом с берегом реки, поэтому с другой стороны нет ничего, кроме деревьев. Я ястребом слежу за каждым, кто хоть раз взглянет в мою сторону, включая Рыжего. Моя шея горит, ощутив спиной, как грузовик слегка раскачивается, когда Сав сбрасывает одежду и надевает купальник.

Когда она тихонько стучит в пассажирское окно, я отхожу в сторону, давая ей выбраться наружу. Не спускаю глаз с ее лица. Не позволяю им опуститься ниже, но краем глаза все же могу видеть намек на соблазнительное декольте. Она улыбается и хлопает меня по груди тюбиком солнцезащитного крема.

— Намажешь меня?

Как обычно, она пытается вывести меня из равновесия. Дразнит. Насмехается надо мной. И у нее получается.

Я тихонько смеюсь, затем беру ее за плечи и разворачиваю к себе спиной. Умираю от желания поближе рассмотреть ее татуировку. Вырез купальника заканчивается чуть выше ее задницы, открывая моему взору настоящее произведение искусства, и выдавливая на ладони солнцезащитный крем, я не могу оторвать от него глаз.

Цветы георгина, — один красный, один белый и один фиолетовый, — идут посередине ее спины, вдоль позвоночника, а у поясницы, прямо над выпуклостью ягодиц, выбит черный георгин. Поразительно, как они почти выпирают на ее коже, кажутся настоящими и живыми. Фотографии этой татуировки не отдают ей должного. Я хочу провести пальцами по каждому лепестку, по каждому стеблю.

Быстро растираю ладони друг о друга, согревая солнцезащитный крем, а затем медленно наношу его ей на спину, на каждый идеальный цветок. Саванна втягивает воздух, пока я массирую ее позвоночник большими пальцами, мягко надавливая на напряженные мышцы.

— Расслабься, — тихо побуждаю я. — Просто расслабься.

Чувствую, как она медленно выдыхает, и ее тело расслабляется, когда я вожу скользкими от солнцезащитного крема ладонями вверх и вниз по ее спине, нежно разминая каждый мускул. Позволяю пальцам едва проникнуть под края купальника. Сегодня на улице под тридцать, но у нее все равно мурашки на коже от моих прикосновений.

Я двигаюсь к ее плечам, массируя и покрывая их солнцезащитным кремом, и она одобрительно мычит, когда мои большие пальцы плотно прижимаются к мышцам ее шеи.

— Хорошо? — спрашиваю я, низко опуская голову, чтобы сказать ей это в волосы.

— Мммм, да.

Продолжаю массировать, и она опускает подбородок на грудь, давая мне доступ и отказываясь от контроля.

— Не думал, что ты такая напряженная, — говорю я, и она хихикает.

Перемещаюсь от ее шеи, обратно к плечам, затем вниз по рукам, неторопливо водя ладонями по каждому дюйму кожи, покрытой мурашками.

— Готовы? — кричит кто-то, и я вскидываю голову на голос, и в то же время Саванна отскакивает от меня.

Дастин. Мои ноздри раздуваются, когда я смотрю на него, но его улыбка не исчезает.

— Тюбы на воде. Мы готовы.

Саванна уже направилась к реке, и я следую за ней. На тюбе стоит холодильник с напитками, и я тянусь за пивом, в то время как Саванна берет воду. Наши взгляды встречаются, и она слегка улыбается мне, прежде чем вытащить изо льда бутылку воды. Я наблюдаю, как она открывает ее и делает глоток, потом ставлю пиво обратно и беру воду.

— Ты не обязан делать это из-за меня, — ухмыляется Саванна. — Меня буквально каждый день окружают алкоголь и наркотики. Я могу выдержать тебя, потягивающего несчастную банку светлого пива.

Я открываю воду и делаю глоток, затем пожимаю плечами.

— Мне нравится вода.

Обращаю внимание на берег, где наша группа выбирает себе тюбы и готовится начать сплав по реке. Уровень воды выше, чем обычно, и поток быстрее, чем я помню.

— Кто-нибудь сплавлялся раньше в этой части реки? — обращаюсь я ко всем, и Люк отвечает:

— Я. Мы все время здесь сплавляемся.

— Здесь не глубоко? Поток не быстрый?

Люк смеется.

— Местами немного неравномерно из-за дождя, но все будет в порядке. Никто еще не умер.

— Это обнадеживает, — вставляет Рыжий, и я согласно киваю.

Саванна громко вздыхает, и когда я смотрю в ее сторону, ее рука опирается на бедро, выставленное так, что она выглядит слишком сексуально. Серебристые волосы собраны на макушке в дикий пучок, пряди хаотично падают вокруг лица, а черный слитный купальник подчеркивает каждый изгиб, при этом все прикрывая.

Я оглядываю ее с головы до ног, потом поднимаю взгляд к ее лицу. Она ухмыляется, приподнимая темную бровь над солнцезащитными очками. Еще до того, как она открывает рот, я знаю, что произойдет.

— Не будь такой пиписькой, Левит. Это всего лишь сплав. Повеселись ради разнообразия.

Взрыва шокированного смеха Люка и Дастина почти достаточно, чтобы вывести меня из себя. Но вместо этого я чувствую возбуждение, привычный кувырок желудка, как всегда, когда Сав бросала мне вызов. Я отвечаю ей ухмылкой, и уголки моих губ подрагивают от желания подняться выше. Я им не позволяю.

— Ладно, негодница. Давай повеселимся.

Глава 32

ЛЕВИ

Вода холоднее, чем можно было ожидать, учитывая адскую влажность и жару за тридцать.

Люк и Дастин уже соединили тюбы вместе, разместив тюбу с холодильником по центру. Я усаживаюсь в конце, рядом с Сав, а ее телохранитель берет место по другую сторону от нее, и мы выбираемся на середину реки, позволяя течению нести нас.

Вначале, мы расслабляемся, разговор идет свободно. Все обсуждают фильм, ливень и планы скорого полета в Италию. Я, молча, слушаю.

Голос Пола Нортвуда громче остальных, он весел и обаятелен, как истинный любимец Америки. Он окликает Саванну, и она поворачивается всем телом, чтобы лучше его видеть. Я ощетиниваюсь, меня захлестывает ревность, когда она смеется вместе с ним. В свободные от съемок дни они планируют исследовать Италию. Ей есть, что ему показать. У него есть, что показать ей. Она путешествовала гораздо больше, чем я думал, что не должно быть сюрпризом, но я удивлен.

Почему-то мне сложно представить Саванну туристкой в Италии. Или в любом другом месте. На данный момент у нее шесть успешных мировых турне. Конечно, она побывала в таких местах, о которых я только мечтал. Конечно, она знаменита. Но это Саванна. Она всегда умела удивлять людей. Ее нельзя недооценивать. Она мчится вперед, оставляя всех позади глотать пыль от ее ботинок.

Впрочем, все это меня не расстраивает.

Что меня расстраивает, так это то, что она будет проводить время с Полом Нортвудом. Делать все это без меня.

Не в первый раз моя потребность в Саванне обостряется, и я крепко стискиваю рукоятки тюбы. Я никогда не желал ничего и никого так, как Саванну. Словно всегда был с ней. И это никогда не исчезнет. Сейчас мое желание так же сильно, как и в детстве. Возможно, сильнее, потому что теперь я понимаю это лучше.

Не задумываясь, я протягиваю руку и хватаю ее за бедро, медленно притягивая к себе, пока она снова не поворачивается ко мне лицом. Она не останавливает меня. Даже улыбается, когда я, наконец, снова вижу ее лицо. Без подсказки она вытягивает ноги, и ее ступни опираются на мое бедро, затем она шевелит пальцами ног.

Я усмехаюсь и качаю головой, но все равно беру ее за ногу. Нажимая большими пальцами на свод и подушечку стопы, нежно массирую, и она одобрительно мычит. Звук отдается во мне.

— Тебе нравится.

Это не вопрос, но она кивает. Переместившись вверх по ее ноге, разминаю икру, и замечаю, как твердеют ее соски, идеально очерченные купальником. Ее грудь вздымается и опускается быстрее, как и моя.

— Ревнуешь?

Ее голос дразнящий, но хриплый, и нельзя скрыть, что она возбуждена.

— Всегда. Я всегда ревную, когда дело касается тебя, Саванна. И ты это знаешь.

Она улыбается, затем медленно наклоняется ко мне.

— Подержи, — просит она, протягивая мне бутылку с водой, а затем я с удовольствием наблюдаю, как она неуклюже перемещается из тюбы ко мне на колени.

Я обхватываю ее рукой за талию, чтобы удержать на тюбе в быстром течении, и слышу, как Рыжий ругается на нее. Она, не глядя, отмахивается от него, и он со вздохом переводит взгляд вперед.

— Он прав. — Мой голос понижается, когда ее лицо оказывается в нескольких дюймах от моего. — Наверное, это небезопасно.

— Слишком поздно.

Она ерзает, отчего трется задницей о мой твердый член, а ее брови подскакивают над солнцезащитными очками.

— Но не думаю, что ты этим недоволен, да, пиписька?

Я щекочу ее бок, и она громко смеется.

— Определенно, доволен, — соглашаюсь я.

Она тянется к моей бейсболке и поворачивает ее козырьком назад, затем снимает мои солнцезащитные очки. Заправляет их в декольте купальника и улыбается.

— Я скучала по твоим глазам, — шепчет она.

Я осторожно снимаю ее солнцезащитные очки и надвигаю их ей на голову.

— Я тоже скучал по твоим.

Она улыбается, вызывая у меня ответную улыбку, и я уже в секундах от того, чтобы поцеловать ее, когда Дастин кричит всем.

— Дальше камни, а потом мост, так что держитесь крепко и глядите в оба, — кричит он со смехом. — И избегайте опор. О них чертовски больно ударяться.

У меня сжимается желудок, и я смотрю вперед как раз вовремя, чтобы увидеть пороги. Бушующий поток несется по камням прямо к опорам старого эстакадного моста. Даже в одной тюбе было бы опасно. А наш с Саванной вес вдвое больше.

— Бл*ть.

Я перевожу взгляд с быстро приближающихся порогов на Саванну, а потом на ее тюбу.

— Саванна, возвращайся в свою тюбу, — кричит Рыжий, и я не упускаю, что его голос звучит громче, чтобы перекрыть рев реки, разбивающейся о камни впереди.

— Не получится. Слишком опасно, — кричу я в ответ, когда течение ускоряется. — Тебе нужно отвязаться.

Я смотрю на Саванну, крепко сжимающую одну из ручек нашей тюбы. Я упираюсь посередине, пытаясь использовать свой вес для управления тюбой.

— Можешь держаться за меня? Очень крепко, хорошо?

— Дерьмо, — выдыхает она и обнимает меня. — Клянусь богом, если я бросила употреблять только ради того, чтобы утонуть, я буду в ярости, — говорит она мне в грудь, и я смеюсь.

Потом мы натыкаемся на пороги, и все превращается в ад.

Наше положение в самом хвосте бросает нас на камни, и я ругаю себя за то, что не отвязал нас или не предложил плыть группами вместо длинной чертовой вереницы. Мы натыкаемся на еще один порог, тюба сильно дергается и кренится в сторону. Саванна кричит. Мои костяшки задевают обо что-то острое. Боль говорит мне, что повреждена кожа.

Слышу, как кто-то из нашей группы кричит. Не могу понять, от страха или от волнения. Дастин или Люк вопят, как идиоты, но я сосредотачиваюсь на нашей тюбе. Мы врезаемся в другой камень, и я пытаюсь увернуться от столкновения со следующим. Нескольких мы избегаем, но на пути всегда возникает еще один, более крупный. Сав держится за меня так крепко, что я едва могу дышать.

— Держись, — кричу я Саванне под рев реки. — Скоро спуск.

Мы натыкаемся на еще один камень, он кидает нас вбок, затем следуют еще два. Я выравниваю тюбу как раз вовремя, чтобы удариться о другой, но перед тем, как мы попадаем под мост, тюба переворачивается.

Это происходит молниеносно.

Моя хватка отрывается от рукояти, и я сильно ударяюсь обо что-то, прежде чем меня разворачивает и затягивает под воду. Саванна больше не держится за меня. Я шарю вокруг, но ее нет. Пытаюсь позвать ее, но глотаю воду. Я не могу умереть в этой реке. Не могу.

Боль рикошетом пронзает руки, ноги и голову, когда я бьюсь о камень за камнем. Грудь начинает гореть, потребность в кислороде сильнее, чем когда-либо, но я знаю, что если вдохну, это убьет меня. Я пытаюсь встать, но не могу найти опору. Течение слишком быстрое, вода слишком глубокая. Мне удается ухватиться за что-то, острые камни рвут кожу, но не дают за них зацепиться. Я полностью дезориентирован. По голову в воде и вращаюсь. Как в стиральной машине. Я не могу умереть здесь.

Открываю глаза, и меня окружает сплошной коричневый цвет — темный, грязно-коричневый цвет — и мои мысли перескакивают к Бринн и выходным, которые мы провели в горах несколько лет назад. Она поймала форель, и вода в озере была такой же коричневой и мутной. Только спокойнее. Я не могу умереть здесь. Не могу оставить Бринн. Не могу ее потерять. Не могу стать еще одним человеком, которого она лишится.

Я барахтаюсь и тянусь, цепляясь за все кругом в попытке выплыть на поверхность. Легкие горят. Тело болит. Я думаю о Саванне. Она здесь. Ей может быть также больно. Она также напугана. Она может погибнуть.

От этой мысли больнее, чем от необходимости дышать. Это страшнее, чем смерть.

Я барахтаюсь сильнее, тянусь дальше, сжимаю челюсти от жгучей, внутренней, непреодолимой потребности сделать вдох. А потом падаю вниз, как на американских горках. Спуск.

Моя голова прорывается на поверхность, и я вдыхаю, глотая воздух и барахтаясь, чтобы остаться на плаву. Чтобы снова не пойти ко дну. Течение сильное, но камней здесь меньше.

Светлые вспышки. Серебристые пряди показались из воды, а потом снова исчезли.

Саванна.

— Леви, — кричит она, выбираясь на поверхность. — Леви!

Она снова исчезает. Ударяется о камни, вращается. Она почти добралась до спуска.

Я плыву вбок, но против течения. Каждый мускул горит, но я должен до нее добраться. Моя голова раскалывается. Мы не можем умереть здесь. Не сейчас. Не тогда, когда я только что вернул ее.

Когда Сав снова всплывает, я оказываюсь на ее пути, и она врезается в меня, и на секунды, которые кажутся часами, я прижимаю ее к себе, крепко обнимая. Затем мы оба врезаемся в холодный цемент опор моста.

Я прижимаюсь к опоре.

— Поднимайся, — командую я, подталкивая тело Саванны, чтобы она ухватилась за один из железных столбов и вытащила себя из воды.

Как только она поднимается, я следую за ней, вытаскивая себя из демонической реки и падая на опору моста.

Какое-то время мы ничего не говорим, просто тяжело и глубоко дышим. Горло саднит. Я все еще дезориентирован. До сих пор ощущаю вращение, хотя, наконец, неподвижен. Моя спина исцарапана до чертиков. Я чувствую тошноту и головокружение. Голова раскалывается, и я касаюсь затылка, натыкаясь на рану и формирующуюся гигантскую шишку.

— Саванна! Леви!

Мы смотрим в сторону берега и видим насквозь промокшего Рыжего с расшибленным в кровь лбом. Мое зрение немного затуманено, но я все равно его вижу.

— Вы ранены? Как вы?

Хотя его голос ровный и сдержанный, в нем звучит облегчение, смешанное со страхом. Рыжий думал, что мы умрем. Что Саванна умрет. Он был в ужасе.

— Я в порядке, — отзывается Сав. — Царапины и синяки. Чертовски больно, но ничего страшного.

— Я приведу помощь. Оставайтесь там, — кричит он, и Саванна вяло показывает ему большой палец вверх, а затем устало смеется.

— Куда, по его мнению, мы денемся? — бормочет она, и это правда.

Вернуться в реку не вариант, поэтому, пока не прибудет лодка или вертолет, мы здесь застряли.

— У нас все хорошо, — кричу я. — Но поторопись.

Рыжий поворачивается и торопливо бежит вверх по берегу, затем исчезает в деревьях.

— Ты в порядке? На самом деле?

Я перевожу взгляд на нее, осматривая каждый дюйм ее тела. Купальник на боку разорван. На руке глубокая царапина, а на щеке намечается синяк. Я слегка провожу пальцами по каждой травме.

— Больно?

Глаза Саванны закрываются, но она мягко улыбается.

— Бывало и хуже.

Мне совсем не смешно. Ей приходилось и хуже. Я помню. Синяки на руках и ногах. След от ботинка на боку. Разбитые губы и синяки на щеках. Эмоциональная травма. И, возможно, что и серьезнее, о чем я не знаю, потому что она так долго была потеряна для меня. Когда возникает желание обхватить рукой ее шею, я не сопротивляюсь. И я чувствую ее. Она холодная, дрожащая, но под моей ладонью ее пульс бьется сильно. Дыхание ровное. Целая тонна кирпичей спадает с моей груди.

Капли воды соскальзывают с ресниц Саванны и медленно стекают по мокрым щекам. Я провожаю их взглядом, потом к ним присоединяется еще капля, потом еще одна. Когда их становится все больше, и они текут все быстрее, я понимаю, что это не вода. Это слезы.

— Эй, — тихо зову я, кладя другую руку на ее шею и поглаживая ее лицо.

Провожу большими пальцами по ее челюсти, по щекам.

— Эй, ты в порядке. С тобой все хорошо, Саванна. Ты не ранена. Ты в порядке.

Она всхлипывает и крепче зажмуривается, слегка качая головой.

— Нет, — выдавливает она, всхлипывая. — Нет.

— Да. Ты в порядке. Ты…

— Нет, Леви. Не я. Не я.

Она цепляется за пояс моих плавок и прижимает голову к моей груди.

— Я думала, ты утонул. Думала, ты погиб, и я потеряла тебя. Ты был там… я обнимала тебя, а потом…

Она икает на моей груди, затем отстраняется и парализует меня блестящими от слез серыми глазами. Жидкий металл. Ртуть. Я не могу двигаться. Не могу дышать. Не могу отвести взгляд.

— Потом тебя не стало. Тебя просто оторвало от меня, а я тянулась, тянулась, а тебя просто не было. Боже, я... я... тебя не было, и я не могла до тебя добраться. Буквально ничего не могла сделать. Я думала, ты умер. На себя мне было наплевать. За себя я не боялась. Я боялась за тебя. Я не могу потерять тебя вот так. Не могу. Не таким образом.

Я вытираю слезы с ее щек и притягиваю к себе в объятия. Зарываюсь лицом в ее волосы, и от них почему-то все еще слабо пахнет персиками.

— Я знаю. Я тоже, Сав. — Я люблю ее. Я знаю это. И всегда любил. Никогда не прекращал любить. — Никаким образом.

Она отстраняется и, нахмурив брови, вопросительно смотрит мне в глаза.

— Что?

— Я не могу потерять тебя, Саванна, никаким образом. Ни таким. Ни каким-либо другим. Ты понимаешь?

Она всматривается в мое лицо, изучает. Мое сердце подкатывает к горлу. А затем Саванна кивает.

— Я понимаю.

Я касаюсь губами ее губ, и она без колебаний отвечает. Сразу же открывается, впуская меня для исследования. Ее язык ласкает мой, и я сжимаю ее в объятиях. Провожу руками вверх и вниз по ее телу, просто чтобы напомнить себе, что она настоящая, в безопасности и здесь, со мной.

Нас прерывает звук лопастей вертолета, затем над мостом и на берегу реки появляются спасатели.

— Они действительно не мешкают со спасением.

Саванна смеется, крепче прижимаясь к моей груди.

— Разве ты не знал? Я — суперизвестная рок-звезда. Если я умру, таблоиды обанкротятся.

Я не смеюсь. Просто обнимаю ее в ответ и опускаю подбородок ей на голову. Если бы она умерла...

Таблоиды бы оправились. Но я? Я, определенно, нет.

***

Саванна сидит в задней части машины скорой помощи, завернутая в одно из тех серебристых одеял, которые спасатели используют для устранения шока.

Рыжий с ней, и они тихо беседуют. На месте пореза на лбу у него повязка. Я слышал, как кто-то сказал о швах, но не знаю, позволил ли он им наложить их.

Рыжий что-то говорит Саванне, и та качает головой. Он говорит что-то еще, и она снова качает головой. Он вздыхает и кивает. Я наблюдаю за всем происходящим со своего места в задней части второй машины скорой помощи, где сижу, закутанный в такое же серебристое одеяло, и борюсь с головокружением, тошнотой и сильной головной болью. Когда Рыжий поворачивается, чтобы поговорить с медиком, Саванна смотрит на меня и встает. Накинув на плечи серебристое одеяло, она вылезает из машины «скорой» и идет ко мне.

— Я в порядке, — сообщает она, дойдя до бампера.

— Тебя отпустили или ты просто отказываешься позволить им забрать тебя?

Она ухмыляется. Так я и думал.

— А как ты?

— Возможно, сотрясение мозга. Их беспокоит шишка и рана. — Я указываю на затылок. Царапины на спине горят от движения. — Меня хотят забрать на сканирование.

Беспокойство на ее лице бьет меня по заднице. Она лихорадочно осматривает мое тело, затем забирается в «скорую» и осторожно поворачивает мою голову, чтобы увидеть затылок. Там повязка, но я уверен, что в волосах все еще видны следы крови. Она стягивает с меня серебристое одеяло и осматривает спину, затем охает.

— Господи, Леви, — шепчет она.

Я чувствую, как ее рука парит над моей кожей, поэтому поворачиваюсь к ней лицом и беру ее за руку.

— Я в порядке, Сав. Это просто меры предосторожности. Но мне не разрешено садиться за руль. Придется попросить одного из парней отогнать мой грузовик обратно.

— Тебя подвезти домой? Из больницы, я имею в виду?

Я качаю головой один раз, медленно, и от этого движения меня тошнит.

— Нет. Я попрошу Люка или Дастина подождать меня.

— Нет. Мы с Рыжим приедем в больницу. Я отвезу тебя домой.

— Это не…

— Заткнись, Леви. Я все равно это сделаю, так что просто смирись.

Я вздыхаю, и она усмехается, затем прижимает палец к ямке на моем подбородке. Я отталкиваю ее, и она тихо смеется.

— Где твои ключи? Я поведу грузовик, а Рыжий может последовать за ним в машине.

Мгновение я молчу, просто смотрю на нее. Она в полнейшем беспорядке. Мы оба. Но даже после всего этого хаоса, страха, боли и того, что с этим связано, она по-прежнему чертовски красива. Волосы — спутанная катастрофа. Щека в царапинах и синяках. Покрасневшие глаза с тенями под ними. Она бледная и измученная, но все еще самое великолепное создание, которое я когда-либо видел.

— Думаю, они у Люка, — наконец говорю я, и она кивает.

— Я заберу их у него и встречусь с тобой в больнице, хорошо?

— Хорошо.

Саванна мягко улыбается, затем медленно наклоняется и целует меня. Ее мягкие губы теплые и нежные, и, несмотря ни на что, все, наконец, кажется правильным. Ничто вокруг нас не имеет значения. Ни медики. Ни бдительный глаз ее телохранителя. Ни наши знакомые, слоняющиеся по парковке в ожидании указаний. Только я, Саванна и этот сладкий, нежный поцелуй.

Что бы ни происходило между нами, это кажется хрупким. Хрупким и ценным, но также настоятельным. Этого больше нельзя игнорировать, и я хочу защитить это любой ценой.

Сав отстраняется и прижимается лбом к моему лбу. Когда она говорит, ее губы касаются моих губ в призрачном поцелуе. Ее дыхание щекочет мою кожу. Ее нос задевает мой.

— Скоро увидимся, — шепчет она.

— До скорого.

Она выбирается из «скорой» и исчезает из виду. Я закрываю глаза и опускаю голову на грудь. Чувствую себя так, будто меня переехал грузовик. Или словно меня затянуло в пороги, и я ударился о каждый гребаный камень на своем пути. Медленно вращаю плечами, отмечая, как ноет каждая мышца и жгут порезы на спине. Спать будет скверно. Работать — еще хуже.

Я просто хочу принять душ и проспать неделю.

Открываю глаза, когда слышу, как кто-то забирается в переднюю часть «скорой», затем в распахнутых дверях сзади появляется еще один медик.

— Мы вас пристегнем, — многозначительно говорит она. — Ехать примерно минут двадцать. Не так плохо.

Я киваю и поудобнее устраиваюсь на носилках. Медик подходит и снова проверяет мои жизненно важные показатели, затем начинает пристегивать меня ремнями. Она успевает застегнуть один на груди, когда в задней части машины снова появляется Саванна.

Она смотрит на меня так, будто ей больно, на ее глаза наворачиваются слезы, и мой страх усиливается. Монитор сердечного ритма начинает пищать, и медик нажимает кнопку, отключая его.

— В чем дело? Что случилось? — Я смотрю на медика. — Позовите ей кого-нибудь. Попросите…

— Что это?

Вопрос Саванны задан почти сердито, дрожащим от сдерживаемых эмоций голосом. Я качаю головой и открываю рот, чтобы сказать ей, что не понимаю, о чем она говорит, когда мой взгляд падает на мои ключи, сжатые в ее руке. У меня перехватывает дыхание, и пульсометр снова начинает пищать.

— Саванна...

— Ты сохранил его? Это то, о чем я думаю?

Она показывает один ключ, а остальные звенят от движения. Она размахивает им, как оружием, чтобы я хорошенько его рассмотрел. Он тусклый и в потертостях, но все еще висит на связке, как и последние восемь лет. Мне казалось, его трудно заметить. Не знаю, почему я считал, что она не увидит. Я киваю.

— Да.

— Почему? Зачем ты его сохранил?

Я смотрю на нее. Ответ ей уже известен. Я это вижу. Она должна знать ответ. Делаю глубокий вдох, а затем отвечаю:

— По той же причине, по которой ты носишь замок на цепочке на шее, когда выступаешь.

Она втягивает воздух и прищуривается. Стиснув челюсти, вытирает слезы, текущие по ее лицу.

Замок, который Сав Лавлесс носит на шее на каждом концерте и на каждой фотосессии, — тот самый замок, которым я запирал свой велосипед, когда мы были детьми. Маленький, дешевый замочек, который я купил в хозяйственном магазине на карманные деньги. Ужасная защита от воров, поэтому Саванне так легко удалось украсть мой велосипед и спрятать его.

Этот замок, который украшает ее ключицу, который она использует в качестве аксессуара к каждому наряду, который считается культовым элементом ее образа, — единственное, что связывает Сав Лавлесс с Саванной Шоу. Единственная осязаемая вещь, связывающая ее со мной.

— Я сохранил ключ по той же причине, по которой ты сохранила замок, — многозначительно говорю я. — Потому что вселенная так и не закончила с нами. Ты это знаешь, и я это знаю.

Наступает тишина, и мы смотрим друг на друга, не мигая, пока не появляется второй медик. Он просит Саванну отойти, чтобы отправиться в путь, что она и делает, но не разрывает со мной зрительного контакта. В ее серых глазах назревает буря, и я готов к ней. Я приветствую ее. Я жаждал ее слишком долго.

Когда медик закрывает двери «скорой», я все еще чувствую на себе взгляд Саванны.

Ощущение не проходит, пока мы не добираемся до больницы, и меня не отправляют на компьютерную томографию.

Глава 33

САВАННА

Ближе к трем утра Леви, наконец, выписывают.

Три скобы на ране на голове, но сканирование ничего не выявило. Беспокоиться не о чем. Всего лишь легкое сотрясение мозга, и его отправили домой с лекарством от головной боли и предписанием отдохнуть. Никакой работы, пока через несколько дней он не встретится со своим лечащим врачом. Я вызвалась остаться с ним на ночь, на всякий случай, а потом буду вынуждена передать его Шэрон.

Моей матери.

Слушать, как он разговаривает с ней по телефону, было чертовски неловко.

Я отчетливо ее слышала. Она пришла в ужас. Хотела забрать его из больницы, но он велел ей оставаться дома и не будить Бринн.

Шэрон беспокоилась, как мать за ребенка, и мне не удалось побороть ревность, охватившую меня при этой мысли. Но ревновала ли я к Леви или к своей матери? Мои мысли слишком спутаны, чтобы что-то понять, уровень адреналина начинает стихать, но я прекрасно могу обходиться без сна. В этом у меня большой опыт. Пока Леви дремлет на пассажирском сиденье, я не сплю и смотрю на дорогу.

Однако продолжаю поглядывать на него. Проверяю, что он дышит. Каждый раз, когда мы проезжаем под фонарями на шоссе, я смотрю на его лицо. Лоб во сне нахмурен, лицо строгое. Время от времени он издает тихие звуки или слегка вздрагивает. Мне кажется, ему снятся плохие сны, и все, чего я хочу, это съехать на обочину и прижать его к себе.

Раньше Леви всегда заботился обо мне. Беспокоился за меня. Обнимал, когда я чувствовала, что разваливаюсь на части. Впервые я нахожусь по другую сторону, и это разбивает мне сердце. Всегда ли он так себя чувствовал? Все то время, когда мы были детьми, видя, как я, избитая, проползаю через его открытое окно? Причиняло ли ему это такую же боль? Заставляло ли одновременно злиться, грустить и испытывать вину?

Вот, через что я, должно быть, заставляла его пройти.

Мои мысли возвращаются к ночи на пляже в Майами. Как он заботился обо мне. Так нежно. Так любяще. Ни разу не осудил меня. Не бросил.

Он бы остался, если бы я не выгнала его из дома. Я это знаю. И всегда знала. Но я также знаю, что долго бы это не продлилось. В конце концов, он бы ушел. У него не было бы выбора. Будь то из-за Джулианны, ребенка или учебы, ему пришлось бы уйти, и это сломало бы меня. Раньше это меня очень-очень печалило. Раньше я была так потеряна, думая об этом, что всегда оказывалась на дне бутылки.

Или того хуже.

Но теперь мысль о Бриннли вызывает у меня улыбку.

Много лет я ненавидела этого ребенка. Я не знала, мальчик это или девочка, как он выглядит, как его зовут. Не знала ничего, но все равно ненавидела.

Или, по крайней мере, пыталась убедить себя в этом.

Но потом, словив кайф, я представляла Леви отцом. Воображала, как он держит младенца. Поет ему колыбельные. Кормит из бутылочки. Как качает малыша на качелях или читает ему сказку. И все, о чем я могла думать, это то, как повезло этому ребенку с таким отцом, как Леви. Какой безопасностью, теплотой и любовью он окружил малыша. В те моменты я не могла притворяться, что ненавижу этого ребенка. Я любила его всем своим существом, просто потому, что его любил Леви.

И до сих пор люблю и трепетно обожаю.

Счастье Бриннли — результат моей потери, и, хотя оно причинило мне боль, я бы ничего не изменила.

Когда я подъезжаю к установленному возле дома Леви ограждению, Рыжий ставит машину на стоянку и вылезает наружу. Он объясняется с охранником, и тот убирает ограждение и пропускает нас. Я паркую грузовик на подъездной дорожке Леви и глушу двигатель. В тот момент, когда радио замолкает, он просыпается.

— Мы на месте, — мягко говорю я.

Он медленно кивает и сонно оглядывается. Рыжий подходит к его дверце и открывает ее, затем помогает Леви выбраться. Доктор сказал, что головокружение будет нормальным явлением, особенно в течение следующих суток, так что нам нужно внимательно за ним наблюдать.

Мы пробираемся в дом, сбрасывая обувь в прихожей возле гаража. Леви, кажется, передвигается нормально. Видно, что ему больно, но дезориентированным он не выглядит. Я иду за ним на кухню и наливаю стакан воды, чтобы он мог принять прописанное доктором лекарство.

— Так ты останешься? — прорезает тишину его голос, и хотя он звучит очень тихо, я слышу в нем надежду.

— Да. Шэрон придет завтра, но сегодня... — я пожимаю плечами. — Я вся твоя.

Рыжий принимает решение переночевать в моем трейлере через улицу. Это потребовало некоторого убеждения, но, в конце концов, он сдался, когда я заметила, что из трейлера прекрасно видно дом.

Как только Рыжий уходит, я следую за Леви вверх по лестнице, и когда мы достигаем лестничной площадки, он поворачивается ко мне.

— Останься со мной, — шепчет он, и я тут же киваю.

— Конечно.

Он берет меня за руку и ведет в маленькую спальню. Судя по размеру, это комната для гостей, но очевидно, что в ней живет Леви. Постельное белье смято. В шкафу полно одежды. Возле кровати свисает зарядное устройство для телефона, а на тумбочке лежит книга. Я ищу примыкающий санузел, но не нахожу его.

— Это хозяйская спальня? — спрашиваю я, и он замирает, сглатывая, прежде чем ответить.

— Нет. Хозяйская дальше по коридору.

— Это гостевая спальня?

Он пожимает плечами.

— Это моя спальня. Хозяйская теперь стала гостевой.

Я изучаю его, сжав губы, пытаясь разгадать смысл, стоящий за его словами. Жду, когда он расскажет больше. Он медленно моргает, и я не могу понять, вызвана ли задержка сотрясением мозга или нежеланием объяснять. Уже собираюсь спросить сама, когда он говорит:

— Другая спальня принадлежала Джулианне. Как только ее не стало, я превратил ее в гостевую. Нет смысла менять комнату. Мне здесь очень нравится.

— Вы с Джулианной не жили в одной комнате? — недоверчиво спрашиваю я.

Позволяю оставшейся части вопроса повиснуть между нами. Они не делили постель?

— Никогда. — Леви качает головой. — Я же говорил тебе. Я ее не любил. Я женился на ней, чтобы помогать, чтобы Бринн была в безопасности, но я не любил Джулианну, а она не любила меня.

Я сглатываю, пытаясь протолкнуть образовавшийся в горле ком.

— Бринн это не казалось странным?

Леви хмыкает, и это звучит мрачно.

— Бринн понимает.

— Вау. Я подумала… ну, не знаю, что я подумала.

Они были женаты почти четыре года и никогда не делили постель. Значит ли это, что они вообще не занимались сексом? Когда я смотрю на него, на моем лице, должно быть, отражается вопрос, потому что Леви грустно улыбается.

— Только один раз, рок-звезда. Только однажды.

Однажды. Всего один раз.

— Давай, ложись со мной, — зовет он, снова беря меня за руку и ведя к кровати, и я следую за ним. Когда он начинает снимать футболку и вздрагивает, я останавливаю его и беру дело в свои руки.

— Позволь мне.

Не сводя глаз с его лица, развязываю его шорты, затем стягиваю их с бедер, и они падают до щиколоток. Положив руки ему на талию, веду назад, пока он не садится на кровать. Он широко раздвигает ноги, и я встаю между ними, чтобы дотянуться до подола его футболки. Медленно поднимаю ткань, осторожно, чтобы не задеть бинты, прикрывающие порезы, и стягиваю ее через голову, после чего бросаю на пол рядом с шортами.

Желание поглазеть на него слишком велико, поэтому, когда он откидывается назад, опираясь на вытянутые руки, я не сопротивляюсь. Позволяю глазам охватить всего его. Рассмотреть каждую черточку, сияющую серебром в струящемся из окон лунном свете.

Его грудь, хоть и покрыта царапинами, вылеплена до совершенства. Мне хочется провести пальцами по его животу, по дорожке волос, ведущей к паху. Когда мой взгляд добирается до его бедер, я втягиваю воздух и сжимаю бедра.

Леви тверд, член гордо торчит между его мускулистыми бедрами, и мои пальцы покалывает. У меня текут слюнки. Ни одно из воспоминаний, ни одна одурманенная фантазия не воздают ему должное. Как давно я держала его в руках? В ливень после того, как он заставил меня кончить ему на язык. С тех пор прошла неделя? Две?

Слишком давно.

Облизнув губы, я заставляю себя снова взглянуть ему в глаза.

— Твоя очередь, — хрипит он, и я не теряю времени.

Снимаю майку, затем обрезанные шорты, пока не остаюсь в слитном купальнике из «Уолмарта». Леви садится прямо, и я подхожу к нему, не говоря ни слова. Знаю, чего он хочет, потому что я тоже этого хочу.

Я останавливаюсь между его ног и опускаю руки по бокам, а он тянется ко мне и цепляет пальцами бретельки купальника. Медленно стягивает их по моим рукам, затем тянет плотную ткань вниз по изгибам бедер и заднице. Она падает на пол, и я выхожу из нее.

Как и он позволил недавно мне, я даю ему возможность наглядеться на меня. Там, где его взгляд касается моей кожи, она пылает. Соски твердеют. Киска пульсирует. Кончиками пальцев он легко проводит по моей коже. По ключице, между грудями, кружит вокруг сосков, прежде чем коснуться живота и пупка.

К тому моменту, когда он достигает моей промежности, я задыхаюсь. Моя грудь быстро вздымается и опускается всего в нескольких дюймах от его лица, и он проводит пальцами между моих складок. Я охаю, а он со стоном утыкается лицом мне между грудей.

Я опираюсь на его плечи, крепко сжимая, пока он ласкает меня, а затем втирает влагу в клитор, заставляя меня стонать.

— Я так сильно хочу тебя, — хриплю я, медленно двигаясь на его руке. — Боже, Леви, я чертовски хочу тебя.

Он берет мой сосок в рот, обводит его языком и надавливает пальцем на клитор. Я кричу, сильнее сжимая его плечи и притягивая к себе. Он осыпает обжигающими поцелуями мою грудь, ключицу, шею, затем свободной рукой хватает меня за затылок и притягивает мои губы к своим губам.

Целуя, он стонет мне в рот. Заявляет на меня права. Когда он вводит в меня второй палец, я вскрикиваю и запускаю пальцы ему в волосы. В тот же момент, как мои руки ложатся на его затылок, Леви вздрагивает, и я замираю. Рана на голове. Три скобы.

— Я в порядке, — убеждает он, снова целуя меня. — Все в порядке.

С прерывистым дыханием я снова опускаю руки ему на плечи и мягко отталкиваю от себя. Улыбаюсь, а затем отступаю на шаг, так что его руки покидают мое тело, а мои — его.

— Тебе нужно отдыхать, — твердо говорю я, но при виде его обиженной физиономии, из меня вырывается хохот.

Шесть футов два дюйма сплошных мышц, все еще твердый член торчит между его бедер, и он дуется на меня, как ребенок. Я приближаюсь к нему и прижимаюсь к его губам нежным, легким поцелуем.

— Обними меня, как раньше, — шепчу я. — Пожалуйста.

Так он и делает. Я заползаю за ним в постель, скользя по хрустящим прохладным простыням, и сворачиваюсь калачиком у него под боком. Затем выдыхаю, выпуская восемь лет обид и неправильных решений. Ничто из этого больше не имеет значения. Прямо сейчас я именно там, где мне место.

Леви прав. Вселенная еще не закончила с нами. Она просто ждала своего часа.

***

Я просыпаюсь с восходом солнца в блаженной неге сильных рук Леви.

Дважды посреди ночи я просыпалась со словами и музыкой в голове. Пришлось достать телефон и напечатать их в приложении для заметок. Позже я перенесу их в свою записную книжку, но я не могла заставить себя покинуть эту удобную кровать. Комфорт объятий Леви.

Наши ноги переплелись вместе, наши тела так замысловато обвивают друг друга, что мы вполне можем быть единым целым. Я отстраняюсь и смотрю на него. Его дыхание ровное. Черты лица нежные и умиротворенные. Провожу пальцем по его щеке, и он вздрагивает, морщась. Я подавляю смешок и нежно целую его губы. Он отвечает на поцелуй, крепче сжимая меня в объятиях.

— Куда ты? — ворчит он мне в губы, и я улыбаюсь.

— Пойду, сварю кофе, а когда вернусь, помогу тебе принять душ.

— Ммм. — Он снова меня целует. — Кофе в тумбочке рядом с холодильником.

Я медленно расплетаю наши руки и ноги и выбираюсь из постели. Пока я встаю, он наблюдает за мной. Я поднимаю бровь и упираюсь рукой в голое бедро.

— Достаточно насмотрелся? — шучу я, а он ухмыляется.

— Никогда.

Я закатываю глаза и борюсь с ухмылкой.

Вместо того чтобы снова надеть майку и шорты, я неторопливо иду к комоду у дальней стены, с каждым шагом следя за тем, чтобы мои бедра слегка покачивались. Леви рычит. Я оглядываюсь на него через плечо, подмигивая, прежде чем открыть один из ящиков и вытащить синюю футболку с эмблемой «Восточное побережье». Не оборачиваясь, я поднимаю руки над головой и позволяю ткани скользить по моему телу. Натягиваю ее на грудь, но задерживаю на талии, оставляя попку на виду.

— Думаешь, это смешно, — цедить сквозь зубы Леви.

Я снова оглядываюсь на него и пожимаю плечами, глядя широко распахнутыми, невинными глазами.

— Не понимаю, о чем ты.

Надув губки, хлопаю ресницами, но мои глаза округляются, когда Леви медленно стягивает с себя простыню и обнажает свой твердый член. Он обхватывает его рукой и сжимает, а потом гладить себя один раз.

— Не думай, что только из-за сотрясения мозга, я, стиснув зубы, не буду терпеть, только чтобы почувствовать, как ты сжимаешь мой член, когда кончишь. Продолжай выставлять напоказ свою упругую маленькую задницу, Саванна, и мне, возможно, придется ее трахнуть.

Я охаю, переводя взгляд с его члена к его лицу. Он ухмыляется, наклоняя голову набок и снова поглаживая себя.

— Ты делала это раньше, рок-звезда? Тебя кто-нибудь имел в задницу?

Моя киска пылает и пульсирует. Я промокла, соски так затвердели, что болят. Я честно отвечаю ему, медленно мотая головой. Я никогда этого не делала — никогда не хотела — но сейчас? Кажется, я этого действительно хочу. То, как сжимается моя киска, как сводит спазмом низ живота, говорит мне, что это правда.

Карие глаза Леви становятся почти черными, и я вижу, как его губы приоткрываются, а ноздри раздуваются.

— Я поимею тебя в задницу, — наконец грубо и хрипло произносит он.

Наблюдаю за движением его руки вверх и вниз по твердому члену, пока он продолжает:

— Я буду трахать твою тугую маленькую попку своим членом, а твою пи*ду — пальцами, и заставлю кончить так сильно, что доведу до слез.

Мои губы приоткрываются, но из них не вырывается ни звука. Все тело покалывает. Я хочу его. Хочу сейчас больше, чем когда-либо. Он приподнимает бровь, его глаза искрятся самым сексуальным и самым порочным вызовом.

— Язык проглотила? Твоей мокрой киске больно?

Я моргаю. О, да. Ему не нужно подтверждение. Это очевидно.

— Хорошо. Приготовь мне кофе, рок-звезда.

Я сужаю глаза и стряхиваю с себя дурман вожделения ровно настолько, чтобы ответить ему такой же коварной ухмылкой и взять верх. Препираться с Леви всегда было весело. Но в сексуальном контексте? Это может стать моим новым любимым развлечением.

— Если бы меня сейчас так не беспокоил вероятный урон от ограничения притока крови к твоему мозгу, я бы засунула твой член себе в глотку и высосала бы тебя досуха.

Достав из ящика спортивные шорты, надеваю их, наклоняясь ниже, чем требуется, чтобы он мог ясно увидеть, что именно сделал с моей киской. Завязывая шнурок, я мило ему улыбаюсь.

— Кофе скоро будет.

Он издает смешок, больше похожий на стон, когда я выскакиваю из спальни и спускаюсь по лестнице.

Дом кажется другим без актеров и бегающей вокруг съемочной группы. Здесь царит домашняя атмосфера, которую я раньше не могла оценить. Я подхожу к раздвижным стеклянным дверям и открываю их, впуская звуки плеска волн. Делаю глубокий вдох и окидываю взглядом открывшийся пейзаж. Здесь красиво.

— Справа я хотел сделать бассейн.

Я вздрагиваю от голоса Леви и оборачиваюсь, он стоит, прислонившись к дверному косяку, скрестив руки на груди, и наблюдает за мной. Пижамные штаны закрывают нижнюю часть тела, обнаженную несколько минут назад, а футболка прикрывает его торс. Его поза подчеркивает рельефные бицепсы и широкие плечи.

Подумать только, вчера я чуть его не потеряла. Даже сейчас мне хочется плакать.

Он опускает руки, отталкивается от дверного косяка и направляется ко мне. Достигнув меня, целует в лоб, а затем скользит руками по моей талии.

— Я знаю, что ты не любительница пляжа.

Мне требуется время на осознание того, что он говорит, но когда до меня, наконец, доходит, мои глаза расширяются, и я снова смотрю на упомянутое им место во дворе. Бассейн.

— Ты собирался оборудовать бассейн для меня? — шепчу я, и он улыбается.

Я снова перевожу взгляд на воду. Чувствую тепло и расслабление. Безопасность. Как будто я почти на своем месте. Почти. Затем вспоминаю главную спальню. Свадебный портрет в столовой. Фотографию Джулианны и Бринн на качелях во дворе. Мои плечи невольно напрягаются, и я чувствую, как напрягается и Леви. Он вздыхает, затем снова целует меня в голову.

— Я знаю, — шепчет он, и это звучит грустно. — Я знаю.

Мы расходимся, и он берет на себя приготовление кофе. Я заставляю его принять прописанное доктором лекарство. Мы собираемся пойти с кофе на террасу, когда в парадную дверь раздается стук. Леви уходит, чтобы открыть ее. Слышу, как он кряхтит, затем раздается лай, и моя несущая угрозу собака проносится через кухню и кидается на меня передними лапами. Я проливаю кофе на пол и падаю, а чертова собака лежит на мне сверху.

— Зиггс, боже, слезь с меня. Я тоже по тебе скучала, но слезь, лосяра.

Она не слушает. Она никогда не слушает. Просто слюнявит меня и топчет гигантскими лапами.

Рыжий шагает на кухню и кидает на меня безразличный взгляд. Он привык к слюнявым атакам. Мне кажется, он ревнует, что ему никогда ничего не достается, но Зиггс предпочитает девушек.

— Забрал ее с приюта. Она отгрызла головы всем игрушкам и уничтожила собачью подстилку, но ее все любят.

Я фыркаю. Перед поездкой на сплав Рыжий отвел Зиггс в приют, потому что не верил, что она не уничтожит дом или трейлер. Похоже, его опасения оправдались.

— Потому что она чертовски очаровательная, — ворчу я, пытаясь оттолкнуть ее от себя. — Отстань, Зигги Лу.

Рыжий подходит ко мне и протягивает руку, поднимая на ноги. Зиггс лижет мои лодыжки и замирает. Навострив уши, она оглядывается на входную дверь.

— Вот дерьмо, — говорю я, как только Зигги бросается бежать.

Снова слышу кряхтение, затем смех и проскальзываю в прихожую как раз вовремя, чтобы увидеть Бринн на полу с Зигги сверху. Леви стоит, скрестив руки на груди, и наблюдает за ними, а я смеюсь, прежде чем мой взгляд останавливается на другом человеке в прихожей.

Моей матери.

Смех мгновенно замирает, и я напрягаюсь. Смотрю на нее, а она смотрит в ответ. Полагаю, контраст наших лиц должен быть комичен. Мы выглядим почти одинаково, но мое выражение — шок и суровость. Ее — открытость и нежность.

— Саванна, — тихо зовет она. С надеждой.

Я сглатываю. Не отвечаю. Чувствую, как все смотрят на меня, но сильнее всего ощущается взгляд Бринн. Ее глаза широко распахнуты от беспокойства. Я выдавливаю из себя улыбку.

— Привет, Босс.

Рука Леви ложится на плечо Бринн, и он без лишних слов выводит ее из прихожей. Зигги следует за ним, потому что она предательница, но Рыжий бросает на меня вопросительный взгляд: ему остаться или уйти. Я размышляю. Мои мысли мечутся взад-вперед, затем я киваю в сторону кухни, давая понять, что меня можно оставить.

После его ухода я снова обращаю внимание на маму.

— Ты хорошо выглядишь, — говорит она с робкой улыбкой. — Ты выглядишь прекрасно. Я следила за твоей карьерой. Ты такая талантливая, Саванна. Я так гор…

— Не надо. Не говори этого. Я не хочу твоего одобрения. Мне оно не нужно.

Мама с трудом сглатывает и кивает.

— Конечно.

Я смотрю на нее в тишине, с силой упираясь пальцами ног в деревянный пол, чтобы сохранить равновесие. Я ощущаю нестабильность. В реабилитационном центре я посещала психотерапевта, который посоветовал мне пользоваться способом «5-4-3-2-1» всякий раз, когда я впадала в такое состояние. Будто теряла контроль. Пять вещей, которые я вижу, четыре вещи, которые я могу потрогать, три вещи, которые я слышу, две вещи, которые могу обонять, и одна вещь, чей вкус я могу попробовать. Я успеваю дойти только до первого из пяти, что могу видеть, — лицо мамы, — прежде чем сдаюсь и решаю считать вдохи, пока не возьму себя в руки.

— Ты тоже хорошо выглядишь, — наконец, говорю я. — Ты выглядишь здоровой.

Честно, она хорошо выглядит. За всю свою жизнь я не помню, чтобы видела ее такой. Она вечно казалась ходячим жалким беспорядком. Потрепанной и использованной.

— Я три года ничего не употребляю.

Я киваю.

— У меня скоро будет год.

Я оставалась в завязке месяц перед своим последним пребыванием в реабилитационном центре. Держалась изо всех сил во время европейской части нашего мирового турне. Я просто не могла этого сделать после передозировки Джоны. Каждый раз, глядя на какое-то вещество, на любой порошок, таблетку, бутылку или иглу, я видела Джону на полу в том гостиничном номере.

Восемь недель я провела в центре, приводя себя в порядок. Как только вышла, позвонила Рыжему и наняла его в качестве личного телохранителя. Мой прежний охранник вечно ловил кайф вместе со мной, и я больше не могла этого допускать. После этого я попыталась вернуться к концертам. Чертовски старалась выступать, как ни в чем не бывало, отыгрывать концерты по Америке с прежним энтузиазмом. Но не смогла.

Я устала, была измучена и на грани срыва, а лейбл не давал нам продыху. Мы для них не люди. Мы — машины для зарабатывания денег.

Когда я разглядываю маму, то не могу не задаться вопросом: что послужило причиной для нее. Точно не я. Меня было недостаточно, чтобы она попыталась завязать. Итак, что же случилось?

— Почему? — спрашиваю я. — Почему три года, почему после того, как я уехала, а не тогда, когда я была здесь и нуждалась в тебе? Что оказалось важнее меня?

— Для меня нет ничего важнее тебя.

Я почти верю ей, но фыркаю и качаю головой.

— Чушь собачья, и ты это знаешь. Если бы это было правдой, ты бы не ждала так долго, чтобы завязать.

Мама закрывает глаза и глубоко вдыхает. Я замечаю, как трясутся ее руки, когда она сцепляет их вместе.

— Мне нет оправдания. Я была ужасной матерью и слабым человеком. Позволяла Терри контролировать себя. Он делал со мной все, что хотел, а я постоянно была под кайфом и не заботилась о том, что со мной будет. Но клянусь, Саванна, я делала все, что могла, чтобы защитить тебя. Этого было недостаточно. Я понимаю. Но я всегда любил тебя. Всегда пыталась.

Она открывает глаза и смотрит на меня со слезами в серых глазах. Наши глаза так похожи, как и наши слабости. Кто в них виноват? Она? Ее родители? С чего начался ее цикл саморазрушения? Когда он закончился?

— Я прошла детоксикацию в больнице после того, как один из друзей Терри...

Ее голос дрожит, и она снова закрывает глаза, на этот раз зажмуриваясь, и из-под ее ресниц катятся слезы.

— Он позволил им это сделать. Думаю, даже поощрял. Я провела в больнице три недели, поправляясь и очищаясь. Когда меня выписали, я пошла в полицию и заявила о наркотиках в доме. Терри ходил по вечеринкам. Продавал наркотики школьникам. Заставлял их торговать для него. Терри арестовали, и с тех пор я его не видела. Недолго следила за ходом следствия. Его приговорили к семи годам с возможностью условно-досрочного освобождения. Кажется, он сдал своих поставщиков. После этого я почти ничего о нем не слышала.

Она пожимает плечами, и нас снова окружает тишина. Я позволяю ее словам проникнуть в сознание, но молчу. Жду, и когда она понимает, что я хочу большего, предоставляю ей возможность объясниться, она не колеблется.

— После урагана Леви нашел меня в одном из убежищ. Мой дом был разрушен. Ничего не осталось. Я была в нескольких шагах от того, чтобы сдаться, но тут он нашел меня, когда доставлял в убежище припасы и пожертвования. В тот же день поселил меня в гостинице, а через неделю предложил работу.

Теперь я не борюсь с улыбкой, которая хочет растянуться от уха до уха. Не обращаю внимания на боль в сердце.

— Леви всегда страдал комплексом спасителя, — замечаю я.

Он спас меня. Спас мою маму. Спас половину города, судя по тому, что я узнала. Даже его брак с Джулианной был продиктован чувством долга. Я всегда считала Леви святым. Слишком милосердным и заботливым, готовым отдать нуждающемуся последнее. Слишком хороший для меня.

Мама кивает.

— Он — хороший человек, Саванна. Они с Бринн мне очень важны. И я стольким ему обязана.

Пытаюсь уложить ее слова в голове, прежде чем снова заговорить. На этот раз спокойно и сдержанно. С любопытством, но не строго.

— Что ты делала с деньгами?

Речь о деньгах, которые я перечисляю на ее счет каждый месяц с тех пор, как мы подписали контракт с лейблом. Я всегда предполагала, что она спускает их на наркоту, но все же надеялась, что она воспользуется ими, чтобы сбежать. Чтобы очиститься.

— Сначала я тратила их на то, о чем ты думаешь. Терри имел доступ к банковскому счету. После того, как его посадили, я к деньгам не притрагивалась. Потратила немного на покупку дома дальше по улице. А теперь вложила все на сберегательный счет. Что-то вроде фонда для колледжа.

Мои глаза расширяются.

— Для Бринн?

Мама нежно улыбается, любовь в ее глазах неоспорима.

— Для Бринн.

Я прерываю зрительный контакт и смотрю себе под ноги. Снова впиваюсь пальцами ног в твердую древесину. Думаю о пяти вещах, которые вижу, о четырех вещах, которые могу потрогать, и о трех вещах, которые слышу.

Я понимаю, как зависимость может тебя испортить. Понимаю, как это влияет на людей, которых ты любишь. Как ты ранишь самых близких. Я понимаю. Я прошла через это. И тоже злоупотребляла.

— Не знаю, смогу ли простить тебя, — признаюсь я полу. — Я не могу просто забыть и двигаться дальше.

— Я понимаю и никогда бы не попросила тебя об этом. Но...

Она колеблется, подбирая слова. Когда я, наконец, поднимаю взгляд, ее брови нахмурены, и она снова тихо плачет.

— Я всегда любила тебя. Надеюсь, когда-нибудь ты сможешь в это поверить. И надеюсь... надеюсь, однажды ты поймешь, что я теперь другая. Я осознаю нанесенный мною вред. Прости меня. Ничего уже нельзя вернуть. Но я изменилась, Саванна. Я каждый день стараюсь стать лучше.

Я вижу честность на ее лице. Слышу в ее словах правду. Позволяю ей переместиться из моей головы в сердце, и заставлю себя принять ее. Часть меня этого не сделает. И я не знаю, удастся ли мне это когда-нибудь. Но другая часть? Она уже приняла.

— Хорошо, — говорю я тихо. — Хорошо.

Глава 34

ЛЕВИ

У Саванны звонит телефон.

Мы — я, она, Бринн, Рыжий и Шэрон — провели утро, бездельничая на террасе. Сперва напряженность чувствовалась. Да и сейчас никуда не делась. Но несколько поутихла. Съемочной группе предстоит отснять еще три сцены перед отъездом в Портофино. Если все пойдет по плану, к концу недели они уедут.

Не понимаю, куда ушло время.

Я проклинаю себя за то, что поначалу мешкал. Думал избежать неизбежного. Надо было поцеловать ее в том кафе. Я должен был быть с ней каждый день с того момента, как ее самолет приземлился в Северной Каролине. Вместо этого я струсил, как она и сказала.

— Что случилось? — спрашивает Саванна в телефон. Ее глаза расширяются, и она обращает внимание на настенные часы. — Вот, дерьмо. Совсем забыла.

На другом конце линии ей что-то говорят, и она смеется.

— Ну, да, вчера я чуть не умерла, так что, думаю, мне простительно. — Она делает паузу. — Расслабься. Я в порядке. Объясню позже. — Еще одна пауза и закатывание глаз. — Нет, ничего подобного. — Она снова замолкает, слушая того, с кем разговаривает, а затем улыбается. — Звучит неплохо. Скоро увидимся.

Она отключается и проходит мимо Рыжего и Шэрон, прежде чем посмотреть на нас с Бринн.

— Какие у вас планы на вечер? У меня есть небольшой сюрприз для Босса.

***

Шэрон паркует мой грузовик в двух кварталах от набережной, и Бринн не может перестать радостно подпрыгивать. Я вынужден трижды напомнить ей, чтобы она не бежала, пока мы идем к центральной концертной сцене.

Судя по рекламным листовкам, сегодня должна выступать трибьют-группа восьмидесятых, но я знаю, что Саванна что-то запланировала. Я чертовски нервничаю. Рад за Бринн, но сам в ужасе. Я проверял Интернет каждые пятнадцать минут с тех пор, как Сав покинула мой дом сегодня днем, но там нет ничего нового. Все те же домыслы об отношениях Саванны с Полом-гребаным-Нортвудом, и ничего более. Ни одного заголовка о несчастном случае с Саванной на сплаве или ее позднем визите в отделение скорой помощи.

При этом воспоминании моя спина отзывается болью. Тошнота и головокружение прошли, но царапины на спине все еще горят, и голова болит, пока я не закидываюсь лекарствами. Прошло чуть более суток, но я, черт возьми, выжил.

— Думаешь, она будет выступать? — спрашивает Бринн, снова подпрыгивая. — О, боже, надеюсь, что да. Это было бы феноменально. Культово!

— Безупречно? — спрашиваю я, и она улыбается.

— Безупречно!

Когда мы подходим к небольшой сцене, установленной на берегу реки, я сразу же замечаю Рыжего и Зигги. Саванны нет. Рыжий машет нам, и мы следуем за ним к месту рядом со сценой, отгороженному веревкой.

Волосы у меня на затылке встают дыбом. Мышцы напрягаются.

— Что она задумала? — спрашиваю я Рыжего, но он пожимает плечами.

— То, что хочет, — многозначительно говорит он.

Бл*ть.

Мои глаза мечутся вокруг, но, похоже, никто не ожидает ничего, кроме трибьют-группы восьмидесятых. Вывеска по-прежнему рекламирует запланированное шоу. Ничто вообще не намекает на «Бессердечный город». Но я знаю. Еще до того, как знакомый гитарист Джона появляется на сцене, я знаю, и тут по толпе пробегает шепоток.

— О, боже, — шепчет Бринн. — О, боже, боже, папа. Папа. Папа. Могу я взять твой телефон? Пожалуйста? Пожалуйста? Пожалуйста!

Я достаю из кармана сотовый и передаю Бринн, как раз в тот момент, когда на сцену выходит Торрен-мать-его-Кинг и берет бас-гитару.

— О, БОЖЕ! — визжит Бринн, и я смотрю, как она открывает приложение камеры и направляет телефон на сцену. — О, боже, Кэмерон умрет.

Толпа вокруг шумит громче. Это Торрен Кинг? Торрен Кинг? Когда Мэйбл Росси садится за барабанную установку, все сходят с ума. Кругом раздаются крики, шепот и скандирование: «Бессердечный город». Бринн практически трясет, и я задерживаю дыхание, ожидая выхода Саванны.

Она любит драматическое появление. Ждет, пока толпа не начнет выкрикивать ее имя, прежде чем, наконец, ступить на сцену со своей фирменной белой электрогитарой и моим старым велосипедным замком на шее. Она смотрит прямо на Бринн и подмигивает, после чего говорит в микрофон:

— Привет, Уилмингтон, как вы сегодня поживаете?

Толпа ревет и толкается, чтобы приблизиться к сцене. Все это время Рыжий стоит лицом к ним, спиной к нам, будто наша личная охрана. А собака? Она развалилась у ног Бринн, словно привыкла к такому хаосу. Живя с Сав, я уверен, что так и есть.

— Знаю, вы ожидали услышать несколько джемов восьмидесятых, и вы их услышите, но группа была достаточно любезна, чтобы позволить нам выступить у них на разогреве. Надеюсь, вы не против.

Снова вопли и крики. Еще больше аплодисментов, и Саванна смеется в микрофон.

— Значит, решено. Уилмингтон, зажигаем!

Мне приходит мысль: разумно ли находиться в таком шуме, учитывая сотрясение мозга. Но в тот момент, когда Сав начинает знакомую песню, беспокойство исчезает. Это еще один трек в стиле яростного альт-рока, возглавившего чарты, когда он только вышел.

Ее хриплый и сексуальный голос по-прежнему будоражит все внутри, но на сцене обретает большую мощь. Ее энергия заряжает. Она — самый красивый, управляемый хаос. Ее эмоции ощутимы в каждом слоге, в каждой ноте. Боль так же ясна, как и в момент написания песни. Аудитория тоже это чувствует, это слышно, когда они подпевают.

О, милый, возложи всю вину на меня.

Знаю, ты умираешь от желания сделать это.

Хочешь пристыдить меня, сказать всем, что я сумасшедшая.

Ты знаешь, что они тебе поверят.

Сделай меня единственным плохим человеком, никто никогда не спросит: почему.

Вываляй меня в гребаной грязи.

Ты знаешь, милый, я этого заслуживаю.

Давай, сделай мне чертовски больно.

Я уже много лет не присутствовал в такой обстановке: не наблюдал с трепетом за зрителями. Не с их концерта за пределами Вашингтона и дебюта с песней, которая положила начало славе их рок-н-ролльной карьеры. Джулианна была на седьмом месяце беременности, а я все еще учился в Университете Северной Каролины, но каждые выходные я ездил домой, чтобы быть с ней.

Каждые выходные, кроме выступления группы Сав в Вашингтоне.

Я смотрел с задней части зала и сразу же уходил, но это выворачивало меня наизнанку. Видеть ее, любить на расстоянии, слышать, что она забыла меня. Слушать душераздирающие слова «Just One More».

Я написала эту песню для парня, которого, как мне казалось, я любила.

Я злился, ревновал и гордился одновременно.

Когда я слушаю ее сейчас, то вижу ее в своей стихии. Она прирожденная певица и артистка. Ее место на этой сцене. Я всегда это знал. Раньше я ненавидел это. Но сейчас? Сейчас я просто хочу быть частью этого, наблюдать за ней со стороны и поддерживать, как могу.

Я хочу быть в эпицентре ее бури, а не метаться со всеми остальными.

Но не знаю как. Это опасно. Это рискованно. Но однажды я уже потерял ее. И не могу отпустить ее снова.

— Правда же она великолепна?

Голос Шэрон пронизан восхищением, но от слез в ее глазах щемит сердце. В ответ я беру ее за руку и сжимаю.

Сав великолепна. Она такая гениальная, что это чертовски больно.

«Бессердечный город» исполняет пять песен. Во время одной Торрен Кинг присоединяется к Саванне у микрофона, и толпа сходит с ума. Все до сих пор считают их помолвленными.

— Большое спасибо, Уилмингтон, что принимал нас сегодня, и огромное спасибо, «Бифф МакФлай», за то, что позволили нам выступить на разогреве. Давно мы этого не делали, и нам очень понравилось.

Мэйбл отбивает бит, и Саванна смеется.

— А теперь, вероятно, доброй ночи, — с ухмылкой говорит Сав.

— Это не прощание, — кричат в ответ Бринн и остальная толпа.

— Но на всякий случай, чтобы вы нас не забыли, здесь с вами Мэйбл на барабанах, Джона на гитаре, Торрен на бас-гитаре, меня вы знаете, как Сав, а вместе мы — «Бессердечный город». Мы сегодня отлично повеселились, Уилмингтон. Хорошей вам ночи!

Рыжий и Зигги исчезли в момент речи Сав с пожеланием доброй ночи, а когда Джона, Торрен, Мэйбл и Сав уходят со сцены, их место занимает трибьют-группа восьмидесятых «Бифф МакФлай».

— Никогда не думала, что мы скажем это, но нас открывали Сав Лавлесс и «Бессердечный город», — шутит солистка.

Зрители хлопают, и Бринн толкает меня в бок.

— Папа, твой телефон. У тебя сообщение.

Я беру у нее сотовый и читаю.

Саванна: Встретимся у меня дома.

Я: Касается нас всех?

Всплывают пузыри набора текста, затем исчезают, а затем снова появляются.

Саванна: Если Шэрон хочет, может тоже прийти.

Я: Хорошо.

— Пошли к грузовику, — перекрикивая музыку, кричу я Бринн и Шэрон.

Они кивают и поворачиваются, следуя за мной.

Когда мы подъезжаем к арендованному дому Сав, расположенному в нескольких кварталах от центра города, Рыжий уже ждет у ворот. Он впускает нас и жестом приглашает припарковаться в гараже. Шэрон нервно заламывает руки, но когда я спрашиваю ее, не хочет ли она уйти, отрицательно качает головой.

Прошло уже два часа, как Бринн должна была лечь спать, но по тому, насколько ее переполняет энергия, этого не скажешь. Однако спать она будет без задних ног. Это я точно знаю.

— Привет, ребята, — говорит Сав, когда мы следуем за Рыжим в дом. Сначала Бринн, потом Шэрон, потом я.

Сав опирается на кухонный островок, рядом с ней лежит открытая записная книжка, а Джона, Мэйбл и Торрен окружают ее. Выглядит она счастливой. Все они, кроме Джонов. Он выглядит... опустошенным. Усталым.

Бринн делает несколько шагов к Саванне, а затем — бац! — ее сбивает Зигги. Саванна издает похожий на стон смех, а Бринн хихикает. Это не собака, а ходячая угроза.

— Боже, Зигги, — говорит Мэйбл. — Сав, тебе нужно вернуть эту шавку в школу послушания.

— Ее выгнали оттуда в первый раз, — заявляет Торрен. — Выгонят и в следующий.

Сав пожимает плечами.

— Она все равно делает то, что хочет. — Она смотрит на Рыжего и подмигивает. — Как и ее мамочка.

— Бедовая, — говорит Рыжий, и Сав смеется.

— Обломщик веселья.

Джона наклоняется и отталкивает Зигги от Бринн, затем хватает ее за обе руки и поднимает на ноги. Рот Бринн широко открыт, глаза размером с гребаные блюдца. Она поражена звездой.

— Спасибо, — шепчет она.

Джона улыбается, кивает, затем молча падает на диван. Когда я перевожу взгляд на Саванну, та смотрит на него, нахмурив брови. Затем обращает внимание на Торрена, и тот пожимает плечами. Она беспокоится о Джоне. Судя по виду Мэйбл и Торрена, они тоже.

— Это та самая книжка, — говорит Бринн, нарушая напряженную тишину. — С текстами песен?

Сав со смехом отодвигает записную книжку за спину.

— Она самая. И, нет, ты ее не увидишь, так что даже не спрашивай.

Бринн поджимает губы, и Мэйбл толкает ее в плечо.

— Она даже нам не дает в нее заглянуть, малышка. Не переживай.

— Вот, дерьмо! Я забыла вас всех представить, — внезапно спохватывается Сав. — Ребята, возможно, вы помните Леви, а это Босс, а это… это Шэрон. Моя, эм, мама.

Саванна морщится при этом слове, но быстро приходит в себя, и я чувствую дискомфорт, исходящий от Шэрон. Она неловко машет всем рукой. К счастью, Рыжий отвлекает внимание вопросом, адресованным Бринн.

— Какое сегодня слово, Босс?

Бринн тут же усмехается.

— Гамма. Существительное. Последовательный ряд каких-либо однородных, но отличающихся друг от друга явлений.

С дивана доносится голос Джоны.

— «Бессердечный город» прошел через гамму заголовков желтой прессы: от похвалы до презрения.

— Пять с плюсом, Джона. Молодец!

Бринн лучезарно улыбается гитаристу, и он показывает ей большой палец, не отрывая взгляда от книги, которую листает на журнальном столике. Это не тот Джона, которого я помню по Майами, и я не могу не задаться вопросом: через какую хрень вела его дорога к славе. Что бы это ни было, оно изменило его, и, похоже, не в лучшую сторону.

— Я подумала, что мы могли бы потусить на крыше, — предлагает Сав, снова привлекая к себе мое внимание. — Можем поджемовать на акустике. И пусть Босс покажет вам, чему она уже научилась.

— Я почти выучила «I Wanna Be There». G, C, D, G (прим.: речь идет о композиции «I Wanna Be There» Blessid Union Of Souls и ее начальных аккордах).

— Слышал, ты отлично справляешься, — вставляет Торрен, и Бринн улыбается ему.

Я прочищаю горло, глядя на него, и когда он переводит взгляд на меня, убеждаюсь, что мое лицо выражает угрозу. Не трогай то, что принадлежит мне.

Когда все направляются на крышу, я отступаю, преграждая Торрену путь. Минуту мы просто смотрим друг на друга, и когда он открывает рот, чтобы заговорить, я поднимаю руку, останавливая его. Когда я говорю, мой голос низкий и спокойный.

— Что бы ни происходило между тобой и Саванной — этот рекламный трюк с помолвкой, прикосновения и любые безответные чувства с твоей стороны, — давай проясним следующее. Она не твоя. Она никогда не была твоей. Избавься от фантазий. Перестань смотреть на нее так, будто она твоя навечно. Она никогда не будет твоей.

Он пристально глядит на меня. Вижу, как у него чуть челюсть не трескается от того, как сильно он, должно быть, стискивает зубы.

— Значит, ты думаешь, она твоя?

— Я это знаю. Как и ты. Но если хочешь выяснить это, милости прошу. — Я ухмыляюсь. — Я был бы, наверное, не прочь понаблюдать за твоим унижением, и я давненько не разбивал костяшки пальцев о чью-нибудь физиономию. Мне даже немного не хватает этого.

Торрен фыркает и качает головой.

— Ты понятия не имеешь, во что с ней ввязываешься.

Мои плечи напрягаются, и я стискиваю зубы. Это не оскорбление и не угроза. Это сказано благоговейно, что еще хуже. Он искренне думает, что влюблен в нее. Я ему сочувствую. Почти.

Подойдя ближе, я склоняю голову набок, изучая его лицо.

— Ты провел с ней почти десять лет, но она все равно моя. Ее кольцо? Это просто металлолом. Почему? Потому что я точно знаю, во что ввязываюсь с ней. Я — единственный, кто это знал.

Отступаю на шаг, и черты моего лица смягчаются.

— Ты думаешь, что любишь ее. Отлично. Я понимаю. Но скажу тебе это лишь раз. Переживи это. Дважды повторять не буду.

Без лишних слов поворачиваюсь и поднимаюсь на крышу. При виде меня Саванна вопросительно вскидывает бровь, и я подмигиваю, а затем сажусь на шезлонг рядом с Бриннли. Десять минут спустя появляется Торрен, и я не упускаю того, как он держится от Саванны поодаль. Хорошо.

После того, как Рыжий разжигает огонь в небольшом кострище, звучит несколько песен на двух акустических гитарах. Это еще лучше, чем раньше. Даже Джона кажется почти ожившим. Когда играет Бринн, он подпевает. Хлопает. Даже сам исполняет несколько песен. К тому времени, когда Бринн засыпает в шезлонге, уже два часа ночи, и атмосфера наполнена обещаниями. Чем-то позитивным. Даже я взволнован, хотя и не знаю, почему.

Сав пытается убедить своих товарищей по группе остаться на ночь, но те настаивают на возвращении в свой отель, потому что через несколько часов вылетают в Лос-Анджелес. Шэрон говорит мне, что заберет Бринн к себе домой. Она даже не спрашивает, хочу ли я остаться с Сав. Просто предполагает, и хотя я, вероятно, должен уверить ее в обратном, я этого не делаю. Рыжий несет Бринн к грузовику и пристегивает ее, затем, убедившись, что ворота и окна надежно заперты, исчезает в своей комнате с Зигги.

Теперь на кухне только мы с Саванной. Одни. Она толкает мою ногу своей.

— Привет, — говорит она с ухмылкой.

— Привет.

— Как себя чувствуешь?

— Хорошо.

— Как голова?

— Было и хуже.

— Хм.

Она отводит взгляд, и на ее губах играет нежная улыбка. Она снова толкает мою ногу.

— Хорошая ночь. Хочешь вернуться со мной на крышу?

Я осматриваю ее с ног до головы. Сейчас она в спортивных штанах и майке, но выглядит также соблазнительно — также достойно славы — как и сегодня на сцене. Она излучает сексапильность и опасность. И я в отчаянии пытаюсь отрицать это пьянящее сочетание.

— Я не хочу возвращаться с тобой на крышу, Саванна.

Ее лицо сникает, и я шагаю к ней и прижимаю к кухонной стойке. Обхватываю рукой ее шею сзади и большим пальцем оттягиваю ее нижнюю губу. Ее дыхание сбивается, губы приоткрываются, затем она слегка наклоняет голову и втягивает мой большой палец в рот. Сосет его, вращает вокруг него языком, и я стону. Мой член твердеет, а сердце грозит выскочить из груди.

— Я устал отказывать себе. Хватит держать дистанцию. В любом случае получалось дерьмово, и это сводит меня с ума.

Приблизившись на дюйм, убираю с прилавка ее опорную руку и накрываю ею свой член. Она сжимает меня поверх джинсов, и я толкаюсь ей в ладонь.

— Мне нужно трахнуть тебя. Сейчас. Ты согласна?

Она охает и быстро кивает, после чего замирает и хмурится.

— Как же твоя голова?

— Не беспокойся о той, что у меня на плечах. — Я ухмыляюсь, и она улыбается в ответ. — Отведи меня в свою комнату. Если только не хочешь, чтобы я трахнул тебя прямо здесь.

Я скольжу рукой в ее трусики и надавливаю на клитор, и она хнычет. Спускаюсь ниже и ласкаю сквозь влагу, пропитавшую ее трусики.

— Бл*ть, ты так этого хочешь, да? Я могу нагнуть тебя над стойкой. Или, хочешь, отнесу тебя на диван?

Я проникаю в нее двумя пальцами и наблюдаю, как ее глаза закрываются. Ее бедра дергаются, когда я надавливаю ладонью на клитор, и она охает. Приблизившись губами к ее уху, хрипло шепчу, вызывая у нее дрожь.

— Я могу закинуть твои ноги себе на плечи и врезаться в тебя глубоко, Саванна. Могу оттрахать, как негодницу, которой ты являешься.

Мои пальцы медленно входят и выходят из нее, ее дыхание учащается. Она сжимает мой член через джинсы, и я стону ей в ухо.

— Хочу отшлепать эту киску так, как мечтал.

Я толкаюсь быстрее, затем перемещаю пальцы к клитору и грубо тру.

— Хочу погрузиться в тебя членом. Ласкать клитор. Трахать твою задницу пальцами, пока ты не будешь готова принять мой член. Ты хочешь этого?

— Да, — выдыхает она.

Опустив голову, целую ее шею.

— Скажи громче.

— Да.

Я тру клитор, а затем, понимая, что она близко, снова ввожу в нее пальцы. Вонзаюсь быстрее, как можно глубже, массирую ее. Заставляю сжиматься вокруг меня.

— Скажи это снова. Громче, Саванна.

— Да, все это. Я хочу всего этого, — кричит она, затем обхватывает мои пальцы, и я возвращаюсь к клитору и тру, позволяя ей пережить волны оргазма.

Она вздрагивает, затем низко стонет, когда я сильно посасываю чувствительную кожу ее шеи. Достаточно сильно, чтобы ей пришлось неделю маскировать его гримом на съемочной площадке. Достаточно сильно, чтобы Пол Нортвуд, Торрен Кинг и все остальные знали, что она занята.

Я улыбаюсь.

— Хорошая девочка. А теперь веди меня туда, куда хочешь.

Она толкает меня в грудь, вынуждая отступить на шаг, затем хватает за руку и тянет вверх по лестнице. Мы минуем ее спальню и направляемся прямо к ступеням, ведущим на крышу. Логика, осторожность, инстинкт самосохранения. Все исчезает, когда мы выходим на террасу, и она поворачивается ко мне, расстегивая молнию на моих джинсах и опускаясь на колени.

— Бл*ть, — стону я, хватая ее за волосы, когда она берет меня в рот и втягивает прямо в горло.

Без прелюдий. Никаких ласк, никаких игр с членом. Мне приходится опереться рукой о кирпичную стену позади, потому что от удовольствия подкашиваются ноги.

— Ох, бл*ть, да.

Зажав в кулаке ее волосы, толкаюсь ей в рот, заставляя давиться членом, после чего поднимаю ее на ноги. Она пытается возразить, но я накрываю ее губы собственническим поцелуем, все еще не выпуская ее серебристых волос. Она впивается в меня ногтями и двигает ладонью по стояку, теперь скользкому от ее слюны.

— Я не собираюсь сейчас кончать тебе в рот, — выдавливаю я. — И не буду кончать тебе в руку.

Веду ее назад, пока она не упирается ногами в шезлонг. Она срывает с меня футболку, и я послушно сбрасываю ее на пол рядом с нами. Стягиваю с нее спортивные штаны и трусики, и она отшвыривает их ногой прочь. Я накрываю ладонью ее киску, рыча ей в рот, от того, насколько она промокла. Насколько она мокрая от последнего оргазма, который я у нее вызвал.

Она стягивает джинсы с моей задницы, я делаю то же самое с боксерами, и вот мы оба стоим обнаженными под ночным небом. Я целую ее. Сжимаю ее затвердевшие соски, пока она проводит своими длинными, окрашенными в черный ногтями по моей груди. Они не рвут кожу, но мне бы этого хотелось.

Я кусаю ее сосок, она охает, и я разворачиваю ее, прижимаясь членом к ее заднице. Оттяну ее голову назад за волосы, целую в губы, когда вхожу между ее ягодиц, и Сав подается ко мне.

Она так этого хочет. Так нетерпелива.

Я хочу заявить на нее права. Черт возьми, владеть ею. Хочу, чтобы для нее существовал только я.

Я всегда чувствовал это собственническое отношение к Саванне. Никакой другой женщины. Она — моя единственная.

Саванна стонет, прижимаясь ко мне, и я раздвигаю коленом ее ноги, расставляя их шире. Провожу членом между ее ног, раз, другой, пока она не льнет ко мне в мольбе, чтобы головка вошла в ее влажную, опухшую киску.

— На колени на шезлонг. Держи ноги шире.

Мой приказ резок и груб, и я вижу, как мурашки покрывают обнаженную кожу ее спины.

Она очень старается выполнить то, что ей приказано, и я провожу рукой по ее позвоночнику, прежде чем слегка надавить между лопаток, нагибая ее, и она упирается предплечьями в спинку шезлонга. От резких вдохов ее спина поднимается и опускается почти неистово.

— Прижмись ко мне задницей, Саванна. Да, вот так. Сильнее прижимайся к моему члену.

Она охотно выполняет, и я хватаю ее за бедра, стискивая зубы, чтобы не торопиться. Чтобы не взять ее жестко и быстро.

— Бл*ть, Сав. Кто знал, что ты можешь быть такой послушной?

Она фыркает.

— Я не проклятая собака.

Я шлепаю ее по заднице, затем прижимаюсь к ней, наблюдая, как мой член скользит вверх и вниз между ее ягодицами. Чертовски эротично командовать ею вот так. Владеть ее телом, будто оно мое.

— Думаю, я смогу приручить эту негодницу. Думаю, что смогу вые*ать из тебя твою дурь.

Она рычит, но сильнее толкается в меня.

— Тогда перестань трепаться и действуй.

Гнев и нетерпение в ее голосе воспламеняют, и я снова шлепаю ее по заднице. Гортанный стон говорит мне, что она насквозь промокла.

— Презерватива нет, — говорю я.

Это скорее вопрос, чем предупреждение.

— Плевать. Трахни меня так. Кожа к коже.

Я не медлю. Врезаюсь в ее киску до самого упора.

— Ох, бл*ть, — выдыхает она.

Я выхожу и снова врезаюсь, чтобы еще раз услышать ее стон. Она не разочаровывает.

— О, да. Боже, да.

Медленно выхожу, восторженно наблюдая, как мой член выскальзывает из ее киски, блестя от ее возбуждения, пока внутри не остается только головка, затем врезаюсь снова.

— Быстрее, — стонет она. — Быстрее.

Я снова шлепаю ее по заднице.

— С этим я не спешу, — говорю я и снова медленно выхожу, затем надавливаю на клитор, прежде чем врезаться в нее в третий раз.

Крик, который срывается с ее губ, восхищенный, и ему соответствует мой стон.

— Когда я с тобой закончу, хочу, чтобы ты была красной, опухшей и неспособной, нахрен, ходить. Хочешь быть рок-звездой? Так я тебя и оттрахаю по-звездному.

Глава 35

САВАННА

Леви двигается контролируемо и размеренно. Проникает глубоко, потирает клитор, пока я не устремляюсь ему навстречу. Заставляя трахать быстрее.

— Господи, Саванна. Бл*ть.

Он останавливается и позволяет мне трахать его, и мне так приятно взять на себя инициативу, пусть даже всего на несколько секунд. Я энергично насаживаюсь на его член, выбивая из него стоны. Сводя с ума. Сжимаюсь вокруг его члена, пока сама не оказываюсь на грани оргазма, но он крепко хватает меня за бедра и останавливает. Я рычу.

— Леви! — это практически ругань. — Хватит дразнить!

Он, черт возьми, усмехается, мрачно, коварно и утробно, такое чувство, что моим паинькой Леви овладел какой-то альфа-бог-секса, любящий ввернуть грязное словцо. Мне едва удается с этим справиться.

— Ты все получишь, когда будешь вести себя примерно.

Я испускаю разочарованный крик, и он снова врезается в меня, и мой крик переходит в стон.

— Бл*ть, вот так. Пожалуйста, Леви, вот так.

Я знаю, что выпрашиваю, но не останавливаюсь. Я встану на колени, только бы он продолжил в том же темпе и позволил мне кончить. Он не перестает толкаться, теперь быстрее, давая мне желаемое. То, чего мы оба жаждем.

— Теперь ты пытаешься уболтать меня своим дерзким ротиком? Я — главный, Саванна, но это может сработать. Попробуй еще раз.

Вашу ж мать. Я умру от рук Леви Купера, возбужденная и измученная, и мне плевать.

— Пожалуйста. Пожалуйста. Пожалуйста, Леви. Продолжай вот так.

Он хватает меня за бедра и ускоряет темп, пока он не становится мучительным. Пока с каждым толчком я не кричу, и мои слова не превращаются в бессвязный лепет. Я так сильно упираюсь руками в спинку шезлонга, что мне почти больно. Возможно, у меня останутся синяки, но я почти онемела. Не хочу, чтобы он останавливался. Не хочу, чтобы он когда-либо останавливался. Он снова трет клитор, быстро и сильно, и когда мои стенки сжимаются вокруг его члена, внизу живота начинаются предательские сальто, а пальцы ног подгибаются, он останавливается.

— Леви! — Я пытаюсь оттолкнуть его, и он отстраняется. — Леви. Трахни. Меня. Немедленно.

Он обхватывает рукой мою шею и притягивает к себе, поворачивает мою голову и целует в губы. Накрыв мозолистой ладонью мою грудь, мнет ее до блаженной боли. Когда он трет сосок шершавой подушечкой пальца, я хнычу ему в рот. Сплетаясь с ним языками, сжимаю его член. Чтобы помучить его. Уговорить снова трахнуть меня так, как я хочу.

Я кусаю его губу, и он рычит, затем шлепает мою влажную, опухшую киску, посылая приятную боль к клитору и по всему телу. Я вскрикиваю ему в рот, и он делает это снова: шлепает по клитору, отчего тот пульсирует. Шлепки становятся жесткими и безжалостными, пока он трахает меня сзади, и это кажется таким греховно приятным, что я вся напрягаюсь. Он мог бы заставить меня кончить вот так, шлепая мою киску, в то время как его член движется во мне.

— Я знал, что тебе это понравится. Тебе нравится, когда тебя шлепают, так же, как мне нравится шлепать тебя.

Его голос звучит как скрежет, когда он цедит слова сквозь стиснутые зубы. Он сдерживается. Держит все под контролем. Это нереально сексуально.

— Бл*ть, у тебя течет по бедрам. Мой член тонет в твоей влаге, рок-звезда. Ты так промокла от того, что тебя отшлепали, как негодницу, которой ты и являешься.

Я хочу поспорить, хочу огрызнуться, сказать что-нибудь язвительное, но не могу. Каждый раз, открывая рот, из него вырываются только всхлипы и мольба. Затем он наклоняет меня обратно вниз, вздергивая мою задницу и надавливая на спину, и я упираюсь в спинку шезлонга, чтобы получить от него еще больше.

— Бл*ть, ты даже не представляешь, как сексуально выглядишь, — хрипит он.

Я чувствую его взгляд на себе, каждой частичкой себя, и это возбуждает почти так же сильно, как и его прикосновения. Он проводит ладонями по моим бокам и хватает за ягодицы. Сжимает их, мнет своими талантливыми пальцами, прежде чем раздвинуть и открыть меня ему. Он плюет, и я вздрагиваю, когда слюна приземляется прямо на анус. Теплая и влажная. Это порочно и изумительно. Я хнычу, прижимаясь ближе. Желая этого. Умоляя об этом.

— Это тоже будет моим.

Он кружит большим пальцем по отверстию, втирая в него слюну.

— Ты отдашься мне так?

— Да. Боже, пожалуйста, бл*ть. Трахни меня в задницу, Леви.

Я дам ему что угодно. Я дам ему всё. Хочу, чтобы он взял это. Я в любом случае всегда была его.

Он плюет еще раз и слегка надавливает, едва проникая сквозь барьер, но когда я подаюсь к нему, он отстраняется. Я хнычу, а он смеется.

— Не сегодня. Я слишком большой, чтобы брать тебя не подготовленную, и хочу, чтобы ты получила удовольствие, когда я возьму тебя сзади. Поверь мне. Я сделаю так, что приятно будет для нас обоих, но не сегодня.

Я хнычу и начинаю протестовать, но он возвращает руки к моим бедрам и заставляет меня замолчать, врезаясь членом в мою киску. Протест переходит в стон, и он снова начинает меня трахать.

— Пожалуйста, на этот раз не останавливайся, — умоляю я, и он стонет, будто, наконец, достиг моего уровня безумия.

— Больше никаких остановок, детка. Обещаю.

Ох, слава богу.

Он снова притягивает меня к себе, целует и трахает. Одной рукой я для равновесия держусь за шезлонг, а он перемещает свою руку к клитору. Он толкается в меня, играет с клитором и атакует языком мой рот. Я полностью в его власти, пока меня не начинает трясти от приближающегося оргазма.

— Вот так, — говорит он, не меняя ни темпа, ни давления. — Ты так сильно меня сжимаешь. Хочешь кончить на мой член, да, рок-звезда?

— Мммм, — мычу я сквозь вздохи.

— Потом ты позволишь мне кончить тебе в рот?

— Да. Да, — удается произнести мне прямо перед тем, как взорваться криком, и имя Леви слетает с моих губ.

Он стонет, но не прекращает двигаться, пока мой оргазм не стихает. Затем выходит из меня, разворачивает и ставит на колени.

Я жадно беру его в рот, облизывая, посасывая и работая рукой. Он убирает мои волосы с лица, затем собирает их в импровизированный хвост. Вцепившись в мои волосы, двигает моей головой, как ему хочется, и я широко открываю рот, заглатывая его член каждый раз, когда он толкается мне в горло.

— Господи, Саванна, — говорит он, когда я давлюсь. — Ты будешь выглядеть чертовски прекрасно, глотая мою сперму. Ты хочешь этого?

В ответ я мычу. Не могу ничего сказать, потому что мой рот заполнен его членом, и он ухмыляется мне, потому что прекрасно это понимает. Просто потому, что могу, я плачу ему той же монетой: обнажаю зубы и задеваю нижнюю часть члена. Он шипит и с мрачным смешком дергает меня за волосы.

— Значит, все такая же негодница. Похоже, в следующий раз мне придется отшлепать тебя сильнее.

Я снова мычу, и его глаза закрываются. Он запрокидывает голову к небу и начинает быстрее входить мне в рот.

— Я наполню этот дерзкий рот, и ты проглотишь каждую каплю.

Мне даже не нужно отвечать. Он знает, что я проглочу. Что сделаю все, что он захочет.

Он перестает толкаться и выходит, беря член в руку.

— Открой рот. Высунь язык, — командует он, и я подчиняюсь.

Он жестко дрочит, пока не выпускает мне на язык порцию спермы. Я не закрываю рот, смотрю на его лицо широко распахнутыми глазами, чтобы наблюдать за его восторженным выражением, пока он не закончит.

— Покажи мне, — выдавливает он, и я высовываю язык дальше, демонстрируя сперму.

Он ухмыляется, его глаза превращаются в расплавленную лаву, затем он снова плюет. Прямо мне в рот, и я чувствую, как его слюна приземляется на язык, смешиваясь с его спермой. Он хватает меня за подбородок большим и указательным пальцами и закрывает мне рот.

— Глотай.

Я сглатываю, затем снова открываю рот, показывая, что сделала так, как мне сказали. Я проглотила его до последней капли, и абсолютного обожания на его лице достаточно, чтобы снова захотеть все повторить.

Леви поднимает меня на ноги и целует, сначала грубо, но потом замедляется, действует мягче и нежнее. Благоговейно и любяще.

— Ты — потрясающая, — шепчет он мне в губы, и от его похвалы я расцветаю.

В груди разливается тепло, сердцебиение учащается по новой причине.

— Теперь отведи меня в свою постель, чтобы я мог заняться с тобой любовью, как подобает.

Я откидываю голову назад, в потрясении открываю рот, и он улыбается. Это самая счастливая, самая красивая улыбка, я давно ее не видела. Он снова целует меня.

— Ты правильно меня поняла, Саванна. — Он шлепает меня по заднице, заставляя вскрикнуть, а затем ухмыляется. — Теперь делай, как тебе говорят.

Я кладу руки ему на грудь и отталкиваю, затем делаю несколько шагов к двери.

— Надеюсь, тебе понравилось доминировать. Но теперь моя очередь. Моя кровать — мои правила. Лучше не отставай.

Затем я поворачиваюсь и иду к двери, ведущей в дом. Леви чуть не наступает мне на пятки, и еще до того, как я добираюсь до лестницы, перебрасывает меня через плечо. Мой пронзительный визг отражается от соседних зданий и вгоняет в краску.

— Спальня?

— Вторая дверь в конце коридора.

Он несет меня в мою комнату и бросает на кровать, затем упирается руками в бедра, демонстрируя уже снова твердеющий член. Он ухмыляется, когда я разглядываю его.

— Ну, рок-звезда. Делай, что хочешь.

Меня будит непрекращающийся гул телефона, и я выбираюсь из объятий Леви, чтобы схватить его с тумбочки.

Все тело болит. Мне нужен горячий душ и кофе, чтобы снова почувствовать себя наполовину человеком, но, боже, какая это была ночь. Я не могу перестать улыбаться. В тот момент, когда мои глаза распахиваются, лицо озаряет улыбка, и мне приходится сдерживать безумный смешок.

Леви Купер — порочный бог грязного секса. Я не должна удивляться. Под этой внешностью хорошего мальчика всегда скрывалась тонкая прослойка тьмы. Непримечательный и скромный в повседневной жизни, но чертовски порочный в спальне. И на крыше. И на его террасе во время ливня. И, вообще, везде.

Тем не менее, он также может быть милым и ласковым. Чувственным. Душевным. Внимательным.

После буйства на крыше, которое теперь навсегда останется в моей памяти, я скакала на Леви в своей спальне, пока не подкосились ноги. Он еще не кончил, поэтому опрокинул меня на спину и замедлил ход событий. Так меня любили лишь однажды: в старом ветхом арендованном доме в Майами, когда мне было восемнадцать.

По сути, Леви идеален, и это сулит мне гребаные неприятности. Потому что я уже решила, что хочу вернуться в группу. Вчера мы все обсудили, и мне кажется, что у нас есть шанс повлиять на лейбл на предмет пересмотра нашего контракта.

Но Леви я тоже хочу.

И не знаю, как смогу иметь все вместе.

Группа мне нужна. Но нужен и Леви.

Я всегда в нем нуждалась.

На следующей неделе я буду в Портофино, и, надеюсь, расстояние между ним, Бринн и мамой даст мне шанс шире взглянуть на события. Я должна устранить проблему. Нужно найти решение, которое позволит мне жить обеими жизнями, иметь и группу, и Леви, ничего не ставя под угрозу.

После прошлой ночи я не хочу снова прощаться. Ни с кем из них.

Откинувшись на грудь Леви, снимаю блокировку телефона и вижу сообщение и два пропущенных звонка от Мэйбл, а также двенадцать пропущенных звонков от Хаммонда. Сначала я просматриваю переписку с Мэйбл.

Мэйбс:

SOS. Ответь на звонок.

Проснись. Тревога.

Перезвони мне, нахрен!!!

Дерьмо. Дерьмо. Дерьмо.

Я нажимаю на контакт, раздаются гудки, потом трубку поднимают, и я без предисловий выпаливаю:

— Что я сделала на этот раз?

— Ты заходила в Интернет?

— Я только что проснулась, Мэйбс.

Телефон пищит мне в ухо, и я отвожу его в сторону, чтобы увидеть ссылку на статью из моего нелюбимого таблоида. Закрыв глаза, делаю глубокий вдох, затем нажимаю на ссылку. Как только веб-страница загружается, желудок уходит в пятки, а голова кружится.

— Ох, пи*дец, — шепчу я и слышу на другом конце линии, как Мэйбл говорит: «Еще какой».

На зернистых фотографиях мы с Леви на крыше этой ночью. Снимки расплывчатые и темные, и, к счастью, Леви практически не распознаваем, но меня можно узнать точно. Мои серебристые волосы как чертов маяк. Затем идет ссылка на видео, и я, как дура, нажимаю на нее. С подскочившим к горлу сердцем просматриваю все три минуты. Я даже не моргаю, пока запись не заканчивается, а потом мне приходится потереть глаза, чтобы избавиться от жжения.

Видео зернистое и темное, и опять же, на нем ничего не разглядеть, слышны лишь звуки. Шлепки, стоны и бормотание. В какой-то момент очень отчетливо слышен мой стон «Ох, бл*ть», но больше ничего.

Я снова прикладываю телефон к уху.

— У меня двенадцать пропущенных звонков от Хаммонда, — говорю я Мэйбл, и она фыркает.

— Потому что лейбл ссыт кипятком. Сейчас буквально единственное спасение в том, что в статье предполагается, что ты с Торреном, так как вчера мы были с тобой, но Хаммонд знает, что Торрен вернулся в отель вместе с нами. Он пытается свести ущерб к минимуму, но, честно говоря, мне кажется, он хочет тебя задушить.

Я со стоном плюхаюсь обратно на кровать, разбудив Леви. «Прости», — говорю я ему одними губами. Он приподнимает бровь, и я качаю головой, затем снова сосредотачиваюсь на Мэйбл.

— По крайней мере, у них не так много информации. Фотографии не так уж плохи. А видео…

— Савви, я знаю, ты привыкла к скандалам и все такое, но это секс-видео. Теперь ты на секс-видео, и тебя ни с кем не перепутать. У тебя один из самых узнаваемых голосов в мире, и теперь все знают, как ты звучишь, когда кончаешь. А если выяснится, что с тобой не Тор...

Мой телефон пищит, и я отвожу его, чтобы увидеть звонок от Хаммонда. Проклятье.

— Мэйбс, мне пора. Хэм звонит, и я могу с таким же успехом получить гребаную пулю.

— Удачи, сучка.

— Эй, Мэйбс, — зову я, успевая перед тем, как она повесит трубку.

— Да?

— Спасибо.

Какое-то время она молчит, достаточно долго, чтобы звонок Хэма перешел на голосовую почту, но потом снова говорит:

— Ты же знаешь, что я люблю тебя? Эта группа — самое близкое к семье, что у меня когда-либо было. Ты — моя сестра. Все так запуталось, и мы потеряли из виду то, что важно. Но я чертовски люблю тебя, Саванна, и просто... не хочу больше никому причинять боль. Ни одному из нас. Ни себе, ни тебе, ни парням. Ни гребаному Хэму, даже если он мудак.

Я смеюсь вместе с ней, а затем вытираю слезы. Слышу, как она всхлипывает и вздыхает.

— Если хочешь уйти из группы, я пойму. Не буду ненавидеть тебя за это, но я не хочу быть в «Бессердечном» без тебя. Я боюсь потерять свою семью, но и не хочу ее без тебя. Короче, что бы ни случилось, я рядом, хорошо?

— Хорошо, — хриплю я. — Я тоже люблю тебя, Мэйбс. И люблю нашу семью. Только...

Что мне сказать? Что я хочу все вернуть? Хочу то, что у нас когда-то было? Хочу просто стереть прошлое и начать все сначала? Возможно ли это? Я смотрю на Леви. Он внимательно наблюдает за мной, и когда мы встречаемся взглядами, он натянуто улыбается. Я люблю его и Бринн. Я люблю Мэйбл и парней. Но неужели мне придется потерять одно, чтобы обрести другое? Я вздыхаю, а затем мой телефон начинает пищать из-за очередного входящего звонка Хэма. Я стону.

— Мне пора. Хэм снова звонит. Люблю тебя.

— И я люблю тебя, — отвечает она, после чего я переключаюсь на звонок Хаммонда.

У меня даже нет возможности поздороваться, прежде чем попасть под его пулеметный огонь.

— Саванна, ты рехнулась? На гребаной крыше? С кем-то, КТО НЕ ТВОЙ ЖЕНИХ?

— Не мой жених, Хэм.

— Саванна, это серьезно! Я рву гребаную задницу, пытаясь прикрыть твою, а ты даже пару месяцев не можешь обойтись без неприятностей? Ты снова употребляешь? Ты была под кайфом, ког…

— Нет, Хаммонд, Иисусе. Не была я под кайфом. И не пила. Я в завязке уже почти год. Отдай мне, мать твою, должное.

— Я пытался отдать тебе должное, а потом ты оказалась НА СЕКС-ВИДЕО!

От его очередного рева я держу телефон подальше от уха. Лейбл — то. Прикрывает мою задницу — сё. Я чувствую себя дьявольски виноватой, но не из-за Хаммонда или Торрена. Я уже решила вернуться в группу, так что цирк с этой липовой помолвкой почти подошел к концу. Но Леви разозлится.

Он даже не хотел фотографий со мной. Когда он узнает, что у журнала о самых знаменитых наркоманах Америки есть трехминутное видео, где он трахает меня на крыше, то сойдет с ума.

— Хаммонд, — кричу я, пытаясь остановить его тираду. Он даже не слышит. — ХАММОНД, заткнись! Я поняла, ясно? Я придумаю, как все исправить.

— Саванна, тебе лучше надеяться, что никто не узнает, что на крыше в тебе был не член Торрена. Ущерб будет непоправимый. Так что, заляг на дно, пока я не придумаю, как снова убрать за тобой бардак.

И он бросает трубку.

Он бросает трубку, и смена ролей еще больше сбивает меня с толку. Я провожу ладонью по лицу, затем сажусь и поворачиваюсь к Леви.

Он сидит на кровати, забинтованной спиной ко мне. Порезы заживают, но кожа вокруг повязки все еще красная и воспаленная. Два дня назад. Три? Как давно нас затянуло в те пороги? И почему у меня такое чувство, что впереди нас ждут еще худшие испытания?

— Леви, — зову я неуверенно. Он не отвечает, поэтому я медленно придвигаюсь к нему на кровати. — Леви.

Тянусь к его руке, но он быстро встает, отмахиваясь от моего прикосновения, а затем показывает мне свой телефон. Там открыта статья, и Леви буквально трясет от гнева.

— Прости меня, Леви, — шепчу я. — Мне очень жаль. Никто не знает, что это ты. Никто не зна…

Врезавшийся в стену телефон и исходящая от Леви ярость испепеляют мои слова. Он поворачивается ко мне и хватает за плечи.

— Думаешь, поэтому я злюсь? Так ты думаешь?

Мой рот открывается, затем закрывается, и я пожимаю плечами.

— Не поэтому? Ты говорил, что не хочешь…

— Торрен, мать его, Кинг, Саванна. Вся Америка думает, что прошлой ночью ты трахалась с Торреном Кингом, но ты моя. Моя. Ты поняла?

Его грудь вздымается, ноздри раздуваются, а зубы крепко сжаты. То, как он дрожит, должно напугать меня, но его хватка на моих плечах нежная. С таким же успехом это могла быть ласка.

— Не понимаю, — честно говорю я. — Ты не хотел попасть под прицел прессы. Относился к этому непреклонно.

Он опускает руки и отступает назад, зажмуриваясь.

— Знаю. Бл*ть, я знаю.

Он проводит руками по волосам и чуть не выдергивает их с корнем, заставляя меня вздрогнуть.

— Бл*ть, Саванна.

— Прости. Я должна была быть более осторожной.

Он вздыхает, но глаз от меня не отводит, его тело по-прежнему напряжено. От него исходят волны бушующего гнева и чего-то еще.

— Нет. Ты не виновата. Я также участвовал в этом и мог бы все прекратить.

— Леви, я придумаю, как все исправить. Твое имя упоминаться не будет, клянусь.

— Ты не должна скрывать мое имя. Если кто и будет на слитом с тобой секс-видео, так это я. Не Торрен Кинг. Никто. Только, бл*ть, я, но…

— Но ты не можешь.

В ответ он качает головой. Он не может.

— Итак, что же это значит для нас? Ты не можешь одновременно быть со мной и избегать внимания прессы, Леви. Я и пресса, мы, к сожалению, комплексная сделка. Заключенная в аду. От них не убежать. Особенно, когда... ну...

— Ты возвращаешься в группу.

Его заявление звучит покорно и устало. Не грустно, а без эмоций, и это убивает. Он уже знал, но вопреки всему надеялся, что ошибается. Я с трудом сглатываю и киваю.

— Я должна, — шепчу я дрожащим голосом, сдерживая слезы. — Я должна, Леви.

— Я знаю.

Он пересекает комнату и заключает меня в объятия.

— Твое место на этой сцене, Сав. Серьезно.

Я чувствую, как он целует меня в волосы и крепче обнимает.

— Я знаю.

Но мое место также и с ним…

Глава 36

ЛЕВИ

Мы залегаем на дно.

Держимся на расстоянии, избегаем друг друга до ее отлета в чертов Портофино в конце недели. Она даже больше не хочет, чтобы Бринн приходила на уроки игры на гитаре. И я охрененно ненавижу это, но она права.

Я пытаюсь защитить тебя, сказала она. Я разберусь с этим.

Она не должна защищать меня. Это я должен защищать ее и в самую последнюю очередь себя. Но мне нужно защитить Бринн. Однако прошло всего два гребаных дня, а я уже почти готов штурмовать ее трейлер. Я даже остаюсь у Шэрон на ее треклятом диване, потому что не доверяю себе, что не прерву еще одну сцену.

— Это глупо, — бурчит Бринн со своего места в офисе.

У нее на столе лежит книга, а на сиденье рядом — планшет, но она смотрит в пол.

— Сейчас я бы изучала «Blackbird».

— Она дала тебе свою гитару, чтобы ты практиковалась, — замечает Шэрон. — Можешь начать изучать песню сейчас и удивить ее, когда она вернется.

— Она не вернется, мисс Шэрон.

Бринн резко плюхается на диван и вздыхает.

— В конце недели она уедет в Италию, а после Италии — в Нью-Йорк, а после Нью-Йорка она вернется в Лос-Анджелес.

Шэрон бросает на меня взгляд, но мне нечего сказать.

Бринн права? Вернется ли Саванна? Если нет, хочу ли я тратить впустую крохи времени, оставшиеся у меня с ней?

— Босс, как насчет того, чтобы проверить, может ли Кэмерон пообщаться в видеочате.

Бринн громко вздыхает, но все равно берет планшет. В тот момент, когда Кэмерон отвечает в видеочате и здоровается, Бринн вскакивает с дивана и выходит за дверь, чтобы сесть на лестнице. Я поворачиваюсь к Шэрон.

— Я скажу им. Просто выложу все, как на духу, чтобы больше ничего не скрывать.

Она моргает, глядя на меня, и ее лоб хмурится, а брови приподнимаются.

— А если они попытаются вступить с тобой в борьбу?

— Пусть. Сейчас у меня есть деньги от студии. И Кларк на гонораре. Пусть попробуют.

Она делает глубокий вдох и смотрит на дверь, потом снова на меня.

— Многое может пойти не так, — предупреждает она, понизив голос, и мой желудок скручивается в узлы от правдивости ее слов.

Многое может пойти не так. Это может испортить всю жизнь, которую мне удалось собрать воедино. Но...

— Я должен попытаться, Шэрон. Должен покончить с этим.

Она пристально смотрит мне в глаза, будто читает мои мысли. В юности я плохо ее знал, но видел время от времени. Ее взгляд всегда был отстраненным, глаза запавшими. Она всегда казалась потерянной. Помнится, я считал Шэрон похожей на призрак. Мне не верилось, что Саванна — ее дочь, потому что Сав всегда кипела жизненной силой и энергией, а ее мать казалась полной противоположностью.

Но теперь, когда ее разум и взгляд прояснились, она ничего не упускает, и я наконец-то вижу это. Сходство временами почти обескураживает. Меня ошарашил тот момент, когда я нашел Шэрон в убежище после урагана. Подумал, что глаза меня обманывают. Что это Саванна сидит на той койке. Я решил, что у меня крыша поехала, но когда понял, кто передо мной на самом деле, не смог просто оставить ее там. Я должен был помочь. Хотя бы ради Саванны. Так я чувствовал себя ближе к ней, даже когда она находилась за много миль, а иногда даже за целые континенты, от меня.

Я очень надеюсь, что когда-нибудь Саванна и Шэрон смогут сесть и поговорить. Может, наладить отношения. Они скроены из одной ткани. Судя по их прошлому, они во многом прошли через одно и то же, их тяготили схожие пороки, и им обеим удалось выкарабкаться из этой катастрофы. Такое требует мужества. Требует силы, о которой многие только мечтают. Я думаю, это могло бы создать связь, способствовать прощению или, по крайней мере, пониманию.

— Это как-то связано с Саванной? — наконец спрашивает Шэрон, и я отвечаю честно.

— Я давно думал об этом, но Сав стала решающим фактором — вот почему я пойду на этот шаг. Она привлекает внимание средств массовой информации, с которым я должен быть в состоянии справиться. Я устал прятаться, постоянно, черт возьми, жить с оглядкой. И теперь, когда Сав вернулась... я не могу снова ее потерять.

Она кивает.

— Если тебе понадобится, ты всегда можешь воспользоваться…

— Мне не нужны твои деньги, Шэрон. Перестань их предлагать. В любом случае, сейчас я в них точно не нуждаюсь.

Она фыркает и вскидывает ладони.

— Ладно, забудь, что я об этом упомянула.

Она делает глубокий вдох и бросает на меня пронзительный взгляд.

— Итак, когда ты это сделаешь?

Я барабаню пальцами по столу, просверливая взглядом дыру в деревянной столешнице, пытаюсь не обращать внимания на растущую тревогу.

— В четверг у меня назначена встреча с Кларком, чтобы убедиться, что все концы связаны, а затем, если все будет в порядке, я сделаю это в начале следующей недели.

— После отъезда Саванны.

Я киваю.

— Так проще.

Она открывает рот, чтобы сказать что-то еще, но дверь распахивается, и входит Бринн, прерывая наш разговор. Но когда я через мгновение оглядываюсь на Шэрон, могу сказать, что она не переставала об этом думать.

О всех рисках. Обо всем, что может пойти не так.

Я смотрю на сидящую на диване Бринн, читающую книгу и поедающую чипсы из пакета. Боже, ради всех нас, пусть все пройдет как надо.

Пятница, полдень, и я оказываюсь возле трейлера Саванны.

Сегодня завершающий день съемок. Завтра она уезжает рано, а к концу выходных студия свернет свою деятельность. Из-за встречи с Кларком я нервничаю и, чтобы успокоиться, мне очень нужна Саванна.

Я стучу в дверь, и Рыжий ее открывает. Увидев меня, он быстро смотрит за мое плечо, а затем впускает внутрь. Зигги атакует мои ноги, поэтому я чешу ей между ушей. Осматриваю трейлер, но Сав не вижу.

— Где она?

Смотрю на Рыжего, он печатает на своем телефоне.

— Уже в пути, — говорит он, не отрываясь от экрана. — Не умно, что ты здесь. После статьи папарацци повсюду.

Статья. Он имеет в виду чертову трехминутную запись меня и Сав на крыше. Я закрываю глаза и киваю.

— Я быстро.

Рыжий хмыкает. Сунув телефон в карман, берет с прилавка поводок и цепляет его за ошейник Зигги, прежде чем бросить на меня серьезный взгляд.

— Она через многое прошла, и сейчас ты представляешь для нее большой риск, но ты ей важен. Не облажайся.

Я ошарашено моргаю. Открываю рот, чтобы сказать ему, что не облажаюсь. Что она представляет риск и для меня, но она того стоит. Что я работаю над исправлением ситуации. Но дверь открывается, и входит Саванна. Ее темный парик теперь короче. Боб вместо длинных волн, потому что идут съемки финальных сцен. Она выглядит так, как выглядела бы сейчас, если бы не уехала. Если бы не стала знаменитой и не перекрасилась в серебристый. Если бы не сбежала.

Она выглядит так, как выглядела бы, если бы могла остаться. Если бы могла остаться и выжить.

Сав смотрит на Рыжего, между ними происходит молчаливый диалог, и Рыжий кивает.

— Пошли, дворняга, — говорит он и уходит с собакой.

Как только дверь закрывается, Саванна сокращает расстояние и обнимает меня. Ее объятие лучше всего, и напряжение в моем теле испаряется. Когда она приближается губами к моим губам, все остальное исчезает, остаемся только я и она. Я целую ее медленно, несмотря на желание поторопиться. Прошло всего несколько дней, но похоже на целых восемь лет. Она отстраняется и смотрит на меня, ее губы припухли от моих поцелуев. Я перебираю прядь каштановых волос, затем провожу кончиками пальцев по ее подбородку.

— Что ты здесь делаешь?

— Хотел увидеть тебя перед отъездом.

Это только половина правды, но все же правда. Я боюсь, что она не вернется. Боюсь, что это прощание. Я не говорю этого, но она смотрит мне в глаза и хмурит брови. Целует меня еще раз, затем шепчет мне в губы:

— Я вернусь, Леви. Обещаю.

Закрываю глаза и прислоняюсь лбом к ее лбу.

— Даже если не вернешься, даже если это прощание, мне нужно, чтобы ты знала: я люблю тебя. Ты понимаешь?

— Понимаю. — Я чувствую ее улыбку. — У меня есть два часа.

Она крепко целует меня, затем отстраняется и стягивает мою футболку через голову. Я ей позволяю. Она расстегивает пуговицу и молнию на моих джинсах, затем стягивает их вместе с боксерами вниз, прежде чем толкнуть меня на диван. У меня гребаный каменный стояк еще до того, как я касаюсь задницей сиденья.

Она с ухмылкой снимает с себя футболку, затем лифчик и брюки, пока не оказывается передо мной в одном лишь парике.

— Еще два часа.

Оседлав мои бедра, она берет мой член в руки и проводит им по уже влажной киске.

— А через четыре недели я вернусь к тебе.

Когда она опускается на меня, мы оба стонем, прежде чем наши рты сталкиваются. Я сжимаю ее бедра, медленно двигая ими вперед и назад, чувствуя, как она скользит по мне и трется. Наши груди прижаты друг к другу, и когда она начинает двигаться вверх и вниз, ее соски царапают мою кожу. Мы не прекращаем целоваться, кроме как для того, чтобы бормотать слова одобрения. Наши лица не отстраняются дальше дюйма.

— С тобой так хорошо, — шепчет она, ее горячее дыхание смешивается с моим. — Люблю, когда ты внутри меня.

Я толкаюсь в нее, и она стонет.

— Ох, черт, Леви. Ох, бл*ть.

Я ускоряюсь, вбиваясь в нее, пока она опускается вниз, и мы встречаемся посередине, так что проникновение глубже и плотнее. Трейлер наполняют наши звуки. Движение тел, трение кожи, учащенное дыхание. Ноги Сав начинают трястись, губы приоткрываются, а веки опускаются, поэтому я беру дело в свои руки. Она замирает, и я врезаюсь в нее, сильно и быстро.

— Да, да, да. Вот так. Я очень близко.

— Хорошая девочка. Отдайся мне.

Я впиваюсь пальцами в мягкую плоть ее бедер. Снова яростно целую, а затем зарычите ей в рот.

— Отпусти. Отдайся мне. Залей меня своей влагой.

Она взрывается криком, крепко сжимая меня, впиваясь пальцами в мои плечи. Я не останавливаюсь, пока она не обхватывает ногами мои бедра, затем переворачиваю ее на спину, подминая под себя.

— В меня, — стонет она, когда я снова вхожу и выхожу из нее. — Хочу, чтобы ты кончил в меня.

Так я и делаю. Без всяких раздумий. Даю ей именно то, что она хочет, как она этого хочет. Наполняю ее сжимающуюся вокруг меня киску, пока не теряюсь. Целую и со стоном изливаюсь до последней капли. Не перестаю входить до тех пор, пока не выдыхаюсь, а затем падаю на предплечья.

Наши потные и измученные тела остаются прижатыми друг к другу, пока мы пытаемся вернуться на землю, затем Саванна легко смеется. Она дважды хлопает меня по заднице и ухмыляется мне в губы.

— Хороший мальчик.

Я ухмыляюсь в ответ и качаю головой.

— Ты такая негодница.

Она пожимает плечами.

— Думаю, в следующий раз тебе просто придется отшлепать меня сильнее.

На этот раз я громко смеюсь, затем наклоняюсь и кусаю ее за грудь. Она охает и снова шлепает меня по заднице, так что я отталкиваюсь от нее и иду в крохотную ванную. Беру из шкафчика под раковиной полотенце, смачиваю его теплой водой и возвращаюсь к Саванне.

Не говоря ни слова, становлюсь на колени рядом с диваном и нежно провожу тканью между ее ног. Она красная и опухшая, и я не могу не смотреть, пока мою ее.

— Напряги мышцы, — говорю я, и она выполняет.

Со стоном наблюдаю, как из нее вытекает моя сперма, сохраняю этот образ в памяти на время отсутствие Сав, а затем вытираю ее начисто.

Когда мы одеваемся, она исчезает в маленькой спальне и через несколько секунд возвращается с моим старым велосипедным замком на цепочке. Затем лезет в карман моих джинсов и достает связку ключей. Я молча наблюдаю, как она отстегивает нужный ключ с цепочки и отпирает велосипедный замок, затем нанизывает ключ на свое ожерелье и закрепляет велосипедный замок на моем кольце для ключей.

— Теперь я точно вернусь, — говорит она с ухмылкой. — Сав Лавлесс не может выступать без своего ожерелья с замком.

Она подводит меня к выходу и еще раз целует, прежде чем я открываю дверь и выхожу на лестницу. Рыжий терпеливо ждет, скрестив руки на груди, прямо у трейлера, Зигги лежит на земле рядом с ним. На нем очки-авиаторы, но я чувствую на себе его взгляд. Я киваю ему и выхожу за дверь. Отдаляюсь на несколько ярдов, прежде чем Саванна окликает меня.

— Эй, пиписька!

Я поворачиваюсь к трейлеру и вижу, что она прислонилась к дверному косяку с той озорной ухмылкой, которая раньше оказывала на меня сильное влияние. И если быть честным с самим собой, то по-прежнему оказывает. Я склоняю голову набок и жду, и ее улыбка становится шире.

— Не забывай меня.

Я тут же улыбаюсь и смеюсь про себя, разглядывая ее. Красивая, завораживающая и дикая. Когда я отвечаю, до кончиков пальцев ног чувствую в своих словах правду.

— Я никогда не мог.

Она смеется, кивает мне, затем возвращается в трейлер и закрывает дверь. Я в эйфории возвращаюсь к своему грузовику, но с каждым шагом моя улыбка тускнеет, и вторгается тревога. Препятствия, с которыми мне предстоит столкнуться, надвигаются. Столько всего нужно сделать, прежде чем я смогу свободно владеть Саванной. Полностью. Я знаю, как к ней отношусь. Знаю, что должен довериться вселенной в этом вопросе, но в прошлом вселенная была непостоянной сукой. Она никогда не вставала на нашу сторону.

И я не забыл, что Саванна не сказала в ответ, что любит меня.

«Не забывай меня», могло бы с таким же успехом означать прощание. Как и в прошлый раз.

Я сажусь в грузовик и возвращаюсь в офис. Забираю Бринн и еду проверять место реконструкции. Мы заканчиваем последний дом в районе Ривер Вью. Еще одна связь с Саванной разорвана. Я чувствую, что она ускользает из моих пальцев.

К воскресенью мой дом снова в том же состоянии, что и две недели назад. Словно съемочной группы никогда здесь и не было. Я вернул Саванну на несколько дней, а все следы ее пребывания здесь почти стерты. В воскресенье вечером я прочесываю Интернет в поисках упоминания моего имени, и натыкаюсь на статью о «Бессердечном городе» и множество фотографий, сделанных предположительно в субботу вечером.

Насколько я понял, Сав должна была лететь международным рейсом в Италию, но судя по этим фотографиям, она была в Лос-Анджелесе. Она идет в офис своего звукозаписывающего лейбла с остальными участниками группы. Мэйбл впереди, Джона сзади, а Сав и Торрен посередине. Он обнимает ее, а на ее пальце чертово изумрудное кольцо. На следующей серии фотографий группа покидает офис через несколько часов. Темно и четких снимков рук Сав нет, но Торрен все еще рядом с ней.

Статью я не читаю. Закрывшись в спальне, наливаю себе виски со льдом.

Сейчас это к лучшему. До встречи в среду с адвокатами и Ларками мое имя не должно появляться в таблоидах. Акцентировать внимание на Сав и Торрене — это хорошо.

Даже если мне это чертовски ненавистно.

Глава 37

ЛЕВИ

В среду телефон будит меня в пять утра.

Я со стоном переворачиваюсь, чтобы взять его. В сонном тумане отвечаю, не глядя, поэтому удивляюсь видеозвонку. Еще больше я потрясен виду обезумевшей Саванны на экране телефона.

Я резко сажусь на кровати.

— Что случилось? Ты в порядке?

— Леви... мне так жаль. Это появилось несколько часов назад, но я не видела до этого момента. Мне чертовски жаль.

— Что? Что появилось?

Она вздыхает и закрывает глаза. Качает головой.

— Они знают. Весь Интернет стоит на ушах. Наши фотографии в отделении скорой помощи. Фотографии, на которых ты покидаешь мой трейлер в пятницу. Кто-то пронюхал, что Торрен вернулся в отель в ночь концерта в центре города, так что теперь все знают, что на крыше был ты.

— Бл*ть. — Я запускаю руки в волосы и пытаюсь контролировать дыхание. —Бл*ть.

— Прости меня.

— Нет… ты не виновата. Это не так уж важно. Через три часа у меня встреча. Я... все будет хорошо. Хотел бы я иметь немного больше времени, но все будет хорошо.

— Леви...

Ее голос срывается, в глазах такая грусть. Они полны такого сожаления, что я чувствую его, даже если она находится на другом конце света.

— Что такое, Сав?

— Леви, там говорится, что Бриннли не твоя дочь.

Весь воздух испаряется из моих легких, страх обвивает шею и сдавливает ее. Бросив телефон на кровать, я встаю и направляюсь к ноутбуку. Открываю его и захожу в веб-браузер, затем ищу имя Сав.

Каждый всплывающий заголовок в результатах поиска говорит обо мне. О новом «ухажере» Сав Лавлесс. По их мнению, она все еще помолвлена с Торреном, и в качестве доказательства приведены фотографии из Лос-Анджелеса, сделанные несколько дней назад. Комментарии к некоторым из этих статей полны грязи. Она льется на Сав. На меня. Доходит даже до пожеланий смерти нам обоим.

Их я игнорирую. Вместо этого просматриваю статьи на предмет интересующей меня информации. Вот она. Жирным шрифтом по всему Интернету. Упоминается в каждой статье. Их должно быть с десяток, и во всех одно и то же.

Леви Купер. Предприниматель. Вдовец. Отец-одиночка приемной семилетней дочери.

— Бл*ть. Бл*ть.

Я захлопываю ноутбук и возвращаюсь к кровати. Беру телефон и снова смотрю на Саванну. Ее глаза полны вопросов. Вопросов и печали. Раскаяния. Я закрываю глаза и делаю вдох.

— Она твоя? — спрашивает Саванна, и прежде чем я отвечаю, у меня сжимаются челюсти.

— Да. Во всех смыслах. Она моя.

— Но… она…

— Нет.

Тишина заполняет комнату, и я жду, когда прозвучат следующие вопросы. Я хочу ей рассказать. Я скрывал это так чертовски долго, но она ничего не говорит. Ни звука. Поэтому я беру дело в свои руки.

— Это Джулианна… инициировала… ту ночь, когда мы переспали. Несколькими неделями ранее она рассталась с парнем, и я посчитал это способом забыться с ее стороны. Я же хотел просто покончить с этим. Заняться сексом, я имею в виду. Мне было любопытно, и я был чертовски возбужден, и мне надоело постоянно делать то, что хотели мои родители. Но именно поэтому я был так расстроен и растерян в Майами. Я все сделал правильно. Использовал презерватив. Она принимала противозачаточные. Я проверил. Вероятность беременности в таком случае менее 2%. Но оказалось, что на тот момент она уже была беременна.

Саванна охает.

— Она… обманула тебя?

Я пожимаю плечами и вздыхаю.

— Все не так, как ты думаешь. Черт, это такой пи*дец.

Она ждет в тишине, пока я соберусь с мыслями, потом устанавливаю зрительный контакт и больше не прерываю его.

— Джулианна пошла на вечеринку. Там ее накачали наркотой. Она так и не сказала мне, кто был тот парень, но я думаю, она его знала. И боялась его. Думаю, еще чувствовала себя виноватой. Будто беременность — это ее вина. Оглядываясь назад, я видел знаки, понимаешь? Но точно не знал.

Делаю глубокий вдох и борюсь с желанием отвести взгляд. Я так корил себя за это с тех пор, как узнал правду. Были признаки того, что что-то не так. Я должен был их заметить, но считал ее девственницей, и сам чертовски нервничал. Ей было некомфортно, хотя она продолжала уверять меня, что хочет этого. Черт, мне самому было некомфортно. Я думал, мы чувствуем себя так по одним и тем же причинам.

Я чертовски ошибался.

Покачав головой, возвращаюсь к разговору. Хоть это и больно, хоть мне чертовски стыдно, но произнести это вслух — такое облегчение.

— Она не хотела, чтобы ее родители воспитывали ребенка, но не думала, что справится одна, поэтому попыталась представить все так, что отец — я. Мы вместе ходили в церковь. Были своего рода друзьями. Она доверяла мне. Думаю, она знала, что я помогу.

— Она заманила тебя в ловушку. Соврала.

Гнев Саванны смешивается с печалью, и я ее понимаю. Долгое время я чувствовал то же самое. Но это не важно. Джулс оказалась права. Я помог и не жалею об этом. Я поступил бы так снова. Я киваю, потому что она солгала, но не заманивала меня в ловушку.

— Это… — Я вздыхаю и закрываю глаза. — Это существует в сером цвете, Сав.

Она усмехается, но я продолжаю говорить.

— Я присутствовал на каждом УЗИ. На каждый приеме у врача. Я был на вечеринке в честь скорого рождения ребенка. Мы вместе сняли квартиру за пределами кампуса. Обустроили детскую. Черт, я присутствовал во время родов. Я выбрал ее второе имя. Сначала я все это ненавидел. Делал все неохотно. Из чувства долга. Но потом... не знаю. В какой-то момент во время беременности я начал испытывать приятное волнение. Мне хотелось встретиться с ней. Обнять ее. Я говорил правду о том, что никогда не любил Джулианну, но я уважал ее, и, Сав, я полюбил Бринн. Полюбил ее еще до рождения. Я хотел быть ее отцом.

Я дышу сквозь боль. Боль предательства пронзает грудь, оставляя свежую и зияющую рану. Это как содрать с нее струп. Порвать швы. Это чертовски больно, как и в первый раз.

— Когда ты узнал?

— Примерно через час после того, как она родилась, — говорю я с мрачным смешком.

— Как?

Я постукиваю по ямке на подбородке.

— Я где-то читал, что это доминантная черта, но у Бринн ее нет. Как только я это заметил, не мог перестать думать о статистике. Менее 2%. Итак, я попытался вычислить срок беременности. Никогда раньше об этом не задумывался. Я доверял Джулианне. Потом спросил ее, и она мне призналась.

Саванна смотрит на меня, озабоченно нахмурив брови. Ее глаза наполнены слезами, и она выглядит так, будто чувствует мою боль. Наша связь дает мне понять, что на этот раз я несу этот груз не только на своих плечах. Сав недоверчиво качает головой.

— Но ты остался с ней?

— Нет. Я был уничтожен. Пришел в ярость. Хотел, чтобы Бринн была моей, Сав, и я был чертовски сломлен. Сказал Джулианне, что квартиру она может оставить себе, но в ту же ночь ушел из больницы и вывез свои вещи. До конца семестра оставался у одного из моих одногруппников. Спал на гребаном диване. Полностью порвал с ней все связи. Позволил ей говорить людям, что Бринн от меня, пусть все думают, что я чертов бездельник. Черт, я чувствовал себя таковым, и какое-то время это меня мучило, но боль не пускала меня к Джулианне.

— Пока она не заболела.

Я киваю.

— У Джулианны ужасны родители. Хуже моих. Очевидно, что биологический отец, кем бы он ни был, тоже ужасен. Джулс не хотела, чтобы после ее смерти... короче, я женился на ней и официально удочерил Бринн. Вписал свое имя в свидетельство о рождении и все такое. Ради защиты Бриннли на случай смерти Джулс. Чтобы убедиться, что она никогда не попадет в лапы Ларков.

— Иисусе. Это полный пи*дец, — выдыхает Сав, в значительной степени подводя итог. — Леви, через какое дерьмо тебе пришлось пройти…

— Я не жалею об этом. Не обо всем. Бринн — моя, Сав, но со дня смерти Джулс ее родители пытались получить опеку. У них есть выплата по страховке жизни, которой они пытаются подкупить меня. Но у них нет на нее никаких прав — в суде у них не будет шансов. Единственный человек, который может...

— Ее биологический отец.

Я ничего не говорю, но она права. Джулианна никогда не сообщала тому парню о своей беременности. Если он узнает и захочет Бринн, вполне может забрать ее у меня.

— Как это стало известно? — размышляю я. — Я держал все в тайне. Даже Ларки не знают, что я не родной отец Бринн.

Саванна мрачно усмехается.

— Они — безжалостные стервятники. Однажды они достали мои записи из одного из реабилитационных центров. Шантажировали меня. Мне пришлось заплатить им за молчание. Клянусь, они могли бы решить проблему голода в мире, если бы использовали свои силы во благо, но вместо этого они предпочитают рушить чужие жизни и вторгаться в частную жизнь ради рейтинга.

Ну и бардак.

Не исключаю, что сейчас родители Джулианны попытаются использовать это против меня. Несколько месяцев после ее смерти мне снились кошмары о том, как они врываются в мой дом и забирают Бринн из ее постели. Раньше у меня не было денег на судебный процесс. Я был по уши в долгах из-за трат на экспериментальное лечение Джулс. Все деньги уходили на дом и бизнес. До контракта со студией я едва сводил концы с концами.

Вот почему я так долго держался в тени. Почему хотел избежать внимания СМИ. Черт, я даже отказался давать интервью местной газете после урагана. В то время всем хотелось больше знать о восстановлении и постройках. Я велел Дастину сообщать новости о проектах реконструкции в местные новости. Не включил свое имя в веб-сайт компании «Восточное побережье». И никаких упоминаний о Бринн.

Я скрывался настолько долго, насколько мог, но устал, и понимаю, что не могу быть с Саванной, не избежав внимания СМИ. Как она сказала, это комплексная сделка, и я ни за что не попрошу ее покинуть группу.

— Вообще-то, у меня сегодня с ними встреча. Я имею в виду родителей Джулс. Я расскажу им всю правду. Мой адвокат поможет. Деньги для борьбы в суде, если они этого захотят, у меня есть. Наконец-то я чувствую себя в достаточной безопасности, чтобы признаться.

Я смеюсь и нерешительно улыбаюсь. Я готовился к встрече с Ларками, но со всем миром? Поговорим о том, как нырнуть в омут с головой.

— Не знаю, чем закончится вся эта история с секс-видео и отношениями с самой печально известной рок-звездой нашего поколения, но мой адвокат заверил меня, что моей опеке над Бринн ничего не угрожает.

Сав морщится, будто чувствует себя виноватой, затем меняет тему.

— Бринн знает?

— Да. Я не лгу своей дочери. Она знает, что я не ее родной отец, и что ее биологический отец был не очень хорошим человеком. Она также знает, что будет лучше, если мы никому об этом не скажем. Она никогда не любила своих бабушек и дедушек, так что точно бы им не рассказала. Правду знаем только мы с Бринн, Шэрон и мой адвокат. Мой отец подозревал это перед смертью, потому что Джулс доверилась ему, как главе нашей церкви, после того, как ее изнасиловали. А теперь ты и весь Интернет в курсе.

Она закрывает глаза и прижимает ладонь ко лбу, затем расстроено стонет.

— Я продолжаю повторять это. Знаю, звучит как заезженная пластинка, но мне очень жаль. Этого никогда бы не случилось, если бы не я. Надо было быть более осторожной. Надо было держаться…

— Не говори так, — перебиваю я ее. — Не смей говорить, что тебе следовало держаться от меня подальше. Вселенная вернула тебя мне не просто так, Саванна. Ты и я — это судьба. Нам предначертано быть вместе с тех пор, как ты столкнула меня с качелей во втором классе. Я влюбился в тебя еще до того, как упал на землю, так что не обесценивай этого. Не преуменьшай. Мы пройдем через это, мы все преодолеем и будем вместе. Это? Ты и я? Мы созданы друг для друга. Ты это знаешь. Я это знаю. Чертова вселенная это знает, и очень скоро об этом узнает весь мир.

Губы Саванны расходятся в легкой улыбке, а глаза вспыхивают счастьем. Затем она всхлипывает и вытирает несколько слезинок.

— Думала, ты считаешь меня негодницей. Кажется, ты говорил, что я слишком дикая и врежу тебе.

Я окидываю взглядом ее лицо. Серые глаза. Ухмыляющиеся губы. Небольшую россыпь веснушек на носу. Даже со спутанными, непослушными серебристыми волосами она идеальна. Мой идеальный шторм.

— Да. Но ты моя негодница. И моя дикарка.

Она смеется сквозь слезы, и это громко, хрипло и по-настоящему. Как солнечные лучи, пробивающиеся сквозь тучи.

— Знаешь, эту собственническую сторону, которую ты показываешь, можно считать красным флагом.

Теперь моя очередь смеяться.

— Мне кажется, красный всегда был твоим любимым цветом.

Она игриво закатывает глаза, но не отрицает этого. Не спорит.

— Хочешь потенциально хорошие новости? — спрашивает она через минуту.

В ее голосе слышна едва уловимая легкость, которую, я знаю, она ощущает лишь частично.

— Я хотела подождать, прежде чем тебе рассказывать, пока не примут окончательного решения, но сейчас самое подходящее время.

Я ложусь на кровать и держу телефон над собой. Саванна сидит в кресле на чем-то похожем на крыльцо или террасу. Сейчас около полудня, и погода, кажется, стоит прекрасная.

— Расскажи мне хорошие новости, рок-звезда.

— Возможно, нам удастся заключить новый контракт с лейблом. Теперь на моей стороне вся группа. Мы не хотим распадаться. Хотим больше гастролировать. Продолжать писать музыку. Но не в том же темпе, понимаешь? Хаммонд составил новый контракт. Он даже угрожал уйти вместе с нами, если ничего не получится.

— Серьезно?

Я, на самом деле, в шоке. Судя по тому, что я о нем слышал, он определенно показался мне марионеткой лейбла. Не ожидал, что он попытается помочь. Саванна кивает, широко раскрыв глаза, и наблюдает за чем-то рядом с экраном телефона.

— Знаю. Но в его защиту могу сказать, что он отговаривал нас подписывать первый контракт. — Она пожимает плечами. — Надо было его послушать. Новый контракт требует год перерыва между гастролями и на треть меньше выступлений. Контроль над всеми нашими треками для следующих двух альбомов и право перезаписать песни с наших предыдущих альбомов, когда истечет срок действия первоначального контракта.

У меня отвисает челюсть. Это звучит... невозможно. Удивительно, но невозможно. Лейбл ни за что на такое не пойдет. Саванна, должно быть, читает мои мысли по выражению моего лица, потому что смеется.

— Я знаю. Хэм говорит, что они, вероятно, попытаются пересмотреть некоторые пункты, но он думает, что у нас есть шанс. Им не захочется терять самую популярную музыкальную группу, особенно теперь, когда они знают, что мы с радостью найдем применение своего таланта в другом месте, а не распадемся, и не захотят терять Хаммонда.

Она морщится и слегка ерзает в кресле.

— У нас есть шанс, Леви. Реальный шанс, что это сработает. И на этот раз мы, наконец, сможем сделать это на своих условиях. Больше никаких концертов до потери пульса, никаких убийственных дедлайнов. Больше не нужно жить в автобусах и гостиничных номерах десять месяцев в году. Меньше стресса. Меньше напряжения. Только музыка и группа. И, черт возьми, Леви, это все, чего я хотела с тех пор, как мы начали. У нас действительно может получиться.

Я улыбаюсь ей. Стараюсь получить подпитку от ее радостного волнения.

Хочу ли я этого для нее? Я говорил серьезно, что ее место на сцене. Но также и рядом со мной. Как у нас все получится, если она вернется в группу? К гастролям, записям и всему, чем занимаются известные музыканты. Как долго мы продержимся?

Однажды она предпочла мне эту жизнь. Сделала бы она это снова?

— Я рад за вас. Очень надеюсь, что у вас все получится.

Я говорю правду, но часть меня противится этому.

— Как там Пол Нортвуд?

Мне нужно сменить тему, но я не знаю, почему мой мозг переключился на золотого мальчика Голливуда. Хочу поморщиться, но сдерживаюсь. Вместо этого сосредотачиваюсь на том, как губы Сав растягиваются в ухмылке.

— Опять ревнуешь, пиписька?

Я сопротивляюсь желанию закатить глаза, но не могу бороться с усмешкой. Она хихикает и виляет бровями, глядя на меня.

— Сегодня мы снимали отличную сцену. Я полуголая. Красное вино и шоколад. Было очень сексуально.

Я стискиваю зубы. Ради себя.

— Или, по крайней мере, так казалось. Пока я не вонзила ему в спину поварской нож и не столкнула с балкона виллы.

Я смеюсь, и она пожимает плечами.

— Тебе не о чем беспокоиться, Леви. У тебя нет соперников. И никогда не было.

Я улыбаюсь и стараюсь контролировать дыхание.

Возможно, не среди мужчин. А как насчет стадиона, полного зрителей? Или страны со стадионами, полными зрителей? Могу ли я соперничать с ними?

— Этот ребенок должен быть со своей семьей, — говорит мама по телефону. — Ты не должен брать на себя эту обязанность.

Я в двух секундах от того, чтобы бросить трубку. Не понимаю, почему я еще этого не сделал.

— Ее семья — я. Она должна быть со мной, там она и останется.

Я расстроен, раздражен и истощен, и эти эмоции отражаются в моем тоне. Она звонила мне не переставая со среды, когда я встречался с Ларками. В итоге, я сдался и ответил, просто чтобы положить этому конец, а затем десять минут слушал, как она отчитывала меня за то, что мне следовало ответить раньше. Будто мне мало беспокойства из-за всех придурков с камерами возле моего дома. Мне не нужно еще один раздражающий фактор, и по какой-то чертовой причине я не могу заставить себя заблокировать ее.

— Ее кровь — Хелен и Уильям. Наполовину. Ты не можешь думать, что справишься с ее воспитанием лучше них. Особенно сейчас, когда эта девушка вернулась. Леви, теперь ты замешан в сексуальном скандале? Я всегда знала, что от нее одни неприятности.

Я не стал отвечать на ее слова о Саванне. Мнение моей матери не имеет значения. Оно — просто воздух.

— Ну, что скажешь в свое оправдание? Если бы у тебя был разум, которым Бог наградил тебя, ты бы вернул ребенка Ларкам. Для тебя так лучше. Ты понятия не имеешь, какая кровь течет по венам этого ребенка.

— Ребенка зовут Бриннли, и адвокаты уже сказали Уильяму и Хелен, что она останется со мной. Она — моя дочь. То, что течет в ее венах, не имеет значения, и если Ларки попытаются подать на меня в суд, то просто потратят свое время и деньги, потому что не выиграют.

Я смотрю на часы. Шэрон должна с минуты на минуту заехать за Бринн. Она берет ее за покупками одежды к школе. В этом году Бринн решила, что я недостаточно крут, чтобы возить ее за покупками. Как, черт возьми, лето почти закончилось?

— Поверь мне, Леви, тебе будет лучше, если ты просто подпишешь отка…

— Мама. Прекрати. Этот разговор закончен.

На другом конце линии раздается фырканье, затем долгий медленный вдох, за которым следует долгий медленный выдох, прежде чем она снова говорит:

— Все, что я делала в этой жизни, было для тебя.

Я усмехаюсь. Меня всегда поражало, насколько сильно мама верит в собственные заблуждения. Будто манипулирование стихами из Библии ради контроля надо мной всегда делалось мне во благо. Она использует религию как оружие. Чтобы чувствовать свое превосходство, чтобы оправдать свою ненависть, и действительно верит в то дерьмо, которое несет. В своем уме она на самом деле видит себя самоотверженной, святой матерью.

— Хорошо, — говорю я спокойно.

— Помни, что я пыталась. — И вешает трубку.

Я зажимаю переносицу большим и указательным пальцами. Все это вызывает у меня мигрень. Я скорее предпочту еще один сплав по чертовым порогам, чем еще один телефонный разговор с Джудит Купер.

Входная дверь открывается, затем закрывается, и на кухню входит Шэрон.

— Господи, эти люди когда-нибудь уходили?

Она хмуро оглядывается через плечо, будто ее взгляд проникнет через стены и достигнет кретинов-папарацци. Я качаю головой.

— Пока нет.

Я продолжаю надеяться, что им надоест и они свалят отсюда, как только вся эта неразбериха уляжется, но на данный момент СМИ считают Сав Лавлесс все еще помолвленной с Торреном Кингом и видят во мне потенциального разлучника.

— Ты сказал Саванне?

— Нет.

— Разве тебе не стоит ей рассказать?

— Нет.

Я не собираюсь беспокоить ее этой ерундой. Съемки еще не закончены. Она обеспокоена переговорами по контракту с лейблом. Чувствует себя ужасно из-за того, что новости об удочерении Бринн приобрели глобальный масштаб. Я не собираюсь наваливать еще больше дерьма сверху. Кроме того, Сав и СМИ идут рука об руку, верно? Если она мне нужна, я должен решить, смогу ли с этим справиться.

Шэрон вздыхает и ставит сумочку на прилавок, поэтому я зову Бринн сверху.

— Босс, мисс Шэрон здесь!

Через несколько секунд Бринн сбегает по лестнице на кухню. На ней джинсовые шорты и футболка с эмблемой «Бессердечного города», она плюхается на пол и начинает натягивать обувь.

— Я знаю, что хочу на день рождения.

Я поднимаю бровь.

— Думал, ты хочешь членство в цифровой энциклопедии.

— Уже нет. — Бринн снова встает и улыбается мне. — Я хочу электрогитару, как у Сав.

— Что не так с акустикой, которую она тебе отдала?

— Это другое, папа. — Моя дочь закатывает глаза и вздыхает. — Теперь она твоя девушка, так что поможет тебе выбрать хороший инструмент.

Конечно. Я перевожу взгляд на Шэрон и вижу, как она ухмыляется мне. Со всем вниманием средств массовой информации единственное, на чем сосредоточилась Бринн, — это отношения между мной и Саванной. Бринн уже знала, что ее удочерили, так что это ее не беспокоило. Но после того, как я объяснил, что Сав на самом деле не помолвлена с Торреном Кингом, Бринн зацепилась за то, что мы с Сав встречаемся.

В такие времена я бы хотел, чтобы она не была таким продвинутым читателем. Я могу поставить режим родительского контроля на ее планшет, но не могу запретить ей смотреть на печатные журналы в очереди к кассе в магазине.

Честно говоря, она справляется со всем этим лучше, чем я ожидал, но мне постоянно приходится напоминать ей, что у Сав в Лос-Анджелесе своя жизнь. Что у меня с ней отношения, но мы не совсем встречаемся, и я не знаю, что это значит для нашего будущего. Я пытаюсь подготовить свою дочь к тому, к чему еще даже сам не готов.

Я пытаюсь бороться с мучительным чувством, что обрек дочь на очередную потерю. Я делаю все, что могу, но, черт возьми, этого никогда не бывает достаточно.

Я снова смотрю на Бринн.

— Посмотрим, что я смогу сделать.

Мне никак не заполучить точно такую же гитару, как у Саванны. Она изготовлена на заказ и, вероятно, стоит небольшое состояние. Но я мог бы достать что-то подобное к вечеринке по случаю ее дня рождения.

Я вручаю Шэрон свою кредитку и смотрю ей в глаза.

— Используй ее для одежды, — настаиваю я.

Она берет ее со смиренной улыбкой, но я знаю, что она ей не воспользуется. Мне просто нужно придумать, как доплатить ей в следующем месяце, когда появится платежная ведомость.

— Готова, босс?

Бринн улыбается Шэрон и показывает ей два больших пальца.

— Готова, мисс Шарон!

Я провожаю их до двери, затем наблюдаю с крыльца, как они забираются в машину Шэрон. Придурки с камерами снуют вокруг и фотографируют, и я бросаю на них сердитые взгляды. В пятницу я обратился к шерифу округа, и с тех папарацци разбили лагерь через улицу. Не знаю, как долго это продлится, но на данный момент патрульная машина объезжает квартал раз в час. Когда Сав вернется, нам придется придумать что-нибудь еще.

Если она вернется.

Я поворачиваюсь и иду обратно в дом.

Еще одна неделя в Портофино. Потом Нью-Йорк. Затем...

Она не упоминала, что останется в Северной Каролине, и я бы никогда не попросил ее об этом. В этом маленьком городке ей будет слишком тесно. Я это знаю. Но Сав также не просила меня поехать с ней в Калифорнию. И даже если бы она это сделала, уехал бы я?

Я выхожу на террасу и смотрю на прибой. Сегодня на пляже многолюдно. Это началось со дня отъезда съемочной группы и снятия ограждений. Я опираюсь руками на перила террасы, отмечая, насколько по-другому себя чувствую без кольца. Я снял его в день отъезда Сав.

Этот дом я строил не для Саванны. Не совсем. Это означало бы, что я ожидал ее возвращения ко мне, но я не ждал.

Я надеялся.

Мечтал.

Но никогда не ожидал.

Я не строил его для нее. Я строил его в память о ней. Каждая линия на чертежах была проведена с определенной целью. У каждой комнаты имелось предназначение, связанное с Саванной. Даже цвета выбирались с учетом ее образа. Ее настроения. Ее мечтаний.

Я не мог быть с ней, но не мог быть и без нее, поэтому встроил ее в стены. Погрузился в Саванну единственным известным мне способом.

Было ли это справедливо по отношению к моей жене? Возможно, нет. Но мы с Джулианной никогда не пытались сделать наш брак настоящим. У нее были свои способы справляться с этим, а у меня — свои.

Если я закрою глаза, могу представить Саванну здесь. Как она репетирует свои песни в музыкальной комнате. Ставит свои скейтборды на стойку на стене прихожей. Печет оладьи на оборудованной кухне. Проводит долгие, ленивые утра со мной вот здесь, на этой террасе.

Но кто эта Саванна из моих фантазий? И когда зайдет солнце, где мы закончим день? В моей спальне, переделанной из гостевой, или в спальне моей покойной жены?

Я крепче сжимаю перила руками, до боли надавливая на основание безымянного пальца. Никакого силиконового барьера. Никакого кольца.

Если бы Саванна попросила меня переехать с ней в Калифорнию, я бы согласился?

Громкий стук в дверь вырывает меня из раздумий. Я смотрю на часы и возвращаюсь в дом. Это могут быть Бринн и Шэрон с покупками. Возможно, Бринн забыла свой ключ.

Я настораживаюсь, когда в дверь снова громко стучат, и ускоряю шаг.

Если это очередная гиена с фотокамерой, или какой-нибудь репортер из желтой газетенки, я могу выйти из себя. Распахиваю дверь как раз в тот момент, когда человек по ту сторону поднимает кулак для нового стука.

Некоторое время просто смотрю на него, и на его лице появляется хитрая ухмылка.

Выйдя на крыльцо, я заставляю посетителя отступить на шаг, и закрываю дверь. На улице объективы фотоаппаратов направлены прямо на меня. Я стискиваю зубы и скрещиваю руки на груди.

— Когда тебя выпустили, — хрипло спрашиваю я, и Терри усмехается.

— Около полугода назад. За примерное поведение.

Я не смеюсь над его шуткой. И не отвечаю его жуткой чертовой ухмылке. Просто смотрю на него прищуренным взглядом и стараюсь сохранять хладнокровие.

— Где она? — спрашивает он наконец, и я выпрямляюсь. Во мне пробуждается защитный инстинкт.

Я не подпущу его к Шэрон ближе чем на пятьдесят футов. Она слишком усердно работала, чтобы позволить этой грязной заднице потратить ее жизнь на то, чтобы попытаться испортить все, что она сделала. Внимательно его рассматриваю. Новая одежда. Новая обувь. Темные вьющиеся волосы все такие же длинные и спутанные, насколько я их помню, но выглядят так, будто их недавно вымыли.

Но его глаза. Эти глазки-бусинки с пожелтевшими белками.

Примерное поведение — моя задница.

— Она не хочет тебя видеть.

Он снова смеется. Ему плевать. Будто это для него игра.

— Откуда ты знаешь? Ты у нее спрашивал?

— Я знаю.

Я бросаю взгляд через его плечо. Когда в последний раз мимо проезжала полицейская машина? Будут ли они здесь с минуты на минуту или мне придется ждать еще час? Я быстро осматриваю его перед тем, как наградить еще одним убийственным взглядом.

— Ты задержался. Уходи.

Не поворачиваясь к нему спиной, тянусь, чтобы открыть дверь, но он делает шаг вперед.

— Отойди, нахрен, Терри.

Сначала он сердито прищуривается, а потом выдавливает улыбку.

— Я просто хочу поговорить с ней. Хочу поздороваться. Я должен узнать ее получше, раз скоро мы будем проводить вместе много времени, верно?

— Держись от нее подальше, — предупреждаю я дрожащим от силы сдерживания голосом. Еще раз делаю беглый осмотр его тела, ища очертания пистолета или спрятанной кобуры, но ничего не вижу. — Убирайся к черту с моей собственности.

— Ты не сможешь долго держать ребенка вдали от меня. Мы — родная кровь.

Каждое нервное окончание в моем теле гудит. В ушах начинают звенеть тревожные сигналы. Я задерживаю дыхание. На этот раз, глядя на него, обращаю внимание на другие вещи. Темно-каштановые вьющиеся волосы. Светло-голубые глаза. Никакой ямочки на подбородке. Я с трудом сглатываю, прежде чем спросить:

— О ком ты говоришь?

Его губы расплываются в широкой ухмылке, обнажая пожелтевшие зубы. Когда он отвечает, кажется, будто только что рассказал анекдот, а я — самая соль его шутки.

— О моей дочери, конечно.

Я моргаю, глядя на него, и сжимаю дверную ручку в кулаке. Бринн.

— Врешь.

Он пожимает плечами.

— Думаю, мы всё узнаем после теста на отцовство.

Бл*ть. Бл*ть. Бл*ть.

Чем больше я смотрю на него, тем больше в это верю. Шэрон говорила, что Терри толкал наркоту на вечеринках в колледжах. Джулианну чем-то накачали на вечеринке. Она сказала, что парень опасен. Она была непреклонна в своем желании покинуть наш родной город. Вот так я и оказался здесь, на побережье. Когда Джулс позвонила мне и сообщила о своем диагнозе, она уже жила здесь. Домой к родителям возвращаться отказывалась. Я считал, что причина заключалась в ее ужасных родителях, но теперь...

— Это не важно, — медленно говорю я, пытаясь скрыть панику. — Ни один судья в здравом уме не отдаст тебе опеку над ребенком, родным или любым другим.

И я в это верю. Знаю, что у него ничего не получится. Бринн придется пройти через ад, но я почти уверен, что ее не заберут у меня и не отдадут этому ублюдку. Терри фыркает и закатывает глаза. Опекунство его не интересует. Ему нет дела до Бринн. И тут меня осеняет.

— Тебя подослали Ларки.

Он игнорирует меня и достает из кармана пачку сигарет. Сует одну в рот и закуривает, пока мои мысли обретают словесную форму.

— Бринн нужна не тебе, а им. Что они тебе обещали?

Он медленно выпускает из ноздрей струйки дыма и приподнимает бровь.

— Гребаные деньги по страховке жизни, не так ли?

Он улыбается и подмигивает мне.

— И все, что мне нужно сделать, это сдать тест и задержаться на несколько судебных слушаний.

Моя кровь вскипает. Они опустились так низко, что царапают дно гребаного ведра с отбросами, просто чтобы попытаться получить контроль над Бринн. Им все равно, как это на ней отразится. Им, черт возьми, плевать, как бы это отразилось на их дочери.

— Не выйдет, — рычу я. — Я ни за что не позволю им забрать ее у меня. Можешь, бл*ть, так им и передать. Уильям и Хелен Ларк заберут у меня ребенка только через мой гребаный труп.

Дерзкая ухмылка исчезает с лица Терри, и он мерзко скалится.

— Это можно устроить.

Я в секундах от того, чтобы ударить его. Если он сделает ко мне хотя бы один шаг, я не сдержусь. Потом на дороге появляется автомобиль, и мы оба смотрим на него. Я ожидаю увидеть полицейскую машину, проезжающую для ежечасного патрулирования, но это Шэрон и Бринн возвращаются из магазина.

Я вижу момент, когда Терри узнает, кто за рулем, потому что его тело напрягается так же, как и мое. Я смотрю на машину, желая, чтобы Шэрон уехала, но вместо этого она сворачивает на подъездную дорожку.

— Какого хрена, — рычит Терри и направляется к машине. — Шэрон? Шэрон.

Я встаю перед ним и толкаю его в грудь.

— Назад, — рычу я, снова пихая его, когда он пытается обойти меня. — Назад, черт возьми, Терри.

— Шэрон! — кричит он. — Чертова сука! Эта сука засадила меня за решетку. Ты упекла меня в е*аную тюрьму!

Я снова толкаю его, тесня назад всем телом, а он изо всех сил пытается пройти мимо меня. Он тянется за спину, и я перехватываю его руку как раз в тот момент, когда он достает что-то из-за пояса.

Гребаный пистолет.

— Бегом в дом! — кричу я, чертовски надеясь, что Шэрон и Бринн меня услышат. Что они смогут добраться до двери быстрее, чем этот мудак вытащит свой пистолет. — Быстро в чертов дом!

Терри кряхтит, борясь со мной, и я слышу, как хлопают дверцы машины, когда сбиваю его с ног. Даже прижатый к асфальту, он не прекращает попыток добраться до Шэрон. Он одержим. Он — чертов псих, и единственное, что играет мне на руку, это его мелкие габариты по сравнению со мной. Он всегда был таким чертовски маленьким?

— Вернись, тварь!

Он пытается ударить меня коленом в живот. Я слышу вокруг нас щелчки. К нам приближаются гребаные папарацци.

— У него пистолет, — кричу я им. У меня тут потасовка с Терри, а я беспокоюсь за этих мудаков. Они станут причиной чьей-нибудь смерти. — Назад. Вызовите полицию. У него чертов пистолет.

— Я убью ее! И тебя убью!

— Заткнись, — выдавливаю я, затем убираю от него одну руку, чтобы врезать ему в бок.

Он хрипит, но не перестает кричать. Не перестает бороться. Я стараюсь следить за его руками. Пока его руки на виду, у нас все хорошо. Шэрон и Бринн внутри, в безопасности.

Но я начинаю чувствовать, что прижимаю его к асфальту уже целую вечность. Я обливаюсь потом. Задыхаюсь. Так стараюсь не паниковать, но не выдерживаю.

— Кто-нибудь, вызовите гребаных копов! — кричу я на окружающих меня идиотов, и тут слышу полицейскую сирену. Затем звук захлопнувшихся дверей. Крики и топот.

Кто-то кричит на папарацци, предупреждая, что если они не покинут мою частную собственность, их арестуют. Мне плевать, если они не уйдут. Я жду, пока полицейский возьмет под контроль мудака с пистолетом, но они не успевают добраться до меня.

Я, должно быть, ослабил хватку, отвлекся, потому что Терри удается вывернуться и врезать мне локтем в челюсть. Пистолет стреляет, все кричат, а затем Терри бросается наутек.

Вскочив на ноги, я бегу за ним, но передо мной встает полицейский и толкает меня в грудь.

— Остановись. Его поймают. Оставайся здесь.

Я смотрю на офицера передо мной. Макс. Я знаю его с момента переезда сюда. Бринн взрослела на его глазах. Его жена заполняла нашу морозильную камеру едой, когда рак Джулианны обострился, и мы проводили много времени в больнице. Они были на ее похоронах.

— Ты ранен?

Я смотрю на свое невредимое тело, затем на асфальт. Пистолет исчез.

— Нет. — Я киваю в ту сторону, куда побежал Терри. — Он все еще вооружен.

Подъезжает еще одна патрульная машина. Раздаются новые предупреждения папарацци. По крайней мере, сейчас они вернулись обратно через улицу. Я вижу, как двое офицеров обсуждают что-то в стороне от моего двора.

— Леви. Кто, черт возьми, это был?

Я снова смотрю на Макса. Его вопрос на минуту шокирует, а потом я вспоминаю, что Терри не являлся печально известной фигурой в этом городе. Его арест имел довольно широкую огласку, но здесь он не привлек такого внимания, как в городе, где я вырос.

Я раздумываю над вариантами. Вглядываюсь в лицо Макса и не вижу ничего, кроме беспокойства.

— По-видимому, биологический отец Бринн. Терри Мартин. — Я делаю глубокий вдох и осматриваю улицу, где исчезли полицейская машина и Терри. Сирены все еще слышны. — И мне нужен запретительный судебный приказ. И, вероятно, не один.

Глава 38

САВАННА

Я нажимаю вызов в пятый раз за пять минут.

Меня сразу же перенаправляет на голосовую почту.

Я почти готова потерять голову. Отключившись, снова набираю номер, пока пристегиваю ремень безопасности. Я не летала коммерческими рейсами несколько лет. Для туров пользовалась самолетом лейбла, а студия зафрахтовала для нас частный самолет, чтобы добраться до Портофино. Это произошло в последнюю минуту, но я смогла сама зафрахтовать себе самолет из Милана до Роли.

Я в любом случае уже планировала прилететь на день рождения Бринн. Если улечу на несколько дней раньше, это никак не навредит фильму.

Я снова набираю номер. Голосовая почта.

— Привет, это я. Я в самолете. На борту есть Wi-Fi, и я согласовала звонок с пилотом, так что, пожалуйста, позвони мне, как только получишь сообщение.

Я делаю паузу. Дважды открываю рот, чтобы сказать это, но не могу. Мне кажется неправильным делать это по телефону.

— До скорого.

Я отключаюсь, потом смотрю на Рыжего на сиденье рядом со мной. Спящая на его коленях шестидесятифунтовая собака вызывает у меня улыбку, несмотря на обстоятельства. Я понятия не имею, что делать, когда Зиггс приспичит пописать. От Милана до Роли чуть больше тринадцати часов без пересадок, и она ни хрена не выдержит. Мы взяли с собой несколько собачьих подстилок, так что посмотрим.

Рыжий смотрит на меня, и я пожимаю плечами.

— Все еще не отвечает.

— Постарайся не волноваться. Поспи немного. Он, наверное, занят.

Я киваю. Да, занят.

Открыв телефон, пролистываю статью, присланную мне Хаммондом. Леви спорит с Терри. Леви прижимает Терри к земле. Леви с ссадиной на челюсти и хмурым взглядом разговаривает с офицером.

Произошла стрельба. О раненых неизвестно. Возлюбленный Сав Лавлесс. Подозреваемый на свободе.

Мои нервы на пределе. Я беспокоюсь за Леви и Бринн. Мне страшно за маму. Что ему на этот раз от нее нужно? Из поиска в Интернете я узнала, что его освободили полгода назад. Все это время он ее искал? Насколько я знаю, она не фигурировала ни в одной статье в сети. Только мои фотографии с Леви и пересуды о его приемной безымянной дочери.

Не представляю, как он ее нашел, но почти уверена, что виновата я.

Во всем виновата я.

Включив телевизор перед собой, просматриваю доступные фильмы. Есть куча ромкомов с Полом Нортвудом, которые меня смешат. Мир не готов увидеть Пола в другой роли. Распутный Пол Нортвуд, отмывающий деньги и торгующий наркотиками? Домохозяйки сойдут с ума.

И пусть подождут, пока не увидят, как я его убью.

Во мне вспыхивает искорка озорного ликования, прежде чем я вспоминаю, где нахожусь и куда направляюсь. Я выключаю телевизор и достаю записную книжку с текстами песен. Надев наушники, прокручиваю на телефоне сырые варианты мелодий, и пишу. По крайней мере, из всей этой кутерьмы я получила несколько песен.

Песни и Леви.

Я улыбаюсь.

Это действительно все, чего я когда-либо хотела, не так ли? Цель, отдушина и он.

Спустя три часа полета звонит мой телефон, и я мгновенно отвечаю. Мой приглушенный голос полон беспокойства.

— Леви. Все в порядке? Что происходит?

Он вздыхает, и легкое облегчение, которое я испытала при виде его имени на экране телефона, исчезает.

— Леви. Какого черта происходит?

— Тебе не следовало улетать, Сав. Ты должна сниматься в Италии.

Властность в его тоне раздражает.

— Позволь мне самой беспокоиться о моем графике съемок.

— Просто сказал. Не к чему было срываться…

— Леви. Замолчи. Я уже на высоте тридцати пяти тысячах футов, так что откажись от папочкиных нравоучений и ответь на мой чертов вопрос.

Он слегка смеется, что вызывает у меня ухмылку, а затем снова вздыхает.

— Полагаю, ты видела, кто меня навестил?

— Да. Шэрон в порядке? Как он ее нашел? Чего ему, вообще, от нее надо?

Тишина.

— Леви. Шэрон в порядке?

— Да. Она в порядке. Ошарашена, но в порядке. Однако изначально он пришел не за Шэрон.

Я охаю.

— За мной? Черт, это действительно все моя вина. Бл*ть.

— Не за тобой. Вообще-то, он даже не упомянул тебя. — Он выдерживает паузу, делает вдох и выдох. — Он пришел за Бринн.

Что? За Бринн...

— Бессмыслица какая-то. Зачем ему Бринн?

Больше тишины.

— Леви, Иисусе, просто скажи мне.

— Он утверждает, что является биологическим отцом Бринн.

Теперь уже я потеряла дар речи. Просто учащенно дышу, глядя в пол перед собой. Три раза пытаюсь что-то сказать, но не могу подобрать слов. Когда я, наконец, говорю, то всего лишь одно слово. Это все, что мне удается.

— Нет.

— Да. Я не хотел в это верить, но все сходится. Я только что провел последние несколько часов со своим адвокатом и полицейскими. Ларки нашли его и подкупили страховкой жизни Джулс. Терри должен был подать прошение об опеке и в случае победы отдать Бринн Уильяму и Хелен.

— Ты, черт возьми, шутишь. У них ничего бы не получилось.

— Особенно после всего этого дерьма. Но Ларки в отчаянии, а отчаянные люди опасны и импульсивны. Они считают, что общая кровь дает им право владеть человеком. Они ошибаются. Генетика не гарантирует родства. Они не хотят знать Бринн. Они хотят контролировать ее так же, как пытались контролировать Джулс.

Он прав. Общая кровь не означает семью. Так говорила Мэйбл. Группа — моя семья. Леви — моя семья. Не знаю, почему люди этого не понимают. С таким же успехом семья может быть тем, что вы создаете, а не тем, где вы родились. Иногда семья, которую выбираете вы, лучше.

— Мне очень жаль, Леви. Если бы мы могли скрыть наши отношения от таблоидов, такого бы никогда не произошло.

Он издает мрачный смех.

— По иронии судьбы, таблоиды, вероятно, мало повлияли на этот гребаный бардак. Все благодаря моей маме.

Я охаю.

— Твоей маме?

— Старые документы отца. Записи его консультаций. Она прибиралась в его кабинете, нашла их и отнесла Ларкам.

Стерва.

Полная мерзавка. Я даже не способна говорить из-за бушующего во мне гнева. Я даже могу задохнуться. Из всех случаев, когда я ненавидела маму Леви, ни один не сравнится с тем, что я сейчас чувствую.

— Когда ты приземлишься? — прерывает голос Леви поток ненавистных мыслей, наполняющих мою голову. — Когда я смогу тебя увидеть?

Я нажимаю на экран перед собой и смотрю на обратный отсчет полета.

— В девять часов.

— Хорошо. Тогда, до скорого, негодница.

Я ухмыляюсь.

— Тебе это нравится.

Я слышу тихий смех.

— Да.

Я прохожу через дверь гаража в дом Леви. Он оставил ее незапертой для нас, так что нам не пришлось иметь дело с придурками на улице.

— Саванна!

Бринн обнимает меня, прежде чем Зигги набрасывается на нее, опрокидывая на задницу. Она хихикает и чешет голову Зигг, затем Рыжий поднимает ее на ноги.

— С ранним днем рождения, Босс. Я забыла твой подарок, но он должен прибыть сюда через несколько дней.

Она снова обнимает меня, на этот раз крепче, и именно в этот момент появляются Леви и Шэрон. Я киваю обоим, прежде чем снова сосредоточиться на Бринн. Приглаживаю ее волосы назад и с таким же энтузиазмом возвращаю объятие.

— Как ты держишься?

Она пожимает плечами и отстраняется, смахивая с лица несколько слезинок.

— Мне немного страшно, но это не важно. Папа — мой папа. Это не изменится.

Я улыбаюсь ей и киваю. Она намного мудрее своего возраста. Уверена, во многом это связано с детством с больным родителем, но тот факт, что Леви всегда честен с ней, также играет роль. «Я не лгу своей дочери», — сказал он мне как-то. От этого я люблю его еще больше.

— Совершенно верно, — подтверждаю я, изучая ее лицо. — Это не изменится. Он — твой папа. Ты — его дочь. Это навсегда. Вот что важно.

Забавно. Когда я впервые встретила Бриннли, вообще не могла найти в ней черты Леви. Искала тщательно, но так и не нашла.

Но теперь, несмотря на то, что я знаю правду, я вижу Леви повсюду. В ее серьезно нахмуренных бровях. В теплой заботе в ее глазах. В том, как она поджимает губы, когда критикует, как и ее отец. В ее остром уме. В ее старательности. Пусть она и не родная Леви, но она его дочь вдоль и поперек. Это абсолютно невозможно отрицать.

— Итак, что сегодня за слово? — спрашиваю я, меняя тему, и наслаждаюсь тем, как светлеет ее взгляд и возвращается улыбка.

— Брюзга. Существительное. Сварливый, раздражительный и обычно старый человек.

Я ухмыляюсь и перевожу взгляд на Леви. Он поднимает бровь в вызове.

— Не смей, — предупреждает он, и я вскидываю бровь, прежде чем начать говорить.

— Леви Купер был известен всему городу как недружелюбный брюзга.

Он качает головой, а Бринн хихикает.

— Пять с плюсом, Сав! — Я делаю драматический поклон, а затем она хлопает в ладоши. — Ой, чуть не забыла! Я выучила песню. Хочешь послушать?

— Эм, ага. Только сначала дай мне секунду с твоим папой и Шэрон. Отведи Зиггалисиус в музыкальную комнату, а я приду через секунду, хорошо?

Бринн разворачивается и бежит через дом, а Зигги следует за ней без каких-либо подсказок.

Моя собака ищет любую возможность меня заменить.

— Ты просто не могла удержаться, — сухо говорит Леви.

Я подмигиваю ему и пожимаю плечами.

— Это словно кинуть обратно мячик. Я должна была это сделать.

Как только я убеждаюсь, что Бринн вне пределов слышимости, беру Леви за руку и вступаю в его объятия. Он притягивает меня к своей груди и целует в макушку. Без каких-либо лишних вопросов. Я не скрываю этого от Рыжего или мамы. Пытаться, в любом случае, бессмысленно. Вместо этого просто расслабляюсь в его объятиях и вдыхаю его запах. Каждый раз, когда я уезжаю, я скучаю по нему все больше и больше.

— Есть новости? — наконец спрашиваю я, и Шэрон качает головой.

— Нет. Пока никаких.

Мы идем на кухню, и я сажусь за островок. Леви ставит передо мной и Рыжим стаканы с водой и знакомит с ситуацией.

На арест Терри выписан ордер. Все его ищут. Скорее всего, он вернется обратно в тюрьму, потому что не должен носить при себе оружия. Мало того, он разрядил его в присутствии людей, крича на улице, полной папарацци, что собирается убить мою маму.

Мерзкая сволочь.

Хорошая новость заключается в том, что весь этот долбанный беспорядок значительно дискредитировал Ларков, и Леви смог получить запретительный судебный приказ против Терри, Уильяма и Хелен, а также своей матери в качестве меры предосторожности. Кроме того, на пляже дежурят офицеры, а по городу кружат патрульные машины, так что это, наверное, самый безопасный дом в штате. Не то чтобы я думала, что нам что-то сделают. Эти люди не из тех, кто сам выполняет грязную работу, для этого они находят паразита, такого как Терри.

— Как ни странно, кретины снаружи служат дополнительной охраной, — говорит Леви с усталым смешком. Он снова обнимает меня, и я погружаюсь в него. — Его поймают, и скоро все закончится.

Я смотрю на маму. Она нервничает. Выглядит измученной. У меня сжимается сердце. Она так усердно старалась уйти от него, а теперь он вернулся. Даже не знаю, как бы я себя чувствовала, окажись на ее месте. Если бы вернулся Оскар или Шон. Мистер Оглсби. Черт, я ведь тоже была целью Терри.

Я бы чувствовала себя напуганной, злой и чертовски уставшей.

Недолго думая, тянусь через столешницу и беру маму за руку, сжимая. Она вздрагивает, но не отстраняется. Я не знаю, что сказать. У меня нет слов. Я просто позволяю жесту говорить за меня и надеюсь, что то, что я сейчас чувствую, очевидно.

Все нормально. Ты этого не заслуживаешь. Я рядом. Я горжусь тобой. Все будет хорошо.

— Сав, идем! — кричит Бринн из коридора, и грудь Леви позади меня сотрясается от смеха.

Я встаю с табурета и выхожу из его объятий. Поворачиваюсь и напоследок целую его в губы.

— Босс зовет. — Я с ухмылкой поворачиваюсь и направляюсь в музыкальную комнату.

Мы с Бринн немного дурачимся в музыкальной комнате. Она начала разучивать песню Ван Моррисона, и я действительно впечатлена тем, чего она достигла за то короткое время, что учится играть. Она просит меня исполнить «Blackbird» несколько раз, а сама наблюдает за движениями моих пальцев, перебирающих струны, а потом тащит дальше по коридору в комнату отдыха на вечер кино.

— Давай позовем мисс Шэрон, пусть посмотрит с нами. Мы можем устроить девичник, — говорит Бринн, спрыгивая с огромного кресла-мешка и исчезая, прежде чем я успеваю ответить.

Через несколько минут Бринн возвращается с Шэрон и Леви, затем Зигги врезается им в ноги и пушечным ядром падает на кресло-мешок Бринн. Бринн притворно стонет, а я закатываю глаза. Невоспитанная собака-бедствие.

Леви смотрит на меня, спрашивая, согласна ли я на вечер кино с Бринн и Шэрон, и когда я смотрю на свою маму, ее надежда окутана дискомфортом. Она хочет быть здесь со мной и Бринн, но не хочет меня расстраивать.

Я вспоминаю слова Леви. Бринн уже так много потеряла, а моя мама важна для нее. Моя мама для нее безопасное место, и со всей этой херней, которая сейчас творится, она заслуживает любого возможного безопасного места.

Я улыбаюсь и киваю Леви, потом переключаю внимание на маму.

— Какой фильм смотрим сегодня, мисс Шэрон? Обычно выбираешь ты или Босс?

У мамы отвисает челюсть, она потрясенно моргает, а затем улыбается. Когда она отвечает не сразу, Бринн берет инициативу в свои руки.

— Мы выбираем по очереди, и сейчас моя очередь, но так как ты новенькая, выбирать тебе.

Я смеюсь, а когда смотрю на Леви, от его улыбки грудь стискивает в приятном смысле.

Я ломаю голову над выбором, но не знаю детских фильмов. У меня было не то детство, которое включало бы в себя вечера за просмотром сказочных фильмов и семейные узы. Когда на ум так ничего и не приходит, я с улыбкой обращаюсь к Бринн.

— Как насчет того, чтобы ты выбрала, а я выберу в следующий раз.

— Хорошо!

Не теряя времени, она включает фильм, и Леви подмигивает мне, прежде чем выйти из комнаты и закрыть за собой дверь.

***

Я просыпаюсь в кресле-мешке в тишине.

На экране телевизора плавает заставка. Кажется, я заснула посреди третьего фильма о супергероях.

Я смотрю на соседние мешки. Зигги бросила меня после второго фильма, отправившись спать с Рыжим в главную спальню.

В какой-то момент Бринн устроилась рядом с Шэрон, и теперь они крепко спят. Мама обнимает Бринн, деля с ней флисовый плед с маленькими единорогами и радугой. Зрелище приносит столько же радости, сколько и боли.

Я не могу отрицать ревность.

Я никогда не знала ту Шэрон, которую знает Бринн. Но, как ни странно, рада, что она есть у Бринн.

Выбравшись из кресла-мешка и, сдерживая стон, потягиваюсь. Я не могу здесь спать и не хочу бороться с притяжением, исходящим со второго этажа.

Легкими шагами выхожу на цыпочках из комнаты отдыха, иду по коридору, затем поднимаюсь по лестнице в спальню Леви. Когда переступаю порог, обнаруживаю его растянувшимся на кровати с одеялом на бедрах. Его скульптурная грудь обнажена, красивое лицо умиротворено. Я с улыбкой пересекаю комнату.

Медленно приподнимаю одеяло и проскальзываю под него. Изо всех сил стараюсь не разбудить его, но как только матрас прогибается под моим весом, Леви поворачивает голову в мою сторону. Его рука обвивает мою талию, и он притягивает меня к себе, одним плавным движением прижимая к своей груди.

— Достаточно долго, — бормочет он мне в волосы.

Я улыбаюсь ему в грудь и вдыхаю его запах, придвигаясь ближе. Прижимаюсь ухом к его груди, чтобы слышать ровный ритм сердцебиения.

— Эй, Леви? — Я целую его в грудь, и он мычит.

— Да, Саванна?

— Я тебя люблю.

Он ничего не говорит, но его сердцебиение ускоряется. Я чувствую стук там, где прижимаюсь ухом к его груди. Его пальцы на моей талии сжимаются, и он нежно целует меня в голову.

— Скажи это снова.

Я сажусь, чтобы посмотреть на его красивое лицо.

— Я люблю тебя, — повторяю я.

Он протягивает руку и заправляет прядь волос мне за ухо, затем обхватывает рукой мою шею и касается большим пальцем моей губы. Я чувствую его взгляд каждым дюймом своего лица, и он улыбается.

— Ты настоящая?

Я ухмыляюсь и целую его большой палец, прежде чем ответить:

— Я настоящая, если ты настоящий. И это настоящее.

Он медленно садится в постели, пока мы не оказываемся лицом к лицу. Через окна просачивается лунный свет. В доме тихо, комнату наполняет приглушенный звук нашего дыхания.

— Как это будет работать? — спрашивает он наконец.

Я пожимаю плечами.

Открываю рот, чтобы сказать ему, что перееду сюда, но тут же закрываю его. Поежившись, закрываю глаза. Я бы с удовольствием. Просто не знаю, смогу ли.

И могу ли я попросить его переехать в Лос-Анджелес? Заставить их с Бринн покинуть родной город, бросить его бизнес, дом, который он построил?

В этом доме Джулианна присутствует в каждой комнате. Это важно для Бринн, но для меня это будет удушающе.

Я работаю над тем, чтобы простить Джулианну за то, что она сделала. Я понимаю, что она не думала, что у нее есть выбор. Я знаю, что для Бриннли это был лучший исход, но мое сердце все еще болит за Леви.

Подумать только, через что он прошел в те ранние годы. Предательство. Разочарование. Я не могу не задаться вопросом, как бы все было, обернись все иначе, но должна забыть об этом. Можно потратить всю жизнь на размышления о «что, если...».

— Будь честна со мной, Сав. Что происходит у тебя в голове?

Я поджимаю губы и ерзаю на одеяле. Отвожу взгляд, но он осторожно приподнимает пальцами мой подбородок, заставляя посмотреть на него.

— Мы все обсудим. Разберемся. Но ты должна быть честна со мной.

Я делаю глубокий вдох.

— Этот дом прекрасен. Абсолютно великолепен. Но...

— Но приносит боль, — заканчивает он, и я киваю.

— Приносит боль. — Я беру его за руку. — Не знаю, всегда ли так будет. Но на данный момент это больно. И поскольку с лейблом и будущим группы все меняется, я должна быть в Лос-Анджелесе со всеми. Но не могу ожидать, что ты вырвешь отсюда Бринн. Что откажешься от жизни, которую вы создали здесь. От своей компании.

Мы сидим в тишине, сцепив руки. Мне хочется плакать, но я также чувствую надежду. Я знаю, несмотря ни на что, мы справимся. Постепенно приспособимся. Сольем наши жизни в одну.

Тишину, наконец, нарушает Леви.

— Ты, вообще-то, можешь спросить меня. Перееду ли я в Калифорнию. Уйду ли от этой жизни. Ты можешь спросить. Я могу поговорить с Бринн и посмотреть, что она скажет. Честно говоря, она может захотеть переехать. Или нам удастся разделить время между здесь и Лос-Анджелесом. Я могу управлять компанией удаленно. Или продать ее. Могу разделить право собственности с Дастином. Есть очень много вариантов, и я готов рассматривать только те, которые удержат нас вместе.

Его слова успокаивают мои нервы и согревают сердце. Я поднимаю его руку и целую ладонь. Мы будем рассматривать только те варианты, которые удержат нас вместе.

— Мы с этим разберемся.

Я улыбаюсь.

— Хорошо. Мы с этим разберемся.

Глава 39

САВАННА

— Саванна! Саванна, вставай. Мы должны уходить!

Вскочив на кровати, замечаю дым. Чувствую запах. Густые клубы просачиваются сквозь щель под дверью. Если бы меня не разбудили несколько секунд назад, я бы проснулась сама от дыма.

Слетев с кровати, замечаю, что Леви надевает футболку. Другую бросает мне, открывая окно спальни. Рыжий держит дрожащую, скулящую Зигги.

Дом горит.

— Прикрой этим нос и рот, — быстро приказывает Леви. — Нам нужно на балкон. Можем спуститься оттуда.

— Бринн? Шэрон?

Я прикрываю лицо футболкой, а Леви открывает шкаф и надевает ботинки.

— По лестнице уже не спуститься, — сообщает Рыжий. — Мы должны выбираться отсюда. Возможно, они уже на улице.

Леви молча бросает мне ботинки, я надеваю их и туго завязываю. Они слишком велики, но, по крайней мере, мои ноги защищены.

— Готовы?

Рыжий не ждет ответа, просто открывает дверь спальни чем-то вроде полотенца, затем прикрывает им рот, когда внутрь врывается прогорклый темный дым, а яростный треск огня становится громче.

— Пошли, — кричит он и исчезает за дверью в направлении главной спальни.

Леви подталкивает меня, и я следую за ним, на секунду осматривая коридор и лестницу. Жар сильный. Вокруг одно лишь пламя и темный дым. Бушующий красный свет. На первом этаже, должно быть, разверзся ад. Я замираю и дышу через ткань футболки. Чувствую кожей горячий воздух. Можно увидеть, как он движется.

— Иди, Сав! Иди!

Я в тяжелых ботинках неуклюже спешу за Рыжим, но уже ощущаю, как жар проходит через подошвы. Когда мы с Леви попадаем в главную спальню, он закрывает за нами дверь. Рыжий уже открывает раздвижные двери на балкон и ведет нас через них.

— Насколько могу судить, пожар начался на первом этаже с другой стороны дома, — говорит Рыжий.

Мой желудок сжимается, и меня начинает трясти. На первом этаже в другой стороне дома находится комната отдыха. Мне хочется плакать. Не понимаю, почему Леви и Рыжий такие спокойные. Я в ужасе. Едва могу ясно мыслить. Едва могу заставить себя нормально двигаться.

— На террасе чисто, — сообщает Леви, выглядывая из-за перил. — Спустимся отсюда на террасу, а затем воспользуемся лестницей во двор.

Леви предлагает Рыжему забрать Зиггс.

— Рыжий, ты первый. Здесь не так высоко. Спустишься сам, потом поможешь Сав, после этого я передам вам собаку и последую за вами.

Леви забирает собаку, и Рыжий перебирается через перила, спускается так низко, как только может, затем исчезает, приземляясь на террасу с глухим стуком менее чем через секунду.

— Теперь ты, Сав.

Я киваю и повторяю движения Рыжего. Опускаюсь вниз, пока не чувствую на икрах руки Рыжего.

— Отпускай, я тебя поймаю, — говорит он, поэтому я отпускаю хватку, и он ставит меня на ноги. Взглянув вверх, зовет Леви. — Сможешь перелезть с ней через перила?

Леви уже движется. Одной рукой удерживает Зигги на плече, когда перелезает через перила. Слишком далеко, чтобы просто бросить ее, поэтому он опускается как можно ниже.

— Готов? — обращается он к Рыжему.

— Я ее поймаю. Отпускай.

Леви нагибается и бросает Зигги прямо в протянутые руки Рыжего. Она извивается и взвизгивает, но к тому времени, как Рыжий ставит ее на землю, Леви оказывается уже с нами, и мы все спешим по террасе к лестнице, а затем на пляж.

Пробегая мимо кухни, я смотрю сквозь раздвижные стеклянные двери. Внутри только пламя и дым, а исходящий оттуда жар почти невыносим даже снаружи. Зигги лает и бежит к стене дома. Я бегу следом, кричу, чтобы она вернулась, но затем начинаю рыдать, когда вижу Бринн. О, слава богу, она жива. Она выбралась и в безопасности.

— Папа! — кричит Бринн. — Папа!

Леви заключает ее в объятия, затем лихорадочно проверяет на наличие травм.

— Ты в порядке? Не обожглась? Нигде не ранена?

Он проводит дрожащими руками по ее телу, приглаживая ее волосы и обхватывая ладонями ее лицо. Она в той же пижаме, в которой заснула. На ее ярко-красных щеках черные пятна вперемешку со слезами.

— Нет, папа, но мисс Шэрон, — выдавливает Бринн, слова звучат в перерывах между задыхающимися всхлипами.

Я оглядываю двор. Мама. Мамы здесь нет.

— Она там с ним. Папа, у него пистолет.

— С кем? У кого пистолет? — спрашивает Леви, но я уже знаю.

— У того мужчины. Мужчины из прошлого. Которого ищет полиция.

Мы с Леви поворачиваемся к дому. Терри. Мама там с Терри, и у него пистолет.

— Она набросилась на него. Велела мне бежать. Но за мной не пошла. Он сказал... он сказал, что... убьет ее.

Я бросаюсь бежать. Не думаю ни о чем.

Слышу, как Леви кричит мне вдогонку, приказывает остановиться, кричит «нет», но я не слушаю. Продолжаю бежать, сосредоточившись на горящем доме, пока мускулистые руки не обхватывают меня за талию, выбивая из меня воздух, и не разворачивают.

— Рыжий, нет! Она там. Я должна до нее добраться. Я должна…

— Нет, малышка! Ты погибнешь! Там слишком опасно!

— Нет! Пожалуйста, пожалуйста. Я должна до нее добраться. Пожалуйста, позволь мне добраться до нее.

Рыжий борется со мной, извивающейся в его объятиях. Я пинаю его по ногам тяжелыми ботинками. Царапаю его предплечья. Бью по плечам и торсу. Всюду, куда могу достать. Он не шевелится. Не отпускает.

Тогда я меняю тактику. Полностью расслабляюсь. Притворяюсь успокоившейся. Сдавшейся. Остаюсь так достаточно долго, чтобы он ослабил хватку, как сам меня учил, затем резко падаю на землю и выскальзываю из его рук. Использую весь свой вес, чтобы перекинуть его через себя, увернувшись, когда он падает назад.

Не дожидаясь, пока он окажется на земле, я снова бегу.

Краем глаза замечаю мигающие огни и сквозь рев пожара слышу слабый звук сирен. Я в нескольких ярдах от цели, и жар почти невыносим. Я потею. Глаза, нос и горло горят, но я не останавливаюсь. Мне так жарко, что я представляю, будто моя кожа пузырится. Волосы тлеют. Слезы, катящиеся по щекам, испаряются, не достигая подбородка.

Мне на все плевать. Я должна добраться до нее.

Пламя из окон лижет стены дома. Судя по всему, теперь горит и верхний этаж. Дом может рухнуть. Что-то может взорваться. Мне все равно. Я ни о чем не думаю. Я должна вытащить ее. Мне надо до нее добраться.

Я в нескольких шагах от переднего крыльца, когда меня с силой вдавливают в землю. Я обдираю колени о траву. Камни или палки вонзаются мне в кожу. При ударе я прикусываю язык, и рот наполняет вкус кровь.

— Нет! — кричу я, брыкаясь под чьим-то телом. — Нет! Она там! Я должна до нее добраться!

Знакомые руки и ноги обвивают мое тело, крепче сжимая. Я тяжело дышу и рыдаю.

— Леви, пожалуйста, нет! Отпусти меня!

— Не могу! — Его крик дрожит, он сильнее подминает меня под себя. — Я не могу тебя отпустить.

— Леви, пожалуйста. Пожалуйста, — кричу я хрипло сквозь слезы, задыхаясь от них, обжигая дымом горло.

— Прости, — говорит он. — Прости. Я не могу. Я не могу, Саванна. Прости.

Мимо нас спешат люди. Звучат крики. Воют сирены. Я прекращаю бороться с Леви. Рыдаю в землю, поворачивая голову, чтобы посмотреть на дом. На улице стоят пожарные машины. Пламя взлетает высоко в небо. В задней части дома раздается треск. Кто-то кричит, чтобы все ушли со двора, и позволяю Леви поднять меня на ноги и перетащить через улицу.

Ни Бринн, ни Рыжего не видно. И Зигги тоже. Смутно отмечаю камеры, но не могу оторвать глаз от горящего дома. Дома, спроектированного и построенного Леви. Дома Бриннли. Он объят пламенем, взмывающим до небес, и густым дымом. Я дрожу в объятиях Леви. Смотрю на дверь. Жду, что пожарный выйдет с моей мамой. Молю об этом. Молю, молю и молю.

Раздается еще один треск. На этот раз громче. Больше криков. Толпа, собравшаяся на улице, охает. Затем во вспышке огня и искр, которые я чувствую на своем лице даже на расстоянии, крыша переднего крыльца с грохотом рушится.

— Нет, — шепчу я. — Нет, пожалуйста, нет.

Когда громкий взрыв рикошетит от соседних домов и часть дома рушится, у меня подгибаются колени и ударяются о землю.

Глава 40

ЛЕВИ

Четыре месяца спустя

Наша VIP-ложа располагается в отдельной комнате на клубном уровне стадиона.

Она оснащена кондиционером, собственным баром с напитками и закусками, телевизором с трансляцией прямого эфира с концерта и акустической системой. Жизнь элиты уникальна. Билеты в подобные ложи стоят тысячи долларов и раскупаются за пятнадцать минут после поступления в продажу. Вообще-то, билеты на все шоу были распроданы за пятнадцать минут, и говорили, что было бы быстрее, если бы сайт не подвисал из-за огромного наплыва посетителей.

Анонс концерта «Бессердечного города» состоялся на прошлой неделе.

Это потрясло всех. Не прошло и года после предполагаемого «перерыва» группы, таблоиды все еще пестрели новостями о том, что Сав Лавлесс и Торрен Кинг никогда не были помолвлены, а сама печально известная солистка всего четыре месяца назад чуть не погибла в пожаре со смертельным исходом.

Никто не ожидал незапланированного концерта. Я улыбаюсь про себя, глядя на переполненный стадион. Никто еще не знает главной причины шоу.

— Мистер Купер, мы уже можем туда спуститься? — спрашивает Кэмерон, и Бринн согласно кивает.

— Да, папа, пожалуйста? Сав сказала, что Рыжий будет с нами. Если тебе что-то не понравится, просто сообщи ему об этом по радиосвязи.

Я поднимаю бровь, когда дверь позади меня открывается. Бринн и Кэмерон с одинаковыми улыбками встречают Рыжего.

— Готовы? — спрашивает Рыжий, и девочки с визгом бросаются к двери. Улыбнувшись, он поворачивается ко мне. — Идешь?

Я киваю, и мы следуем за Рыжим через клубный уровень, а затем вниз по лестнице на арену, где нас ведут в секцию, отгороженную от остальной части ямы.

— Как круто, — восхищается Кэмерон, и Бринн кивает с открытым ртом.

Все в этом месте кипит от возбужденной энергии. Всего месяц назад все здесь беспокоились, что больше никогда не увидят еще одного выступления «Бессердечного город». Поклонники начали возводить возле домов участников группы алтари для поклонения. Плакаты, подарки и цветы до сих пор украшают ворота из кованого железа, отделяющие дом Сав от улицы.

Создавалось такое впечатление, что их любимая группа умерла, и они отдавали ей дань уважения.

Поэтому, когда Джона опубликовал в своем аккаунте ссылку на обратный отсчет дня продажи билетов, люди сошли с ума. С того места, где я стою, шумиха того стоила.

— Я нервничаю. Это странно?

Я поворачиваюсь к Шэрон и вижу, как она заламывает руки, поэтому тянусь к ней, беру ее за руку и сжимаю.

— Почему ты нервничаешь?

Она неловко смеется.

— Даже не знаю. Просто это кажется таким значительным. Таким реальным. Постоянным. Такое чувство... такое чувство, что это...

— Навечно? — заканчиваю я за нее, и она поджимает губы, после чего кивает.

— Да.

Я улыбаюсь.

— Приятно, правда?

Медленно улыбка Шэрон становится такой же, как моя, и она кивает.

— Да. Правда.

Она снова переключает внимание на сцену, немного подпрыгивая на носочках в ожидании начала концерта. Я пробегаю глазами по ее чертам. Она здоровая и счастливая. Живая.

Когда пожарный вытащил Шэрон из дома, она была без сознания и истекала кровью из-за огнестрельного ранения в плечо. Ей каким-то образом удалось добраться до прихожей за пределами гаража до того, как крыша рухнула, и, вероятно, это единственная причина, по которой она выжила.

Шэрон не рассказывает о том, что произошло после побега Бринн. Тело Терри обгорело до неузнаваемости, но количество дыма в его легких свидетельствовало о том, что он был мертв до того, как огонь до него добрался. Мы знаем, что пожар устроил он. Из рассказа Бринн мы знаем, что он намеревался убить Шэрон, и мы почти уверены, что он застрелил бы и Бринн, если бы Шэрон не дала ей шанса на побег. Все остальное остается загадкой.

Шэрон посещает психотерапевта раз в неделю, и с каждым днем выглядит все лучше.

Когда начинает гаснуть свет, раздаются крики толпы, и Кэмерон с Бринн подпрыгивают.

— О БОЖЕ, ЭТО ПРОИСХОДИТ! — визжит Бринн, и я смотрю, как четыре темных силуэта занимают свои места на сцене за своими инструментами. — О, БОЖЕ МОЙ, БОЖЕ МОЙ!

— Привет, Лос-Анджелес! — разносится по стадиону голос Сав, и зрители каким-то образом кричат громче. Когда она усмехается в микрофон, я чувствую это до кончиков пальцев ног.

Вспыхивает свет, и луч прожектора падает прямо на Саванну, освещая ее черные кожаные штаны и розовый кружевной укороченный топ и заставляя ее серебристые волосы сиять. Она улыбается начавшей скандировать толпе, а затем смотрит прямо туда, где стоим мы. Она стучит пальцем по замку на своей ключице и подмигивает мне, и хотя она, вероятно, этого не видит, я подмигиваю в ответ. Затем она снова обращает внимание на более чем семнадцать тысяч поклонников, внимающих каждому ее вздоху.

— Мы очень счастливы, что вы смогли выкроить время быть с нами в такой короткий срок. Обещаем, оно того стоит.

Больше криков и аплодисментов. Еще один душераздирающий гребаный смешок.

— У нас есть для вас объявление, Лос-Анджелес, но сначала, что скажете, если мы сыграем несколько песен?

***

Кэмерон и Бринн наконец засыпают только во втором часу ночи.

Бринн быстро привыкла к дому Сав на другом конце страны. Еще до пожара в доме я обдумывал, как лучше всего рассказать ей о переезде в Калифорнию. Если честно, еще до того, как Сав нас пригласила. В итоге, мне даже не пришлось поднимать эту тему. Бринн сделала все за меня в приемной больницы, когда пепелище нашего дома еще не остыло.

Думаю, теперь ничто не мешает нам переехать к Сав.

Судя по всему, она не ошиблась.

Саванна сидит у меня на коленях на диване, ее волосы все еще мокрые после душа, и я обнимаю ее, прежде чем она касается губами моих губ. Целую ее медленно, не торопясь, смакуя ее вкус. Наслаждаюсь тем, что наконец-то принадлежит мне.

— Как проходит восстановительные работы? — спрашивает Сав, и я достаю телефон, чтобы показать ей последние фотографии, присланные мне Дастином.

— Пока не очень. Нам еще многое предстоит сделать.

Все, что осталось после пожара, это большое дерево и веревочные качели. В куче обугленных обломков ничего не уцелело.

Но теперь, за деревом с качелями, заложен новый фундамент. Далее будет каркас. Потом, где-то в следующем году, дом. Который я построю для нас. Меня, Сав и Бринн.

На данный момент мы оставляем дом Сав в Лос-Анджелесе. Мы еще не решили, вернемся ли в Северную Каролину на постоянное проживание, когда дом будет достроен, или будем использовать его как дом для отдыха, но Мэйбл уже купила дом Саванны, который она арендовывала в Уилмингтоне, и Хаммонд дышал мне в затылок, чтобы убедиться, что музыкальная студия в новом доме будет оборудована на высшем уровне. И не стоит забывать, что Шэрон по-прежнему владеет домом дальше по улице.

Вариантов у нас много, но каждый из них позволяет нам быть вместе, и это главное.

Саванна одобрительно мычит, затем поворачивается и снова целует меня.

— Я рада, что веревочные качели и дерево уцелели, — тихо говорит она, опуская голову мне на грудь.

— Я тоже.

Мы не говорили об этом, но я знаю, что она разделяет мои чувства. Веревочные качели — счастливое воспоминание для Бринн. То, что осталось от ее мамы, не затронутое ни болезнью, ни смертью. Огонь не стал концом. Он принес очищение. И теперь мы можем начать все заново.

Саванна выпрямляется, затем поворачивается, оседлав меня, и я хватаю ее за бедра. Мы сидим лицом к лицу, и она ерзает на моем члене. Из моей груди доносится низкий рык, и она с ухмылкой выгибает бровь.

Медленно начинает тереться взад и вперед по моему теперь твердому члену. Затем начинает говорить, делая вид, будто не трахает меня всухую и не сводит с ума.

— Уверен, что готов к мировому турне в это же время в следующем году? Пятизвездочные отели. Кухня других стран. Бесконечное приключение. Не знаю, справишься ли ты.

— Думаю, справлюсь.

Мои слова звучат хрипло. Я хочу войти в нее, но вместо этого опускаю руки на спинку дивана и откидываюсь назад. Позволяю ей двигаться на мне. Впиваюсь пальцами в подушки и сопротивляюсь желанию прикоснуться к ее груди. Ущипнуть сосок через тонкую футболку. Она сильнее давит на мой член, и я стону.

— Бл*ть, Саванна. — Я толкаюсь один раз, заставляя ее охнуть. — А ты готова к этому?

Саванна ускоряется, ерзая на мне быстрее, и обвивает руками мою шею. Начинает задыхаться и хныкать.

— Я готова на все, пока ты со мной, — выдавливает она. С придыханием. С дрожью. — Абсолютно на все. На что угодно.

Моя потребность прикоснуться к ней берет верх, и я перемещаю руки на ее бедра. Впиваюсь пальцами в нежную плоть и направляю ее, сам двигаясь соответственно ее толчкам.

— О, боже, — вскрикивает она, закрывая глаза.

— На что угодно? — спрашиваю я, и уголки ее губ изгибаются в дразнящей улыбке.

Она открывает глаза и бросает на меня соблазнительный взгляд, заставляя крепче сжать ее тело. Ее серые глаза заволакивают темные грозовые тучи. Почти сливаясь с чернотой расширенных зрачков.

— Разве ты не слышал, Леви Купер? — сладко поет она между всхлипами. — Вселенная наконец-то на нашей стороне.

— И где ты это слышала?

Толчки становятся быстрее. Трение сильнее. Ее ногти впиваются мне в шею.

— В таблоидах. — Она опускает голову, прижимаясь лбом к моему лбу, когда скачет на мне. Ее учащенное дыхание овевает мое лицо. Тепло и влажность ее киски сводят с ума, нагревая мой член. Мне до боли хочется войти в нее. — Но мы всегда можем слить новое секс-видео, если тебе нужно больше убедительности. Я думала попробовать…

Ее слова обрываются визгом, когда я переворачиваю ее и подминаю под себя, и она задыхается от смеха, подпрыгивает на бархатных подушках дивана.

— Негодница.

— Да. Но я твоя негодница.

Я целую ее, на этот раз глубже. Жестче. Провожу языком по ее нижней губе, и она открывается, позволяя мне ласкать ее языком. Она стонет мне в рот, и я устраиваюсь между ее раздвинутых бедер. Прокладываю дорожку из поцелуев от ее губ к челюсти, к уху.

— Лучше, бл*ть, не забывай об этом.

Быстро поднявшись, наклоняюсь и поднимаю ее на руки, как невесту. Она хихикает и обнимает меня за шею, пока я направляюсь в ее спальню.

— Мммм. Собираешься напомнить мне, папочка?

Голос у нее дразнящий и игривый. Она дразнит меня. Испытывает. Я бросаю ее на кровать, переворачиваю и тяну вверх так, чтобы поставить на четвереньки, а затем сильно шлепаю по заднице.

— Бл*ть! — резко и громко охает она в темноте комнаты.

— Назовешь меня папочкой еще раз и получишь больше.

— Обещаешь? Папочка.

Я снова ее шлепаю, на этот раз по другой ягодице, и она опускается на локти. Ее задница вздернута вверх, выставлена на всеобщее обозрение, как подношение, и я собираюсь ее принять. Взять и наслаждаться каждой чертовой секундой.

— Ты научишься, — напеваю я, затем спускаю ее пижамные шортики, поглаживая красные следы, оставленные моей ладонью.

Одним быстрым движением стягиваю ее шорты и трусики до колен и падаю на кровать позади нее. Обхватываю руками ее бедра и приближаюсь ртом к ее киске.

— О, боже, Леви, — хнычет она.

Я ласкаю ее сзади, облизывая от клитора до ануса. Проникаю в него языком, пробую на вкус, кончиком пальца собираю ее возбуждение и растираю его по анусу. От прикосновения она испускает самый сладкий, самый нуждающийся гребаный стон. Я осторожно продвигаюсь в нее пальцем, поедая ее киску, и когда она прижимается ко мне задницей, охотно встречая давление, я усмехаюсь.

— Ты готова, Рок-звезда?

— Боже, да, пожалуйста.

Встав с кровати, иду в гардеробную.

— Разденься, — приказываю я, прежде чем скрыться в просторной комнате и открыть один из встроенных ящиков в задней части.

Достаю бутылочку со смазкой и черную бархатную коробочку с игрушкой, которую мы вместе выбрали. Когда я возвращаюсь в спальню, Саванна полностью обнажена и снова стоит на четвереньках. Не пытаясь скрыть ухмылку, бросаю бутылочку и коробку на кровать рядом с ней. Саванна такая послушная только когда в деле участвует мой член, но я не против.

— На спину.

Она вопросительно смотрит на меня, но все равно переворачивается. Я не спеша стаскиваю с себя футболку и штаны, наслаждаясь ощущением ее взгляда на себе, пока медленно избавляюсь от каждого предмета одежды. Достаточно сложно пытаться побороть возбуждение. Я напоминаю себе, что позже для скорости будет достаточно времени.

Обнажившись, я забираюсь на кровать и становлюсь на колени между ее ног. Опускаюсь над ней и соединяю наши губы. Сначала нежно, но быстро увеличиваю давление, позволяя рукам исследовать ее тело. Накрываю ладонью ее грудь. Сжимаю сосок. Просовываю два пальца в ее влажную киску и ласкаю ее там. Саванна стонет мне в рот и впивается в меня ногтями, пытаясь подтолкнуть действовать быстрее.

— Леви, еще. Пожалуйста, — умоляет она мне в губы, затем толкается бедрами, так что мои пальцы глубже погружаются в ее пи*ду. — Еще. Еще. Пожалуйста.

Я усмехаюсь, затем касаюсь губами ее уха.

— Хочешь еще, Рок-звезда?

— Да. Бл*ть, да.

Я снова встаю и беру в руку свой твердый член. Дважды медленно поглаживаю его, прежде чем сплюнуть в ладонь и сделать это снова. Все это время глаза Саванны не отрываются от меня. Она едва моргает.

— Положи руки под колени, подтяни ноги к груди и раздвинь их для меня.

Она делает, как сказано, и я стону при виде ее широко раскрытого тела. Влага стекает по ее киске, красной и опухшей, и покрывает анус. Она вся чертовски блестит.

— Вот так, — хвалю я. — Бл*ть, у тебя самая красивая задница, Рок-звезда. Ты это знаешь?

Я провожу кончиками пальцев по тугому кольцу мышц, и она всхлипывает.

— Как думаешь, мой член туда поместится?

— Да, — стонет она. — Поместится. Обещаю.

Я ухмыляюсь и выгибаю бровь.

— Посмотрим.

Я беру смазку и открываю ее, затем выливаю немного теплой жидкости на Саванну. Она стонет в момент соприкосновения, и я наблюдаю, как смазка стекает по ее заднице, заставляя тугую дырочку сиять. Нанеся большое количество жидкости на пальцы, массирую ее дырочку, прежде чем опустить лицо между ее ног.

— Уверена, что хочешь этого? — Я смотрю на ее дрожащее тело, в ее большие возбужденные глаза. Она кивает.

— Да. Да, уверена.

Это все, что мне нужно.

Я снова накрываю ртом ее киску, лижу и сосу, на этот раз, обрабатывая пальцами ее тугую дырочку. Лижу ее киску и двигаю пальцами, пока они не получаю легкий доступ в ее тугую задницу, и Сав не начинает стонать и дрожать.

— Сейчас я вставлю пробку, — говорю я ей.

— Хорошо. Да.

Взяв лежащую рядом с собой бархатную коробочку, открываю ее и вынимаю простую серебряную анальную пробку. Выдавливаю на нее еще немного смазки, закрываю бутылочку и бросаю ее на кровать. Прижав пробку к анусу, осторожно ввожу ее так же, как действовал пальцами, когда ласкал ее киску своим ртом. Стоны и хныканье Саванны настолько заводят, что я мог бы взорваться. Когда пробка полностью погружается в ее задницу, я встаю на колени и врезаюсь в ее киску членом.

Мы оба стонем, когда я выхожу из нее.

— Бл****ть. — Схватив ее за бедра, приподнимаю их и снова вонзаюсь в нее. — Бл*ть, Саванна.

— О, боже, — кричит она и закидывает руки за голову, упираясь в спинку кровати. — О. Мой. Бог. Леви.

— Эта маленькая горячая пи*да идеально подходит моему члену, — рычу я, ускоряя темп. — Мне нравится, как она заливает меня влагой. Как я становлюсь мокрым, когда ты кончаешь.

Я ускоряюсь, стиснув зубы от желания кончить. Излиться в ее киску, пока она сжимает мой член. Единственное, что меня сдерживает, — это награда, которую я получу за выдержку.

— Я трахну твою пи*ду, заставлю тебя кончить, а потом трахну твою задницу.

— Да. Да, пожалуйста. Я хочу этого.

— Да? Хочешь, чтобы я трахнул тебя в задницу, Рок-звезда?

— Ох, бл*ть, пожалуйста. Пожалуйста, трахни меня.

Я стону и делаю глубокий вдох. Сохраняя контроль. Мои ноги и руки покалывает.

— Поласкай клитор и сначала кончи на мой член, детка. Заставь меня увидеть гребаные звезды, когда ты кончишь.

Она отпускает изголовье кровати и подносит руку к киске, и я наблюдаю, как она яростно трет клитор. Она не теряет времени. Мой член входит и выходит из нее, пока ее пальцы играют с клитором, и вскоре она начинает хныкать. Я чувствую ее дрожь.

— Ох, бл*ть. О, боже. Ох, Леви, не останавливайся.

Она кончает со сдавленным криком, и я не останавливаюсь, пока ее тело не оседает. Медленно и аккуратно вытаскиваю пробку, затем беру смазку и открываю бутылочку. Саванна смотрит, как я выливаю смазку на член и распределяю ее по всей длине.

Несколько раз вхожу головкой в ее опухшую киску, затем опускаюсь ниже. Провожу взглядом вверх по ее телу и останавливаюсь на лице. Нижняя губа прижата зубами, грудь вздымается от судорожного дыхания, а волосы взлохмачены, спутаны и вспотели. Моя дикарка.

— Готова ко мне?

— Да, — кивает она. — Очень готова.

Она расслаблена, так что одной рукой я ласкаю клитор, а другой направляю в нее член. Медленно продвигаюсь вперед, с каждым разом скользя немного глубже. Я шиплю сквозь зубы, когда головка члена исчезает в ней, и Сав стонет.

— Бл*ть, да, — шепчу я. — Бл*ть, да.

Я погружаюсь глубже, требуя большего. Ее тугая задница идеально сжимает меня, а киска истекает возбуждением, оставляя мой член скользким и сияющим. С каждым дюймом мой разум и сердце напевают: моя, моя, моя. Каждая часть ее. Моя.

— Посмотри на себя, — восхищаюсь я ею. — Ты так хорошо мне подходишь. Ты создана для меня.

— Боже, Леви. Я чувствую себя такой наполненной. — Она накрывает ладонями груди и мнет их. Ее рот полуоткрыт из-за непрекращающихся хриплых стонов. — Мне так приятно. Я такая наполненная.

— Еще не до конца, — ворчу я. — Но скоро.

Саванна переводит внимание с моего лица на место нашего единения. С трепетом наблюдает, как я толкаюсь в нее, пока не погружаюсь полностью.

— Бл****ть, — стону я, затем опускаюсь на предплечья.

Сав обвивает ногами мою талию, и я целую ее, возобновляя толчки. Она хватает меня за спину, дергает за волосы и движется в едином со мной темпе. Соответствует мне всеми возможными способами.

Наши обнаженные тела остаются прижатыми друг к другу, руки и ноги тесно переплетены. Мои губы не отрываются от ее кожи. Ее стоны и хныканье раздаются прямо возле моего уха, и я шепчу похвалы между поцелуями.

Ты прекрасна. Ты удивительная. Ты — совершенство. Никто никогда не подходил мне так идеально. Ты — моя. Я — твой.

Я люблю тебя. Я люблю тебя. Я люблю тебя.

Мы движемся медленно и неспешно. Чувственно. Это новый уровень близости.

Когда я приближаюсь к краю, говорю ей потереть клитор, и мы кончаем вместе, затаив дыхание, с насытившимися криками. После несу ее в душ, и мы неторопливо моем друг друга. Исследуем. Любим. Когда мы, наконец, засыпаем, всего за несколько часов до рассвета, то снова сплетаемся воедино.

Именно так я и хочу оставаться навечно.

Глава 41

ЛЕВИ

Аромат свежеприготовленного кофе и звуки гитары окутывают меня еще до того, как мои ноги касаются ступеней лестницы.

Войдя в гостиную, обнаруживаю Сав и Бринн на диване, Мэйбл, скрестив ноги, сидит на кофейном столике, а Кэмерон растянулась на двухместном диванчике. Все взгляды устремляются на меня, и один за другим меня встречают с разным уровнем энтузиазма.

— Доброе утро, папочка, — с улыбкой говорит Бринн.

Не успеваю я ответить, как Мэйбл и Сав в унисон щебечут:

— Доброе утро, папочка!

Я выгибаю бровь. Сав озорно ухмыляется, а Мэйбл пытается не рассмеяться. Я качаю головой, и Мэйбл начинает так сильно смеяться, что чуть не падает со столика.

— Эм, доброе утро, мистер Купер, — говорит Кэмерон, и я киваю.

— Доброе утро. — Я снова смотрю на Мэйбл. — Когда ты пришла?

Она ухмыляется и садится прямо.

— Примерно час назад. Хэм с парнями скоро должны быть здесь.

Точно, встреча. Я и забыл. Мэйбл проводит здесь большую часть дня, но обычно появляется около одиннадцати после утреннего занятия горячей йогой. Встреча объясняет причину ее столь раннего присутствия.

— Кофе готов, милый, — говорит Сав, после чего возвращается к игре на гитаре.

Утром Саванна предпочитает латте, и для этого у нее есть модная эспрессо-машина, но я от нее не в восторге, поэтому мы заказали в Интернете обычную кофеварку. Однако Сав заставляет меня использовать ее импортные кофейные зерна и молоть их самому.

«Когда ты стала кофейным снобом», — спросил я ее как-то.

«Когда мне пришлось перестать быть снобом виски и кокаина», — отшутилась она в ответ.

Туше.

— Спасибо, — говорю я ей и наклоняюсь, чтобы поцеловать ее в голову, а потом иду на кухню и наливаю себе чашку кофе.

Прислонившись к стойке и попивая кофе, гляжу в окно и слушаю смех, доносящийся из гостиной. Гитарные аккорды. Смех. Снова гитара. Больше смеха. Саванна писала в своей записной книжке при каждом удобном случае, и сейчас она редко куда-либо ходит без гитары. Ее креативность и страсть поражают меня, и я подозреваю, что этот альбом станет их лучшим.

Входная дверь открывается, и в комнату врывается Зигги, следом за ней — Шэрон и Рыжий. Шэрон выгуливает собаку по утрам и после обеда, и Рыжий присоединяется к ней.

— Вы все еще в пижамах? — спрашивает Шэрон у Кэмерон и Бринн, потом смотрит на часы. — Через час нам надо быть там, куда вы хотели пойти, а дорога туда займет тридцать минут.

— Вот, блин, — говорит Бринн, вскакивая с дивана и устремляясь вверх по лестнице с Кэмерон на хвосте. — Сейчас вернемся!

— Что на этот раз: 3-D моделирование из бумаги или комиксы? — спрашиваю я Шэрон.

Она лучше меня справляется с тем, чтобы не отставать от недавно пополнившегося и постоянно меняющегося расписания занятий Бринн.

— Скейт-парк.

Я склоняю голову набок.

— Скейт-парк?

Бринн сбегает вниз по лестнице, одетая в шорты, майку и теннисные туфли, со скейтбордом под мышкой. Я перевожу взгляд со скейтборда на Саванну и вижу, что она уже ухмыляется мне. Это ее рук дело.

— Не волнуйся, папочка. Босс будет в шлеме, наколенниках и защите для запястий.

Я прищуриваюсь на нее.

— Еще раз назовешь меня папочкой… — угрожаю я, а она хихикает и виляет бровями, давая понять, что я обязательно выполню свою угрозу позже.

— Папа, пожалуйста, подпиши этот отказ, — вмешивается Бринн, кладя бланк на прилавок передо мной. — Это для того, чтобы ты не мог подать на них в суд, если я сломаю руку, ногу или что-нибудь еще.

Я давлюсь кофе, а Сав и Мэйбл взрываются смехом. Я перевожу взгляд на них, затем на Бринн. Она скачет с ноги на ногу, явно взволнованная тем, что пойдет в скейт-парк и сделает то, что может привести к перелому одной или нескольких костей.

— Почему я узнаю об этом только сейчас? — спрашиваю я, просматривая текст отказа.

— Мы узнали о парке только вчера, — отвечает Шэрон. — Из брошюры в местной библиотеке. Утром распечатали отказ.

Хм. Отказ от ответственности. Скейтборд. Возможный перелом. Я смотрю на Рыжего.

— Я буду там, — заверяет он, и я слышу драматичный вздох Бринн.

Я перевожу внимание на Кэмерон.

— А ты?

— О, хм, я не катаюсь. Просто буду смотреть и играть с Зигги.

Я снова смотрю на Шэрон.

— Ты присмотришь за угрозой?

— Эй! — Сав смеется. — Будь добр к моему ребенку. Она не угроза. Ее просто неправильно понимают.

— Она угроза, — говорим мы в унисон с Рыжим и Мэйбл, затем Мэйбл кряхтит, когда Сав шлепает ее декоративной подушкой. Я ухмыляюсь им, пока Бринн не издает стон.

— Пап, пожа-а-алста, поторопись. Рыжий водит как старушка, мы опоздаем.

Сав фыркает, а Шэрон улыбается, но Рыжий даже и бровью не ведет. Мужчина заслуживает прибавки.

Я смотрю в глаза дочери. Они блестят от волнения, а на ее щеках от калифорнийского солнца появились веснушки, которых не было несколько месяцев назад. Это делает ее больше похожей на ребенка, которым она и является, и меньше на подростка, на которого намекает ее поведение. Со всем тем дерьмом, через которое она прошла за свои восемь лет жизни, для меня облегчение видеть искреннюю улыбку на ее лице.

Раньше мне было трудно заставить Бринн выйти из дома. Ей не хотелось пробовать что-то новое или знакомиться с новыми людьми. Ей не хотелось быть ребенком, и эгоистичная часть меня не возражала. Мне нравилось, что моя дочь предпочитает проводить время со мной в офисе, а не с детьми ее возраста. По крайней мере, так я знал, что она в безопасности.

После переезда к Саванне зона комфорта Бринн, в которой когда-то было место только для меня, Шэрон и видеочатов с Кэмерон, расширилась и теперь включала весь Лос-Анджелес. И хотя я знаю, что это изменение к лучшему, адаптируюсь к этому с трудом.

Я глажу темно-каштановые кудри Бринн.

— Мне больше нравилось, когда все, что ты хотела делать, это играть со мной в Скраббл, — честно говорю я. — Для этого не требовался отказ от ответственности.

Бринн усмехается.

— Да, но ты не можешь научить меня делать сальто на 360.

Я смеюсь и киваю, затем вытаскиваю ручку из ящика рядом со мной.

— Верно подмечено, Босс.

Я подписываю отказ и вручаю его Шэрон как раз в тот момент, когда раздается стук в дверь. Бринн обнимает меня за талию, и я крепко обнимаю ее.

— Спасибо папа.

— Шлем, наколенники и защита для запястий, — напоминаю я, когда она отступает и закатывает глаза. Я поднимаю брови и бросаю на нее строгий взгляд.

— Шлем, наколенники и защита для запястий, — повторяет она, кивая.

— Повеселись, детка.

Бринн улыбается.

— Люблю тебя, папа.

— Я тоже тебя люблю, Босс.

Бринн, Кэмерон, Рыжий и Шэрон выходят из парадной двери одновременно с входящими Джоной, Хаммондом и Торреном. Все обмениваются приветствиями, и я не упускаю из виду, как рука Рыжего перемещается к середине спины Шэрон, когда они уходят. Я выгибаю бровь и делаю глоток кофе.

Интересно.

В последнее время они много времени проводят вместе. Это защитная привычка или нечто большее?

Я молча опираюсь на стойку, пока участники группы Саванны рассаживаются кто куда, а Хаммонд в гребаном сшитом на заказ костюме в девять утра воскресенья стоит посреди гостиной и просматривает свой телефон.

На этой «встрече» обсуждаются планы следующего альбома «Бессердечного города». Для которого Сав уже начала писать. Когда я спросил ее, не следует ли обсудить нечто подобное в более формальной обстановке, возможно, в офисе или в конференц-зале студии, она расхохоталась и погладила меня по голове, будто наивного ребенка.

Впрочем, я не наивен. Я просто хочу, чтобы все получилось. Чтобы новая эра «Бессердечного города» была идеальной для Саванны. Ей это нужно, и она, черт возьми, этого заслуживает. Я не хочу, чтобы что-то или кто-то снова отнял у нее счастье.

Я осматриваю собравшихся в гостиной людей.

Сначала мой взгляд останавливается на миниатюрной розововолосой барабанщице.

Я довольно хорошо узнал Мэйбл за месяцы, прошедшие после пожара. Она почти единственная подруга Саванны, и хотя я знаю, что отношения между ними какое-то время были напряженными, они кажутся такими же близкими, как и много лет назад в Майами. Мэйбл примчалась в больницу, когда узнала о пожаре, и проводила здесь почти каждый день с тех пор, как мы вернулись. Мэйбл меня не беспокоит.

Но Торрен...

Мой взгляд скользит по Торрену Кингу, и по тому, как он напрягается, я понимаю, что он чувствует мой взгляд. Хорошо. Гребаный мрачный ублюдок. Он думает, я не вижу, как он смотрит на Сав краем глаза. Как постоянно наблюдает за ней. Но рыбак рыбака видит издалека, и как человек, который точно знает, каково это быть завороженным хаосом Саванны, я могу заметить это за много миль. А Торрен? Пусть отрицает это сколько угодно, но меня не обмануть. Засранец все еще зациклен на моей девушке. Это почти вызывает во мне сочувствие к нему. Почти.

Я доверяю Саванне, когда она говорит, что между ними больше никогда ничего не будет.

Черт, я даже верю, что Торрен не попытается ее вернуть.

Что меня беспокоит, так это то, сможет ли он на самом деле двигаться дальше или все испортит Сав. Я бы не исключил возможности того, что размышления о непоправимом горе вынудят его покинуть группу посреди тура.

Словно услышав мои мысли, Торрен поворачивает ко мне голову и встречается со мной взглядом. Не прерывая зрительного контакта, я подношу чашку к губам и делаю еще глоток кофе. Его глаза сужаются, но ни один из нас взгляда не отводит. Только после того, как Хаммонд зовет Торрена, связь обрывается, и он снова возвращается к встрече.

Ненадолго позволяю голосу Хаммонда проникнуть в мои мысли — что-то о возможных названиях альбома, флюидах, видениях — прежде чем отключиться и посмотреть на Джону.

Джона — загадка, а значит, самая опасная темная лошадка.

Он совсем не похож на парня, которого я встретил в Майами. Тот Джона был ответственным и харизматичным. Дружелюбным. Остроумным. Заботливым.

Но этот Джона? Его я не знаю.

Обычно он говорит только тогда, когда к нему обращаются, редко улыбается, и я никогда не слышал его смеха. Единственный раз, когда я вижу, что он проявляет другие эмоции, кроме разочарования или апатии, это во время игры на инструменте.

И я знаю, что он не ушел бы из группы добровольно.

Я пробегаю по нему глазами. Он сгорбился в кресле, но трезв и внимателен. От Сав я знаю, что он уже пять месяцев в завязке. Его бы вообще не пустили в дом, если бы он употреблял наркотики — у нас здесь даже алкоголь не держат — и это домашнее правило, с которым никто не спорит. Так безопаснее для Бринн. Так лучше для всех. Джона не исключение, и все изо всех сил стараются не вести себя с ним так, будто ходят вокруг него на цыпочках, словно он бомба замедленного действия. Но у них ничего не выходит. К нему относятся, как к ребенку, и я вижу, что он это понимает.

Я наблюдаю за его лицом, пока он внимательно слушает голос Хаммонда. Он поворачивает голову к тому, кто говорит, но сам сидит молча.

Джона заставляет меня нервничать больше всего, и мои инстинкты работают на пределе, пытаясь найти решение. Чтобы защитить Сав. Чтобы она была в безопасности и счастлива. Чтобы помочь и все исправить.

Я ухмыляюсь, когда в моей памяти всплывает голос Сав. Она называет это моим комплексом спасителя. Говорит, что это реакция на травму. Может быть, она права. Обычно так и бывает.

Кажется немного сюрреалистичным, когда я думаю об этом.

Самая крутая рок-группа в музыкальной индустрии тусуется у меня дома — черт возьми, я влюблен в одну из самых популярных знаменитостей в мире — но это также нормально, как и дыхание. Такое ощущение, что я нахожусь именно там, где должен быть, и в то же время очень далек от того, как я себе представлял свою жизнь.

В кармане звонит телефон, напоминая, что у меня запланирован деловой разговор с Дастином о «Восточном побережье». Мы привыкаем к разнице во времени.

Я допиваю кофе и ставлю чашку в раковину, прежде чем снова заглянуть в гостиную. Озорной взгляд штормовых серых глаз устремляется на меня. Уголки пухлых губ приподнимаются, и она посылает мне поцелуй. Я ухмыляюсь и повторяю этот жест, затем подмигиваю ей, после чего возвращаюсь наверх, чтобы позвонить Дастину.

***

Два часа спустя я отрываю взгляд от экрана компьютера и вижу в дверях улыбающуюся Саванну.

Она пересекает комнату, направляясь ко мне, и я поворачиваюсь на кресле с явным приглашением. Она принимает его, без колебаний усаживаясь ко мне на колени. Я обнимаю ее и медленно целую, наслаждаясь каждой секундой.

— Мммм. Я скучала по тебе.

Я усмехаюсь ей в губы. Прошло всего несколько часов, но я тоже соскучился по ней.

— Как прошла встреча? — спрашиваю я, когда она прижимается лбом к моему лбу. — Спланировали свой шедевр?

Я поддразниваю, но ее взволнованная улыбка — все, что мне нужно.

— Мне кажется, этот альбом будет лучшим из всех, — шепчет она, будто боясь сказать это слишком громко. — Я чувствую это. Его будут помнить еще многие годы после того, как мы завершим свою карьеру.

Я целую ее один раз и чувствую, как ее губы дрожат. Слегка отстраняюсь и пытаюсь установить зрительный контакт, но Саванна не разжимает век.

— Детка, что не так? — Я провожу рукой вверх и вниз по ее спине. — Скажи мне.

Прерывисто вдохнув и выдохнув, она терзает зубами нижнюю губу. Ее рот изгибается в легкой улыбке, и она издает тихий смешок.

— Я просто боюсь, вот и все.

Я глажу ее по волосам, затем кончиками пальцев обвожу ее челюсть и скулы. Еще раз целую в губы.

— Боишься? Почему?

Она делает еще один глубокий вдох, открывает глаза и бьет меня по заднице бушующими в них эмоциями.

Моя сильная, смелая, свирепая девушка — обычно твердая как сталь — не что иное, как уязвимость и страх.

Я уже дважды видел ее такой, и оба раза меня это полностью выпотрошило.

— Пообещай, что не уйдешь, если возникнут трудности, — шепчет она надтреснутым от отчаяния голосом. — Я обязательно что-нибудь испорчу. Так всегда бывает. Пожалуйста, Леви, обещай мне. Обещай, что не уйдешь.

Я беру ее за руки и прижимаю их к своей груди, прямо над сердцем, затем смотрю ей в глаза.

— Ничто не заставит меня уйти, Саванна. Ничто.

Я имею это в виду каждой клеточкой своего существа. Я не потеряю ее снова. Ни из-за чего и ни из-за кого.

Она всхлипывает и снова закрывает глаза.

— Ничто хорошее никогда со мной не остается. Все хорошее либо будет уничтожено, либо сгорит дотла, либо исчезнет из-за моих глупых ошибок, либо из-за чего-то, что я не предвидела. Я чертовски боюсь, что сейчас все слишком хорошо, чтобы быть правдой.

Я беру ее за плечи и нежно массирую, работая над напряженными мышцами. Ее слова ударили меня прямо в грудь. Мне понятны ее чувства. Их я тоже испытывал. Это как взбираться на гору. Как не иметь возможности спокойно вздохнуть. Как держать всех на плаву, а самому тонуть.

Но всем своим существом я знаю, что теперь все будет по-другому.

— Я понимаю, почему ты так думаешь, — мягко говорю я. Боже, как же я, бл*ть, понимаю. — И не могу обещать, что на пути нам больше не встретиться проблем. Но могу обещать одно: что бы ни случилось, мы справимся с этим вместе. Теперь мы команда, ты и я. Мы в финале. Тебе больше никогда не придется проходить через все дерьмо в одиночку.

На мгновение она замолкает, но я не прекращаю разминать ее плечи, пока не чувствую, что напряжение уходит. Наконец она открывает глаза и встречается со мной взглядом, потом кивает.

— Хорошо, — говорит она. Всхлипнув, выдавливает улыбку, и я касаюсь большими пальцами ее щек, вытирая слезы. — Хорошо, Леви. Финал. Я и ты.

— Финал. Вселенная чертовски нам задолжала.

Она смеется, и я присоединяюсь к ней.

— Еще как.

Прижавшись поцелуем к ее губам, чувствую соленый привкус ее слез. Я вдыхаю ее аромат. А потом ухмыляюсь.

— Может, плохие вещи все же случаются по какой-то причине, — нерешительно говорю я, вспоминая наш разговор многолетней давности, произнесенный шепотом в темноте моей спальне сквозь слезы гнева.

Саванна отстраняется и поджимает губы. Недолго смотрит на меня, затем выгибает бровь.

— Нет, — говорим мы одновременно.

Она снова смеется и закатывает глаза.

— Это всего лишь случайные кучи дерьма на дороге случайных людей. Тебе просто нужно пробираться через них и надеяться, в конечном итоге, добраться до поляны с цветами или чего-то еще.

Я ухмыляюсь.

— Аналогия могла бы помочь, — шучу я, и она фыркает.

— Заткнись. — Она встает, хватает меня за руку, стаскивая с кресла. — Пойдем. Завтра Кэмерон улетает домой, поэтому мы встречаемся со всеми за обедом.

Я следую за ней к двери, держа за руку, пока мы не спускаемся по лестнице, затем обнимаю ее за плечи. Мы входим в пристроенный гараж, но когда минуем ее «Порше», я замедляю шаг.

Она ухмыляется мне, выскальзывая из-под моей руки, затем идет к стене, где висит ее мотоциклетный шлем.

— Абсолютно нет, — медленно говорю я.

Она молча снимает два шлема и возвращается ко мне. Протягивает один мне, и я, как идиот, беру его.

— Я не буду этого делать. Я не водил мотоцикл со времен университета, и даже тогда получалось ужасно.

Она криво ухмыляется.

— Кто сказал, что я позволю тебе сесть за руль?

Медленно надев шлем, Сав идет к «Харлею», затем перебрасывает ногу через зверя. Поднимает щиток шлема и бросает на меня тот самый знакомый взгляд, обещающий скорые неприятности.

Выглядит она чертовски сексуально, и я уже почти сдался, но с места пока не двигаюсь. Жду.

— Брось, Леви, — напевает она, — не будь такой пиписькой.

Я ухмыляюсь и качаю головой, а потом, как всегда, сдаюсь.

Надеваю шлем и иду к ней, уже решив, что мне придется отточить свои навыки вождения мотоцикла. Это единственный раз, когда я поеду позади нее. После этого она всегда будет только за моей спиной.

Потому что я никогда не мог устоять перед Саванной Шоу.

Немного безрассудной. Немного дикой.

Полностью моей.

ЭПИЛОГ

САВАННА

Год спустя

— Я не могу найти свои наушники!

Я наблюдаю со своего места на кухонной стойке, как Бринн сбрасывает с дивана подушки. Перевожу взгляд на Мэйбл и пожимаю плечами.

— Встань! Встань! — кричит Бринн Торрену, и тот со смехом поднимается с кресла как раз вовремя, чтобы Бринн смела подушки и с него. — Где эти гаденыши?

Входная дверь открывается, и появляется Джона, а за ним Леви. Бринн оборачивается, проходит мимо отца и тычет пальцем в Джону.

— Ты! Ты последним брал мои наушники. Куда ты их дел?

Джона переводит взгляд с Бринн на Леви и на меня. Я пожимаю плечами. Он вновь смотрит на Бринн.

— У меня нет твоих наушников, Босс.

— Проклятье, — рычит она и поворачивается к Леви. — Я не могу уйти без наушников.

Леви выгибает бровь.

— Может, просто купим тебе новые?

— Нет, папа! Их мне подарила Кэмерон. Они особенные. Нельзя просто купить новые. Мне нужны эти наушники.

Она драматично стонет и топает из комнаты.

— Ого, — говорит Мэйбл. — Уверены, что она не подросток? Потому что ведет она себя определенно как подросток.

— Боже, помоги нам, когда она на самом деле станет подростком, — бормочу я, спрыгивая со стойки. Я пересекаю комнату и встаю перед Леви, и он обнимает меня за талию. — Готов?

Он целует меня и кивает.

— Готов.

Я хихикаю. Ничего не могу с собой поделать. Я так взволнована. Это первый тур, в котором мы устроили перерыв между выступлениями. Время расслабиться, осмотреть достопримечательности и повеселиться вне сцены. И это первый тур, в котором я действительно буду трезвой и последовательной во всем.

Я в ужасе, но также и чертовски взволнована.

Оглядываю всех участников моей группы. Мою семью.

Мы с Мэйбл близки как никогда. Она проводит со мной, Бринн и Шэрон больше времени, чем у себя дома. Торрен все еще мрачный засранец, но мы, наконец, добираемся до цели, где нам не нужен буфер в виде других людей, чтобы общаться. Эти разговоры неестественные и короткие, и всегда только о музыке, но это только начало. А Джона... ну, Джона беспокоит. Ничего не изменилось, и некоторые дни хуже других. Но ему это нужно. Музыка. Поклонники. Ему нужна эта группа, эта семья. Надеюсь, новый тур окажет на него целебное воздействие.

На всех нас.

Когда мой взгляд останавливается на Мэйбл, ее улыбка говорит мне, что наши мысли совпадают.

«Люблю тебя», — говорит она мне одними губами.

«Люблю тебя», — отвечаю ей также.

Дверь снова открывается, и входит Рыжий с моей собакой, путающейся у него под ногами, и светло-зелеными шумоподавляющими наушниками в руке.

— Нашел, — говорит он, показывая их всем. — На заднем сиденье машины.

— Я говорила ей проверить там, — заявляет моя мама, спускаясь по лестнице, а Бринн следует за ней.

— Я проверяла, — ворчит Бринн.

Когда ее ноги касаются пола, она подбегает к Рыжему и останавливается перед ним, вытянув вперед руку.

— Спасибо, спасибо, спасибо, Рыжий!

Он вкладывает наушники ей в руку, затем поворачивается к нам.

— Если все готовы, можем отправиться в путь. Все загружено. Ждет только нас.

Один за другим все следуют за Рыжим за дверь, но я хватаю Леви за руку, и он останавливается. Когда в доме остаемся только мы, я закрываю дверь и запираю замок, затем смотрю в его красивые карие глаза.

Иногда, вспоминая обо всем том дерьме, через которое нам пришлось пройти, чтобы, наконец, оказаться здесь, мне хочется плакать. Мое сердце снова разрывается, вспоминая те темные времена между «никогда» и «навечно». Но в такие моменты, как сейчас, я просто безмерно благодарна за все, что произошло с тех пор.

Если и есть причина, по которой случаются плохие вещи — а я до сих пор не уверена в ее существовании, — но если она и есть, то она для того, чтобы гораздо сильнее ценить хорошие моменты. Больная, извращенная уловка вселенной. Настоящая кровать всегда кажется более удобной после нескольких недель на койке туристического автобуса. Душ — это рай после потного, грязного фестивального шоу в летнюю жару.

«Навечно» кажется утопией после стольких лет «никогда».

Никогда не жить. Никогда не дышать. Никогда не знать, проснусь ли я, чтобы увидеть завтрашний день.

Вначале, единственно хорошей вещью в моей жизни всегда был Леви. Моей единственно хорошей вещью. А теперь он один из многих.

— Я люблю тебя, — говорю я.

Я чертовски сильно его люблю. Словами не выразить.

Он усмехается.

— Я тоже тебя люблю.

— Спасибо.

Он наклоняет голову набок и изучает мое лицо.

— За что?

— За то, что сделал это ради меня. За то, что решил ради меня приехать сюда, в Лос-Анджелес, и пережить этот хаос. За то, что вырвал себя из привычной жизни и с головой бросился ради меня в этот бой. Просто... просто за то, что ты есть. За тебя. Спасибо.

— Пожалуйста. — Леви нежно целует меня, затем с ухмылкой отстраняется. — Но я делаю это не ради тебя.

— Не ради меня?

Я возмущенно фыркаю, пытаясь выглядеть обиженной. Борюсь с улыбкой, но дерьмово справляюсь с задачей. Он качает головой.

— Я жажду твоего хаоса. По всей видимости, он мне нужен больше кислорода, потому что без тебя я не могу дышать. Как я так долго выживал, не делая ни единого вдоха, мне никогда не узнать, но теперь, когда ты моя, я держусь за тебя крепко, и это чисто из эгоистичных побуждений. Потому что я этого хочу.

Он обхватывает рукой мою шею и целует в губы. Я жажду раствориться в нем. Обхватить его руками и ногами и никогда не отпускать.

— И чего же ты хочешь? — спрашиваю я и чувствую на губах его улыбку.

— Хочу тысячу раз касаться и пробовать каждую частичку твоего тела. Хочу погубить тебя для всех остальных. Хочу стать твоим кислородом, пока ты не сможешь дышать без меня, как я не могу дышать без тебя. Хочу владеть каждым твоим дюймом, Саванна Шоу. Каждым упрямым, восхитительным, раздражающим дюймом.

Когда он наклоняется для другого поцелуя, я отстраняюсь в последнюю секунду, вынуждая его преследовать меня. Он рычит и крепче сжимает мою шею, поэтому я легко беру его за запястье. Чуть повернув голову, обхватываю губами его большой палец, проводя нижними зубами по подушечке. Когда его глаза вспыхивают огнем, осторожно убираю его руку со своей шеи и медленно скольжу губами по линиям его ладони, прежде чем оставить поцелуй в центре.

Удерживаю его взгляд, не моргаю и говорю:

— Разве ты не знал, Леви Купер? Все это уже случилось.

Плей-лист

cardigan – Taylor Swift

Your Name Hurts – Hailee Steinfeld

Matilda – Harry Styles

hope ur ok – Olivia Rodrigo

Feelings – Lauv

Miss You a Little – Bryce Vine, lovelytheband

Live Forever – Bazzi

Girl Almighty – One Direction

Ain’t It Fun – Paramore

Help I’m Alive – Metric

No One Compares to You – Jack & Jill

Gasoline – Halsey

Blame Me – The Pretty Reckless

Wish I Never Met You – Loote

Serial Heartbreaker – FLETCHER

If I Died Last Night – Jessie Murph

Beggin for Thread – BANKS

Name – The Goo Goo Dolls

feel something – Bea Miller

Another Life – Surf Mesa, Josh Golden, FLETCHER

All I Wanted – Paramore

Back of My Mind – Two Feet

Healing – FLETCHER

Goddess – BANKS

Criminal – Fiona Apple

Dazed & Confused – Ruel

Cardiac Arrest – Bad Suns

the 1 – Taylor Swift

Backseat (Kiss Me) – Jutes

Sex on Fire – Kings of Leon

Bright – Echosmith

cardigan – Taylor Swift