Сара Ней Воспитательные часы Как встречаться с засранцем - 3

Данная книга предназначена только для предварительного ознакомления! Просим вас удалить этот файл с жесткого диска после прочтения. Спасибо.

Переводчик: Светлана П

Сверщик: betty_page

Редактор: Настя С (пролог-5 глава), Больной психиатр (6-8 главы), Виктория (9-эпилог)

Вычитка и оформление: Больной психиатр

Переведено для группы: Белль Аврора| Пэппер Винтерс| Калли Харт (vk.com)

Любое копирование без ссылки

на переводчика и группу ЗАПРЕЩЕНО!

Пожалуйста, уважайте чужой труд!

Спасибо, Интернет, за вдохновение для цитат в начале каждой главы. Все они основаны на реальных разговорах, встречах, приглашениях и сообщениях между реальными людьми.

Посвящается Эллиоту,

несчастному ублюдку, у которого нет собственной книги.

#ЭтоНеЭллиот

ПРОЛОГ

Рекс Гандерсон

Менеджер команды Университета Айовы

Ретт Рабидо — уродливый сукин сын.

Крепкий, как каменная стена, я смотрю, как он сидит на корточках над тренировочным ковриком, держа руки для равновесия, его поза непоколебима, когда Зик Дэниелс пытается удержать его.

Рабидо — один из немногих в нашей команде, кто может победить Дэниелса в его собственном спорте.

Поднеся свисток к губам, я готовлюсь дунуть, чтобы закончить их тренировочный спарринг-раунд, который превратился в соревнование у кого член больше.

Как новый парень в команде – он переведен из Луизианы— Рабидо все еще доказывает себя, несмотря на его впечатляющий рекорд. Он почти непобедимый, его статистика достойна двукратного чемпиона NCAA (прим.: национальная ассоциация студенческого спорта), и это причина, по которой он был завербован из своего университета.

Тренеры Айовы хотели заполучить его. Обхаживали его.

Подписали его.

Я не знаю, какие обещания тренер давал парню — репетиторы, больше стипендиальных денег, его рожа на рекламных щитах кампуса, но это было достаточно привлекательно, чтобы выманить его из безопасности одной стипендии в другую, и привести его в логово льва соперника.

И в мой дом.

Ретт Рабидо — мой новый сосед по комнате.

Он ростом шесть футов (прим.: 1 м 83 см), стоит в стороне, пожимая Дэниелсу руку одним быстрым движением. Они отходят друг от друга, повернувшись спиной, — не выявив победителя и не испытывая особой любви друг к другу.

Я хватаю несколько полотенец и протягиваю одно новенькому.

Он выхватывает его у меня из рук и проводит по вспотевшему лицу. Вниз по слегка искривленному носу, который был сломан слишком много раз. Над ушибленным левым глазом. Над зашитой бровью — рана от того, что на прошлой неделе на тренировке он слишком сильно прижался лицом к мату.

Чувак в полном беспорядке.

Гигантское, потное месиво.

Тем не менее...

— Эй, новичок, ты идешь с нами вечером?

Ретт замирает, не шевеля гигантскими лапами.

— Куда вы собрались?

Я пожимаю плечами.

— Не знаю, куда–нибудь. В бар. Это разве имеет значение? — Он же не знает ни одного бара в городе. Должен идти туда, куда идем мы, или сидеть в одиночестве дома.

— Не знаю. Возможно.

— Один совет новичку: когда кто-то протягивает руку, ты ее берешь.

Я не собираюсь умолять чувака пойти с нами, но иногда с ним весело, и приятно иметь свежую кровь вокруг манежа.

Ретт обдумывает мои слова.

— Кто идет?

Еще одно пожатие плечами.

— Не знаю, куча ребят.

— Ты имеешь в виду сосисочная тусовка?

— Отвали.

— Так значит, да? — Он смеется.

— Я, Питвелл, Джонсон. Может, Дэниелс и Осборн.

Хотя, если честно, эти двое такие слабаки, что это маловероятно. Скорее всего они сегодня вечером будут дома, свернувшись калачиком на диване, смотря девчачьи фильмы, с руками по локоть в штанах их подружек, или обжимаясь, или что они там, черт возьми, делают.

Я держу при себе тот факт, что они, вероятно, не выйдут сегодня вечером.

Счастливые ублюдки вместо этого потрахаются.

— Так ты идешь или как? Ты не можешь торчать дома все выходные, твой член высохнет, если ты не трахнешься.

Он выгибает избитую бровь.

— Кто сказал, что моя цель быть уложенным?

Быть уложенным? Кто, бл*дь, так говорит?

Я поднимаю руку, чтобы остановить любое другое более странное дерьмо, выходящее из его дыры.

— Я сделаю вид, что ты этого не говорил.

— Неважно.

Ретт уходит, швыряя на ходу в тележку с бельем потное белое полотенце, а по пути в раздевалку хватает с вешалки чистое.

Я тащусь за ним.

Он останавливается у своего шкафчика, раздевается. Стягивает шорты, снимает рубашку и бросает взгляд через плечо.

— Если я пойду с тобой сегодня, то отстанешь от меня? Ты сводишь с ума, твою мать.

Он оборачивает вокруг бедер махровое полотенце.

— Нет, не отстану. Я пытаюсь показать тебе, что к чему, научить кое-чему.

— Ты? — Он смеется. — Ты, должно быть, шутишь. Чему, черт возьми, я у тебя научусь?

— Ну, для начала, ты слишком мил. Девчонки всегда западают на засранцев. С таким лицом, как это, ты должен работать усерднее, чтобы заставить их хотеть твой член.

Его губы непривлекательно кривятся.

— Ну, спасибо.

Я иду за ним в душ.

Зик Дэниелс стоит под струей воды, пар поднимается вокруг него, когда он моет свои черные волосы. Увидев меня, он хмурится, поворачивается лицом к кафельной стене душевой, подставляя нам свою массивную спину.

Его татуировка, восходящий Феникс, окруженный географическими точками, тоже мрачно смотрит на меня.

— Дэниелс, скажи новенькому, что девчонки любят встречаться с придурками. — Этот засранец меня игнорирует, но я подшучиваю над ним, всегда шучу, такой я парень. — Ты хотя бы скажешь ему, что он слишком мил с женщинами?

Тишина.

— Ты же знаешь девушек, им нравится, когда ты…

— Гандерсон, оставь его в покое, черт возьми, — наконец, говорит Зик, кряхтя.

Господи, такой угрюмый этот парень.

— Ты сегодня куда–то идешь, Дэниелс?

Он снова хрюкает, потирая подмышки.

— Скорее всего, нет.

— Почему? Ты смотришь «Простушку»?

Зик скребет волосы, подняв руки над головой, и слегка поворачивается, чтобы взглянуть на меня прищуренным глазом.

— Гандерсон, почему ты суешь свой нос не в свое дело?

— Ну, так значит да?

— Нет, тупица. Я смотрю то, что, блядь, хочу смотреть.

Да, конечно. Он был дома три выходных подряд, ходил в кино со своей девушкой и играл в дом с двумя детьми, с которыми они нянчились.

Он смотрит мимо меня на Ретта и усмехается.

— Сделай себе одолжение, Рабидо, не позволяй этому идиоту водить тебя за нос. Ты слишком хорош, чтобы быть его ведомым.

Парень выключает воду, бросая раздраженный взгляд в мою сторону.

— Если ты не принимаешь душ, Гандерсон, вылезай из его задницы и вали отсюда.

ГЛАВА 1

«Они попытались пообедать и сбежать, но официант запрыгнул на капот их машины и разбил ветровое стекло».

Ретт

— Давайте выпьем за нового парня!

Оз Осборн, старший в команде по борьбе, поднимается из-за стола, за которым собралась команда, вся команда, собравшаяся в каком–то круглосуточном ресторане за пределами кампуса для того, что они называют ужином «добро пожаловать в команду» после тренировки.

— Вот, вот! Тост, — кричит кто-то еще с ржанием.

Осборн поднимает стакан с водой, поворачивается и обращается прямо ко мне:

— Новичок, мы можем поставить под сомнение твои жизненные решения, основанные на твоем выборе соседей по комнате, — он стреляет в Рекса Гандерсона и Эрика Джонсона усмешкой, — и твою способность одеваться самостоятельно, но в истинном стиле Айовы, мы официально приветствуем тебя в команде.

Он поднимает стакан выше.

— У некоторых из нас были сомнения насчет тебя, — он бросает быстрый взгляд на Зика Дэниелса, который тут же сердито смотрит на него, — но мы прикроем твою спину.

— И перед, — раздается крик.

— Пока не начнешь проигрывать, — добавляет кто–то себе под нос.

Осборн усмехается и указывает на меня.

— Он прав. Если начнешь проигрывать, мы надерем тебе задницу.

Снова смех.

— Может, выпьем за то, чтобы надрать ему задницу?

— Все поднимите бокалы за нового парня и побыстрее. Мы с Дэниелсом должны сваливать — его младший брат играет в школе или что–то в этом роде.

Комната наполняется одобрительными возгласами и ухмылками моих новых, чрезмерно буйных товарищей по команде, когда они с энтузиазмом чокаются водой, содовой и кофейными чашками над столом, жидкости плещутся на белые льняные скатерти. На длинном банкетном столе огромное количество еды: паста, гамбургеры, закуски, картофель фри, бутылки кетчупа и горчицы. Некоторые заказали молочные коктейли и фирменный кофе, а также мороженое.

Я ругаюсь вполголоса: что за сборище нерях. Смотрю на кетчуп рядом с моими столовыми приборами.

— Сейчас вернусь, — бормочу я Гандерсону, отодвигаю стул и встаю. — Надо отлить.

Он кивает с ухмылкой, обводя взглядом стол.

— Не торопись.

Я быстро справляю нужду, мою руки и смотрюсь в зеркало. Рассматриваю свое опущенное, неулыбчивое лицо. Синяк. Волосы, которые не мешало бы подстричь. Уши, которые за последние несколько лет слишком много раз были сломаны моим головным убором.

Опершись руками о стойку, я наклоняюсь.

— Какого черта ты здесь делаешь, Рабидо? — спрашиваю свое отражение. – Какого. Черта. Ты. Здесь. Делаешь?

Что, черт возьми, заставило меня сменить универ, когда я мог оставаться в Луизиане? Закончить сезон чемпионом, начать карьеру вместо того, чтобы расстраивать и разочаровывать родителей, выкорчевывать себя из насиженного места, переезжать на другой конец страны.

Ради чего? Больше стипендия? Оплаченные дополнительные расходы? Иметь лицо, которое никто не хочет видеть на университетском щите?

Стоило ли оно того?

Я еще раз с отвращением оглядываю себя, прежде чем выпрямиться.

— Ты сумасшедший сукин сын. — Я проклинаю себя в последний раз, прежде чем выбросить бумажное полотенце в мусорное ведро.

Открываю и толкаю стальную дверь ванной.

Возвращайся к столу, за которым…

Никого.

Я быстро оглядываю зал с пустыми столами, за исключением нескольких соседних кабинок и любопытных зевак, семей и других посетителей, которые едят, но нет никаких борцов.

Вся чертова команда ушла.

Когда я осторожно подхожу к столу, из ниоткуда появляется наша молодая официантка с блокнотом в руке и карандашом за ухом.

Она хватает меня за рукав:

— Слава Богу, ты еще здесь! Фух! Я думала, вы все сбежали!

— Что ты имеешь в виду, говоря, что мы все сбежали? — Я поглядывать в сторону двери. — Подожди, мои друзья ушли?

Я чуть не задыхаюсь от слова «друзья», ирония ситуации не ускользнула от меня. Друзья не стали бы вытворять такое дерьмо, а я едва знаю этих парней.

— Да, они ушли. Я буквально чуть с ума не сошла, думала, что вы, ребята, собираетесь меня надуть. — Она продолжает болтать, не обращая внимания на мое замешательство.

— Погоди–ка, что ты имеешь в виду?

Мне нужно, чтобы она объяснила, в недвусмысленных выражениях.

— Ну, я имею в виду... да. Они, похоже, сбежали.

— Знаю, что значит «сбежали», я не в буквальном смысле. — Мои пальцы вонзаются в волосы, и я чувствую, как они торчат, когда вынимаю их. – Твою мать.

Молодая женщина вздрагивает.

— Они серьезно меня бросили? — уточняю я. — Вы уверены, что они ушли?

Отказываюсь верить, что они оставили меня здесь; мы должны быть проклятой командой. Я рассчитывал на это.

Этот ублюдок Брэндон Райдер отвез меня в своей дерьмовой, разбитой машине, и я готов поспорить на пятьдесят баксов, что она больше не стоит снаружи, ожидая, чтобы подвезти меня до дома, который делю с Гандерсоном и Эриком.

Маленькая официантка нервно похлопывает меня по плечу.

— Хм, мне не хотелось бы усугублять ситуацию, но, хм ... я полагаю, раз ты все еще здесь, ты будешь платить?

— Прости, что?

— Платить. За всю еду.

Она сказала платить за всю еду?

Моя голова непроизвольно качается.

— Что это значит — вся еда?

— Они не заплатили. За все это.

— Прости, что?

— Вы в порядке, сэр? — спрашивает официантка, отступая на шаг. — Вы все время повторяетесь. У вас инсульт? Или, может быть, припадок?

— Они не заплатили? — Я сжимаю кулаки. — Эти чертовы…

Задницы. Эти долбаные засранцы надули меня чертовым счетом.

— Сколько это стоит? — Готовлюсь к сумме, прикидывая, что она будет около ста, может быть, двести пятьдесят, максимум.

— Четыреста пятьдесят.

— Что?! — Кричу я. Знаю, что это громко, и ресторан полон людей, но сейчас мне плевать. Возмущение и злость не скрывают чувств, которые сейчас бурлят в моей крови. Я хочу что–нибудь ударить. — Почему, черт возьми, вы просто дали им уйти?

Я знаю, что перекладываю вину, но мне все равно. Меня не волнует, что это не ее вина. Мне нужно кого–то обвинить, а она стоит прямо передо мной, скручивая руки и выглядя виноватой.

— Сэр, они убежали. Я…

— Шшш, прекрати говорить. Дай мне минутку подумать.

— Извините, я так нервничаю, у нас еще никто не уходил с таким большим счетом. Обычно гораздо меньше, чем это. Иногда люди даже берут солонки и перечницы.

Она переводит взгляд на дверь из нержавеющей стали, которая, как я полагаю, ведет на кухню, затем на кассу в передней части ресторана, где мы ждали столик, когда вошли.

— Я могла бы поговорить со своим менеджером и объяснить ситуацию, но боюсь, что она вызовет полицию.

Копы?

Дерьмо.

Качаю головой, провожу рукой по лохматым волосам.

— Забудь об этом. Кто–то должен заплатить, или тебя уволят.

Потому что ты позволила им встать и уйти, не заплатив.

— Мне очень жаль.

— Мне тоже.

— Итак ... — она переминается с ноги на ногу, протягивает мне черный бумажник со счетом и шариковой ручкой. — Все детализировано.

Как удобно; конечно, детализировано.

— Для моего удобства?

Разозлившись, я выхватываю счет из ее руки, разворачиваю его, смотрю вниз и изучаю.

Шейк – 5

Содовая – 10

Гамбургер – 4

Чизбургер – 2

Сандвич с курицей – 1

Креветки Альфредо с дополнительной креветкой – 1

Салат – 4

Суп – 3

Спагетти – 1

Крылья – 5

Луковые кольца – 1

Палочки из моцареллы – 1

Жареные соленые огурцы – 1

Хлебница – 1

Мороженое – 1

Пирог – 9

Стейк – 6

Кто, блядь, заказывает стейк в блинной?

Я складываю счет пополам, борясь с желанием разорвать его на миллион крошечных долбаных кусочков.

— Это были твои друзья? — перебивает маленькая официантка. — Может, они не знали, что ты все еще здесь?

Я бросаю на нее взгляд: она глупая? Сумасшедшая? Она ни за что не поверит, что это был несчастный случай, и я говорю вслух то, о чем мы оба думаем:

— Они издеваются надо мной.

Дерьмо. Это чертова дедовщина.

Это нарушает не только политику факультета борьбы и спорта, но и Кодекс поведения университета. На самом деле, это также нарушает некоторые школьные правила, и во всем этом сценарии так много неправильных вещей, что мне потребовалась бы вся ночь, чтобы перечислить их все. Если бы наши тренеры узнали, то команда, вероятно, была бы отстранена.

Официантка, Стейси, как написано на ее бейджике, закусывает губу и смотрит на меня наивными глазами лани.

— Мне показалось странным, что они так быстро убежали отсюда. Один парень споткнулся о шнурки и упал на ковер.

Интересно, что же это был за дурень?

— Что ж, думаю, это послужит мне уроком за то, что я пошел в чертов туалет, а?

— Как ты собираешься заплатить за это? — Официантка неловко переминается с ноги на ногу, прежде чем пригладить волосы. — Мне так стыдно, но у меня есть другие столики. Если ты не заплатишь, меня, скорее всего, уволят…

Иисус. Никакого покоя.

— Кредитная карточка, наверное.

Я достаю телефон и открываю приложение для кредитных карт, передавая устройство официантке.

Она смотрит на него в замешательстве.

— У вас есть настоящая кредитка? Я должна провести её, не думаю, что смогу это отсканировать. Мы здесь довольно старомодны.

Я громко вздыхаю, вытаскиваю бумажник из заднего кармана и шлепаю карточку в ее ожидающую открытую ладонь, готовясь засунуть ее в задницу, образно говоря, конечно.

Стейси весело улыбается.

— Спасибо! Сейчас вернусь!

Да без проблем, блядь! Я буду ждать здесь, потому что не гребаный урод!

Четыреста тридцать долларов и пятьдесят семь центов, которых у меня нет, пойдут коту под хвост, и давайте не будем забывать о моих родителях, которые убьют меня, особенно после того, как я так сильно боролся с ними, чтобы перевестись в Айову.

Расплатившись, выхожу на улицу с чеком длиной почти в двенадцать дюймов и пытаюсь засунуть эту чертову штуковину в задний карман.

Чаевые были включены, так как это была такая большая вечеринка.

Вдох.

Выдох.

Выгружаю все свое разочарование на стоянке, проклиная без остановки достаточно громко, чтобы разбудить мою мертвую бабушку и напугать дерьмо из старой пары, входящей внутрь. Женщина прижимает к груди свою маленькую красную сумочку, пока муж ведет ее внутрь, и оба смотрят на меня так, словно я сошел с ума.

— Ублюдки! — Кричу я, размахивая кулаками. — Гребаные засранцы! — Пинаю бордюр, а потом изрыгаю очередную порцию проклятий, когда бетон задевает мне ногу. – Блядь. Твою мать. Putain de merde (перев. с фран.: Черт возьми!). К черту мою жизнь!

Ругательства слетают с моего языка, как приливная волна, но ничего не делают, чтобы успокоить бурю внутри меня. Я подсчитываю один дерьмовый изъян за другим: в конце сегодняшнего дня буду должен родителям четыреста долларов — галочка. Надо мной издеваться мои чертовы товарищи по команде — галочка. Я учусь в колледже в глуши — галочка. Я не знаю ни единой души, кроме тех придурков, которые только что меня надули — галочка.

Они также оставили меня без машины.

Галочка.

Я выдергиваю телефон из кармана, чтобы отправить сообщение своим идиотским соседям по комнате.

Я: Тащите сюда свои задницы и заберите меня.

Гандерсон: LOL ты уже успокоился?

Я: Вернись и узнай.

Гандерсон: Нет, если ты собираешься затеять драку.

Я: Скажи мне только одно: чья это была идея?

Гандерсон: Я не собираюсь говорить.

Я: Тогда я могу только предположить, что это был ты.

Гандерсон: Нет. Чувак, поверь мне.

Я: Почему бы мне не верить тебе?

Гандерсон: Зачем мне это делать, если я должен ЖИТЬ с тобой?

Я: Ну, ты позволил ИМ ОСТАВИТЬ МЕНЯ ЗДЕСЬ.

Гандерсон: Да, потому что последнее, что мне нужно, это чтобы команда делала то же самое со МНОЙ.

Я: Большое спасибо, мудак

Гандерсон: В любое время, чувак. Позволь мне снова надеть штаны. Заеду за тобой через десять минут.

Лорел

— Эй, ты видела тех парней?

Я сижу в закусочной и просматриваю программу по английской литературе, чтобы убедиться, что не пропустила ни одного пункта в статье, которую должна написать; я не могу позволить себе потерять ни единого пункта.

Откинувшись на спинку виниловой кабинки, я кладу маркер и поднимаю голову, удивленно глядя на своего соседа по комнате Донована.

— Каких парней?

— Если ты скажешь, что не заметила, я назову тебя лгуньей. — Он смеется, отправляя в рот кусок вафли. Взбитые сливки прилипают к нижней губе, и он облизывает ее, прежде чем откусить еще кусочек. — Бог свидетель, могу.

— Я здесь не для того, чтобы искать свидания.

— Верно, но иногда свидания находят тебя. Парни не могут не засматриваться на тебя. — Он подмигивает, запихивая в рот еще вафлю. – Я никогда не видел такую группу гетеросексуальных мужчин.

— Бедный Донован, — поддразниваю я. — Пускает слюни по группе натуралов.

— История моей жизни. — Он театрально вздыхает надутыми губами, вертя соломинку в стакане с водой. — Но это не мешает мне строить глазки.

— Ты даже не пытаешься.

— Не читай нотаций. — Донован делает паузу, чтобы запихнуть в рот еще еды. — О, черт возьми, дерьмо вот–вот станет реальностью.

Моя голова все еще наклонена, маркер яркими мазками летит по учебному плану. Мой сосед говорит, как спортивный комментатор, давая полный обзор событий, происходящих на другой стороне комнаты.

— Вот они, ребята, десять... нет, двенадцать рослых парней, выскакивают за дверь. Замыкает шествие номер семь, медленный стартер с безупречными бедрами. Каштановые волосы, этот чемпион – звезда, но не может стоять на ногах.

Я удивленно поднимаю глаза. Смотрю, как какой–то парень в красной рубашке зацепился за что–то в дверях, спотыкаясь у выхода. Крики и вопли у автомата со жвачками. Вываливается на стоянку.

— Вот они, леди и джентльмены, и держу пари, что они либо задолжали налоговому инспектору, либо не оплатили счет. Что бы это могло быть?

Я вытягиваю шею, бросаю взгляд через опустевшую закусочную, в окно, на парковку, где здоровяки, все спортсмены, рассаживаются, как цирковые клоуны, в три машины. Они срываются с места, не оставляя ничего, кроме пыли.

Мои рыжие брови взлетают вверх.

— Поели и смылись?

— О да, конечно.

Подбородком нажимаю на колпачок желтого маркера.

— Я никогда не видела, чтобы кто–то делал это.

— Неужели? Ты никогда не сбегала от оплаты счета?

Я недоверчиво смотрю на него.

— Ты серьезно? Нет! А ты?

— Однажды. — Он смеется. — Ладно, дважды, но я был молод и глуп, и у меня не было денег. Я ещё украл меню и посуду. — Хихиканье. — Так глупо.

Не могу с этим поспорить, поэтому сосредотачиваюсь на еде, пока она не остыла: порция блинчиков, сосиски, картофельные оладьи и чай со льдом.

Я открываю кусок масла, завернутый в золотую фольгу, кладу его между слоями блинов и жду, пока оно растает.

— Дерьмо. — Вилка Донована висит над тарелкой. — Что происходит?

Я поворачиваюсь в кабинке, перекидываю свои длинные рыжие волосы через плечо, прежде чем положить руку на спинку сиденья. Мы с соседом по комнате смотрим, когда из ванной в дальнем конце ресторана выходит парень.

Уперев руки в бока, сканирует комнату.

Высокий, но в то же время какой–то неуклюжий, он засовывает руки в карманы толстовки с капюшоном из Айовы, осматривает комнату, суровые брови нахмурены. Осторожно подходит к столикам, останавливается, когда симпатичная маленькая официантка подходит к нему, постукивая по бицепсу. Протягивает то, что, очевидно, является счетом, руки жестикулируют по комнате. Указывает на окна и парковку, где исчезли его друзья.

— Срань господня. — Донован давится вафлей, с трудом проглатывая. — Как ты думаешь, те спортсмены оставили этого чувака со счетом?

— О, определенно похоже на то.

— Что за мешок с членами. — В его глазах появился блеск, скорее всего, при упоминании членов. — Я почти уверен, что это была команда борцов.

— С чего ты так решил?

Донован быстро оглядывает парня, водя своими ярко–голубыми глазами вверх и вниз по его сложенному телу. Наклонив голову, он нацарапывает свою подпись на квитанции и, нахмурившись, протягивает ее официантке.

Крадется к двери, толкает ее и выходит наружу. Оглядевшись, Голиаф осматривает парковку, уперев руки в бока: смотрит налево, смотрит направо.

— Ну, для начала, почти все эти парни были одеты в одеяние борцов Айовы.

— Одеяние, Донован?

— Тссс, не перебивай мои размышления.

— Ну, в таком случае, пожалуйста, не позволяй мне останавливать тебя — продолжай.

— Вот именно. Это были мои размышления.

Я закатываю глаза, переключая внимание на парковку. Приглушенные звуки проклятий щекочут мои уши; напрягаюсь, чтобы расслышать их. Слова могут быть приглушены двойными стеклами окон, но с того места, где я сижу, прекрасно могу прочитать слова на его губах:

— Блядь. Твою мать. К черту мою жизнь.

Я усмехаюсь про себя, пряча улыбку за стаканом с водой. Боже, иногда я такая сволочь.

Парень делает глубокий вдох. Сжимает кулаки по бокам.

Я смотрю, как его широкие, массивные плечи сгибаются над телефоном, яростно барабаня по экрану. Затем он снова кричит, размахивая руками и молотя кулаками по воздуху. Он действительно должен успокоиться, вся эта краснота на лице не для него.

— Как думаешь, может, подбросить его? Похоже, они и его здесь оставили.

Донован смотрит на меня с такой надеждой, что я начинаю смеяться.

— Боже мой, нет! Посмотри, как он зол, я ни за что не позволю ему ехать с нами в машине. Он может быть буйным.

Донован выгибает ухоженную бровь.

— Расслабься. Он не собирается нас убивать.

Я отрезаю кусочек блинчика, кладу в рот маслянистую начинку. Жую. Глотаю.

— Да нет. Мы не будем подвозить его.

— Ты такая стерва. — Он смеется, возвращаясь к своей вафле. — Ты же знаешь, что отвезла бы этого парня домой, если бы он был горячим.

Моя шея двигается сама по себе, и я ловлю себя на том, что смотрю на парня через окно, на узкие бедра и старомодные джинсы, сидящие слишком высоко на его талии. Мешковатая толстовка. Лохматые волосы, которые он то и дело убирает с глаз, злые косые линии, которые называет бровями.

Парень огромный, неуклюжий, и у него слишком длинные волосы. Его лицо выглядит избитым, а нос сломанным.

Не симпатичный.

Нисколько.

Взволнованный, он несколько раз подпрыгивает в своих кроссовках на носки, прежде чем натянуть черный капюшон на голову, выглядя как боец без правил, жаждущий драки.

Он злится и разглагольствует в пустоту, что делает его похожим на сумасшедшего.

Донован прав: я бы, наверное, подвезла парня, если бы он был симпатичнее.

Но это не так.

Так что не буду.

— Я уверена, он придумает, как добраться домой, — заключаю я, запихивая в рот сосиску. — Он выглядит смышлёным.

До кампуса недалеко, может пойти пешком.

— Нет, не уверен. — Донован смеется. – Он выглядит потерянным.

Я становлюсь стервозной, но присоединяюсь.

— Он действительно выглядит глуповато.

— Значит, домой не повезешь?

Я фыркаю не по–женски.

— Не его, я имею в виду, если только он не захочет бежать рядом с нами.

Я бы ни за что не прокатила такого парня на своей машине.

Ретт

— Да брось, Рабидо, мы со всеми так поступаем. — Гандерсон усмехается. — Ты не можешь злиться на нас все выходные.

Он стоит рядом со мной, держа белое полотенце и бутылку с водой, протягивая руку с подношениями, в то время как я делаю приседания с тремя сотнями фунтов веса.

Не обращаю на него внимания, тяжело дыша от тяжести на плечах.

— Чувак, да ладно тебе. Это была шутка.

Колени все еще согнуты, я останавливаюсь и, прищурившись, смотрю на него.

— Ах вот как? — Сарказм слишком силен. — Они делали это с тобой?

Он неловко ерзает, опуская руки, пока я продолжаю повторять упражнение.

— Ну, нет... но я всего лишь менеджер команды.

Неужели? Впервые слышу, чтобы он произносил это так небрежно, будто его роль в команде не так уж важна. Обычно это: «Прояви ко мне уважение, я менеджер» или «Менеджер команды, но ты можешь называть меня младшим тренером».

Тупица.

Опустив штангу в руках на землю, я осторожно отпускаю её, поворачиваюсь к парням, работающим на станках вдоль стены, и кричу:

— Дэниелс, — Зик Дэниелс, один из капитанов нашей команды, отрывает взгляд от беговой дорожки. — Команда приглашала тебя на ужин и кидала тебя со счетом?

Медленная усмешка расползается по его лицу, холодные глаза смотрят в мою сторону. Пот покрывает лоб, грудь и подмышки.

— Черт, нет.

Он не из тех, с кем можно связываться.

Оставив свое место у стойки, я перехожу к жиму лежа, Гандерсон волочится за мной, как щенок. Это действует мне на нервы.

— Гандерсон, если ты не собираешься одолжить мне денег, то прекрати болтать или убирайся к чертовой матери и найди кого–нибудь другого.

Он смеется.

— Да ладно тебе, парень, ты должен забыть об этом. Это было безобидное развлечение.

Я сажусь на скамейку верхом.

— Безобидное развлечение? Это дерьмо обошлось мне в четыреста долларов. Мои родители перевернут все вверх дном, когда получат счет по кредитке.

— Новичок…

— Нет. ПОШЕЛ ТЫ! — рявкаю я.

Я указываю на Себастьяна Осборна.

— И пошел ты.

Затем Пэту Питвеллу, единственному парню в команде, на которого всегда можно положиться:

— И ты пошел, потому что не остановил их.

В комнате воцарилась тишина.

— Да пошли вы все!

— Это была шутка! — кричит кто–то из глубины комнаты. — Не будь слабаком, новенький.

— Четыреста долларов, придурки, — повторяю я. — Вы все видите, что я смеюсь? Это не смешно.

Гандерсон пытается обнять меня, но я отмахиваюсь.

— Пойдем, мы тебя выведем. Мы купим тебе выпить, чтобы загладить вину.

Он что, издевается надо мной?

— Потребуется больше, чем несколько рюмок в этом чертовом баре, чтобы загладить свою вину.

— Что, например?

Я обдумываю это несколько секунд, играя жестко.

— Сними это с моей арендной платы в этом месяце, и я больше никогда не подниму это вопрос.

Гандерсон поджимает губы; он оглядывается через плечо на Джонсона, который занимает мое место у стойки для приседаний с тремя сотнями фунтов.

Я наблюдаю за ним в течение нескольких секунд; у меня гораздо больше ловкости, чем у него с этим весом.

— Это несправедливо. Это все равно что я должен заплатить двести долларов за твою арендную плату, — скулит Гандерсон.

Пустой взгляд.

— Именно так.

— Это несправедливо.

— Ты что, издеваешься надо мной? — Я смеюсь. — Ты себя слышишь? Я только что потерял четыреста долларов! Знаешь, что? С меня хватит, придурки. Я соберу свое барахло и съеду.

Встаю, выхватываю полотенце из его рук и поворачиваюсь к нему спиной, вытирая пот со лба и груди.

Гандерсон вздыхает у меня за спиной.

— Ладно. Я поговорю с Джонсоном. — Он делает паузу. — Тааак... ты пойдешь с нами сегодня вечером или как?

Этот парень никогда не сдается? И почему они так много пьют в выходные, я никогда не делал этого, борясь за Луизиану. Нам было разрешено выходить только один раз в неделю, и сегодня не тот вечер.

Я поворачиваюсь к нему, выгибая бровь.

— Чувак, сегодня воскресенье.

— Ну и что?

Знаете поговорку, что с дураками спорить бесполезно? Вот что сейчас происходит, я вижу по выражению его лица, что в этом споре нет победителя.

Снова бросаю ему вызов.

— Ты покупаешь мне выпивку?

Выражение его лица бесценно.

— Какого черта! Теперь я должен платить за аренду и покупать тебе выпивку?

Запрокидываю голову и смеюсь, вытаскивая тяжелую артиллерию.

— Либо так, либо я съезжаю. Сделай выбор.

— Шантаж? Ты серьезно?

— Как сердечный приступ.

Вижу, как крутятся колесики в его толстом черепе, и знаю, что он ждет, когда я вскочу и начну кричать: Просто шучу!

Этого не будет.

Проходит несколько секунд, и Гандерсон остается на месте.

Я стою на своем.

Он прищуривается.

Раздувает ноздри.

Поджимает губы, как чертова девчонка, прежде чем смягчиться.

— Хорошо, но вместо этого мы идем на вечеринку.

Жадная задница.

ГЛАВА 2

«Мой пенис может и твой парк развлечений, но сейчас он закрыт на техническое обслуживание. Извини».

Ретт

Девушки.

Они повсюду.

Красивые девушки.

Непривлекательные девушки.

Высокие и низкие девушки.

Их так много, что я не знаю, в какую сторону смотреть. Когда мой взгляд останавливается на невысокой блондинке с большими сиськами, я неловко переминаюсь с ноги на ногу, позволяя спине удариться о стену позади меня, чтобы изучить ее с конца комнаты.

Когда она неторопливо проходит мимо, мои жаждущие глаза впиваются в нее с головы до ног; с ее длинными волнистыми волосами и миниатюрной фигурой, я оцениваю вид поверх пивной бутылки. Вырез ее тесной рубашки. Улыбка приклеивается к ее густо накрашенному лицу, когда она устраивается в своей девичьей компании, обнимая голой рукой брюнетку с ногами длиной в милю и юбкой вдвое короче.

Застенчиво оглядывается через плечо.

Ловит мой взгляд.

Подмигивает.

Я выпрямляю спину, когда она медленно сканирует мое тело вверх и вниз. Оглядывает широкие плечи, крепкую грудь под обтягивающей серой рубашкой. Мою толстую шею. Переносицу, которая была сломана дважды.

Ушиб левого глаза.

Бровь с наложенными швами.

Затем…

Свет в её глазах тускнеет, интерес угасает так же быстро, как и появился. Я не утруждаю себя улыбкой; какой в этом смысл? Вместо этого отвожу взгляд в сторону, прежде чем она снова отвергает меня, отворачиваясь.

Ничего страшного, я привык.

То, что я некрасив, не секрет.

Для этих девушек едва ли имеет значение, что я в лучшей форме в своей жизни, что подтянут и спортивен. Что я неустанно тренируюсь и нахожусь в отличной физической форме.

Что я чертовски хороший парень.

Что я не придурок.

Что я могу трахаться всю ночь, если будет возможность. Учитывая правильную девушку.

Им все равно; им нужен кто–то, кто выглядит так, будто они только что сошли с обложки журнала, кто–то вроде Себастьяна Осборна или Зика Дэниелса, двух придурков, по которым девушки сходят с ума. Оз Осборн с его милым личиком и извращенным ртом, и Зик Дэниелс с мрачным, угрюмым взглядом.

Поставить меня рядом с ними в один ряд? Я последний, кого женщины замечают.

Единственное, что во мне хоть отдаленно привлекательно — это мои зубы; мама называет это улыбкой на миллион долларов, потому что у меня было так много стоматологической работы из-за того, что мне выбили столько зубов коленом в лицо или локтем во время борьбы.

Хреново быть мной.

Я не трахался целую вечность, и последнее, чего хочу, это пьяный трах из жалости, отбросов от тройничка или сомнительных подстилок.

Гандерсон бочком подкрадывается ко мне и сует в мою пустую руку очередное пиво. Он стучит своим янтарным бутылочным горлышком о мое, толкая меня плечом.

— Новенький, ты сегодня теряешься?

Теряешься? Что, черт возьми, это значит?

— Пожалуйста, перестань называть меня «Новеньким».

— Но это же твое имя.

— Вовсе нет. Прекрати.

— Ну, я не буду называть тебя Рабидо.

Я смеюсь, когда он высмеивает мою фамилию. Рекс Гандерсон, менеджер команды и прославленный мальчик на побегушках, идиот с яйцами, достаточно большими, чтобы сказать мне, что моя фамилия тупая.

Я клюю на его приманку.

— Почему ты не называешь меня Рабидо?

— Потому что официальная срань. Звучит как имя дворецкого, а Ретт еще хуже. Звучит так, будто ты прослушиваешься на какую-то плантацию, дерьмо уровня гражданской войны.

Он прав, так и есть. Ретт Рабидо – полное имя звучит, как пародия.

— Спасибо, что высмеял мое имя, придурок.

— Признай, это звучит глупо.

— Я дам знать маме, что тебе ты ненавидишь как звучит мое имя в следующий раз, когда мы увидимся.

— Я не говорил, что ненавижу, просто это звучит, как киска. — Он делает глоток пива, разглядывая группу девушек, столпившихся неподалеку, одна из них украдкой бросает на него взгляд через плечо. — Так что, сегодня вечером ты дашь волю чувствам или как? У нас только одна ночь на этой неделе; ты должен провести ее трахаясь.

Гандерсон может быть занозой в заднице, но девушки, кажется, любят его. Они едят его пикапы, как филе миньон. Дерзкое отношение. Глупые выражения. Высокомерие и бравада. Им это нравится.

Я делаю глоток пива.

— Мы встречались в пятницу, помнишь? Ты же знаешь, что у нас будет куча проблем, если кто-то что-то опубликует в интернете.

Он закатывает глаза.

— Ты должен начать встречаться с людьми, чувак. Ты не можешь тусоваться только с нами. Покажи себя, новичок. Посмотри, насколько дружелюбными могут быть девушки в Айове. — Он поднимает бутылку. — Вон те девушки, что все время смотрят сюда, — пойди поздоровайся.

Я закатываю глаза.

— Они смотрят не на меня, а на тебя.

Как неприятно это признавать, Гандерсон прав: я не показал себя. Блядь, все время торчу в своей комнате, в одиночестве, я здесь для одного и только для одного.

Прижимать к матам.

Выигрывать.

Получить образование.

Хорошо, это три вещи. В любом случае, помогает то, что Айова — это не что иное, как кукуруза, поля, кукурузные поля и шоссе. Так намного проще «войти и выйти». Никаких привязанностей. Никаких обязательств. Ничего, кроме работы и никаких игр, я даже не позволяю себе друзей из команды по борьбе.

— Новичок, — Рекс возвращает меня к жизни. — Если ты собираешься с кем-то переспать, то должен быть более настойчивым. Ты не должен лениться.

— Нет, мне и здесь хорошо. — На фоне липких обоев в задней комнате переполненной вечеринки.

Рекс тоже прислоняется к ней и поворачивается ко мне.

— Если ты собираешься каждый раз вести себя как маленькая сучка, позволь дать тебе совет: держись подальше от Оза и Зика.

— Почему?

— Чувак, они слишком красивы. Поверь мне, ни одна девушка не обратит на тебя внимания, если ты будешь стоять рядом с ними.

— Я думал, у них есть подружки.

— Так и есть. На самом деле, я думаю, это только делает их более привлекательными для цыпочек.

— Почему это плохо?

— Ты хочешь, чтобы девушки трахали тебя или их?

— Я не собираюсь сейчас с тобой разговаривать на эту тему.

— Что с тобой? Ты гей?

— Нет.

— Ты можешь сказать мне, если это так. — Он поднимает ладони. — Никакого осуждения.

— Я не чувствую себя комфортно, все время клеясь к женщинам, вот и все. Ничего особенного.

— Почему?

— Что почему?

— Ну, почему тебе не комфортно с женщинами? В чем дело? Я знаю, что ты не стеснительный, видел, как ты разговариваешь с тренерами и психологами.

Некоторые из них женщины... привлекательные женщины.

— Я не хочу трахать каждую женщину, которая со мной разговаривает, Гандерсон.

— Я хочу.

Он говорит это с таким серьезным лицом, что я смеюсь.

Музыка, доносящаяся из динамиков, делает почти невозможным для меня услышать, как он спрашивает:

— Серьезно, тебе нужна моя помощь или нет?

— Боже, нет! — Я снова смеюсь и хлопаю его по спине. — Последнее, что мне нужно, это твоя брендовая помощь. Извини, Гандерсон.

— Ну же, парень, подумай об этом. Я мог бы быть как твоим сутенером, только без денег.

Господи, это звучит ужасно.

— Сделай мне одолжение, Рекс. — Он заинтересованно наклоняется ко мне с поднятыми бровями, мило и близко, чтобы слышать меня четко и ясно. — Не лезь в мои личные дела и продолжай давать мне чистые полотенца.

— Пошел ты, — усмехается он. — Кроме того, я не знаю, смогу ли это сделать. Слишком глубоко в этом увяз.

— Старайся лучше.

Он по-детски хихикает.

— Ты сказал усерднее?

— Сколько тебе, пять?

— Иногда.

Я подталкиваю пиво в его руке.

— Сколько пива ты сегодня выпил?

Он держит его в воздухе, прищурившись и закрыв один глаз.

— Не знаю, пять. Шесть? Плюс два ерша.

— Какого черта, Гандерсон? Мы должны быть в спортзале в пять утра!

— Нет, это ты должен быть в спортзале в пять утра. Я просто принесу тебе чистые полотенца. — Он поднимает ладонь, чтобы я замолчала. — Не беспокойся обо мне, папочка. Я купил галлон шоколадного молока, чтобы избавиться от похмелья, так что все в порядке.

— Сделай одолжение, держись подальше от моей комнаты. Мне не нужно, чтобы тебя рвало за моей дверью.

Снова.

На следующее утро Рекс не пошел на тренировку.

Наверное, я мог бы вытащить его из постели, когда он не появился на кухне для нашей утренней пробежки, но все еще не отошел от того, что меня надули в ресторане, хотя после четырех, пяти, шести бутылок пива прошлой ночью оба соседа по комнате с радостью согласились разделить мою долю арендной платы за месяц.

Было бы правильно разбудить его, зная, что он пропустит тренировку и, скорее всего, первое занятие.

Но я этого не сделал.

Я ухмыляюсь, пересекая участок свежескошенной травы к тротуару, который является прямым путем к моей учебной группе. Через левое плечо перекинут рюкзак. Заглядываю в окна университетской кофейни студенческого союза, издавая мягкий, тихий свист, потихоньку бредя в её направлении.

Пинаю камень по свежескошенной лужайке.

Я собираюсь провести несколько неприятных часов с двумя девочками из моего класса политических стратегий, которые знают о соглашениях честной торговли меньше, чем я. Лучший способ действий и небольшое утешение от этой пульсирующей головной боли? Выпиваю чашку бесплатного кофе, предложенного в студенческом союзе, чтобы прочистить затуманенную голову.

Моника и Кристи мало что делают, чтобы избавить от последствий моей поздней ночи, задавая вопрос за вопросом о внешней политике вместо того, чтобы искать ответы сами. Это два часа, потраченных на объяснение и повторное объяснение логистики соглашений между производителем и розничным продавцом о товарах с торговыми марками за пределами страны.

Приводя им один пример за другим, я в конце концов нарисовал Монике чертову диаграмму того, как работает вся система.

Они так и не поняли этого, и я ушел, чувствуя себя скорее их учителем, чем одноклассником.

Натянув на голову капюшон своей черной луизианской толстовки, я опускаю сумку на бицепс, готовясь открыть дверь в кофейню на углу, больше бесплатного кофеина, прежде чем отправиться домой, потому что чашка, которую выпил раньше, не была достаточно сильной, чтобы вылечить эту головную боль, эти пульсирующие виски.

Даже близко.

Не после трех странных сообщений, которые я получил сегодня утром, и все это за последние сорок пять минут, от которых у меня голова идет кругом.

Два из трех, от людей, которые даже не умеют писать, даже с автозаменой. Я удаляю их.

Привет, красавчик. Я слышала, тебе нужно потрахаться. Позвони мне.

Ты не горячая штучка, но я бы все равно тебя трахнула.

Как ты относишься к тройничку? Моя соседка по комнате и я сорвали бы твою вишенку.

Удаляю их, задаваясь вопросом, почему, черт возьми, они отправили мне это.

Я бросаю беглый взгляд на стопку газет у кассы, на мусорное ведро из нержавеющей стали в углу и дергаю за ручку двери.

Выше этого? Гигантская пробковая доска с рекламой. Регистрацией в студенческом клубе. Встречами. Билетами на развлечения кампуса. Министерства кампуса. Реклама соседей. Объявления о продаже мебели и учебников.

В самом центре?

Светло-зеленый лист бумаги, беспорядочно болтающийся на одной скобе.

Я прищуриваюсь, сосредоточившись на черно–белом ксерокопированном лице, уставившимся на меня.

Меня.

Мое лицо.

Мое.

Мое гребаное лицо, фотокопия на тускло–зеленом листе бумаги со словами «ЗАВАЛИТЕ РЭТТА», написанными темными, жирными каракулями сверху.

Под моей фотографией, неряшливыми каракулями Рекса, тем же неряшливым почерком, которым он подписывает чеки за аренду, нацарапаны слова:

Возможно, ты та счастливица,

которая сорвет вишенку нашего соседа?

Он: социально неуклюжий мужчина со средним пенисом,

ищущий добровольного сексуального партнера.

Ты: должна иметь пульс.

Он ответит взаимностью орально.

Напиши ему: 555–254–5551

Я читаю объявление, потом читаю еще четыре раза, глаза лихорадочно сканируют страницу, едва замечая то, что они, бл*дь, видят.

Социально неуклюжий мужчина со средним пенисом…

Ты: должна иметь пульс…

— Что за херня? — в ужасе шепчу я, хватая листок дрожащими пальцами и срывая с доски объявлений.

Боже. Эти идиоты даже неправильно написали мое чертово имя.

— Я убью этих придурков, — говорю я, резко выдыхая. — Убью их всех, мать твою.

Мой взгляд обшаривает периметр доски в поисках новых листов зеленой бумаги, и когда не нахожу ни одного, я отступаю от здания, ища глазами все в пределах пешей досягаемости.

Я иду по узкому тротуару в направлении нашего дома, останавливаюсь, когда дохожу до перекрестка, и нажимаю кнопку «идти».

Один раз.

Второй.

Ещё раз.

— Давай, черт возьми, — рычу я. – Торопись.

После двух бесконечных секунд не могу больше ждать.

— К черту.

Я смотрю налево, смотрю направо. Выскакиваю на дорогу, едва увернувшись от серого минивэна, набитого подростками. Показываю им средний палец, когда они сигналят.

Маленькие засранцы.

Переходя на легкую пробежку, я тяжело выдыхаю, чтобы контролировать дыхание.

Пытаюсь успокоиться.

Четыре минуты спустя я бросаю рюкзак на кухонный стол и врываюсь в гостиную, зная, что найду этих двоих, небрежно валяющихся на наших огромных диванах.

Я заполняю дверной проем, сжимая в кулаке скомканный лист зеленой бумаги, глядя на них обоих.

— Что это за чертовщина? — Показывая флаер. — Вы что, рехнулись?

Рекс громко зевает, вытягиваясь во весь рост и закинув руки за голову. Его взгляд прикован к телевизору.

— Чувак, почему ты нас не разбудил? Сегодня утром мы пропустили тренировку.

Я не обращаю на него внимания.

— Сначала скажи мне, что это за хрень. — Я бросаю бумажный шарик ему в грудь.

Рекс ухмыляется, зарываясь поглубже в черное пушистое одеяло из Айовы.

— Это лучшая идея, которая у нас когда-либо была.

В моем кармане телефон вибрирует от одного за другим входящие уведомления, без сомнения, больше девушек хотят трахнуть меня.

— Когда ты это сделал? — Мои зубы стиснуты, а челюсть, кажется, вот-вот треснет.

— Вчера вечером? — Он кашляет, потом вздыхает. — Черт, мы были в хлам.

— Точно, — соглашается Джонсон.

— Ты сделал это прошлой ночью? Мы были вместе всю ночь, когда ты успел?

— После того, как ты отключился. Помнишь, как мы говорили о том, что тебе не помешает хороший трах? В последнее время ты очень нервный.

— Я, блин, не говорил этого.

— Да, говорил. Ты говорил нам, что так давно не трахался, что не помнишь, каково это, чувствовать киску.

— Заткнись, Гандерсон.

— Я ничего не выдумываю. — Он утыкается носом в одеяло. — Ты сказал, что занимался сексом только один раз.

Дерьмо. Может, я и сказал им это, потому что иначе откуда бы они узнали, что сделал это только один раз?

— Я живу здесь всего три месяца. — Разжимаю кулак и указываю на развернутый листок бумаги в руке Рекса. — Как ты мог быть настолько трезв, чтобы пользоваться копировальной машиной?

— Блин, это было весело. Джонсон превратился в ученого идиота. Мы пошли в общежитие, и он подкупил дежурного за стойкой, чтобы тот разрешил нам воспользоваться ксероксом.

Понятно.

— В котором часу это было?

— Не знаю, чувак, где-то час тридцать?

Эрик перекатывается на диване, чтобы направить пульт на телевизор, переключая все чертовы каналы, пока я стою там, возмущенный. Он прибавляет громкость на три октавы, продолжая историю.

— Гребаный Гандерсон залез на принтер, когда дежурный вышел и сделал копию своей задницы. Я думал, что вся машина сломается пополам. Умора, чувак. Ты бы видел.

Рекс снова зевает.

— А как ты споткнулся о штаны на южной лужайке, когда остановился пописать? Я должен был помочь тебе.

Господи Иисусе, два идиота.

— Тебя кто-нибудь видел?

— Нет. — Эрик рассеянно прокручивает каналы. — Ну, да. Какие-то пьяные цыпочки увидели, как мы вешаем черно-белые яйца Гандерсона, и захотели копию.

В кармане вибрирует телефон.

— Да, бл*дь, это невероятно.

— Да нет. У него очень красивые яйца.

Рекс кивает.

— Без волос.

Мои глаза сужаются.

— О чем, бл*дь, вы, идиоты, думали, развешивая мои фотографии? Серьезно, какого хрена?

— Тебе нужно потрахаться, брат. Мы пытаемся помочь.

— Я, блядь, не в отчаянии! Мое чертово лицо на них!

Рекс икает.

— Ты видел себя в последнее время? Прости, но ты не выиграешь ни одного конкурса красоты.

Почему я спорю с этими двумя идиотами?

— Чувак, единственный способ заполучить юбку – это благотворительность. — Вмешивается Джонсон.

— Тебе нужна любая помощь. — Голос Рекса становится успокаивающим. — Да ладно, новенький, радуйся, что мы не повесили все сорок пять. — Он смеется над моим выражением ужаса на лице. — Джонсон напечатал сорок пять! Принтер все работал и работал, это было так чертовски смешно.

— О, в таком случае, я чувствую себя таким счастливым!

Это заставляет его нахмуриться.

— Не выпрыгивай из трусов, Рабидо. Ты проверял свой телефон? Держу пари, у тебя уже пятьдесят сообщений.

Как по команде, мой телефон снова вибрирует, заставляя мои ягодицы сжиматься от раздражения.

— Сосредоточься, Гандерсон. Сколько листовок ты повесил? — Мне нужно найти их и уничтожить.

— Их было...— Рекс бросает взгляд на Эрика за помощью. — Сколько их было?

Джонсон, прищурившись, смотрит на потолок, пересчитывает их на пальцах.

— Раз, два, семь ... четырнадцать? Нет, пятнадцать.

Рекс смеется, вскидывая руки.

— Вот видишь? Было всего пятнадцать. Мы же не вешали их сотнями.

— Где они? Как далеко вы зашли?

— Не знаю, чувак, какая разница?

— Большая разница!

— Мы были в хлам. — Он поворачивается, пытаясь достать апельсиновый сок, стоящий на кофейном столике. — Вокруг кампуса. Квартал. Жилье для первокурсников. Я ни черта не помню, мы были пьяны!

— Мы так чертовски гениальны, так чертовски гениальны, что я даже завидую самим себе. — Джонсон смеется

У меня в кармане вибрирует телефон еще с тремя входящими сообщениями. Я хочу вытащить телефон и швырнуть его в гребаное окно гостиной. Это подстегивает меня к гневной тираде, о которой и не подозревал.

— Я не верю в ту чушь, которую слышу. Какого черта вы это сделали? Это вторжение в мою личную жизнь!

— Новенький, я сказал, остынь. Мы все продумали, у нас есть план! Во-первых, в дополнение к текстовым сообщениям мы создадим для тебя учетную запись Snapchat (прим.: социальная сеть, в которой люди могут обмениваться фотографиями и короткими видео). Затем мы собираемся…

— Прекрати называть меня новеньким! — Я выхватываю листок из рук Рекса и швыряю ему в лицо. — На нем мое гребаное лицо, придурок! И ты даже неправильно написала мое имя. Какого хрена?

— Тпру. Успокой свои сиськи. Если бы знал, что ты так расстроишься из-за этого, я бы поддержал нашу предыдущую идею разместить статус в Facebook на странице Campus Love Connection.

Я не могу решить, что хуже: иметь номер моего мобильного телефона, расклеенный по всему кампусу для тех, кто хочет написать мне, или что бы эти два идиота, пытались найти мне случайный перепих в каждой из социальных сетей.

Тысячи студентов просматривают страницу CLC в поисках всякого рода отношений и бессмысленного секса, влюбленностей и дерьмовых свиданий с другими студентами Айовы.

— Это такая фигня, я не могу поверить, что вы это сделали. — Комкаю зеленый лист бумаги и бросаю его на пол. — Где они повешены? Вы пойдете со мной, чтобы уничтожить их.

Мои соседи по комнате переглядываются.

— Он сказал «повешены», — шепчет Джонсон в неловкой тишине.

Оба смеются.

— Это всего пятнадцать плакатов, почему ты злишься? Тебе нужно встречаться с людьми. Тебе нужно потрахаться, и ты не будешь делать это, сидя дома. — Он вытаскивает телефон из-под одеяла, открывает экран и щелкает знакомый значок приложения. — Тебе действительно стоит проверить сообщения. Держу пари, у тебя там куча дерьма.

— Просто скажи мне, где они, чтобы я мог их сорвать.

Должен был слушать, когда капитан нашей команды Себастьян «Оз» Осборн попытался отговорить меня от жизни с этими двумя:

— Рабидо, сделай себе одолжение и найди кого-нибудь другого, чтобы жить с ним. Эти двое сведут тебя с ума.

Все предупреждали меня, но я никого не знал до перевода, ни души, и у меня было немного времени, чтобы найти место, если не хотел жить в общежитии, и решил, что смогу выдержать это.

Я знал, что они будут раздражать, просто не думал, что они будут полными придурками.

Я ошибался.

Телефон дважды дребезжит, прежде чем я захлопываю за собой дверь. Проверяю свой быстро растущий список сообщений.

Я хочу сосать твой член [приложение: фото маленьких сисек случайной девушки]

Привет, обычно я так не делаю, но ты выглядишь мило. …

Чувак, я не цыпочка, но ты гребаный Бог. Хочешь быть моим напарником? Ты берешь все новые номера со своего телефона и передаешь их мне…

Рэтт приходи потрахаться. Комната 314, Уимбли—Холл

ГЛАВА 3

«Судя по выпуклости на его штанах, я забираю этого парня домой. Почему бы мне не хотеть член внутри себя, который выглядит как столб?»

Лорел

— Лорел, пожалуйста, пожалуйста, пожалуйста, скажи мне, что ты видела этот плакат сегодня во дворе.

Моя кузина Александра наклонилась вперед, опершись обеими руками о стол, на подносе перед ней еда, лукавая улыбка растянулась на ее темных готических губах. Хотя сегодня понедельник и мы обе только что вернулись с занятий, губы моей кузины выкрашены в алый цвет, как будто она только что вернулась из ночного клуба. Черные волосы гладко причесаны. Карие глаза подведены черным карандашом. Брови четко очерчены.

Мы с ней совсем не похожи, даже близко. Такие разные внешне, хотя наши матери — близнецы. На самом деле, если бы вы поставили нас рядом, вы бы никогда не догадались что мы родственники.

Александра — смуглая, я — бледная. Алекс — невысокого роста, с пышными формами; я — высокая и стройная. У нее черные волосы, в то время как у меня рыжие, и не просто какого-то рыжеватого оттенка; мои волосы темные и пылающие, как огонь, волнистые и дикие.

Тот факт, что мы учимся в одном университете и у нас есть еще три семестра этих маленьких еженедельных обедов, на которых она настаивает, не ускользнул от меня. Алекс слушает все, что я говорю, и докладывает своей матери, которая потом звонит моей матери, а та звонит мне.

Это так раздражает и всегда срабатывает.

Я должна следить за тем, что говорю, иначе это повторится. Слишком много тусовок, пьяные ночи, парни, с которыми я встречаюсь? Все это уже проходили.

Рассеянно погружаю ложку в черничный йогурт. Смотрю вниз на белый крем, чтобы выследить фрукты, прежде чем поднять взгляд на неё. Облизываю свою ложку.

— Какой плакат?

Может видела, а может и нет.

Алекс закатывает глаза; меня сводит с ума ее снисходительность, но спорить с ней бесполезно.

— Зеленый, с фотографией какого-то парня. Это уморительно.

Я равнодушно пожимаю плечами.

— Понятия не имею, о чем ты говоришь.

— Ты живешь в пещере? Позволь показать тебе, я сорвала один. — Она наклоняется, расстегивает рюкзак и достает один единственный лист мятой зеленой бумаги для принтера. — Это что-то вроде рекламы, чтобы затащить парня в постель. Завалите Рэтта, видишь? Разве это не истерика?

— Такая истерика, — невозмутимо отвечаю я.

Алекс откидывает назад прядь черных как смоль волос.

— Этот парень настолько некрасив, что вынужден расклеивать объявления о сексе по всему кампусу.

— То, что по кампусу расклеены флаеры, не значит, что он не может ни с кем переспать. Может быть, это просто шутка братства, тебе не приходила в голову такая мысль?

— Сейчас не сезон преследования новичков. Зачем кому-то это делать?

Боже мой, она серьезно? Потому что парни идиоты, вот почему.

Бубнит, глядя на бумагу в руках. Трясет головой.

— Не этот парень, посмотри на него, он настоящий страшила. Тебе придется надеть ему на голову мешок, чтобы заставить меня трахнуть его.

— Господи, Алекс. — Я шикнула на нее, хотя это и смешно. — Говори потише.

— Посмотри на него, Лорел! Я бы его не трахнула, а ты? — Она наклоняет голову и изучает лист бумаги, прикусив нижнюю губу. Перекидывает через стол, задевая бутылку с водой. — Скажи, что я ошибаюсь.

Самодовольный голос кузины плывет над столом вместе с мятно-зеленым флаером.

Ловкими пальцами я поднимаю его со стола, разглаживаю морщинки. Мои голубые глаза изучают плохо фотокопированное изображение, которое, очевидно, слишком рано трогали руками после печати — чернила испачкались в трех местах. Несмотря на это, зернистая копия не отвлекает от глаз, смотрящих на меня. Мой желудок трепещет.

Святое дерьмо, я знаю этого парня.

Мои глаза летают над словами, которые кто-то небрежно написал черным маркером:

Возможно, ты та счастливица, которая сломает вишенку нашего соседа?

Он: социально неуклюжий мужчина со средним пенисом, ищущий добровольного сексуального партнера.

Ты: должна иметь пульс.

Он ответит взаимностью орально.

Напиши ему: 555—254—5551

Святое дерьмо — Завалите Рэтта – это парень «поесть и смыться».

Прежде чем я успеваю ее перечитать, Александра невежливо выхватывает ее у меня из рук. Откидывает волосы.

Понимающе ухмыляется.

— Ну? — Ее вопрос полон нетерпения, которое может сойти с рук только ей. — Ты его хочешь?

Нет, определенно, нет.

Мои губы кривятся.

— Э, нет.

— Вот! Понимаешь, о чем я? Разве не было бы забавно, — размышляет она, — если бы одна из нас послал ему сообщение и заставила его думать, что мы собираемся трахнуть его?

Я указываю своей ложкой в ее сторону, указывая на очевидное.

— Ты знаешь, сколько сообщений получил этот парень? Тонны. Наверное, он уже сменил номер.

Я бы сделала именно это, если бы мои друзья сотворили подобное со мной.

Одна из ее черных бровей приподнимается.

— Есть только один способ узнать.

— Алекс, меньше всего я хочу, чтобы какой-нибудь взбешенный борец мастурбировал на меня.

Алекс оживляется, она охотница за качками и большой любитель спортсменов любого сорта, симпатичных или нет.

— Откуда ты знаешь, что он борец?

Я слегка пожимаю плечами.

— Кажется, я его узнала. Видела его в эти выходные, когда его разыграли друзья. Они все были одеты в борцовские толстовки и прочее, так что я просто предположила.

Алекс заинтриговано наклоняется вперед.

— Разыграли его? Как?

— Поели и смылись.

— Черт. — Ее дерзкий носик сморщился. — Сколько там было парней?

— Понятия не имею. — Я произвожу в уме подсчеты. — Пятнадцать?

— Вот дерьмо. — Несколько секунд она молчит. — Интересно, он новенький?

— С чего ты это взяла?

— Поесть и смыться, эти листовки... похоже, они издеваются над ним.

Я медленно киваю.

— Да, именно об этом и подумал Донован.

— Обязательно напиши ему. Поприветствуй его должным образом в университете Айовы. — Она подмигивает.

— Фу, нет. Алекс, я не буду писать ему.

Потому что тогда у него был бы мой номер, и, боже упаси, если бы он мне ответил.

— Почему бы и нет? Это было бы забавно.

— Я знаю, но меньше всего хочу, чтобы какой-нибудь извращенец получил мой номер. Что, если он станет одержим мной? — Я встряхиваю рыжими волосами. — Боже, можешь себе представить?

Мои мысли возвращаются к парню на парковке, большому, злому и ругающемуся в небо. С капюшоном, натянутым на волосы, он был образцом психоза.

Нет, спасибо, я пас.

— Давай спросим у магического шара. — Моя кузина хихикает. — Ты не можешь сказать «нет».

Трудно не закатить глаза, но я справляюсь.

— Пожалуйста, не говори мне, что ты носишь эту дурацкую штуку в своем рюкзаке.

— Да, черт возьми, он у меня в сумке. — Моя кузина снова подмигивает. – Именно для таких моментов.

Что ж, когда мы были в восьмом классе, Алекс подарили магический шар на день рождения, и с тех пор она использует его, чтобы принимать почти все важные жизненные решения. Мне встречаться со Спенсером Дойлом? Все знаки указывают на «да». Должна ли я пойти в Университет Висконсина? Не рассчитывай на это. Должна ли я прыгать на тарзанке с шестью случайными незнакомцами, которых я встретила на весенних каникулах? Перспективы хорошие.

Этот проклятый шар доставлял нам неприятности больше раз, чем я могу сосчитать. Когда нам было по семнадцать, мы тайком пробрались ночной клуб и попались. Одолжили бабушкин «Бьюик» для увеселительной прогулки без ее разрешения, пока у нас не было прав. Купались нагишом с этим неудачником Томми Мартином после вечеринки в школе и попались фермеру, которому принадлежала земля.

Все знаки указывали на «да».

Все идеи принесли мне домашний арест.

— Алекс, перестань использовать магический шар, чтобы принимать за себя жизненные решения. — За нас. — Ты уже не ребенок. — Мы уже взрослые люди.

— Но это весело. — Она игнорирует меня, лезет в рюкзак, роется в нем. Вытаскивает круглый черный шар, который стал основным в ее жизни. Я закатываю глаза, когда она начинает поглаживать его, как цыганка свой хрустальный шар.

— Магический шар, должна ли Лорел послать сообщение этому Рэтту, которому так нужно потрахаться?

Она переворачивает его, терпеливо ожидая, пока треугольник внутри успокоится, плавая в голубой воде или что там они положили в эту глупую штуку. Он плывет, покачиваясь из стороны в сторону, и наконец оседает лицом вверх.

Я наклоняюсь, желая узнать свою судьбу.

— Давай посмотрим.

— Да, — сияет Алекс, подсовывая его и толкая крошечное окошко в мое лицо. — Лучше доставай свой телефон, неудачница.

— Тьфу, — стону я, смирившись с судьбой. — Хорошо.

Я беру у нее листовку во второй раз, провожу пальцем по строчкам. Фокусируюсь на десятизначном числе внизу. Набираю его в телефоне.

Поднимаю голову.

— Чтобы ты знала, я не сплю с незнакомцами.

Моя кузина смеется.

— Ты что, внезапно стала возрожденной девственницей?

— Алекс, у меня есть некоторые стандарты, и этот парень... — я бросаю на него беглый взгляд, когда заканчиваю набирать номер. Изображение, скорее всего, взятое с веб-сайта борьбы, показывает его сидящим неподвижно, нос задран. Лохматые волосы. Глаза прикрыты. Толстая шея.

Не в моем вкусе.

Даже близко.

— Этот парень настолько ниже моих стандартов, это даже не смешно. — Я перебрасываю рыжий хвост через плечо. — Кроме того, я перестала заниматься случайным сексом.

Алекс усмехается.

— Ты осуждаешь меня за то, что я заставила Дилана выйти из квартиры, чтобы купить куриные наггетсы и занялась сексом с его соседом по комнате Джонатаном?

— Да быть не может. — Мои брови взлетают вверх. — Ты это сделала?

— Угу. Я пыталась подцепить Джонатана целую вечность. Ты знала это. — Если она еще раз закатит глаза, они там застрянут. — В конце концов он уступил силе куриного наггетса.

— Почему бы тебе просто не порвать с Диланом?

Это кажется самым простым решением.

— Потому что Джонатан еще не готов к отношениям.

— Тогда почему ты тратишь свое время на то, чтобы встречаться с ним?

— Потому что, Лорел, — презрительно фыркает она, — Джонатан президент своего братства, а его родители богаты.

На случай, если вы еще не поняли, Александра посещает колледж для своего статуса миссис, а не для образования; ее единственная цель в жизни: стать трофейной женой и появиться в списке настоящих домохозяек. Серьезно.

— В любом случае, — продолжает она. — Мы здесь совсем сошли с рельсов. Ты должна была послать сообщение этому неудачнику Рэтту. Магический шар так сказал.

— Хорошо, хорошо, хорошо, но, если он начнет меня преследовать, или влюбится, или не оставит в покое, или еще что-нибудь, я виню тебя.

— Ты такая самодовольная, — усмехается она.

— Ты тоже, — отвечаю я, быстро набирая сообщение для этого случайного борца.

Эй, Рэтт, это правда, что тебе нужно потрахаться?

Нажмимаю «Отправить».

Не прошло и тридцати секунд, как я получил ответ.

Рэтт: Отвали.

Я удивленно откидываюсь на спинку сиденья. Вау. Прямо так сразу, он собирается быть ощетинившимся засранцем?

Черт, да пошел он.

Я: Не обязательно быть таким грубым.

Я говорю это, зная, что его прессуют товарищи по команде. Интересно, что еще они сделали с ним за последние несколько недель, о чем не могла знать, а ещё интереснее, сколько девушек написали ему с тех пор, как появились эти флаеры.

После трех минут ожидания Рэтт все еще не дал ответа. Раздраженная тем, что он игнорирует меня, я посылаю ему еще одно сообщение.

Я: Сколько сообщений ты получил за последние 24 часа?

Рэтт: Разве я только что не сказал тебе отвалить?

Я: Неужели так трудно ответить на простой вопрос?

Рэтт: Кто это, черт возьми?

Я: Пра-ашу, как будто я собираюсь сказать тебе свое имя.

Да. Я печатаю вот так.

Рэтт: Тогда сделай одолжение, потеряй этот номер.

Я: А тебе не приходило в голову, что я почувствовала связь с тобой, когда увидела твою фотографию на зеленом листе бумаги?

Рэтт: Хороший сарказм, сука.

Упс. Кто-то недоволен.

Я: Откуда ты знаешь, что я женщина?

Рэтт: Не знаю, но в любом случае, ты гигантский мудила. Ну, как? Теперь доволен?

Я: Называть меня сукой не было необходимости.

Рэтт: Как и писать мне сообщения. Живи своей гребаной жизнью.

Я: Странно, тоже самое я сказала о тебе.

Рэтт: О, мне нужна жизнь?

Я: Если бы у тебя была жизнь, ты бы не развешивал листовки по всему кампусу, умоляя о внимании.

Я говорю это, чтобы получить от него реакцию, зная, что все это неправда. Небольшая судорога ударяет в живот, та, которая немного напоминает чувство вины, и проникает в мое подсознание. Я знаю кое-что об этом парне, чего не знает моя кузина: он подвергается издевательствам со стороны своих друзей и, вероятно, не сам повесил эти ужасные листовки.

Но все равно.

Ему все еще не обязательно быть придурком. Если бы Рэтт знал, как я выгляжу, его тон был бы совершенно другим, я уверена. Он бы целовал мою задницу.

Я высокомерно взмахиваю длинным рыжим хвостом.

Когда парень не отвечает на мою колкость, я фыркаю, чувствуя, как горит лицо, убежденная, что оно приобрело неприятный розовый оттенок.

— Почему у тебя такой сердитый вид? — Алекс отрывает взгляд от телефона, когда я вздыхаю. — Твое лицо ярко-красного цвета.

— Потому что этот парень ведет себя как придурок.

— Засранец. — Алекс понимающе кивает. — Фигурально.

Я печатаю: Хватит меня игнорировать. Откуда ты знаешь, что я не написала тебе, потому что мне было плохо, что твое лицо висело по всему кампусу?

Его следующий комментарий кусает.

Рэтт: Я сказал, пошла. Ты.

Дерьмо. Что, если он подумал, что я оскорбляю его внешность? То есть, иногда веду себя как стерва, но я не нарочно стараюсь быть злой.

Я: Я не хотела тебя обидеть.

Рэтт: Все равно. Кто бы ты ни был, проваливай.

Я: Может быть, мне начинают нравиться мальчики, которых трудно заполучить.

Рэтт: Господи Иисусе, пойми чертов намек.

Я: Видишь ли, дело вот в чем: если бы ты действительно хотел, чтобы я свалила, ты бы уже перестал отвечать или заблокировал мой номер.

Я знаю, что права в одном: он достаточно заинтересован, чтобы продолжать писать мне.

Проходит несколько долгих секунд, а он все не отвечает. Моя кузина пристально наблюдает через стол в кафетерии, скрестив руки на груди, с безмятежным выражением лица; магический шар в центре стола, как будто она гадалка. Чудачка.

Я нетерпеливо печатаю: Эй, Рэтт, какие сообщения ты получаешь?

Рэтт: Используй свое воображение.

Я: Непристойные?

Рэтт: Да.

Я: ОЧЕНЬ непристойные?

Серьезно, какого черта я флиртую с этим парнем?

Рэтт: Да. Очевидно.

Я: Какие? Приведи мне пример.

Рэтт: Нет.

Я: Да ладно тебе, не будь какашкой.

Рэтт: Ты когда-нибудь принимаешь «нет» за ответ?

Я: Редко.

Рэтт: Ты действительно раздражаешь.

Я: Может быть, но я ведь не так плоха, как другие девушки, которые пишут тебе сейчас?

Рэтт: Да, вообще-то.

Я: ЧТО?! Ты лжец, я не такая!

Рэтт: Да, действительно. Прямо сейчас мне одновременно пишут десять гребаных цыпочек, и я не могу избавиться ни от одной из вас.

Я: Ты когда-нибудь слышал об этой маленькой вещи, называемой блокированием кого-то?

Рэтт: Я вижу, ты чересчур умная.

Я: Немного, и я впечатлена твоим использованием слова ЧЕРЕСЧУР, и что у тебя запятые в правильных местах…

Я: А если серьезно, ты должен блокировать этих людей. Сделаешь?

Рэтт: Нет.

Я: Ну, ты должен, последнее, что тебе нужно, это тонна сообщений от охотниц за спортсменами.

Рэтт: Откуда ты знаешь, что я спортсмен?

Я: Я не знаю, просто говорю, на всякий случай.

Рэтт: Если бы я блокировал людей, ты бы ушла первой. Ты действительно раздражаешь.

Я : Ты это уже говорил. Кроме того, как я могу раздражать?!

Рэтт: Ты целуешь меня прямо сейчас?

Я: LOL целуешь. Какая забавная идея, Рэтт.

Рэтт: Черт возьми. Ты знаешь, что я имел ввиду, ты раздражаешь. Ты продолжаешь задавать глупые вопросы и не оставляешь меня в покое. Для протокола, мое имя пишется РЕТТ. Через Е.

Я: Тогда почему на плакатах написано «РЭТТ»?

Я не знаю, почему хочу, чтобы это было правильно, но исправляю его имя в своем телефоне.

Ретт: Мои соседи по комнате чертовы идиоты, вот почему.

Я: Похоже на то. Это те, которые развесили зеленые листовки?

Ретт: Очевидно. Ты правда думаешь, что я бы сделал это сам?

Я: Может быть. Некоторые парни готовы на все ради секса.

Ретт: Ну, не я. Я бы никогда этого не сделал. В засухе, а не в отчаянии.

Я: Ааа, так тебе действительно нужно потрахаться?..

Ретт: Ты действительно переходишь черту, ты понимаешь это?

Я: Да, но я защищена плащом анонимности.

Ретт: Как тебя зовут?

Я: Не могу тебе сказать, плащ анонимности, помнишь?

Ретт: Хорошо, играй в игры. Было приятно познакомиться.

Я прикусываю нижнюю губу и искоса смотрю на Александру.

— Что происходит? Скажи мне, — настаивает она. — Ты выглядишь так, будто проглотила грязный, вонючий член.

— Он хочет знать мое имя.

— Ну и что? Что в этом такого?

— Разве ты не слышала об опасных незнакомцах?

Алекс пожимает хрупкими плечиками.

— Придумай что-нибудь.

— Лучшая идея. Об этом я не подумала.

— Ты никогда не давала парню фальшивого имени? Черт, я делаю это почти каждые выходные.

Меня зовут…

Помолчав, чувствую себя немного виноватой. Его друзья обошлись с ним как с дерьмом, и теперь я собираюсь солгать ему, снова.

— Почему ты медлишь? — Спрашивает Алекс. — Давай. Назови ему имя.

Ухмыляясь, я набираю «А—Л—Е—К—С» и нажимаю «отправить».

Я: Меня зовут Алекс.

Ретт: Ну, Алекс, c'etait amusant, но у меня есть дела

Я сажусь прямее. Что это было?

Французский?

Я: Что это значит??? Cetait amusant.

Ретт: Погугли.

Я сижу, глядя на слова, написанные по-французски, и слегка дрожу. Нажимаю на слова, чтобы выделить их, копирую и вставляю их в поиск перевода, нажимаю «Ввод»: Ну, Алекс, это было весело, но у меня есть дела.

Я смотрю на это предложение.

Французский.

Парень говорит по-французски.

Ретт КакойБыНеБылаЕгоФамилия, говорит по-французски.

Это…

Очень сексуально, если честно.

Я ерзаю на стуле, сдерживая улыбку, вызванную получением этой новой увлекательной информации.

— Почему ты улыбаешься? Что он сейчас говорит?

Я поднимаю голову, чтобы встретить ее любопытный, расчетливый взгляд.

— Он велел мне отвалить и оставить его в покое.

— Господи, ну и мудак.

— Да.

Но мои колесики уже крутятся.

В пугающе быстром темпе.

ГЛАВА 4

«Я послала ему фотографию своих сисек, а он похвалил мою улыбку. Я не уверена, должна ли я быть полностью оскорблена или приятно удивлена».

Ретт

— Вы, придурки, хоть представляете, сколько девчонок мне написали? Я могу врезать вам по яйцам.

— Не за что.

— Это я тебя не благодарил.

— Но ты должен. — Эрик вытягивает руку поперек тела, разминая мышцы плеч. — Скажи нам, сколько цыпочек сейчас охотятся за твоим крошечным членом.

Я плюхаюсь на стул и бросаю телефон на кухонный стол.

— У меня телефон разрывается. Первые десять раз было смешно, но теперь это начинает надоедать. Они все одинаковые.

Эрик скорчил печальную гримасу.

— Бедняжка, никто тебя не жалеет.

— Ты не поверишь, какие девчонки извращенки. Я чувствую себя изнасилованным во многих отношениях, и мне нужен горячий душ.

Теперь он стонет.

— Только ты можешь чувствовать себя изнасилованным, когда женщины пристают к тебе.

— Пристают ко мне? Они делают мне предложение — огромная разница. За последние двадцать четыре часа я получил столько предложений о минете, что и сосчитать не могу. Это беспокоит.

— Нет, меня беспокоит то, что ты ноешь по этому поводу. Тебе не нравится минет?

— Это не то, что я, бл*дь, имел в виду.

— Серьезно, чувак, сколько времени прошло с тех пор, как твой сморщенный член был у кого-то во рту?

— Пошел ты, Джонсон.

Правда в том, что прошло уже несколько лет. Последний и единственный раз, когда я трахался, была старшая школа: Бет Рипли, девушка из родного города, которая тусовалась с нашей компанией и не была привередлива к тому, с кем она спит. По общему признанию, с ней было легко. Я помню, как улизнул с ней во время домашней вечеринки, помню, как она ласкала мой член через джинсы, прежде чем засунуть руку в мои боксеры.

Бет была агрессивна, она достала презерватив прежде, чем я успел подумать дважды о сексе с ней. Вердикт: это не было запоминающимся, но, по крайней мере, мы нравились друг другу. Я кончил через несколько минут, вскоре после того, как натянул презерватив.

Дома, в Луизиане, у меня была куча друзей, мужчин и женщин, я был двукратным чемпионом штата по борьбе, обладателем высоких медалей и лучшим спортсменом.

Колледж — это совсем другая история. Девушки хотят встречаться с атлетами, которые являются профессионалами, что приходит с большим эго и восторженными поклонницами. Квотербек. Капитан команды. Баскетболист с потенциалом NBA. Парни из братства. Опрятные засранцы.

Даже ботаникам в университетском городке повезло больше, чем мне.

Вдобавок, парни из этой гребаной команды холодно ко мне относятся, не торопясь открывать свой круг. Я не считаю своих соседей по комнате, которые сами изгои. У Эрика Джонсона самый дерьмовый рекорд побед в команде, а Гандерсон оказался самым большим засранцем на планете Земля.

Несмотря на это, красивые девушки гоняются за этими двумя. Теперь я смотрю на них через стол, оба по-своему довольно симпатичные. У Эрика странное чувство юмора и извращенные манеры, которые девушки считают смешными, а Гандерсон просто идиот.

Девчонки все время возвращаются в дом.

Я не понимаю.

Мой телефон в этот момент звонит, как колокол на пожаре, и Джонсон практически перепрыгивает через стол, хватая его держа вне моей досягаемости.

— Я знаю, что ты что-то скрываешь от нас, чувак. Давайте посмотрим некоторые из этих сообщений.

Ему требуется меньше секунды, чтобы получить доступ к моим сообщениям, его глаза расширяются, когда его палец движется вверх и вниз по экрану.

— Срань господня. Гандерсон, послушай: я отсосу тебе, если ты позволишь мне это записать. — Он отрывает взгляд от моего телефона. – То, которое пришло только что, интимная фотка.

— Да, у меня их много.

Его пальцы бегают по моему экрану, глаза широко раскрыты, как блюдца.

— Чувак, блядь, да. Посмотри на сиськи этой цыпочки! Они огромные!

— Ты сохраняешь их в своем дрочебанке? — хочет знать Гандерсон. — Пожалуйста, скажи мне, что ты, по крайней мере, передергиваешь на некоторые из них.

Не то, чтобы я собирался признаться им в этом, но да, это так.

Я забираю телефон, когда он снова звонит.

И еще.

Смотрю вниз, чтобы увидеть сообщение от той же девушки, которая писала мне в течение нескольких часов.

Алекс : По шкале от одного до десяти, насколько сильно ты краснеешь, когда получаешь новое сообщение?

Я: 8

Алекс: Это довольно мило.

— Кто тебе пишет и какого черта ты так улыбаешься? — прерывает Гандерсон своим громким раздражающим голосом и любопытными вопросами. — Это странно.

Иисус. Он чертовски раздражает.

— Не ваше дело.

— Ты с какой-то девчонкой болтаешь? Да ладно, должна быть хотя бы одна. — Он хихикает. — Значит ли это, что ты наконец-то готов вытрахать из себя всю боль в заднице?

— Нет.

Нет.

Возможно.

Я теряю бдительность, поэтому не собираюсь стоять здесь и говорить, что эта идея не приходила мне в голову с тех пор, как начала писать Алекс. Она могла послать мне сообщение под фальшивым предлогом, но…

Я чувствую, что ее намерения могут измениться, чем больше мы общаемся. Она пишет мило, звучит нахально. Плюс, она уже знает, как я выгляжу и продолжает флиртовать со мной.

Бонус.

Мой телефон звонит от нового уведомления, и я кладу его в ладонь, отходя от стола, в свою комнату. Вхожу и бросаюсь на кровать, ложусь на спину, уставившись в потолок.

ГЛАВА 5

«Если он не дает тебе того же ощущения, что испытываешь ты, когда доставка пиццы приходит к твоей двери, свежая и горячая, он того не стоит».

Лорел

— Я еще не встречала никого, кто не наскучил бы мне до смерти, — объявляет моя соседка по комнате Лана, отправляя в рот крендель.

Сегодня у нас дома вечер кино. Среда, один из немногих дней недели, когда ни у кого из нас нет занятий, и, к счастью, сегодня вечером никто не должен работать.

Ну, мои соседи по комнате не должны работать сегодня вечером, а у меня больше нет работы в кафе, потому что, как сказали мои родители, моя новая работа — учиться и получать хорошие оценки с намерением закончить колледж через четыре года.

У меня нет перерыва в учебном графике, я беру четыре дополнительных кредита и еще два класса ради цели закончить вовремя. Игра в догонялки с летними занятиями будет отстойной.

— Расскажи мне об этом, — говорит Донован, засовывая свою гигантскую руку в ведро с попкорном, стоящее у меня на коленях.

Мы втроем сидим на диване, жуя попкорн с маслом, сплетничаем и смотрим девчачьи фильмы. Мы все одиноки и ищем серьезных отношений.

Я теперь на предпоследнем курсе.

Мне надоело возиться с парнями из братства и сексом на одну ночь. После знакомства с мужчинами-детьми, которые заботятся только о двух вещах: сексе и себе, я готова найти что-то более значимое.

Не поймите меня неправильно, я люблю секс, и люблю парней; просто не встречала никого, кто хотел бы от меня большего. В конце концов, они все просто мальчики.

Я устала от того, что меня используют.

— Эти парни просто трахальщики, — задумчиво произносит Донован, надув губки, откусывая зернышко и жуя. — Думаете, вам, девочкам, тяжело? Пожалуйста, борьба гей-знакомств реальна.

Я глубже прижимаюсь к его большому телу.

— Ты все, что нам нужно, Донни.

— Донни. — Он фыркает, отталкивая меня. — Боже, как я ненавижу, когда ты меня так называешь. Это звучит так по-деревенски.

Я понимающе ухмыляюсь.

— Я понимаю.

Следующие несколько минут мы сидим и молча смотрим фильм, глупую романтическую комедию о девушке, которая пишет статью для журнала и тратит весь фильм на то, чтобы парень, с которым она якобы встречается, бросил ее.

Он старый, но один из моих любимых.

Лана отрывает взгляд от телевизора.

— А чем занимается твоя кузина? Давно ее не видела.

Я пожимаю плечами, обнимаю ведерко с попкорном и достаю маслянистую горсть.

— Ты же знаешь Алекс.

Лана поворачивается, изучая мое лицо.

— Почему ты так говоришь? — Сужает она глаза. — Она что-то сделала?

Лана, Донован и я познакомились на первом курсе, когда Александра была моей соседкой по комнате, и я пряталась в их общежитии, чтобы сбежать, когда к ней приходили парни или кто-нибудь из ее до нелепости злобных друзей.

За последние несколько лет, благодаря честным ночным разговорам и еще большему количеству пьяных, мы с Ланой создали нерушимую связь. Единственный ребенок, Донован и я — братья и сестры, которых она всегда хотела, и со своей стороны, Лана иногда знает меня лучше, чем я сама. Должна почаще ее слушать, а не свою чертову кузину.

— Она ничего не сделала.

Формально нет.

— Неужели?

Пожимаю плечами.

— Окольным путем.

— Прекрати вакбукинг (прим.: когда человек пишет интригующий статус на Facebook, чтобы люди спросили его о происходящем или предложили свою помощь) и выплюнь.

— Ты действительно можешь использовать этот термин, если ты не в сети? — Скептически спрашиваю я, уклоняясь от темы и постукивая себя по подбородку, потому что знаю, что это мило.

— Прекрати тянуть время и просто скажи нам.

Я беру косу, перекинутую через плечо, и ковыряю концы, избегая их любопытных взглядов.

— Кто-нибудь из вас видел тот флаер в кампусе? Он зеленый, и на нем мужское лицо?

— Мужское лицо?

— Да. Его лицо и номер телефона.

— Это будет долгая история? Может, поставить фильм на паузу? — Спрашивает Донован, уже направляя пульт на телевизор. — Скажи мне сейчас или замолчи навсегда.

Я киваю.

— Итак, спортсмены разыгрывают одного из своих товарищей по команде. Они развесили эти ужасные плакаты по всему кампусу, я не уверена сколько, но есть огромная подпись над фотокопией лица, которая гласит: "Завалите Рэтта". — Я съеживаюсь. — Они такие плохие.

Лана с отвращением хмурит брови.

— Меня не удивляет, что кто-то это сделал. Люди такие чертовски грубые.

Я игнорирую издевку.

— Как я уже сказала, на плакатах есть его номер телефона... — мой голос замирает, становится тише. Зарываюсь лицом в одеяло, которое лежит у меня на коленях. — Я написала ему.

Они оба уставились на меня. Моргают.

— Что ты только что сказала? — Донован тычет в меня. — Ты бредишь.

— Что ты имеешь в виду? — прищуривается Лана. Из нас троих только у нее есть сильный моральный компас. — Зачем ты это сделала, Лорел? Это подло.

Поднимаю голову и продолжаю теребить косу.

— Какой смысл в этих плакатах?

Я должна ей объяснять?

— Чтобы уложить его в постель, как там сказано.

— Ты не будешь заниматься сексом с незнакомцем! Или ты стала проституткой за одну ночь и не сказала нам? – выпаливает Лана, не переводя дыхания. — Зачем ты это сделала, Лорел? Зачем?

Донован поднимает руку, чтобы мы обе замолчали.

— Нет, нет, не говори нам, давай угадаем, Алекс заставила тебя это сделать. Твоя кузина и этот тупой вуду–шар подзадорили тебя написать бедняге.

— Что-то типа того. — Я смеюсь в плечо. Они слишком хорошо ее знают.

Лана толкает меня острым локтем.

— И? Ты не расскажешь нам, что случилось?

— Поэтому я написала ему, и это было весело.

Они выглядят разочарованными.

— И это все?

Я пожимаю плечами.

— Чушь собачья! — Кричит Лана. — Это такая чушь. Ты не можешь сказать мне, что отправила какому-то бедняге грязное сообщение и не рассказать никаких подробностей. Что ты за задница?

— Зануда! Скучная, вот какая она задница, — нараспев добавляет Донован. — Эта история была чертовски скучной, извини.

— И полная ложь, ты бы не заговорила об этом просто так, Лорел. Очевидно, в этой истории есть еще что-то, так что выкладывай, или я буду ужасно разочарована в тебе.

Я вытаскиваю из рыжих волос секущийся кончик.

— Донован, помнишь того парня со стоянки у блинной?

— «Поесть и смыться»?

— Да. — Я наклоняюсь вперед, хватаю бутылку с водой, откручиваю крышку и делаю глоток. — Это тот самый парень. Вот кому я писала.

— Ты что, издеваешься надо мной? — Донован подскакивает на диване и поворачивается ко мне. — Серьезно? Никакого вранья?

Я ставлю воду на кофейный столик, на котором лежат наши ноги.

— Нет, без шуток. Его зовут Ретт, и его друзья развесили плакаты, те, которые кинули его со счетом.

Донован выдыхает воздух.

— Черт, я думал, они издеваются над ним, но надеялся, что это не так. Горячие парни такие засранцы. — Он вздыхает. — Хотел бы я с ним встречаться.

— Нет, не хочешь, — усмехается Лана. — Боже, вы только послушайте. Когда ты научишься не довольствоваться первым эгоистичным членом, который обратит на тебя внимание?

— После того, как меня несколько раз трахнут. — Наш большой сосед-гей откидывает голову на спинку дивана. — Хотел бы я пошутить.

— Я не соглашусь. — Мое лицо морщится. — Я ничего не могу поделать, если каждый парень, с которым я встречаюсь, оказывается мудаком.

Лана вздыхает.

— Мне нравится, когда ты используешь британский сленг.

Хитрая усмешка.

— Спасибо. Мне тоже.

Мы втроем кладем головы на спинку дивана и смотрим в потолок.

— Так какой он? — Шепчет Лана, не поворачивая головы, чтобы посмотреть на меня.

— Ну ... — медленно начинаю я. — Трудно сказать. Очевидно, он защищается от всего этого, так как каждая шлюха в кампусе написала ему, поэтому, когда я отправила ему сообщение, он сказал мне отвалить, но он немного оттаял.

Вроде.

— Он симпатичный?

Я хмурюсь.

— Он немного ниже среднего, но с ним интересно общаться.

Слышу, как поднимаются ее брови.

— И его зовут Ретт?

— Ага.

— Это довольно сексуально. — В голосе Ланы звучит тоска. — Типа «Унесенные ветром», хрень южных плантаций.

— Вздор! Официально заявляю, — Донован садится, обмахиваясь веером, и голос его совсем не похож на голос Скарлетт О'Хара. — Я бы хотела трахнуть вас на веранде.

— Откровенно говоря, моя дорогая, ты можешь сосать мой член, — говорит Лана фальшивым баритоном.

Донован хмурится.

— Эй, ты украла мою реплику!

— Заткнитесь, ребята. — Я смеюсь. — Вы хуже всех.

Лана скрещивает ноги на кофейном столике.

— Так, о чем вы двое разговариваете?

— Ну, это было всего несколько раз. В основном мы спорили, потому что я не оставляла его в покое.

— Ты такая прилипчивая сучка, — ехидничает Донован.

— Заткнись, Донован, это не так! — Я шлепаю его по бедру, надувая губы. — Ненавижу, когда меня игнорируют, вот и все.

Лана бросается вперед, шумно прихлебывая диетическую содовую.

— Парень кончит в штаны, если увидит тебя.

Я мысленно встряхиваю волосами, но просто пожимаю плечами; знаю, что красива, если быть честной. Слышу это с детства, лесть от незнакомых людей, моих родителей, семьи и друзей.

И, конечно, парней.

Парни любят меня.

Мои рыжие шелковистые волосы. Мою тонкую талию и пухлые губы. Мои фантастические сиськи.

Тщеславие — один из моих недостатков, но и скромничать я не собираюсь. Это было бы еще хуже.

— Вот что я хочу знать, — медленно произносит Лана, кладя руку на спинку дивана и наклоняясь ко мне. — Почему ты написала ему... когда ты можешь позвонить?

Я прикусываю губу.

— Думаешь, мне стоит ему позвонить?

Ее брови взлетают вверх.

— А почему бы и нет?

Почему бы и нет.

Телефон Ретта звонит четыре раза, прежде чем он отвечает, его глубокий голос напоминает мне о лесорубе, суровом охотнике. Мужественный и мощный.

Туманный.

Гораздо глубже и сексуальнее, чем я ожидала, когда набирала его номер.

— Алло?

— Ретт?

Пауза.

— Кто это?

— Это Лор..., — я замолкаю, вспомнив, что назвала ему фальшивое имя. — Это Алекс.

Тишина.

— Алло? — Спрашиваю, потому что связь очень тихая. — Ты здесь?

— Да, я здесь. Стараюсь понять, зачем ты звонишь.

Он южанин?

Нужно прекратить.

Не знаю, что я ожидала, услышав его голос, но уж точно не думала услышать медленного, ленивого, протяжного голоса. От его глубокого тембра у меня по спине пробегает дрожь.

Стараюсь. Звонишь.

— Я… — Я не могу сказать ему, что мои соседи по комнате сказали мне позвонить ему, или что подумала, что это будет весело, и хотела узнать, как звучит его голос. — Я звоню из прихоти.

— Почему?

— Мне хотелось поговорить.

— Могу я быть честным с тобой, Алекс, чтобы мы перестали растрачивать время друг на друга? Я уверен, что ты очень милая, но ты кажешься слишком агрессивной, и это не совсем в моем стиле, так что может тебе стоит позвонить кому-нибудь еще.

Растрачивать время друг друга.…

О Боже, так по-южному. Интересно, из какого он штата, как оказался в Айове и почему до сих пор не послал меня к черту? Похоже, он действительно хороший парень, сильно отличающийся от того сверхчувствительного засранца, который писал мне на днях.

— Каков твой стиль?

Ретт снова молчит. Я слышу, как он обдумывает свои следующие слова.

— Послушай, Алекс, я не пытаюсь быть грубым, но.., — он не заканчивает фразу, голос замирает в воздухе.

— Но ты не хочешь говорить?

Когда парень не отвечает, я убираю телефон от лица, чтобы проверить, не отклонен ли звонок. Таймер в верхней части экрана показывает, что секунды тикают, поэтому я знаю, что он все еще там.

— Ты можешь сказать мне одну вещь?

— Давай, — выдавливает он неохотно.

— Откуда ты?

— Луизиана.

Это заставляет меня улыбнуться.

— Мне показалось, я уловила акцент.

Линия снова замолкает, и я задаюсь вопросом, какого черта делаю. Весь этот разговор похож на выдергивание зубов, а последний раз, когда я заставляла человека говорить со мной… никогда такого не было. Зачем начинать с него?

— Вырос в Миссисипи, но мои родители переехали обратно в Луизиану, когда я учился на втором курсе.

— Недалеко от Нового Орлеана?

— Нет, в Батон-Руж.

— Рядом со всеми плантациями? — Низкий и веселый смешок приветствует мои уши, заставляя мои девичьи части немного увлажниться. Господи, да что со мной такое? — Что тут смешного?

— Обычно это первое, о чем спрашивают, когда узнают, откуда я.

— Что спрашивают люди во-вторых?

— Боролся ли когда-нибудь с аллигатором.

— А ты боролся?

Снова смешок.

— Нет, мэм.

Мэм.

Его акцент делает странные вещи с нижней частью живота, поэтому я ерзаю на стуле, кладу локти на стол, подпирая подбородок рукой.

— Ты всегда такой вежливый?

В трубке послышался тихий смешок.

— Нет.

— Я имею в виду, ты сказал мне отвалить, когда впервые написала тебе. Полагаю, это не совсем вежливо, не так ли?

— Не расстраивайся. Я говорил каждой девушке, которая писала мне, чтобы она отвалила на хрен. — Проклятие слетает с его языка, кисло-сладкое.

Отвалила на хрен.

— Ну, от этого я чувствую себя немного лучше, — признаюсь я.

— Тебя это обидело?

— Не совсем.

Он снова смеется в трубку, и, если бы я не сидела, мои колени были бы немного слабыми. Его голос сексуален, и мне вдруг захотелось, чтобы Ретт выглядел чуточку лучше.

— Итак, Алекс, откуда ты?

При упоминании имени кузины у меня возникает чувство вины.

— Иллинойс. Не так волнующе, как Батон-Руж.

— Никаких аллигаторов?

— Только в студенческом общежитии, — шучу я.

Линия замолкает.

— Проводила там много времени? — тихо спрашивает он хриплым голосом.

— Не совсем. — Уже нет. — Это место — выгребная яма плохих решений.

— Значит, если я скажу: «Алекс, встретимся на вечеринке братства в субботу вечером», ты не пойдешь?

— Если ты скажешь, что встретишься со мной там, я подумаю.

— Только подумаешь об этом? А, все ясно.

— Что ясно?

— Я думаю, ты пытаешься флиртовать со мной. Я ошибаюсь?

Хочу отрицать это, но не могу произнести ни слова.

— Ты флиртуешь со мной?

— Я ужасен в этом, но думаю, что было бы очевидно, если бы флиртовал. Кроме того, я даже не знаю тебя.

— Тебе не нужно знать кого-то, чтобы флиртовать с ними, Ретт.

— Я знаю это, но это не то же самое, не так ли?

— Я в этом не уверена. Например, если бы сказала тебе, что звук твоего голоса заставляет мое воображение буйствовать, что бы ты на это сказал?

— Я бы сказал... Я бы сказал... — он спотыкается о свои слова, очаровательно. — Черт, не знаю, что сказал бы.

— Я слышу, как ты улыбаешься, так что это хороший знак.

Я тоже улыбаюсь широко и глупо. Несколько минут назад взяла ручку и стала бесцельно рисовать на блокноте мультяшного крокодила, окруженного маленькими черными сердечками.

Когда я смотрю на бумагу, там десятки крошечных чернильных сердечек, разбросанных как конфетти по плоской поверхности.

— Это хорошо, правда? Улыбка — это хорошо.

— Это очень хорошо.

— Как ты выглядишь? — Не могу не спросить, хотя уже знаю ответ. Я хочу знать, скажет ли он мне. Хочу знать, что он скажет. — Я, конечно, видела плакат, но ты действительно так выглядишь?

— Да.

Он выдавил из себя сдавленный смешок.

— Ты звучишь горячо, — выпаливаю я. Звук этого скрипучего голоса исполняет дикий, безрассудный танец в животе, вниз по моему тазу. — Какого цвета у тебя волосы?

— Коричневые.

— Просто коричневые?

— Что это за вопрос? — он хочет знать. — Сколько коричневого существует? Это девчачьи штучки.

— Девчачьи штучки? Да, полагаю, что так. У тебя глаза тоже коричневые? — Я не была достаточно близко, чтобы разглядеть их на парковке закусочной, и фотокопия его лица на листовке, очевидно, не передавала цвета.

— Да. Тёмно-коричневые.

— Хм, — я размышляю. — Ты занимаешься спортом?

— Я борец.

— Какой у тебя рост?

— Шесть и один фут (прим.: 186 см). — Ретт делает паузу. — Какой у тебя рост?

— Пять и семь (прим.: 174 см). Высокая для девушки, наверное.

— Какого цвета у тебя волосы?

— Черные, — снова лгу я, потому что не могу сказать ему, что мои длинные прямые волосы цвета раскаленной золы. Я натуральная рыжая, и он увидит меня в кампусе и узнает с первого взгляда. — У меня черные волосы.

Как у Алекс.

— Черный, — повторяет Ретт, обдумывая услышанное. — Хм.

— Что значит «хм»?

— Ты звучишь так, будто у тебя не черные волосы, вот и все.

Нууу.

— Какой цвет волос звучит, как у меня?

— Не знаю, блондинка. Коричневый? Определенно не черный.

— Забавная теория. Есть еще интересные мысли?

На секунду задумывается, и я слышу, как он шуршит вокруг. Представляю, как он забирается на кровать и прислоняется к стене, свесив ноги с матраса.

— У меня и правда есть.

— Давай послушаем.

— Хорошо. – Нерешительно начинает он. — Поскольку я никогда не встречусь с тобой лично, могу смело сказать, и никто не узнает: я начинаю жалеть, что перевелся сюда учиться.

— Что ты имеешь в виду?

— Просто это не то, чего я ожидал, вот и все. Люди, которых я встречал... — его голос замирает, и я мысленно заканчиваю за него предложение.

Люди, которых я встречал, придурки.

Люди, которых я встречал, подставляют меня.

Люди, которых я встречал, лгут.

Люди, которых я встречал, могут отправляться в ад.

— Люди, которых я встретил, были не такими, как я думал, когда решил поступить сюда. На этом я остановлюсь.

Не отвечаю, потому что чувствую себя идиоткой, как его товарищи по команде, которые издевались над ним, оставили его в подвешенном состоянии, публично унизили.

Я способствовала этому.

Я делаю это прямо сейчас.

На заднем плане слышу стук, приглушенные крики. Ретт прикрывает микрофон телефона и требует:

— Подожди одну гребаную минуту, ладно?

Он возвращается.

— Мне пора идти. Собрание команды через двадцать минут.

— В такое время?

— Да.

— Хорошо, хорошо... — почему у меня такое чувство, будто я стою на первом свидании, ожидая, когда парень сделает ход? Снова пригласит на свидание или попытаться поцеловать? Странно.

— Спасибо за звонок. — В его голосе снова появляется улыбка.

— Не за что.

— Алекс?

Я съеживаюсь.

— Да?

— Хочешь пойти на вечеринку в субботу вечером?

Мое сердцебиение замирает, и, к своему удивлению, я начинаю задыхаться.

— С удовольствием.

Я: Чем занимаешься?

Ретт: Только что вернулся с тренировки. Ужинаю со своими тупоголовыми соседями по комнате.

Я: Сколько их там?

Ретт: Два, но с таким же успехом это может быть и десять, они такие занозы в заднице.

Я: С кем ты живешь?

Ретт: Придурки из команды по борьбе. Менеджер команды и старший по имени Эрик. А ты?

Я: Я живу с двумя лучшими друзьями, парнем и девушкой. Как же ты живешь со своими соседями, если не можешь их выносить?

Ретт: Когда я только перевелся, я, очевидно, никого не знал. Тренер все устроил.

Я: Значит, ты перевелся... не думаю, что мы говорили об этом.

Ретт: Да.

Я: Так ты не ладишь со своими соседями по комнате? Разве это не усложняет работу в одной команде?

Ретт: Они полные придурки. Они не перестанут издеваться надо мной, и я устал от этого. Господи, теперь звучу так, как будто ною.

Я: Нет, не звучишь. Все знают, что дедовщина против правил, и я уверена, что это также против вашей спортивной политики.

Ретт: Совершенно верно.

Я: Я никогда не понимала, почему люди, особенно парни, мирятся с этим дерьмом. Братства и женские сообщества – худшие…

Ретт: Может, да, а может, и нет. Спортсмены действительно плохие, но об этом никто никогда не слышит.

Я: Ты должен мне это говорить?

Ретт: Честно? Скорее всего, нет. Я чуть было не сделал это по телефону, но так как не знаю тебя, подумал, что это ужасная идея.

Ретт: Так что насчет тебя? Ты ладишь с соседями?

Я: Да. Я живу с парнем по имени Донован и моей лучшей подругой Ланой.

Ретт: Донован тот парень?

Я: Да, LOL. Тебя это беспокоит?

Ретт: Почему это должно меня беспокоить?

Я: Я не знаю; иногда, когда у девушки есть сосед по комнате, парень, с которым она разговаривает, становится странным.

Ретт: Это то, что мы делаем?

Я: Я имею в виду... думаю, мы соскользнули в странное начало чего–то. Не так ли?

Я: Алло? Почему ты в режиме радиомолчания?

Ретт: Прости. Я не знаю, что сказать.

Я: Я ничего такого не имела в виду.

Ретт: Знаю, я гребаный идиот. Игнорируй меня.

Я: Невозможно.

Я: У тебя сегодня была тренировка?

Ретт: Всегда.

Я: Всегда? То есть каждый день?

Ретт: В той или иной форме тренировка, каждый день, да. Иногда мы просто занимаемся.

Я: Сколько ты можешь жать лежа?

Ретт: Триста с лишним, полегче.

Я: Что еще ты можешь сделать?

Ретт: Что ты имеешь в виду?

Я: Что еще ты можешь сделать? *хлопаю ресницами* LOL. Извини. Я пыталась быть кокетливой, но, думаю, это не передалось через текстовое сообщение.

Ретт: Да, я пропустил часть флирта. Я собирался рассказать тебе о своих тренировках. LOL

Я: Ну, если я закрою глаза, почти могу представить это.

Ретт: Кстати говоря, ты ведь знаешь, что могла бы уже найти меня на сайте университета, чтобы узнать всю мою информацию, верно? Ты знаешь мое лицо с плаката, и у тебя есть имя.

Я: Откуда ты знаешь, что я еще не сделала этого?

Ретт: А ты сделала?

Я: Нет. Так веселее, тебе не кажется?

Ретт: Да.

Я: Ты улыбаешься?

Ретт: LOL, да. А ты?

Я: Конечно.

ГЛАВА 6

«Я переставил всю мебель в своей гостиной, чтобы мог дрочить рядом с окном. Как вам такая генеральная уборка?»

Ретт

Алекс: Эй, незнакомец.

Я переворачиваюсь в кровати и зеваю, щурясь от яркого света телефона в темноте, когда он жужжит от уведомления, ее сообщение — неожиданный сюрприз.

Если честно, я весь день ждал от нее сообщения; когда этого не произошло, почувствовал укол разочарования. Забрался в постель и постарался забыть об этом. Подрочил один раз на грязные картинки в интернете.

Я: Привет. Что ты делаешь?

Алекс: Наверстываю домашнее задание. Ты?

Я: Лежу здесь, удаляя некоторые фотографии и GIF-файлы, которые цыпочки присылали мне последние две недели, чтобы очистить память для хранения. Их тонна.

Алекс: О, Господи, я даже не могу себе представить. Какая самая сумасшедшая вещь, которую девушка написала тебе на прошлой неделе?

Я: Ты не хочешь знать, поверь мне.

Алекс: Я ХОЧУ ХОЧУ ХОЧУ!!! ПОКАЖИ МНЕ! ПОЖАЛУЙСТА!

Я: Погоди. Дай мне секунду, и я покажу тебе.

Ухмыляюсь, держа телефон над головой и нажимая кнопку «Домой». Я делаю скриншоты последних трех фотографий в своей галерее.

Алекс: Что ты так долго? Теперь я начинаю бояться — хочу ли я это видеть?

Я: Вероятно, нет, но если я должен это увидеть, то и ТЫ можешь это увидеть. Пожалуйста, подожди, пока я делаю скриншоты.

Алекс: О, Боже. Мне страшно. Держи меня.

Я: Тебе стоит. Это ужасно. Имею в виду, это голые цыпочки, так что это не очень страшно, но ты понимаешь, о чем я.

Я делаю скриншот сообщений трех девушек, которые прислали мне очень порнографические фотографии их сисек, эпилированных кисок, тел, подобных которым я, вероятно, никогда не увижу голыми лично.

Я снимаю их обещания о минетах. Сообщение Хизер, хвастающейся своими талантами в постели, ее обещание оттрахать меня различными искусными способами, приковать меня наручниками к кровати и сломать мою вишенку.

Прикрепляю фотографии к сообщению Алекс. Добавляю несколько комментариев.

Нажимаю «Отправить».

Слежу за доставкой.

Ее ответ приходит через несколько секунд.

Алекс: ЧЕРТ ПОБЕРИ, РЕТТ, МОИ ГЛАЗА!!! ЗАЧЕМ ТЫ ИХ ПОСЛАЛ?

Я: LOL, ты сама спросила!

Алекс: Ты знаешь, что не это имела в виду. Я не просила показывать СИСЬКИ и ... и другие вещи! ЧТО ЗА ДЕВУШКИ ЭТО ПОСЫЛАЮТ?

Я: Блин! Ты сказала мне дать тебе самое безумное дерьмо, которое девушки мне писали!!! Эти три цыпочки самые сумасшедшие! Сиськи и задница.

Алекс: Подожди, задница?

Я: Да!

Алекс: : Хм…

Я: Ты хочешь посмотреть эти фотографии?

Алекс: Боже, нет!!! Не смей посылать мне фотографии задницы какой-то девчонки. Нет.

Я: LOL. Прости.

Алекс: Очевидно, ты не удалил ни одного снимка груди.

Я: Очевидно, нет. Именно этим я сейчас и занимаюсь, помнишь?

Алекс: Парни такие грубые.

Я: Значит я груб, потому что не удалил несколько голых селфи девушек, отправленных случайному незнакомцу? Что за двойные стандарты? Да ладно, Алекс, ты кажешься круче.

Алекс: А что ты делаешь с ними на телефоне?

Я: Как ты думаешь, что я с ними делаю? LOL.

Алекс: О Боже мой. Я даже не хочу знать.

Я: Я не сижу и не дрочу на них, если ты это имеешь в виду.

Алекс: Ты показал своим друзьям?

Я: Очевидно. У этих девушек классные тела с классными... сиськами.

Алекс: Ты хочешь, чтобы я отправила тебе фото моих сисек?

Я замолкаю, не зная, что ответить. Хочу ли видеть ее грудь?

Мой подергивающийся член, конечно, хочет.

Я понятия не имею, кто эта цыпочка, но предпочел бы, чтобы она не опускалась до того же уровня, что и девушки, которые мне писали. Не хочу, чтобы она унижала себя ради того, чтобы привлечь внимание какого-то парня, даже если это мое внимание.

Однако это не мешает мне спросить: ХОЧЕШЬ прислать мне фото своих сисек?

Алекс: LOL нет, но я скажу тебе следующее: они лучше, чем те. Мои большие. Круглые. Упругие.

Дерьмо.

Я пытаюсь представить себе, как выглядят ее сиськи — возможно, бледные и пухлые, в моих мозолистых ладонях. Как провожу ими по ее гладкой коже.

Я сглатываю, увеличение эрекции в моих штанах — растущее отвлечение, когда набираю ответ.

Я: Полагаю, мне придется поверить тебе на слово.

Алекс: Должна сказать, ты один из самых крутых парней, с кем можно флиртовать. Почему так?

Я: Потому что я тебя не знаю. Думаю, сначала должен довериться тебе.

Алекс: Ты должен доверять, что бы отправлять секс-sms?

Я смотрю на свой телефон, на слово «секс», завернутое в обещание эротических сообщений. Стараюсь не представлять мягкую руку, которая не принадлежит мне, обнимающую мой твердый член.

Закрываю глаза и делаю несколько глубоких вдохов.

Мой телефон снова звонит.

Алекс: Ты слышал о секстинге, Ретт? Ты делал это?

Я: Конечно, слышал об этом. Я не живу под гребанным камнем.

Алекс: Но ты это ДЕЛАЛ?

Я не собираюсь признаваться какой-то незнакомке, что никогда не занимался секстингом — незнакомке, которая знает, как выглядит мое лицо, но все еще настаивает на флирте.

На этой неделе в кампусе я мог пройти мимо нее сотню раз и никогда не узнать, что это она. Это уязвимое положение, когда я и так уже чувствую себя разбитым.

Алекс: Нет?

Я: Нет.

За этим отрицанием следует молчание, как будто мы оба смутились и не знаем, как продолжить.

Я наблюдаю, как три серые точки в нижней части экрана появляются и исчезают несколько раз, пока она печатает. Удаляет. Печатает. Удаляет. Обдумывает и начинает снова.

Смотрю на эти точки — пристально смотрю, когда они появляются.

Алекс: Ты в постели?

Я:Да. Лежу в темноте.

Алекс: Я только что выключила свет и забралась под одеяло.

Вот дерьмо.

Алекс: Как выглядит твоя кровать?

Я: Двуспальная. Голубое одеяло и подушки, зеленые простыни. Твоя?

Алекс: Все белое, включая мою бледную кожу, от головы до пальцев ног. Ногти на ногах — красивый оттенок яблочно-зеленого, если тебе интересно.

Я: Алекс, ты пытаешься ... секстить меня?

Задерживаю дыхание, лежа неподвижно, как камень на моей кровати. Все напряжено, включая член. Он твердый, как камень, ставит палатку внутри моих боксеров, неудобно напрягаясь против черной ткани.

Я умираю от желания прикоснуться к нему. Гладить его. Освободить его.

Алекс: Разве ты не хочешь?

Я хочу секстинга?

Я: Это что, типа какой-то трах из жалости? Я знаю, что ты видела мою фотографию, так что ты, очевидно, знаешь, что я не очень хорошо выгляжу, что означает, что либо ты сама не привлекательна, либо ты пытаешься прикалываться над уродливым парнем.

Алекс: Я думала, что после нашего телефонного звонка прошлой ночью мы вроде как поладили. Я ошибаюсь???? Скажи, что не ошибаюсь.

Я: Ты не дурачишь меня?

Алекс: Я обещаю тебе, что нет.

Я: Ты даже не хочешь показать мне свои сиськи, но ты собираешься трахнуть меня словами?

Алекс: Ты начинаешь говорить как ханжа, и это заставляет меня чувствовать себя распущенной, LOL. Я не собираюсь умолять парня флиртовать со мной.

Я: Пофиг.

Эта эрекция делает меня раздражительным. Я должен избавиться от неё. Хочется швырнуть телефон на кровать, а потом освободить себя ладонью правой руки.

Алекс: Я не шучу, все что мне нужно сделать, это выйти из дома, и парни падают к моим ногам. Я могу трахаться с кем угодно, в любое время суток.

Я: Срань Господня. Ты говоришь, как придурки, с которыми я тусуюсь.

Алекс: Ну ДАВАЙ ЖЕ! Дай мне ЧТО-НИБУДЬ. Какой теплокровный мужчина не захочет немного пофлиртовать??? Ты не хочешь видеть мои сиськи больше, чем я хочу показать их тебе, и ты не хочешь заниматься секстингом. Ты гей???

Я: Я не гей, и НИКОГДА не говорил, что не хочу видеть твои сиськи.

Алекс: Хорошо, ты человек? Или в твоих венах течет холодная кровь?

Я: Поверь мне, я теплокровный.

Алекс: О да? Насколько ты разгорячен? Скажи мне, Ретт

Господи, я больше не могу это терпеть. Ее стремление получить то, что она хочет, меня заводит. Пульсирующий, горячий, жесткий, твердый — выбирайте.

Я: Я сейчас тверд как скала.

Алекс: Он большой?

Я: Мой член?

Алекс: Да.

Я: Да, наверное.

Алекс: Насколько большой?

Иисус Христос, не знаю, смогу ли это сделать. Я из маленького городка в глуши, с населением две тысячи двадцать девять человек. Выпускной класс двести тринадцать. Час пятнадцать минут до ближайшего супермаркета.

Прошло несколько секунд, прежде чем моя рука покинула сенсорную панель телефона и пробежала по передней части тесных боксеров, потирая жесткую длину между ногами через хлопок.

Сжимаю.

Стону.

Чееерт.

Алекс: Эй? Скажи что-нибудь, мне сейчас так жарко.

Открыв рот, я поглаживаю себя вверх и вниз, не заботясь о том, что материал натирает член. Не трачу временя, чтобы поднять пояс и погладить его должным образом.

Алекс: Ты трогаешь себя, не так ли? Скажи мне.

Я: Да.

Алекс: Поглаживаешь его вверх и вниз?

Я: Да.

Алекс: Как он чувствуется?

Я: Твердый. Хорошо.

Алекс: Действительно хорошо?

Я : Я имею в виду — это ведь моя рука, так как хорошо это может чувствоваться.

Даже возбужденный, я пытаюсь пошутить.

Алекс : Мои руки плавно гладят мое бедро, вверх по плоскому животу.

Я : Твои ноги раздвинуты, Алекс?

Алекс : А твои?

Я: Теперь да.

Я: Что делают твои пальцы?

Алекс: Они в поясе моих трусиков.

Я: Какого они цвета?

Алекс: Нежно голубого, прозрачные — ты можешь видеть все через кружево.

Я : Черт, это звучит сексуально.

Алекс: Очень сексуально. Какого цвета твои?

Я: Черные. Иногда я их не ношу.

Алекс : Свободные шары? Разве парни не так это называют?

Я: Да, откуда ты знаешь, Алекс?

Алекс: У меня есть брат. Он свинья.

Я: Одобрит ли он, если его младшая сестра кончит с каким-нибудь незнакомцем?

Алекс : Сделай одолжение, перестань называть меня Алекс.

Я: Ну, хорошо.

Алекс : Мой брат захотел бы надрать тебе задницу…

Я : Он мог бы только попытаться надрать мне задницу.

Алекс: Ты большой мальчик?

Я: Да, черт возьми. Везде, бл*дь.

Господи, неужели это я сейчас говорю? Никогда не произносил ничего такого сексуального за всю проклятую жизнь.

Алекс: Боже, как я люблю, когда ты так говоришь. Это так сексуально, Ретт.

Мое имя мелькает на экране, заставляя меня нырнуть под эластичный пояс нижнего белья. Толкаю ткань вниз и скольжу рукой внутрь, чтобы освободить пульсирующий член.

Стону от мучительной боли потребности, желания.

Бл*дь.

Приподняв бедра, я стягиваю трусы вниз. Бросаю телефон на одеяло, плюю на ладонь, поглаживаю себя вверх-вниз.

Мой телефон тихо звонит дважды, и я поворачиваю голову, ища глазами сообщение на крошечном экране. Снова хватаю телефон и одной рукой держу его, позволяя моему большому пальцу выстукивать ответ, в то время как другая гладит член.

Если я закрою глаза и притворюсь, то почти смогу представить, что это ее рука.

Алекс: Скажи что-нибудь, Ретт, скажи что-нибудь. Господи, умоляю тебя. Пожалуйста, мне так хорошо от этого.

Я: Господи, Алекс, у меня яйца напряжены.

Алекс: Ты так ... заводишь меня.

Я: Я сейчас кончу.

Алекс : Ммм, я могу представить, как ты касаешься себя.

Я: Не прекращай говорить.

Алекс: Твои трусы спущены до бедер?

Я: Твои пальцы в твоей киске?

Алекс : Дааааа…

Я: Ты одна в своей квартире?

Алекс: Нет. В соседней комнате кто-то есть.

Я: Ты стонешь?

Алекс: Да, ничего не могу с собой поделать.

Я: Сделай это громко, чтобы они тебя услышали.

Алекс : Дааааа…

Я кладу голову на спинку кровати, позволяя своему кулаку делать ВСЮ работу, двигаясь вверх и вниз по основанию члена. Закрываю глаза и пытаюсь представить, как выглядит Алекс: длинные черные волосы, разметавшиеся по ее обнаженной груди и бледной коже. Большие обнаженные груди с темными сосками. Ноги расставлены. Пальцы играют с клитором, пока она думает о том, как я ласкаю себя.

Со стоном мои яйца болезненно сжимаются, удовольствие начинается у основания члена и движется к головке. Когда предэякулят скользит по кончику, мои зубы прикусывают язык.

Я шиплю.

Хватаюсь за основание, дергая его сильно и быстро. Удар за ударом, пока я не кончаю в ладонь.

Мои бедра дергаются. Член пульсирует. Зрение затуманивается.

Я ошеломленно смотрю на телефон.

Алекс : Малыш, ты кончил?

Малыш. Никто никогда меня так не называл.

Я краснею при виде этого слова, зная, что она не скажет его, если посмотрит на меня пристально.

Я: Да. По всему животу.

Алекс: Я хочу увидеть.

Я: LOL. Я не пошлю тебе фото своего члена.

Алекс: Даже если я буду умолять об этом?

Я: Ни за что.

Алекс: Я так возбуждена прямо сейчас, пожалуйста, Ретт, я так близка к оргазму.

Я: Извините, все еще никаких фоток члена.

Алекс: О, дерьмо. Боже, только слово «член» заставляет меня кончить. Что бы ты сделал со мной, если бы был здесь?

Я: Я бы встал на колени и ласкал тебя ртом. Лизал между твоих ног.

Неужели? Если бы у меня был шанс, я бы знал, как это сделать?

Алекс: О, Боже, да.

Я: Я бы лизал и сосал тебя, пока ты не кончишь мне на лицо.

Я: Я бы даже не стал снимать с тебя трусики. Я бы сосал прямо через кружево.

Алекс: Как сильно?

Я: Как бы сильно ты этого не хотела, детка. Как бы сильно ты, бл*дь, этого не хотела ...

ГЛАВА 7

«Я не могу поверить, что она пересказала своей подруге нашу секс переписку. Это как быть частью тройничка, на который меня не пригласили»

Ретт

— Кто-нибудь, напомните мне, зачем мы здесь, когда у нас комендантский час?

Мы стоим в гостиной огромного братского дома на Греческой улице, плечом к плечу с половиной студентов. Похоже, что тема «Месть ботаников против Зверинца». Половина участников вечеринки одеты как ботаники в той или иной форме — белые рубашки с воротником, завязанные снизу выше пупка, черные очки с лентой в середине, короткие клетчатые юбки, высокие носки — а другая половина в тогах. Несколько парней ходят с толстовками, на которых белыми печатными буквами написано «Колледж».

Я почти уверен, что мы должны были заплатить у двери, но каким-то образом проскользнули, не заплатив.

Музыка оглушительна, но игра в братство сильна.

И впервые с тех пор, как я живу с Гандерсоном и Эриком, я был тем, кто хотел повеселиться. От меня не потребовалось много убеждения — только обещание холодного пива — но они оба скептически отнеслись к причине, по которой я внезапно захотел выйти. Это не моя роль и мы все это знаем.

Тем не менее, никто не отказался от возможности напиться или потрахаться.

— Расскажи нам еще раз, почему мы на студенческой вечеринке?

— Пить бесплатное пиво?

Они переглядываются.

— Это ведь ты, тот кто борется с нами перед выходом каждую неделю.

— Я знаю, но сегодня утром у меня была заноза в заднице. Может, мне надоело сидеть дома, когда все ходят в течение недели.

Гандерсон посочувствовал.

— Это верно. Зика и Оззи сегодня нет дома. Подружка Оза, Джеймс, выложила в инсту какую-то фигню о том, что была в каком-то винном баре, или, может быть, это одно из тех мест дегустации вин.

— Это то же самое, что винный бар, идиот. — Эрик не может сдержать презрения.

— Заткнись, Джонсон.

— Ребята, Господи, потише.

Мы идем дальше в комнату, на вечеринку, и мои соседи по комнате сразу находят знакомых девушек, с которыми они трахались или дурачились.

— Эта музыка отстой, — жалуется один из моих соседей по комнате.

— Какая разница — мы здесь не ради музыки. — Другой поднимает пиво в воздух, радуясь выходному в будний день. — Мы здесь ради кисок.

Смутившись, я бью его по руке.

— Никогда больше не говори такого дерьма.

— Ой, чувак, как больно. — Гандерсон ворчливо потирает руку. — Я просто хочу, чтобы вы оба, ублюдки, знали, что сегодня я трахаюсь. Мой член высохнет, если я этого не сделаю, так что заранее простите меня за то, что приведу домой какую-то цыпочку.

Он оглядывает комнату, сцепив пальцы.

— Кто будет счастливицей, кто будет…

— Сегодня ты никого не приведешь домой. — Я хмурюсь. — Не сегодня. Нет.

— Судьба решит. — Гандерсон вскидывает руки в притворном поражении. — Я не собираюсь никого бить палкой, если они захотят трахнуть меня позже, Вот и все, что хочу сказать.

Джонсон хмурится.

— Это ты хотел выйти. Мы должны начать называть тебя новичок-зануда?

— Или кайфолом.

— Блокировщик члена? — Им это нравится.

— Да, хорошо, мне нравится. Блокировщик члена.

— Оставим блокировщика члена топить свои печали в бутылке. Мы зря тратим время, стоя в этом углу — здесь пахнет сексуальным подавлением и ночными выбросами.

Слово «полюция» — ночные полюции.

Боже, что за пень.

Джонсон рыгает.

— Позже, брат. Не уходи рано без нас.

— Не зли меня, и я не уйду.

Они протягивают мне костяшки пальцев, а потом уходят, раздвигая толпу и пробираясь сквозь нее, как будто они здесь хозяева, оставляя меня на краю комнаты одного.

Чтобы самостоятельно позаботиться о себе в комнате, полной людей, одетых как ботаники и греки.

Отлично.

Отодвинувшись в дальний конец комнаты, я прислоняюсь к стене, сканируя глазами каждое лицо в толпе, ища длинные черные волосы в море светлых и коричневых, и некоторых неоновых цветов, таких как синий и розовый.

Я нервно тереблю этикетку на пивной бутылке.

Нарушение правила выхода сегодня вечером нервирует меня, а встреча с Алекс только увеличивает беспокойство, зарождающееся в животе. Я хочу, бл*дь, блевать.

Это была такая дерьмовая идея; я не в состоянии справиться с этим. Понятия не имею, что творю. Что я буду делать, когда наконец найду ее и встречусь лицом к лицу?

Черт, черт, черт.

Паника накатывает, мой разум на пределе, ладони вспотели.

Я тереблю воротник своей темно-синей футболки. На левом нагрудном кармане логотип популярной компании Nantucket, единственная приличная чистая рубашка, которая лежала на полке моего шкафа, которая не была помятой, грязной или слишком нарядной и не имела логотипа борьбы из неправильного колледжа.

Я чувствую себя как под кайфом.

Замечаю яркую красную вспышку на другом конце комнаты, и какое бы проклятие ни было у меня на языке, оно застревает в горле.

Вот она стоит в углу со своими друзьями и смеется. Голова откинута назад, длинная бледная шея обнажена. Длинные рыжие волосы цвета гребаного огня. Безупречная белая кожа. Темно-бордовые губы. Высокая.

Она не Алекс, но она красивая.

Нет, не красивая.

Elle est mieux. Она лучше.

Значительно.

Она ошеломляющая.

Господи, она вообще человек? Она великолепна, и мне уже пора заткнуться.

Я смотрю — конечно, смотрю — и, Боже, чувствую себя жалко с пивом в руке, подвешенным на полпути ко рту, глупо разинув рот через переполненную вечеринку.

Черный топ в горошек с длинными рукавами и белым животом; она одета не так, как все на вечеринке.

Шорты с высокой талией и двумя рядами серебряных пуговиц по бокам. Бледные ноги, которые тянутся на мили.

Когда она поднимает глаза и оглядывает комнату, я опускаю голову, мое лицо пылает. Поворачиваюсь к ней спиной и пью. Выпиваю всю бутылку пива, чтобы набраться храбрости — мне нужно просто стоять с ней в одной комнате.

Как я попал в этот бардак?

Не знаю, как долго стою лицом к стене, но достаточно долго, чтобы прикончить тепловатую янтарную жидкость в бутылке.

Толкаю его вниз в горло, как будто давлюсь теплой мочой.

Закатываю глаза к потолку и поворачиваюсь лицом к комнате.

Замечаю, что рыжеволосая изучает меня.

Склонив голову набок, пока ее друзья разговаривают и смеются рядом с ней, она не обращает на них ни малейшего внимания; все ее внимание сосредоточено на мне. Она рассеянно кивает сидящей рядом девушке, не сводя глаз с моего пылающего лица.

Лукавая улыбка играет в уголке ее идеально очерченного рта, дерзкие темные губы на долю секунды поджимаются.

Честно говоря, она так красива, что я не знаю, куда смотреть в первую очередь.

Мне смотреть прямо на нее? Или отвести глаза?

Я нахожу ближайший столик и ставлю там пустую бутылку, вытирая потные ладони о штанины, чтобы достать телефон из заднего кармана и послать сообщение Алекс.

Где она?

Девушка писала мне несколько раз с тех пор, как мы мастурбировали вместе, каждое сообщение было коротким и милым, забавным. Я продолжаю строить ее в своем сознании, романтизируя то, что она может значить для меня. Представляю ее веселой, общительной, временами легкомысленной, но забавной.

Я: Привет. Ты придешь сегодня вечером?

Алекс: Я собиралась, но передумала. Не думаю, что у меня получится, извини.

Я: Почему ты не сказала, что собираешься меня бросить?

Алекс : Прости! Вместо этого я хотела остаться дома.

Я : Ты могла бы написать мне, чтобы я знал.

Алекс: LOL, я не думала, что должна.

Я: Знаешь, мне разрешено выходить только один раз в неделю, и сегодня не та ночь. Я нарушаю правила, чтобы встретиться с тобой, а ты даже не потрудилась прийти.

Алекс: Твои соседи по комнате, кажется, не возражают против нарушения правил.

Я: А?

Алекс: Дикая догадка, что ты со своими соседями? Ты оказался на той вечеринке?

Я: Да, но я собираюсь свалить. Слишком многолюдно.

Алекс: А тебе это не нравится?

Я: Нет, не тогда, когда я должен был остаться дома сегодня.

Алекс: Так ты направляешься домой?

Я: Да.

Алекс : К.

К? Какого хрена? Раздраженный, направляюсь к двери, злясь, что Алекс не потрудилась сказать мне, что она осталась дома, а потом сделала вид, что ей все равно, что я вышел.

Чертовски грубо и неуважительно; я должен был знать, что она собирается бросить меня.

Я так мало знаю о женщинах и их играх с головой, но должен был знать, что это произойдет. Боже, я такой тупой.

Решив уйти, я, наклонив голову, проталкиваюсь сквозь толпу к двери. Останавливаюсь на крыльце, чтобы отправить Гандерсону и Джонсону сообщение, зная, что им насрать, что я уже ухожу.

Кладу телефон в карман и начинаю спускаться по ступенькам студенческого общежития. Я не могу выбраться отсюда достаточно быстро.

— Эй, — раздается голос позади меня. — Куда ты идешь?

Остановившись на нижней ступеньке крыльца, я колеблюсь, прежде чем повернуться к дому.

Она стоит на крыльце, прислонившись бедром к массивной белой колонне, ее огненно-рыжие волосы и темно-красные губы блестят в свете ламп. Глядя на меня сверху вниз, губы изогнуты в хитрой улыбке.

Она не может говорить со мной.

Покачав головой, я собираю свои чувства, разворачиваюсь и продолжаю идти.

Ее голос снова останавливает меня.

— Я с тобой разговариваю.

Засовывая мобильник в задний карман джинсов, я наблюдаю, как красивая девушка с вечеринки опирается локтем о белую колонну, одна лодыжка небрежно обхватывает другую, когда она стоит там со стаканом в руке.

Она делает еще одну попытку.

— Не веселишься?

Я позволяю своим глазам изучить длину ее бедер и длинных ног, задаваясь вопросом, такие ли они шелковистые, как выглядят. Осматриваю эти ноги и черные пробковые босоножки, застегнутые на лодыжках.

— Я, э-э, ждал кое-кого, кто не потрудился прийти.

— Облом. — Она смотрит вниз, в темный двор. — Не хотелось одеться в тогу?

— Нет. А тебе?

— Нет, я здесь не поэтому.

— Почему ты здесь?

Эти красные блестящие губы изгибаются в лунном свете.

— Парень.

Очевидно. У таких девушек всегда есть парень.

Она, кажется, оценивает меня; даже в темноте, я чувствую, как ее глаза бродят по моему телу.

— А как насчет тебя? — спрашивает она. — Здесь, чтобы перепихнуться или просто напиться?

— Ни то, ни другое.

— О?

Я засовываю руки в карманы джинсов, которые постирал и разложил сушиться, только на сегодня. Для Алекс.

— Так ты здесь из-за девушки?

Я качаю головой.

— Мне все равно не следовало выходить сегодня, так что я иду домой.

— Почему тебе не следовало выходить? Неужели она того не стоит?

— Я думал, что возможно стоит, но ошибался.

Какого черта я ей все это рассказываю? Как будто ей не насрать.

— Так где же она?

— Не потрудилась прийти.

Рыжая фыркает, неприлично.

— Если она не потрудилась прийти, значит, она того не стоит.

— И все же меня это бесит, потому что я зря потратил время и мог попасть в беду.

— Почему это?

— Спортивный кодекс.

— Ты всегда следуешь правилам? Потому что там повсюду ползают спортсмены. — Она тычет большим пальцем в сторону дома.

— Да, когда это может стоить мне стипендии.

— А, понятно. — Она замолкает, её густые волосы блестят в тусклом свете крыльца. Они похожи на лист плотного атласа и выглядят вдвойне более осязаемыми.

— Ты что, заблудилась? Я имею в виду, ты следила за мной по какой-то причине?

Она снова смотрит на меня.

— Наверное, просто любопытно. Только что ты смотрел на меня, — она щелкает пальцами, — а в следующую секунду тебя уже нет.

Мне нечего на это сказать.

— Не волнуйся, я тоже смотрела на тебя. — Ее мягкий голос разносится в темноте. — А твои друзья внутри не будут скучать по тебе?

Вряд ли, но ее заявление заставляет меня задуматься.

— Какого хрена ты следила за мной?

Да, это грубо, но мы оба знаем, что в этом нет никакого гребаного смысла.

Тихий смешок.

— С какой стати тебя это удивляет?

Шум, смех и громкая музыка из дома спасают меня от ответа. Кто-то начинает скандировать: «пей, пей, пей», и за этим быстро следуют хриплые аплодисменты. Толпа сходит с ума.

Открывается входная дверь, извергая полудюжину пьяных студентов. Кто-то нетвердой походкой спускается по деревянным ступенькам, кто-то подходит к крыльцу покурить или поговорить.

Девушка выпрямляется во весь рост, проводит бледными руками по бедрам. Я смотрю, как ее длинные ноги спускаются по лестнице, гибкие, как у жеребенка. Ее рука скользит вниз по перилам, указательный палец медленно проводит по дереву, кошачья улыбка растягивает губы.

Она останавливается передо мной, когда достигает земли, наши лица в дюйме друг от друга.

Слишком темно, чтобы разглядеть цвет ее глаз, но ее черные ресницы трепещут в моем направлении, длинные и жесткие, что противоречит ее светлой коже.

Вблизи она красивее, чем издалека, запах свежего воздуха, лимонов и пролитого пива ударяет мне в ноздри.

Длинный палец касается ее подбородка.

— Мне кажется, я тебя знаю.

— Поверь мне, это не так.

— О, но я думаю, что знаю. — Она произносит это лениво, растягивая слова, красный рот выговаривает каждый слог.

— Я бы запомнил. — Я бы точно запомнил такую девушку.

Делаю шаг назад, прежде чем сделать какую-нибудь глупость, например, снова попытаться почувствовать ее запах.

Ее губы складываются в милую гримасу.

— Ты ведь еще не уходишь?

— Я думал, мы закончили разговор.

— Ты не хочешь, чтобы я составила тебе компанию?

Клянусь, если бы моя челюсть не была закрыта от хмурого взгляда, она бы открылась от шока. Эта цыпочка настоящая? Она не может стоять здесь в темноте и разговаривать со мной.

Мной.

Не тогда, когда в доме пятьдесят симпатичных парней. Выглядящих лучше меня. Горячее. Квотербеки. Форварды хоккейной команды. Братья по студенческому братству.

Какого черта ей нужно от меня?

Она вздыхает.

— Ты не очень разговорчив, да?

— Я пытаюсь понять, что здесь происходит.

— Что ты имеешь в виду?

— Чего ты хочешь?

Она слишком красивая, слишком не моего круга, ранга и статуса, чтобы разговаривать со мной, и мы оба это знаем.

— Я просто хотела посмотреть... — она сглатывает, пожимая узкими плечами. Каждая идеальная линия на ее красивом лице освещена фонарями на крыльце. Фарфоровая кожа. Дерзкий изгиб ее искусно очерченных губ. — Это трудно объяснить.

Я смотрю, как она делает несколько шагов назад к перилам у подножия лестницы, прислонившись задом к деревянному столбу. Наблюдая за мной, на ее лице появляется странное выражение.

— Я совсем не кажусь тебе... знакомой?

— Э, нет.

Она хмурится.

— Ты не узнаешь мой голос или что-нибудь?

— А должен?

— Думаю, что нет. — Ее вздох долгий и тоскливый. — Ты не хочешь спросить, как меня зовут?

Я поднимаю брови и наклоняю голову.

— Конечно.

— Лорел.

Лорел. Она выглядит как Лорел, нежная, красивая и романтичная. Имя ей подходит.

Я делаю несколько неуверенных шагов вперед. Она явно хочет поговорить, так что какой в этом вред?

— Какой у тебя год?

— Младший. У тебя?

— Тоже. Ты из Айовы?

Она улыбается моему ответу.

— Нет. Иллинойс.

— У меня есть... друг из Иллинойса, который учиться здесь. — Я сутулюсь, переминаясь с ноги на ногу. — Я новичок в команде по борьбе. Меня завербовали из Луизианы.

— Завербовали?

— Для борьбы. Я борец, — тупо повторяю я, внезапно задаваясь вопросом, видела ли она гребаные плакаты с моим лицом и номером мобильного телефона, висящие вокруг кампуса.

Может, она узнала меня и пошла за мной.

Болезненное любопытство – ей захотелось лично познакомиться с парнем, которому нужно потрахаться. Она узнает мое лицо, готов поспорить.

— Тебя могут завербовать на первом курсе?

— Видимо.

Она не отвечает на это, вместо этого делает изящный глоток пива из красного пластикового стаканчика, который сталкивается с ее волосами.

— Как Айова относится к тебе?

Я пожимаю плечами.

— Все в порядке.

— Просто в порядке?

— Они не то, чтобы развернули старый приветственный коврик. — Я переминаюсь с ноги на ногу, чувствуя себя неловко.

— У тебя есть братья или сестры?

— Да, два брата.

— А-а, — говорит она, расслабляясь у перил. — Ты выглядишь немного растрёпанным, как будто ввязался в несколько драк.

Вообще-то, кроме моих братьев, я ни разу в жизни не дрался. Никогда никого не вырубал и не был в потасовках, даже близко. Я держусь подальше от неприятностей, и за исключением этих случайных ночей с моими товарищами по команде, никогда не был большим пьяницей.

Это, вероятно, делает меня наименее захватывающим спортсменом, которого я знаю, но у меня есть стандарты, и вечеринки не в верхней части моего списка приоритетов.

— Может, я и большой, но не зверь.

Ее глаза скользят вверх и вниз по моему телу.

— Это я вижу.

Сосредоточенный взгляд Лорел заставляет меня чувствовать себя неловко, как будто я невежественный и неискушенный.

— Ты не похож на парня, который развлекается на студенческих вечеринках.

— Вовсе нет.

— Значит, девушка, с которой ты пришел познакомиться, тебе нравится?

— Я пытался это выяснить.

— Значит, вы не знакомы?

— Не лично. — Черт возьми, это унизительно. — Я подумал, что... хоть раз выйду за пределы своей зоны комфорта.

— Как мило. — Ее голос заставляет меня дрожать. — Очень мило.

— Неужели? — Черт, я слишком оптимистичен? Надеюсь нет.

— Да, это так. Очень мило. — Она отпускает перила и делает несколько неуверенных шагов в мою сторону. — Парням уже все равно.

— Ты имеешь в виду ухаживание?

— Ухаживание. — Она повторяет это почти задыхаясь, подражая моему акценту, глаза сверкают.

— Черт, извини, забыл, что это по-южному. Я имел в виду свидание ... Ну, ты понимаешь.

— Я знаю, что ты имел в виду. — Лорел наклоняет голову, изучая мое лицо. Морщинки вокруг глаз смягчаются, красные губы изгибаются. — Мне нравится с тобой разговаривать.

Мой единственный ответ? Засунуть руки поглубже в карманы джинсов и переминаться с ноги на ногу.

— Могу я сказать еще кое-что?

— Да, конечно.

— Мне нравится твой тембр. Это... — ее сладкий голос затихает, замолкает. — Это очаровательно.

Очаровательно?

Я, должно быть, чертовски смущен, потому что она смеется, держась за плоский живот.

— Выражение твоего лица прямо сейчас. О! Это так мило. Ты выглядишь таким смущенным.

— Сожалею.

— Не стоит. Я просто имела в виду, что твой голос... идеален. Мне нравится твой акцент. Я могу слушать тебя всю ночь.

Она дрожит, на ее лице странное выражение, которое я не могу расшифровать. Это сбивает с толку.

— Здесь холодно. Уверена, что не хочешь вернуться внутрь?

— Я подумала, что, если ты направляешься в мою сторону, то лучше пойду домой. Ты идешь?

— Я пришел с друзьями, Но да, прогуляюсь до дома.

— Прогуляюсь, — повторяет она с моим гнусавым выговором. — Ты не возражаешь против компании?

— Куда тебе нужно?

В этот момент на крыльце что-то происходит. Тяжелая дверь распахивается, и из нее вываливаются две девушки. Громко смеясь, они, спотыкаясь, пробираются через крыльцо.

Замечают нас разговаривающих во дворе.

— Лорел, Лорел, вот ты где! — Она икнет. — Что ты здесь делаешь? — Девушка невысокая, с длинными черными волосами, и я изучаю ее. Милая. — Мы искали тебя везде и всюду!

Девушка сильно пьяна.

Лорел со стоном закрывает глаза.

— Я с кое с кем разговариваю, мне пора домой. Ты можешь вернуться внутрь, на улице холодно.

Блондинка прикрывает глаза ладонью, оглядывая двор, словно изучая горизонт.

— С кем ты здесь? Я ничего не вижу. — Она фыркает. — Что мы тебе говорили насчет того, чтобы идти одной? Ты хочешь, чтобы тебя опоили?

— Или изнасиловали? — Девушка с черными волосами практически кричит во двор. — Не уходи одна, черт возьми! Думаешь, я хочу играть няньку на дурацкой вечеринке?

— Просто завожу новых друзей. — Лорел поднимает обе руки, по-прежнему глядя на меня. Она подмигивает мне и улыбается, как будто мы делимся секретом. — Я в порядке, видишь?

Это не мешает ее черноволосой подруге пытаться разглядеть меня в темноте. Она подходит на несколько шагов ближе, спускается по ступенькам, чтобы получше разглядеть, щурясь сильно накрашенными глазами.

— Эй... я его знаю? — Она указывает дрожащим пальцем в мою сторону. — Я тебя знаю?

— Давай просто вернемся в дом, Алекс, — нетерпеливо говорит блондинка, очевидно, отчаянно желая вернуться на вечеринку. — С ней все в порядке. Она жива. Можешь сказать своим мамам, чтобы остыли.

Черные волосы.

Алекс.

— Алекс? — Спрашиваю я. — Ты Алекс? — Поразительно. Я не знаю, почему, но она гораздо красивее, чем ожидал. — Ты сказала, что не придешь.

Она солгала.

— Алекс, пожалуйста, вернись в дом. — Лорел встает передо мной, загораживая обзор.

Алекс игнорирует нас обоих.

— Подожди, я его знаю. Имею в виду, я знаю, что не знаю его, но узнаю его.

Я не знаю, что, бл*дь, сейчас происходит, но колеса начинают крутиться чертовски быстро.

— Алекс, пожалуйста, — умоляет Лорел. — Иди внутрь.

— Нет, все в порядке. — Я поднимаю руку, чтобы остановить ее. — Именно к ней я и пришел.

Алекс щелкает пальцами, делает странный маленький прыжок и хлопает в ладоши, повторяя:

— Боже мой, Боже мой, ты – это он!

От резких движений пиво в ее руке выплескивается из красного пластикового стаканчика.

— Ты тот самый парень! Завалите Рэтта! Боже мой, Лорел, это тот самый парень! Ты сказала ему, что это ты? Секстинг? — Она сгибается в поясе и истерически смеется. — Где Дилан? Я хочу секса.

— Боже мой, Алекс, пожалуйста, уходи! — Кричит Лорел, топая ногой и указывая на входную дверь. — Возвращайся в дом!

Но пьяная Алекс только смеется и фыркает, проливая пиво на крыльцо. Маленькая блондинка рядом с ней тоже перестает держать свой стакан, бросая его во двор вместе с сотней других.

Он приземляется у моих ног.

— Лорел! — кричит пьяная Алекс. — Чувак, она рассказала тебе, как обманула тебя? Это было очень плохо с твоей стороны сказать ей отвалить, Мистер Хочу Потрахаться. Плохо, плохо, плохо. — Она трясет пальцем, как будто отчитывает ребенка.

С пылающим лицом я перевожу взгляд с одной на другую.

Алекс на крыльце. Лорел рядом со мной.

Лорел — это Алекс.

Кажется меня сейчас стошнит.

Я не идиот, так что мне нужно всего мгновение, чтобы понять, что, черт возьми, происходит, и ни за что не останусь здесь, чтобы узнать остальное. Я иду через лужайку, сжав кулаки в карманах, выхожу на тротуар, пересекаю дорогу, а ветер доносит мое имя.

— Ретт, подожди!

Конечно, она знает мое имя.

Она называет его с такой фамильярностью, что у меня внутри все сжимается; на все вопросы, которые она мне задавала, она уже знала чертовы ответы.

Mon Dieu je suis bête. Боже, я идиот.

Я продолжаю идти. Следую в сторону кампуса, обратно к своему дому.

Предательский звук ее каблуков, стучащих по асфальту, подталкивает меня вперед, ускоряет шаг, чтобы уйти как можно дальше от этой девушки.

Чертова лгунья.

Эта красивая чертова лгунья — я ее уже ненавижу.

Боже она великолепна.

— Ретт, подожди. Пожалуйста! — Она умоляет, когда звук ее шагов замедляется, не в силах идти со мной в ногу. — Пожалуйста! Пожалуйста, остановись, просто позволь мне... ой! Черт возьми! Ой. Подожди!

Я слышу, как она спотыкается на тротуаре, и постепенно замедляю шаг, стою на тротуаре, не оборачиваясь. Даю ей шанс догнать меня, скрестив руки на груди в ожидании.

Потому что я, бл*дь, хороший парень с совестью и не могу оставить ее одну в темноте теперь, когда мы зашли так далеко, и не тогда, когда кажется, что она бежала и растянула свою проклятую лодыжку.

Я слышу тяжелое дыхание, сопение и пыхтение, когда она подходит сзади, и отчетливый звук хромоты.

Лорел останавливается на некотором расстоянии позади, достаточно близко, чтобы я мог видеть пар, поднимающийся от ее рта, когда она вдыхает и выдыхает, теплые выдохи смешиваются с холодом.

Мы стоим в тишине, пока она сверлит взглядом мою грудь, и я вижу, как она решает, что сказать, глядя на те же широкие плечи, которые уже несли столько бремени в этом году.

Она делает еще одну попытку.

— Прости, что солгала. — Когда я не отвечаю, она продолжает: — Нам это показалось забавным.

Мое тело напрягается.

— Забавным?

— Я видела тебя и твоих товарищей по команде в блинной в тот день, когда они кинули тебя со счетом. Была там со своим соседом Донованом, наблюдала. – Она выпаливает это очень быстро: — Затем моя кузина принесла один из этих ужасных плакатов на обед, который мы устраиваем каждую неделю, и практически подначила меня написать тебе.

— Подначила? — невозмутимо отвечаю я.

— Да, но это звучит хуже, чем есть на самом деле, потому что, как только мы начали разговаривать и поняла, что ты действительно хороший парень, я почувствовала себя ужасно.

— Потому что я хороший? Что, если бы действительно был мудаком? Ты бы оправдала это по-другому?

— Я совсем не это имела в виду.

Смотрю на улицу, мимо нее, в темноту.

— Что ж, я рад, что все смогли посмеяться. Ха-ха.

— Знаешь, Ретт, тебе не обязательно всегда быть таким милым с девушками. Некоторые из нас этого не заслуживают.

— Это самая тупая, бл*дь, вещь, которую я когда-либо слышал.

Она делает еще одну попытку, переминаясь с ноги на ногу и дрожа от холода.

— Некоторым девушкам нравятся засранцы.

— Неужели?

— Да.

— Тогда, может быть, тебе стоит вернуться на вечеринку, чтобы найти его, и позволить мне уйти, не заставляя меня чувствовать, что здесь кретин я, а не ты.

— Это не то, что я пытаюсь сделать! Почему бы тебе просто не принять мои извинения?

— Потому что ты так говоришь? — Я фыркаю еще противнее, чем намеревался. — Потому что ты красивая?

— Нет, потому что мне очень жаль!

— Я не хочу принимать твои гребаные извинения, поняла? Для меня это ни хрена не значит.

— Не думаю, что ты стоял бы здесь, если бы это ничего не значило, Ретт.

— Ты ничего обо мне не знаешь, — тихо бормочу я.

— Может, я и хочу. Тебе это не приходило в голову?

Мне нечего на это ответить, потому что я ей не верю. Она просто красивая, избалованная девочка, которая хочет добиться своего, и не могу поверить, что все еще стою здесь и слушаю ее нытье. Я удивлен, что она не пустила слезу.

Похоже, она из таких.

— Скажи что-нибудь, Ретт, — раздраженно требует Лорел, топая ногой. — Ретт.

Но я не хочу. Мое имя на ее губах бесит меня еще больше, и я отказываюсь доставить этой девушке удовольствие.

— Это была просто шутка, — напоминает она мне, вздергивая подбородок.

— У меня достаточно людей, которым насрать на меня прямо сейчас, ясно? Мне не нужен еще один.

— У меня не было намерения вводить тебя в заблуждение.

— Это красивые слова. Ты слышала их в женском клубе?

— Не будь таким злым. Я не в женском обществе.

— Что, они не хотели тебя?

Ее раненый взгляд фокусируется на мне, голова наклонена в сторону, изучая мое лицо.

— Оскорблять меня — ниже твоего достоинства.

Я знаю, и не могу поверить, что эти слова сорвались с моих губ. Это было мелочно, и теперь чувствую себя гребаным мудаком.

Проезжает машина, замедляя ход, все в ней смотрят в окно, когда проползают мимо. Мы смотрим, пока задние фонари не скрываются за углом улицы.

— Лорел? — Шепчу я.

— Да? — В ее голосе звучит надежда.

— Почему ты не могла оставить меня в покое, когда я сказал тебе отвалить?

— Мне очень жаль.— У нее тихий голос.

— Как насчет такого: пошла ты. — Я прохожу десять футов, прежде чем показать средний палец в ночной воздух. — Пошла ты, Лорел.

Первое сообщение приходит через час.

Лорел: Ретт, прости меня. Это правда.

Лорел: Ретт, я знаю, что ты не заблокировал мой номер. Вижу точки разговора, движущиеся в нижней части экрана.…

Лорел: Пожалуйста, скажи что-нибудь. Все, что угодно.

Наконец с меня хватит. Я беру телефон и сердито набираю ответ.

Я: Почему? Так ТЫ почувствуешь себя лучше? Ты же не из тех, кто получает дерьмо неделю за неделей, не так ли?

Лорел: Нет.

Я: Правильно. По крайней мере, мы хоть в чем-то согласны. Сделай мне одолжение: ты и твои стервозные маленькие друзья можете оставить меня в покое.

Лорел: Мы так и сделаем. Извини…

ГЛАВА 8

«Он снял с меня нижнее белье зубами, а потом решил, что хочет только пообниматься. Господи, это женская версия "синих шаров"?»

Лорел

Ретт сидит за столиком в дальнем углу библиотеки, когда я замечаю его, входя в помещение. Его трудно не заметить — в фиолетовой Луизианской футболке в море черного и желтого, с широкими плечами и волнистыми спутанными волосами.

Он сутулится, сгорбившись над столом.

Побежденный. Уставший.

Я смотрю на него и мой желудок скручивает от вины, которая приковывает меня к месту в дверном проеме.

Просто наблюдаю.

Все четыре минуты, что я стою здесь, он сидит неподвижно, изучая свой ноутбук; его глаза бегают по экрану, полностью завороженный тем, что он читает.

Изучает.

— Просто иди туда, — шепчу я себе, выдыхая задержанный воздух.

Я переставляю ноги и иду к нему, выпрямив спину, собравшись с духом, готовясь к очередному спору.

Двадцать футов.

Пятнадцать.

Восемь.

Два.

— Привет.

Нет ответа.

— Ты не возражаешь, если я посижу здесь? — Кладу руку на спинку деревянного стула напротив него, намереваясь вытащить его.

Ретт напрягается, но головы не поднимает.

— Да, возражаю.

— Тогда ты не возражаешь, если я сяду за стол рядом с тобой? — Я нажимаю на его кнопки, ожидая реакции, но он лишь бросает на меня короткий взгляд.

Пожимает плечами.

— Это свободная страна.

Я прикусываю губу, чтобы скрыть улыбку, радуясь, что он не сказал мне уйти.

— Думаю, я заслужила этот отказ.

Одна бровь взлетает вверх.

— Отказ?

— Да, это когда ты...

Ретт фыркает, но по-прежнему не смотрит на меня.

— Я знаю, что такое отказ, Лорел. Я просто удивлен, что ты это знаешь.

Дерьмо. Понимаю, что он злится, но разве обязательно быть таким козлом?

Я громко фыркаю.

— Не обязательно быть таким злым.

— О, мне так жаль. Я не знал, что ты, из всех людей, настолько чувствительна. Думаю, ты не фанат быть на другом конце шутки.

Мои пальцы крепче сжимают стул напротив него.

— Я понимаю, что ты делаешь.

— Шутки должны быть смешными, да? Ха—ха.

— Думаю, заслужила это, — признаю я, переминаясь с ноги на ногу, перенося вес рюкзака с одного плеча на другое. Он становится тяжелым, и я не знаю, как долго хочу стоять здесь, держа его. — Так я могу сесть здесь?

— Не знаю, зачем тебе это нужно.

— Потому что я... — не могу закончить предложение, потому что не знаю, что сказать.

— Ты хочешь сесть здесь, потому что чувствуешь себя плохо? Ты чувствуешь вину? Хочешь еще раз извиниться? — Он сыплет вопросами, но по-прежнему не смотрит на меня. — Поверь мне, что бы ты ни хотела сказать, можешь не беспокоиться об этом. С меня хватит.

Какой лжец.

— Ретт, пожалуйста, я пытаюсь.

Он ворчит себе под нос на языке, которого я не понимаю.

— Oui en effet. (перев. с фран.: Да, действительно).

— Почему ты не смотришь на меня?

На этот раз его руки застывают над клавиатурой ноутбука. Он поднимает голову и сужает глаза — свои темно-карие глаза.

— Ты настоящая стерва, ты знаешь это?

— Я... я ... — у меня отвисает челюсть. — Не нужно быть таким грубым.

— Ты действительно считала все это дерьмо милым, не так ли? Посылаешь сообщения и пошлые смски, а потом показываешь своей гребаной кузине.

— Нет. Все было не так.

— Ты думаешь, что можешь делать это дерьмо, потому что ты красивая? Думаешь, ты можешь делать все, что захочешь?

— Нет.

Я имею в виду, иногда, да.

— Господи, какой же я идиот. Должен был догадаться.

— Клянусь, я не показывала кузине сообщения. Я просто рассказал ей о них, потому что она спрашивала.

— Какая разница? Рассказать и показать – это все еще вторжение в мою личную жизнь.

Я закатываю глаза.

— Только если говорить буквально.

— Она знала, что ты написал мне в шутку.

— Да.

— И она знала о секстинге.

Я краснею.

— Да.

— Секс не имеет большого значения для тебя, да?

— Я этого не говорила.

— Но ты не веришь в частную жизнь?

Я стону. Почему он такой упрямый?

— Единственное, о чем я солгала, было мое имя. Хорошо, и цвет волос. Я не сделала ничего ужасного. Извини. Сколько раз ты заставишь меня это повторить?

Его широкие плечи небрежно поднимаются.

— Это ты пришла сюда. Я сказал тебе оставить меня в покое.

Верно, но это сводит меня с ума.

—Ты ошибаешься на мой счет, знаешь — секс имеет большое значение, как и моя частная жизнь, — говорю я побежденным голосом, бравада исчезла.

— Как угодно.

Ретт берет со стола наушники и затыкает ими уши. Опускает голову.

Моя сумка тяжелая, и я неуверенно поднимаю ее.

Знаю, что он не хочет иметь со мной ничего общего, и я уважаю и понимаю почему, просто…

Не могу отпустить.

Не могу.

И все же я не знаю, что еще ему сказать. Что могу сделать, чтобы все исправить? Ничего.

Ничего нет.

Я уже готова сдаться и уйти.

— Лорел, либо садись, либо уходи. — Он пихает ногой стул, который я держу.

Слава Богу.

Спешу поставить сумку на дополнительное сиденье, пока он не передумал, и вытягиваю свой стул, чтобы присоединиться к нему. Изучать.

Изучать его.

Пока парень делает вид, что не замечает меня, я бросаю на него еще один пристальный взгляд.

Он определенно не из тех, кого я бы назвала милым, или симпатичными, или красивыми при любой фантазии — и, полагаю, он уже знает это.

Однако…

Что-то притягивает меня к нему, и я хотела бы знать, что это, чтобы я могла остановить это, заставить странное очарование, которое я испытываю к нему, уйти.

Может, дело в том, что он не хочет иметь со мной ничего общего. Возможно, это вызов, который он бросает. Может, дело в его широких плечах и мускулистой шее.

Лохматые каштановые волосы скрывающими его глаза.

Хмурое выражение, который пересекает его лицо каждый раз, когда он обращает свои обиженные глаза на меня.

И, конечно, не будем забывать об этом маленьком факте: его друзья полны решимости уложить его в постель. Расклеили его лицо и номер по всему кампусу. Если это означает то, что я думаю, Ретт в затруднительном положении.

Или, может быть, его друзья просто гигантские засранцы.

Полные придурки.

В любом случае, я люблю хороший вызов, и он дает мне его, хочет парень того или нет.

Эта мысль приводит меня в трепет.

Сев за стол, я раскладываю свои припасы, чувствуя себя как дома, как будто имею полное право быть здесь. Открываю учебник и ноутбук.

Продолжаю игнорировать тот факт, что Ретт полон решимости игнорировать меня.

Приступаю к работе над домашним заданием, решив, что словесного извержения достаточно, чтобы составить целую статью по английской литературе о важности сильных женских героев. Это так захватывающе, что я смогла на самом деле сдвинуться с мертвой точки.

Удовлетворенная тем, что я написала после сорока пяти минут реальной работы, нажимаю «сохранить», и затем сохраняю на внешний диск. Я уже почти собираюсь…

— Как долго ты собираешься сидеть здесь, притворяясь, что не умираешь от желания что-то сказать? — Его низкий тембр звучит одновременно раздраженно и смиренно.

Я поднимаю голову и улыбаюсь ему, довольная тем, что он наконец-то обратил на меня внимание.

— Достаточно долго. Я ждала тебя, надеясь, что ты заговоришь первым, и ты заговорил.

Широко улыбаюсь и прикусываю нижнюю губу, изображая застенчивость.

Он моргает.

Краснеет.

Проводит большой рукой по волосам и выдыхает воздух, как разъяренный дракон.

Я сосредотачиваюсь на пальцах в его волосах, на грубых мужских руках. Волосах на его предплечьях. Больших ладонях, прижатых к его растрепанным волосам.

Ладно, может, он и не так уж плохо выглядит. Он не Квазимодо, Горбун из Собора Парижской Богоматери, он просто не…

Милый или красивый, как некоторые парни. Он не горячий.

По крайней мере, не обычным способом.

Все в нем как-то слишком. Слишком суровый. Слишком неполированный. Нос слишком сломан. Глаза слишком серьезные. Волосы слишком растрепаны. Лоб слишком в шрамах. Уши слишком согнуты.

Уши слишком согнуты? Боже, я говорю как придурок.

Но мне нравится, что он добрый, обаятельный и по-южному милый. Джентльмен.

И ему определенно нужны друзья — новые, а не те парни, которые постоянно на него гадят и оставляют на произвол судьбы. От этих парней одни неприятности.

Я встречалась с такими парнями, очевидно, спортсменами, которые думают, что они короли кампуса. Они усердно тренируются, веселятся и, кажется, хотят только одного.

Секса.

Незамысловатый секс. Секс без обязательств. Никаких обязательств. Никаких эмоции.

Только секс.

Интересно, Ретт такой же, но это очень сомнительно — не с тем, как он отверг мой напор. Не купился, когда я флиртовала. Казалось, мое внимание смутило его.

Хотя ... он отклонился от нашего секстинга, потому что сказал мне, что кончил себе на живот. Знаю, что он кончил, потому что я тоже.

Мои щеки вспыхивают, вспоминая разговор, который сохранился на моем телефоне. Может, я и поглядывала несколько раз с тех пор, а может, и нет. Ничего страшного, правда?

— Так что можешь рассказать мне, над чем работаешь, — наконец произносит Ретт. — Раз уж ты решила сидеть здесь.

Сидеть здесь.

— Статья по английской литературе.

— Ну, и как продвигается?

Я сияю. Хорошо, что он спрашивает.

— Почти закончила.

Он ухмыляется, и я смотрю на него, пораженная его милой улыбкой. Как она освещает его лицо. Какие у него ровные зубы, какие белые. У него действительно красиво очерченные губы.

Небольшая ямочка на подбородке под небольшой щетиной.

Хм.

Я хватаю ручку, чтобы занять руки, и несколько раз стучу ею по столу.

— А как насчет тебя? Над чем ты работаешь?

— Корректирую экзаменационные работы по французскому.

— По французскому? — Что?! — Корректируешь работы по французскому? Ты что, профессор? – дразню я.

Тихий смешок срывается с его губ.

— Я ассистент в классе по продвинутому французскому языку. — Он пожимает плечами, как будто ничего особенного.

— Подожди, что?— Разве не на продвинутых занятиях ты не говоришь на английском?

— Я ассистент в…

Я подняла руку, чтобы остановить его.

— Нет, нет, прекрасно расслышала в первый раз. Так ты достаточно свободно владеешь языком, чтобы исправить экзаменационные работы?

— Это мой второй язык; моя бабушка жила с нами, когда мы росли, и она старой закалки. Она из Луизианы, и креольский французский был ее родным языком.

— Значит, ты специализируешься на французском?

— Международное исследование. Это казалось естественным. — Он пожимает плечами.

— Поразительно. Международные исследования? Это... вау. Это неожиданно.

— Oui. — Он смеется, мои глаза следят за мышцами в его сильной шее. — Mai je suis fort en ce sujet.

Мои глаза расширяются, потому что, милый младенец Иисус, это было сексуально.

Что бы он ни сказал, Я хочу услышать больше.

Было жарко.

Я наклоняюсь.

— Что ты только что сказал?

— Ты сказала: «это неожиданно», а я сказал: «Да, но я хорош в этом».

Я сглатываю, отводя взгляд.

— Значит, в наших сообщениях ты использовал французский.

— Oui. Parfois je ne peux pas m'En empêcher. — Он смеется, кладет большие руки на стол и откидывается на спинку стула. Закидывает руки за голову.

Я слежу за его движениями, изучаю твердые линии груди под фиолетовой футболкой, гладкую бледную кожу бицепсов.

О Боже, Лорел, возьми себя в руки.

— Что ты только что сказал?

— Я сказал, что иногда ничего не могу с собой поделать. — Еще один приятный смех, и бабочки в моем животе просыпаются. — Это просто выходит наружу. Я не знаю, что делаю половину времени.

— Поразительно. В детстве ты говорил только по-французски?

Быстрый кивок, и его руки опускаются.

— Когда моя Нана жила с нами. Мы прекратили, когда она умерла несколько лет назад, как раз когда я пошел в старшие классы.

— Нана — это твоя?..

— Прости. Так я называл свою бабушку.

— Мне очень жаль, — каркаю я.

Его левое плечо поднимается.

— Она была старой.

— Да, но все же. Мои бабушка и дедушка были из Польши, и я никогда не слышала, чтобы они говорили по-польски, только «gesundheit», когда мы чихали.

Ретт морщит лоб, в замешательстве.

Это ведь «Будь здорова» по-немецки.

Я вздыхаю.

— Я знаю.

Ретт смеется низким, глубоким, сочным смехом, склонив голову и улыбаясь, не глядя мне в глаза. Прикусывает и проводит зубами по нижней губе. Вперед. Назад.

Я отвожу взгляд и краснею.

— Так. — Я открываю новый файл на компьютере, чтобы казаться занятой, и бросаю беглый взгляд на экран ноутбука. — Борец, да?

— Всю мою жизнь.

Очевидно. Он по-прежнему держит руки за головой, так что мои глаза пробегают по линиям его тела, вниз по его загорелым рукам и туловищу — результат жизни, проведенной в спорте.

У него действительно потрясающие руки.

— Лорел?

Я возвращаю свое внимание.

— Что?

— Я спросил, смотрела ли ты когда-нибудь борьбу.

— Э, нет. — Пока нет. Я делаю мысленную пометку погуглить ее позже. — Тебе нравится?

Ретт скромно пожимает плечами.

— Я хорош в этом.

Он опять врет. Они не набирают юниоров в колледже и не крадут их из других университетов первого дивизиона, если они просто хороши.

— Держу пари, ты не просто хорош. Держу пари, ты феноменален. — Я наклоняюсь вперед, наблюдая, как его глаза скользят по вырезу моей рубашки с глубоким V—образным вырезом, а затем летят к моему лицу. Я лукаво улыбаюсь. — Как ты относишься к тем маленьким спидо (прим.: специальный облегающий плавательный костюм спасателей), которые они заставляют тебя носить?

На этот раз, когда Ретт смеется, он откидывает назад шею и его кадык движется от этого. Сегодня он не побрился; жесткая щетина, покрывающая его шею, делает его грубым и немного неряшливым, как будто он скатился с кровати и ему было все равно.

А волосы? Они волнистые и выглядят так, будто он их расчесывал. Густые и шелковистые, даже если немного длинноватые, просто умоляют, чтобы пара рук пробежалась по ним.

— Эти спидо называются синглетами.

— Я знаю, но это забавно — дразнить тебя.

Румянец Ретта глубокий, ярко-красный, от воротничка рубашки до самых кончиков ушей.

— Вопрос на миллион долларов: нехватка материала когда-нибудь причиняла тебе неудобства?

Он снова смеется.

— Нет. Я к этому привык.

— Никогда?

— Нет.

— А ткань когда-нибудь... застревает там, где не должна?

Парень хрипит, удивленный моим неуместным вопросом, кашляет в локоть, хихикает.

— Иногда.

— Ретт?— Я говорю это тихо, меняя тему.

— Да?

— Я знаю, что это не мое дело, тем более что мы только начинаем узнавать друг друга, но ты знаешь... — делаю глубокий вдох. — Ты ведь знаешь, что твои друзья идиоты, да?

Это последнее, что он ожидает от меня услышать.

— Да, я знаю.

— Я повидала в жизни настоящих засранцев, но эти парни получили главный приз. Что за кучка придурков?

— Я мало что могу сделать. Застрял здесь на следующие два года.

— Застрял?

— Да. Пути назад нет.

— Точно — ты перевелся из Луизианы.

— Верно, и мои родители были очень злы из-за этого, так что нет, никакого перевода обратно. — Он ковыряет лист белой тетради на столе.

— И ты живешь с этими парнями? С командой «поесть и смыться»?

— Да, с двумя из них.

Моя улыбка печальна.

— Ты кажешься приличным парнем. Ты не заслуживаешь, чтобы с тобой обращались как с дерьмом.

Он кривится.

— Я знаю. Поверь мне, я знаю.

— Ты можешь рассказать мне обо всех этих издевательствах?

Ретт скрещивает руки на груди, бицепсы напрягаются под рукавами рубашки, ткань натягивается на широкой груди.

Мило.

— Наверное. — Он тяжело вздыхает, но сдается. — Очевидно, что я новичок в команде, верно? Некоторые из них называют меня «Новичком» с первого дня, что сводит меня с ума. Мои соседи по комнате терпеть не могут мою фамилию.

— Которая…

— Рабидо.

— Рабидо, — повторяю я. Ра—би—до.

Ретт Рабидо. Я прокручиваю это имя в голове, романтизируя его.

Реально довольно сексуально.

Так по-французски.

— А как насчет тебя? Как твоя фамилия?

— Бишоп.

— Лорел Бишоп — Это слетает с его языка медленно, тихо, как будто Ретт говорит это себе, а не мне. Я вижу, как это крутится у него в голове, вижу, как он это пробует.

— Oui, — шепчу я.

Его глаза морщатся в уголках, когда я произношу единственное французское слово, которое запомнила за все эти годы, его темно—шоколадная радужка смягчается, когда мы смотрим друг на друга через стол в библиотеке.

Эти проникновенные глаза Ретта находят мой грязный пучок на голове, летят к линии роста волос. Бровям. Губам.

Я улыбаюсь.

Он откашливается.

— Мы можем поговорить об «поел и свалил»? Ты знаешь, что я была там с моим другом Донованом. — Осторожно уклоняюсь, зная, что спрашивать невежливо. — Сколько тебе это стоило?

— Четыреста баксов.

— Что?! — Я вскакиваю со своего места и возмущенно кричу в библиотеке. — Четыреста? Ты издеваешься надо мной? Прости, я не должна ругаться, но ты что, издеваешься надо мной? Это ужасно!

— Тише, Господи, Лорел, успокойся. Сядь обратно. — Он наклоняется, его длинные пальцы дергают меня за подол рубашки, заставляя опуститься на стул. — Я все еще пытаюсь решить, как сказать родителям, прежде чем выписка по кредитной карте сделает это за меня.

Я плюхаюсь обратно, но сочувственно протягиваю руку через стол и сжимаю его предплечье... его теплое, твердое, сильное предплечье. Хотела бы обернуть ладонь вокруг него для лучшей оценки.

— Мне очень жаль. Это отстой.

Ретт отдергивает руку, тащит ее под стол, подальше от меня.

— Почему ты сожалеешь? Ты же не сделала ничего плохого.

— Нет, но я написала тебе после того, как они повесили эти листовки, и это, вероятно, не помогло.

Боже, я такой же придурок, как те идиоты, с которыми он тусуется.

ГЛАВА 9

«Она из тех девушек, которые скучают по своему рту, когда едят хлопья; ты действительно думаешь, что она достаточно устойчива, чтобы трахнуть тебя на высоких каблуках?»

Ретт

Широко раскрытые глаза Лорел — самый странный оттенок синего, который я когда-либо видел вблизи. С темными краями.

Синий с окантовкой, бегущей по гребню на вершине, сходящей на нет в углу. Ее кожа чистая и гладкая, без единого пятнышка.

Рыжая без веснушек, щеки ярко-розовые, губы полные и глянцевые.

Слово «красота» не может описать Лорел Бишоп.

Она вертит в руках блокнот, ковыряет в конце металлической спирали, ее гибкие пальцы теребят её, ярко-синий лак для ногтей блестит.

— Мне очень плохо, — говорит она шепотом. — Я не хотела тебя обидеть.

— Ты не сделала этого. Все нормально.

— Пожалуйста, не делай вид, что все в порядке.

Обдумываю это. Она права; я не должен вести себя так, будто она сделала что-то хорошее, когда это явно не так. Лорел не обидела меня, но я не могу лгать — это было чертовски унизительно.

То, что она сделала, было поверхностным, бездумным и дерьмовым.

— Ладно, достаточно честно. Не буду.

Она авторитетно кивает, пучок хлопает на макушке, массивное гнездо рыжих волос свисает набок. Чертовски очаровательно.

— Хорошо.

Мой рот кривится в усмешке.

— Хорошо.

Голубые глаза Лорел скользят по моему лицу, останавливаются на губах, потом на ямочке на подбородке, прежде чем отвести взгляд. Ее щеки превращаются нежный оттенок розового.

Что это значит?

Мой желудок выбирает этот момент, чтобы зарычать, напоминая, что я не ел — проверяю время на своем телефоне — два часа. Учитывая мой график питания, в котором я ем каждые сорок пять минут до двух часов, мне необходимо перекусить — и под перекусить имею в виду углеводы, может быть, немного белка, чтобы не был голоден позже.

— Это был твой желудок? — хихикает Лорел.

— Да, извини. Я проголодался.

Лорел откладывает ручку.

— Тогда давай пойдем, поедим.

Давай? То есть вместе? Она серьезно?

— Уверен, что закусочная в студенческом клубе закрывается в десять.

Это было час назад.

Лорел закатывает глаза.

— Знаю. Я имела в виду пиццу или что-то типа того. Думаю, «Луиджи» открыт до часу. — Она проверяет время. — У нас куча времени.

— Ты хочешь съесть пиццу? — Со мной?

— Если только ты не очень голоден. Думаю, у меня где-то в сумке припрятан батончик мюсли, если хочешь. — Лорел наклоняется, демонстративно расстегивает свой цветочный рюкзак и засовывает руку внутрь. — А может яблоко?

— Я мог бы поесть пиццу, — медленно произношу, взвешивая слова.

Пожалею об этом позже, потому что есть пиццу — ужасная идея, когда надвигается взвешивание; я должен попасть в свою весовую категорию, или меня трахнут, но если бы эта девушка предложила мне съесть дымящуюся кучу собачьего дерьма, я бы пошел и съел ее без протеста.

На хрен. Съем эту чертову пиццу.

Ее глаза загораются.

— Неужели?

— Да. Пойдем.

Когда Лорел встает, выгибая спину, чтобы надеть жакет, я не могу отвести взгляд от тонкой ткани ее рубашки. Она блуждает по ее груди, задерживается на сосках, просвечивающих сквозь лифчик.

Мое горло сжимается, и я сглатываю, виновато отводя взгляд. Собираю свое барахло рядом с ней, поднимаю рюкзак. Инстинктивно кладу руку ей на поясницу, направляя к тяжелым дверям.

— Моя машина снаружи, если ты предпочитаешь ехать? — Указываю в сторону своей машины — черного джипа Wrangler, который у меня с шестнадцати лет, и который видел еще меньше, чем я.

— Хочешь прогуляться? — Лорел стоит на тротуаре. — На улице так хорошо.

Прогулка кажется интимной, особенно в темноте, поэтому я колеблюсь.

— Да, конечно.

— Давай хотя бы положим наши сумки в твою машину — мне не хочется тащить рюкзак четыре квартала. Я не такая сильная, как ты.

Девушка безмятежно улыбается через плечо, и я задаюсь вопросом, каково это, когда такая красивая девушка, как она, улыбается мне по-настоящему, как будто она это серьезно.

Как будто ее тянет ко мне, даже на короткое время.

— Хорошая идея. — Я обхожу ее, берусь за ручку джипа, открываю его ключом. — Давай я открою дверь. Дай мне свою сумку.

— Спасибо тебе.

Наши пальцы соприкасаются, когда она протягивает мне свой рюкзак за лямки. Не обращая внимания на искру, бросаю ее сумку на переднее сиденье, а за ней и свою. Хватаю бейсболку с приборной доски и надеваю ее на голову.

Мы начинаем идти через кампус, наш пункт назначения прямо на другой стороне, в четырех кварталах.

Здесь темно и тускло освещено, несмотря на всю ту чушь, которую несут о синих сигнальных огнях и безопасности. Это не совсем безопасно — если ты женщина. Широкий центральный двор подернут дымкой, травянистый холм, разделенный четырьмя сливающимися тротуарами, фонтан в центре.

Лорел идет рядом, руки по швам, покачивая бедрами, время от времени натыкаясь на меня, так близко, что я чувствую ее запах.

Мы идем в дружеском молчании, в основном потому, что я понятия не имею, что ей сказать. Вообще без понятия. Говорить о проклятой погоде? Я не хочу заводить разговор о своих друзьях — или о ее, если уж на то пошло, потому что они кажутся маленькими сучками. О колледже? Хобби?

Дерьмо.

— Так чем же ты занимаешься, кроме борьбы? — Ее мягкий вопрос нарушает тишину, когда мы пересекаем лужайку и сворачиваем налево к зданию политологии, которое строилось весь семестр.

— Хороший вопрос. Я... — Я замолкаю.

Почти говорю ей, что нет ничего, кроме борьбы, но останавливаю себя. Думаю. Ломаю голову, пытаясь придумать другое дерьмо, которое мне нравится делать, чтобы не звучать как жалкий неудачник, который ничего не делает, кроме как каждый день ходит в спортзал, не имея ничего, чтобы заполнить свое время. Тренировки. Следить за каждой калорией жира и углеводов, которые попадают в мой рот, чтобы это не повлияло на мою весовую категорию.

Я не могу сказать ей, что сижу дома по выходным, потому что слишком дорого летать или ехать домой навестить семью. Не часто хожу на вечеринки, потому что не пью много — слишком много потраченных впустую калорий.

— Ты любишь фильмы? — спрашивает она, поглядывая в темноту. Хруст листьев под ногами сопровождает нашу прогулку.

Нам осталось пройти два квартала.

Я уже вижу светящуюся в ночи вывеску «Луиджи»; мой желудок тоже чувствует это, потому что рычит.

— Да, я люблю фильмы. А ты?

— Я люблю фильмы. Люблю ходить в кино. — Лорел прочищает горло. — Уже целую вечность не была ни на одном из них.

Снова молчание, пока она ждет моего ответа, но не знаю, что она хочет, чтобы я сказал, или намекает на что-то.

Я чувствую себя идиотом.

— Какую книгу ты читала в последний раз? — наконец спрашиваю я, когда мы попадаем на пешеходный переход, оглядываясь по сторонам, прежде чем выйти на дорогу и перейти к следующему кварталу.

— Любовный роман. Это заняло у меня две недели, потому что, ну, учеба и прочее встало на пути. — Она прыгает рядом со мной, не сбавляя шага, ее локоть касается моей руки. — А как насчет тебя? Ты любишь читать?

— Последняя книга, которую я прочел, была детективным романом. Я…

Колеблюсь, не желая, чтобы это прозвучало глупо.

— Ты что?

— Я много времени провожу в публичной библиотеке.

— В публичной библиотеке?

— Ну, знаешь, в городской библиотеке, где больше литературы, чем в колледже. Я там иногда учусь. В основном по выходным.

Лорел издает тихий гудящий звук.

— Мне никогда не приходило в голову учиться там — может быть, в следующий раз я поеду с тобой, если ты не против компании. — Она снова дразнит меня, слегка толкая бедром.

Мое бедро опаляется от контакта.

— Там тихо. Я слышу свои мысли.

— Ты скучаешь по своим друзьям из Луизианы?

Я пожимаю плечами.

— Не думаю, что это то же самое для парней, что и для девушек. Большинство моих друзей были товарищами по команде, и они злились, что я покинул их. С большинством я давно не разговаривал.

— Держу пари.

Мы подходим к «Луиджи». Открываю дверь и держу ее открытой, чтобы она вошла первой.

Когда Лорел проходит мимо меня, я снова чувствую ее запах. Чем бы она ни обрызгала себя или волосы, пахнет это охренительно.

Она переступает порог и бросает на меня взгляд через плечо.

— Может, сядем здесь, у окна, чтобы наблюдать за людьми?

— Конечно. Мы можем наблюдать за пьяницами, направляющимися к барам.

— Это будет весело. Я посижу, пока ты возьмешь меню?

Хватаю одно и возвращаюсь к столу.

Она окидывает меня взглядом с головы до ног, морщинки собираются в уголках глаз. Наблюдает. Всегда улыбается мне, как будто у нее есть маленький озорной секрет. Я борюсь с первым инстинктом отвести взгляд.

Положив подбородок на руки, Лорел пристально смотрит на кончики моих черных кроссовок. Приземляется взглядом и задерживается на моей промежности. Скользит по груди, плечам, приятная улыбка не покидает ее лица.

Озорная.

Игривая.

Сексуальная, даже с ее огненно-рыжими волосами, собранными на макушке, как крысиное гнездо. В волосах у нее симпатичная серебряная повязка.

Я присоединяюсь к ней за столом и наблюдаю, как она достает тюбик клубничного бальзама для губ, покрывает верхнюю губу, затем нижнюю. Массирует друг о друга, морща, прежде чем убрать тюбик, удовлетворенная.

Снова трет их, наблюдая за мной.

Когда я прочищаю горло, ее глаза скользят по моей шее.

— На что ты настроена? — спрашиваю я.

Лорел напевает, легкая улыбка играет на ее губах, когда она выбирает в меню.

— На что я настроена? Хороший вопрос. — Пауза. — Побольше сыра? И чего еще ты хочешь? — Ее улыбка, по всем признакам, совершенно невинна. — Я люблю пиццу. Могла бы есть ее каждый день.

Она протягивает меню через стол.

Я разворачиваю его, делая вид, что изучаю чертову штуку, но мысленно подсчитывая деньги в бумажнике. Думаю, есть двадцатка, возможно, десятка и немного мелких купюр, чтобы покрыть большую часть?

Одно можно сказать наверняка: я не могу списать этот обед с моей кредитной карты, хотя вполне возможно, что ужин с хорошенькой девушкой станет экстренным платежом, по крайней мере, для моей матери.

— Давай сделаем больше начинки? Со всем?

— Не забудь про дополнительный сыр. — Сияет Лорел, ее ровные белые зубы как будто подмигивают мне.

Иисус. Я никогда не был так близко к кому-то настолько чертовски красивому за всю мою удручающую жизнь — это так тревожно, что качаю головой, чтобы перестать таращиться на нее.

Подходит официант, чтобы принять заказ: большая пицца со всем, дополнительный сыр, две воды. Он забирает наше меню, прежде чем уйти, стреляя через плечо в сторону Лорел, натыкаясь на стол по пути на кухню.

Через несколько секунд возвращается с водой.

— Когда у тебя следующая встреча по борьбе? — Она пьет воду через соломинку, розовые губы сморщены.

— Взвешивание в пятницу рано утром.

— Взвешивание, означает ли это, что у тебя скоро встреча?

— Послезавтра.

Ясные глаза расширяются.

— Когда ты уезжаешь?

— Автобус отправляется завтра утром.

— Куда ты идешь?

— Штат Огайо.

— Штат Огайо, — повторяет она с благоговейным трепетом в голосе. — Вау. Сколько раз вы с ними играли? Это правильное слово? Играли? Понятия не имею, как это называется в борьбе. — Она что-то лепечет, смеется легко и игриво.

— Я понял, о чем ты спрашиваешь. Да, у меня были матчи против них раньше.

— Погоди, если ты взвешиваешься в пятницу, разве сейчас есть пиццу не плохая идея?

Да, это действительно чертовски ужасная идея, но я не говорю слова вслух, потому что не хочу, чтобы она чувствовала себя плохо из-за того, что привела меня сюда. Вместо этого я уклончиво пожимаю плечами.

— Эй! — Лорел оживляется. — Как сказать пицца по-французски?

— Pizza.

— О. — Она выглядит восхитительно разочарованной. — А как насчет этого?

Она держит вилку.

— Fourchette.

— Как сказать... — Ее глаза обшаривают комнату в поисках других предметов для перевода. Чашка. Стол. Ванная комната.

— Скажи мне, как сказать: «Я ненавижу эти рыжие волосы».

— Tes cheveux roux sont beau. — Твои рыжие волосы прекрасны, я говорю с серьезным лицом. — Tu es belle. — Ты прекрасна.

Лорел щурит на меня свои странные голубые глаза.

— Это было ужасно много слов для: «Я ненавижу эти рыжие волосы».

Я смеюсь. Пожимаю плечами.

— Не я устанавливаю правила.

Когда она скрещивает руки вздымающейся груди.

— Ты смеялся надо мной? Будь честным.

— Ты серьезно? Нет, я не смеялся над тобой. Зачем мне это делать?

— Хммм. — Она не сводит с меня глаз. — Просто хочу убедиться.

— Все девушки такие?

— Какие, например?

— Подозрительные.

Ее смех — нежная мелодия, льющаяся через стол.

— Наверное. Я постараюсь не звучать такой нуждающейся.

Пицца прибывает — дымящийся сыр и начинка, установленные в центре нашего стола на металлической стойке. Сыр сочится сверху, когда отрываю кусочек, и я не могу мысленно не подсчитать калории, которые мне придется пробежать с каждого кусочка.

Возможно, несколько кругов вокруг квартала сегодня вечером и несколько миль на рассвете, на всякий случай.

Черт.

Каждый кусочек получается легким, теплым и сырным, и я со стоном закрываю глаза. Жую. Глотаю.

— Боже, это так хорошо. — Издаю долгий стон, закрывая глаза. — Боже всемогущий, как давно это было.

Лорел безучастно смотрит на меня через стол, губы приоткрыты, глаза широко раскрыты, все лицо раскраснелось. Она хрипит:

— Неужели?

Почему она так на меня смотрит?

— Черт, да. Я уже целую вечность не ел пиццу. Определенно не во время сезона.

— Ясно. — Она медленно поднимает свой кусок, откусывает кусочек за кусочком, задумчиво жует. — Сколько времени потребуется, чтобы сжечь его?

Я снова кусаю. Стону. Глотаю.

— Тебе лучше не знать.

— Ты собираешься дома приседать? — дразнится она.

— Нет. Я, наверное, пойду на пробежку.

Пицца застывает на полпути к её рту.

— Серьезно? Но на улице темно.

— Неужели? — дразню я.

Она хмурит брови.

— Это не совсем безопасно.

Лорел действительно чертовски очаровательна.

— Никто на меня не нападет, если ты об этом беспокоишься, — я смеюсь. — Все время бегаю по ночам.

Ее голубые глаза оценивающе оглядывают верхнюю часть моего торса, поднимаясь и опускаясь по груди. Мои плечи. Взгляд устремляется на мои бицепсы.

Остается там.

— Наверное, это правда — я знаю, что не хочу связываться с тобой.

— Ты когда-нибудь посещала занятия по самообороне?

— Нет.

— У тебя есть газовый или перцовый баллончик?

— Нет. — Она с улыбкой откусывает кусочек пиццы.

— Ты действительно должна приобрести, особенно если собираешься гулять ночью одна.

— Ты можешь научить меня самообороне?

— Борьба не то же самое, что самозащита, но я мог бы научить тебя нескольким трюкам.

— О, правда?

Глотаю воду.

— Да, но тебе и твоим друзьям, наверное, стоит сходить на занятия. Они обычно бесплатны или действительно дешевые.

— Хм, а что, если я просто позову тебя в качестве сопровождающего? — Она шевелит бровями, голубые глаза сверкают живым интересом.

Я откидываюсь на спинку деревянного стула, скрещиваю руки на груди и решительно киваю.

— Тебе надо сходить на занятия.

Лорел

Руки Ретта скрещены, и мой мозг автоматически делает то, что ему, естественно, хочется сделать: проверяет его мышцы. Его плотные, гладкие бицепсы и сильные руки перекрывают друг друга, большие пальцы засунуты под подмышки.

Он огромный.

Во рту пересыхает, желание облизать губы усиливается. Я тянусь за стаканом и вместо этого делаю глоток воды, проглатывая первый настоящий всплеск похоти.

Господи, у него прекрасное тело.

Я украдкой поглядывала на него всю дорогу до «Луиджи». Из-за роста Ретта он возвышается надо мной на добрых шесть дюймов, и нет сомнений, что под всей этой одеждой у него прекрасное телосложение. Бейсболка повернута назад козырьком, каштановые волосы торчат тонкими завитками. Широкие плечи, каждый напряженный мускул виден под натянутой фиолетовой футболкой.

От каждого глотка горячей липкой пиццы у Ретта напрягаются шейные связки.

Его темно-карие глаза смотрят на меня, в них не отражается ни малейшей вспышки желания, хотя они продолжают отражать мою копну огненно-рыжих волос, собранных на макушке.

Я играю с куском сыра, свисающим со следующего куска.

— Наверное, ты прав. Я думаю, было бы разумно пойти на занятия. Это то, что всегда хотела сделать.

Я не могу не думать о том, на что это было бы похоже, если бы он дал мне урок или два — это большое, крепкое тело, бросающее меня на землю, парящее надо мной, задыхающееся.

Я дрожу.

Ох.

Гормоны, успокойтесь. Успокойтесь, девочки.

Да, я встречалась с безумно привлекательными парнями, парнями, которые были сексуальнее меня, с потрясающими телами и лучшей выносливостью. Спортсмены с родословной, красивыми лицами и... без индивидуальности.

Этим парням было наплевать на мою безопасность, и они, конечно же, не пытались уговорить меня пойти на курсы самообороны с моими подругами.

Теперь я сижу здесь с Реттом, хорошим парнем, который ни разу не объективировал меня — даже когда мы занимались секстингом прошлый раз, независимо от того, как сильно я пыталась заставить его проглотить наживку.

Интересно, как у него дела с женщинами? Когда в последний раз занимался сексом? Что его возбуждает? Физически, какой он тип?

Я подавляю эти мысли, когда приносят счет, достаю из заднего кармана немного наличных и кладу на стол десятку.

— Я оплачу это. — Ретт качает головой, протестующе толкая деньги обратно ко мне.

Я оплачу это.

Грудь раздувается.

Он такой вежливый.

— Ретт, ты только что снял с кредитной карточки четыреста долларов. Тебе не нужно платить за пиццу, — слабо возражаю я.

Что-то в том, как он сжал челюсти, заставляет меня колебаться.

Он качает головой.

— Все будет хорошо, мои родители поймут причины.

— Когда ты им скажешь?

— Я планирую сделать это после победы в Пенне. Они посмотрят матч по телевизору, а потом я позвоню, пока мой старик будет в восторге от моей победы.

Я возвращаю деньги в карман. Встаю. Натягиваю жакет.

Ретт ждет у двери, придерживая ее для меня, как джентльмен, чтобы я могла выйти в темную ночь. Первый квартал мы идем молча, пока ломаю голову, что бы такое сказать, и чем дальше мы уходим в темноту, тем сильнее ощущаю тепло его тела.

— Извини, что тебе сегодня надо на пробежку.

— Не волнуйся, я к этому привык.

— Хочешь, пойду с тобой?

Он останавливается, как вкопанный.

— Ты бегаешь?

Я благодарна тусклым уличным фонарям, когда мое лицо нагревается.

— Ну... нет.

— О. — Ретт снова идет, засунув руки в карманы. — Я сохраняю быстрый темп, который, возможно, убьет тебя. — Он бросает на меня косой взгляд. — Ты занимаешься спортом?

— Занималась. Я играла здесь в волейбол на первом и втором курсе.

— Почему ты бросила?

Пожав плечами, пинаю землю под ногами.

— Я не хочу называть это бросанием — скорее назвала это перегоранием. У меня не было жизни, и мне это надоело. Кроме того, драма от моих товарищей по команде и практика нон-стоп была изнурительной. Так что однажды я просто…

Отваживаюсь взглянуть в его сторону, гадая, увижу ли разочарование на его лице.

Спортсмены обычно не отождествляют себя с неудачниками, и если быть честной, я попадаю в эту категорию.

— Что сказали твои родители? — спрашивает он в ночи.

— Они вздохнули с облегчением. Думаю, им надоело получать от меня плачущие звонки каждую неделю. К тому же я была статистом, а не стипендиатом, так что обучение не было бесплатным. Мои оценки страдали, и я не могу позволить себе быть здесь пять лет.

В отличие от Ретта, которого обхаживал и вербовал не один, а несколько высших учебных заведений. Интересно, насколько он хорош на самом деле; делаю мысленную пометку погуглить его статистику, когда приду домой.

Мы проходим оставшиеся три квартала, несколько раз касаясь друг друга в темноте, и ни один из нас не решается отойти в сторону.

Подходим к его джипу.

— Подвезти домой? — Его низкий голос грохочет в ночи.

Я бросаю быстрый взгляд на свой внедорожник, припаркованный тремя рядами ниже. Сжимаю губы.

— Конечно. Это было бы здорово.

Ретт нажимает на брелок, отпирая двери. Открывает пассажирскую дверцу и придерживает ее.

— Запрыгивай.

Я вся таю от его галантности, задеваю его, когда прохожу мимо, чтобы забраться внутрь, и со вздохом устраиваюсь в кабине его джипа. Положив рюкзак на колени, с любопытством оглядываюсь, пока он обегает вокруг.

Он машет кому-то, кто идет по тротуару из библиотеки. Бросает им улыбку.

Рывком открывает дверь и лезет наверх.

— Куда мы направляемся?

— Я живу в трех кварталах отсюда, недалеко от Кинси. Знаешь, где это?

— Хм, — говорит он, разворачивая джип. — Там я и живу.

— На Кинси?

— Да.

— Формально я живу на перекрестке, Макклинток, но Кинси все знают, поэтому я просто говорю это.

— Понял.

Я изучаю его профиль, горбинку на носу. Сильную челюсть. Щетину на шее и подбородке. Отражение в зеркале заднего вида, как маска, закрывает все, кроме его темно-карих глаз.

Удивительно, кабина джипа пахнет чисто, но по-мужски. Мускусный запах, как одеколон, а не как старые спортивные носки.

Меня так и подмывает подвинуться поближе, чтобы втянуть в себя его запах, но передумываю, потому что, Господи, я, должно быть, схожу с ума. Он не может мне нравиться.

Или может?

Черт, а если так?

До моей улицы жалкие три минуты, светящиеся окна нашего маленького арендованного дома — маленький маяк в конце дороги, ветхий, но причудливый.

— Вон тот. — Я показываю на крошечный белый домик на углу, тот, с ветхим сайдингом и сломанной сетчатой дверью. Наш домовладелец не стрижет траву и не чинит разбитое окно над кухонной раковиной, но в темноте ничего не видно.

Машины Донована и Ланы исчезли.

Должно быть, они на работе.

И все же над плитой горит слабый свет, тусклый, но теплый.

— Этот? — Ретт притормаживает перед моим домом и паркует джип. Его рука лежит на спинке сиденья, тело выгибается, чтобы посмотреть в ветровое стекло позади нас. — Видишь вон тот дом? Синий?

Я вытягиваю шею и щекой касаюсь его руки.

— Какой?

Такая чертова лгунья — я точно вижу, какой дом его, синий с черной отделкой. Когда его рука невольно касается моей шеи сзади, щекоча выбившиеся волосы…

Я дрожу.

— Вон тот, вон там. — Он считает дома между своим и моим домами. — Через девять домов. — Затем опускает подбородок и смотрит мне в глаза. — Каковы шансы?

— Каковы шансы? — повторяю я, шепча в темноту, глядя на его профиль, когда он смотрит в окно со стороны водителя. Смотрю на его полные губы.

Ретт отстраняется.

— Где твоя машина?

— Э-э... У моей соседки по комнате. Она, должно быть, работает.

— С тобой все будет в порядке?

— Я все время здесь одна, — напоминаю ему, не торопясь выходить.

— Угу. Точно. — Он кивает. Прочищает горло. — Ясно.

— Спасибо, что подвез.

— Не проблема. — Когда Ретт улыбается, у него меняется все лицо. Его ровные белые зубы блестят в тусклом свете небольшой расщелиной в центре. Я хочу нажать на него пальцем, чтобы увидеть его реакцию.

— Спокойной ночи, Ретт.

— À la prochaine, Лорел, — шепчет он, и матерь божья, мои яичники не выдерживают. У меня даже промежность покалывает.

— Хм, можешь не делать этого?

— Что не делать?

— Не говори по-французски. Особенно рядом со мной.

Одна бровь приподнимается.

— Хорошо... не буду?

— Хорошо. — Моя рука неохотно тянется к дверной ручке. Сжимает её. — Окей. Наверное, мне лучше зайти внутрь.

— Спокойной ночи.

— Увидимся.

— Au revoir.

Я прищуриваюсь: он сделал это нарочно.

— Пока.

— Лорел, тебе помочь выбраться?

— Нет, все в порядке. — Я поднимаю рюкзак. — С другой стороны, рюкзак действительно тяжелый.

Бедный мальчик выглядит таким смущенным.

— Тебе нужно, чтобы я его нес?

— Если тебе не сложно?

— Э-э... конечно.

Я жду, пока он обойдет машину, откроет дверцу и заберет рюкзак из моих умелых рук.

Потом встаю рядом с джипом, мое воображение берет верх, я хочу, чтобы он попытался поцеловать, толкнув меня на холодную стальную дверь его машины. Желая, чтобы положил руки на мое тело, засунул их под куртку. Бросил мою сумку и прижал свои худые бедра к моим. Что бы его гигантские борцовские руки скользили по моей груди под рубашкой.

Я представляю все это, пока он стоит и ждет меня, представляю, что было бы, если бы он прикоснулся ко мне.

Он не делает этого.

Конечно, нет. С чего бы?

Он долбаный джентльмен.

Вздыхаю и иду за ним к двери.

Я быстро поняла, что Ретт Рабидо — не большинство парней.

Очень неудобно.

Ретт

Лорел: Я знаю, что уже упоминала об этом, но спасибо за сегодняшний ужин.

Я: Не за что.

Лорел: И спасибо, что привез меня домой. В этом не было необходимости.

Я: Без проблем.

Лорел: Ты действительно хороший парень, ты знаешь это?

Я: Мне говорили.

Лорел: Что у тебя на выходных?

Я: Встреча в пятницу. Вернусь в субботу.

Лорел: Да, верно, штат Огайо. Как думаешь, ты выйдешь в эти выходные, когда вернешься?

Я: Наверное, нет. Обычно я провожу выходные после встречи, обледеняя свое тело.

Лорел: Вот те на.

Я: Ха-ха.

Лорел: Вздох. Вы крутая компания, Ретт Рабидо.

Я: Эй, можно тебя кое о чем спросить?

Лорел: Конечно!

Я: Я сказал своим соседям, что отвез тебя домой сегодня вечером, и после того, как я упомянул, где ты живешь, и указал на твой дом, один из них сказал, что они всегда видят три машины, припаркованные перед твоим домом?

Лорел: Эээ.

Я: Твоя соседка по комнате одолжила твою машину или с ней что-то случилось? Или…

Лорел: Нет.

Я: Ты можешь сказать мне, если с ней что-то случилось, Лорел.

Лорел: Обещай, что не будешь злиться?

Я: Конечно?

Лорел: Моя машина... Боже, я не знаю, как сказать тебе это, чтобы не показаться ужасным человеком.

Я: Боже, просто скажи мне, где твоя машина. Её отбуксировали?

Лорел: Моя машина припаркована перед библиотекой.

Я: Что ты имеешь в виду?

Лорел: Я имею в виду, моя машина была в трех местах от твоего джипа. Она все еще стоит в кампусе — это то, что ты хотел, чтобы я сказала?

Я: Я не понимаю.

Лорел: Чего ты не понимаешь?

Я: Почему ты согласились поехать со мной домой, когда твоя машина была буквально там? Теперь ты должна вернуться и забрать её.

Лорел: Почему бы мне не позволить тебе разобраться с этим самому? Или, если ты действительно не можешь понять, спроси одного из твоих более опытных соседей по комнате.

Приходит последнее сообщение, и я озадаченно качаю головой. Почему она попросила меня отвезти ее домой, если ее машина была припаркована прямо там?

В этом нет никакого смысла.

Только что из душа я бросаю полотенце, которым вытирал волосы, на пол в ванной и иду в гостиную. Мои соседи по комнате растянулись на диване, наблюдая, как какой-то чувак на шоу по благоустройству дома распиливает кусок дерева пополам и прибивает его к стене.

Я прочищаю горло.

— Эй. Вопрос.

— Давай. — Они не отрывают глаз от гигантского экрана.

— Помните, я говорил, что отвез Лорел домой, а вы сказали, что всегда видите три машины на ее подъездной дорожке? Я написал ей об этом.

— Вот как? — Гандерсон навострил уши при упоминании женского имени и уставился в телевизор.

— Ее машина стояла у библиотеки.

Эрик направляет пульт на телевизор, нажимает паузу.

— Ваши машины были у библиотеки?

— Точно.

— Но она попросила тебя отвезти ее домой?

— Да.

Он указывает пультом на телевизор, нажимает кнопку воспроизведения.

— Ну, да — она хочет тебя трахнуть.

Я смеюсь, скрестив руки на груди.

Джонсон с отвращением качает головой и усмехается:

— Тому есть только одна причина, девчонка явно хотела, чтобы ты подвез ее домой, придурок. Ты что, совсем тупой?

— Пошел ты, Джонсон.

— Нет, пошел ты, Рабидо. Эта цыпочка хочет, чтобы ты ее трахнул.

Я стою, держа полотенце.

— Честно говоря, новенький, если ты не можешь понять, что значит, когда цыпочка пытается остаться с тобой наедине, твои шансы на секс в этот момент ничтожно малы.

— Согласен, — вмешивается Гандерсон. — Либо у нее ужасный вкус на парней, либо она психически неуравновешенна. Ты уверен, что она горячая штучка?

— Да.

— Могу я снова вмешаться? — Встревает Эрик. — Господа присяжные, я хотел бы обратить ваше внимание на то, что эта цыпочка дурачит тебя уже несколько дней, а ты позволяешь ей водить тебя за нос. Ты должен либо трахнуть ее уже, либо сказать, чтобы она перестала тебе писать.

— Да! Спасибо! — кричит Гандерсон, стуча по кофейному столику. — Улика А: сначала она лжет тебе о том, кто она такая. Улика Б: она солгала о своей машине и притворилась, что ее нужно подвезти.

Мои соседи по комнате сейчас в ударе.

— Новенький, мне плевать, насколько горяча эта цыпочка, тебе нужно бросить её.

Гандерсон с энтузиазмом кивает:

— Ты не можешь позволить сучкам так обращаться с собой, чувак.

Я слушаю, как они болтают без умолку, как будто не стою здесь, гадая, что, черт возьми, не так с этими двумя? Серьезно, они чертовски смешны. А как они говорят о женщинах? Не круто.

Неудивительно, что они оба одиноки.

Не то чтобы у меня была возможность вставить слово, но все же...

— Пожалуйста, не называйте ее так. Лорел не стерва.

— Может, и нет, но, похоже, она что-то задумала.

— Ну, во-первых, это ваша вина, что я вляпался в эту историю, не так ли? Все эти чертовы листовки — причина, по которой мы с ней разговариваем.

— Но признай, что она лгала с самого начала.

— Ты изучаешь право и никому об этом не говорил? — спрашиваю я, прищурившись на его перекрестный допрос.

Он игнорирует меня, отмечая оскорбления Лорел на пальцах.

— А еще она любит дразнить члены.

— Как она может дразнить член? — Эти парни действительно невыносимы. — Я не пытаюсь с ней переспать.

— Ладно. Я дам тебе одну уступку — она не динамо, ты динамо. Слушай, все, что мы знаем, это то, что ты нравишься этой цыпочке по какой-то непонятной гребаной причине. Она должно быть без ума от тебя.

Я вздыхаю. Зачем спрашиваю мнение этих двоих?

— Это не то, что на самом деле происходит, совсем нет. Мы друзья. Она не стала бы встречаться с таким парнем, как я.

— Вероятно, это правда — ты довольно уродлив.

— Пошел ты, Гандерсон.

ГЛАВА 10

«Я не хочу секса или чего-то еще; я просто очень хочу, чтобы кто-то сказал, какие красивые у меня волосы».

Лорел

Я не спала каждую ночь на этой неделе.

Ночь за ночью беспокойно лежала в постели, на спине, уставившись в потолок, не в силах заснуть. После нескольких часов беспокойных метаний и ворочаний я, наконец, сдаюсь и позволяю своим мыслям блуждать. Не могу выбросить этого мальчика из головы, и, хоть убей, не могу понять, почему.

Может быть, в глубине души я все еще испытываю чувство вины из-за всей этой переписки, лжи, или, может быть, мне жаль, как дерьмово его друзья обращаются с ним — они действительно мудаки. Наблюдать, как он становится объектом шуток, уже не смешно, потому что я действительно встретилась и проводила с ним время.

Ретт Рабидо может и не прекрасный принц, но он нечто совершенно иное: он реален. Он тот, кто есть, и не собирается извиняться за это. Вежлив, искренен и ...

И этим утром я расплачиваюсь за то, что лежала в постели без сна, думая о нем.

Его тело, его голос, его лицо.

В чем моя проблема?

Зевая, я шагаю к кампусу, длинные ноги переступают через каждую трещину на тротуаре, каблуки моих черных ботинок стучат по бетону.

Я смотрю в обе стороны, когда подхожу к бордюру, прежде чем сойти на проезжую часть.

— Лорел, подожди.

Услышав свое имя и звук легких шагов теннисных туфель по тротуару, я останавливаюсь, как вкопанная. Резко обернувшись, чтобы посмотреть, кто стоит позади меня, мое сердце пропускает удар.

Успокойся, мое глупое, бьющееся сердце.

Прекрати.

Может быть, это из-за холода, но мои щеки вспыхивают при виде Ретта, бегущего ко мне: серые спортивные штаны низко висят на бедрах, темно-синяя толстовка, бейсболка задом наперед, черный рюкзак перекинут через широкое плечо.

Он бежит трусцой, замедляется, когда приближается, кривая улыбка играет на его дружелюбном рту.

— Эй. — Ретт даже не задыхается. — Доброе утро.

Доброе утро.

— Привет. — Я сдерживаю улыбку на его сладкое южное протяжное произношение, опуская голову, чтобы он не увидел глупую ухмылку. — Нам по пути?

— Похоже на то. — Его взгляд скользит вверх и вниз по моему телу и теплой по погоде одежде. Яблочно-зеленый свитер, который идеально оттеняет мои огненно-рыжие волосы. Вязаная шапочка натянута на голову. Узкие джинсы, заправленные в высокие сапоги.

Мы вместе идем к кампусу, бок о бок. Белки убегают с нашего пути, и я щурюсь на одну из них посреди тротуара.

— Клянусь, эти белки охотятся за нами. Я не доверяю тому, как она смотрит на нас.

Рядом со мной смеется Ретт.

— Я не заметил.

Делаю паузу.

— Ты не заметил всех этих белок? Они повсюду! Я убеждена, что они пытаются захватить мир — на самом деле, поставила бы на это свою жизнь.

Мы рядом с серой белкой, ее мохнатый хвост поднят в воздух, она балансирует на задних лапах, принюхиваясь.

— Она проверяет, нет ли плохих орехов, — язвительно замечает Ретт.

— Ну, если она тебя вынюхивает, сомневаюсь, что она их найдет. — Я не могу удержаться от слов, когда они срываются с моих губ. Ретт хороший парень, и хочу, чтобы он знал, что чувствую и думаю о нем.

Он один из лучших.

— Ты только что намекнула, что я хороший орех?

— Да, это банально?

Мы снова смеемся, свежий утренний воздух наполняет мои легкие удовлетворением. Приятно идти рядом с Реттом, его большое тело занимает всю правую сторону тротуара.

— Утро было... хорошим. — Отличное начало, и с каждой секундой становится все лучше.

Я дрожу в своем пушистом свитере, но не от холода. Когда светофор на углу переключается на разрешающий сигнал, мы торопливо переходим улицу и ступаем на тротуар. Входим в границы кампуса, направляясь вглубь.

— В какой класс ты идешь? — Мое любопытство берет верх.

— Невербальная коммуникация. А ты?

— Английский. Ничего инновационного или крутого, как твой французский класс.

— Cois-moi, ce n'est pas si intéressant, — он усмехается. — Поверь мне, это не так интересно.

Слишком рано для того, чтобы заводиться от его владения французским языком. Слишком рано.

Тем не менее, мои девичьи части тела дрожат.

— Ты делаешь это нарочно?

— Что делаю?

Раз уж я решила быть с ним честной, то должна признаться.

— Ты говоришь по-французски, зная, что это сводит меня с ума?

Его лицо морщится.

— Это выводит тебя из себя?

— Нет. Это сводит меня с ума. — Я бросаю на него косой, застенчивый взгляд. — Есть огромная разница.

— О. — Он спотыкается на тротуаре, сбитый с толку. — Есть?

Я невольно смеюсь.

— Да, Ретт, есть. — Это чертовски сексуально. Но я не собираюсь заполнять пробелы или указывать, что это такое. Он уже большой мальчик, он сам разберется.

Мы проходим профсоюз и здание искусств. Проходим мимо Большого Фонтана в центре площади. Мне нужно налево, Ретту — направо, но по какой-то причине мы оба откладываем расставание.

— Ну, я думаю, здесь наши пути расходятся. — Это также более неловко, чем неуверенность, стоя на крыльце в темноте; часть меня хочет протянуть руку и коснуться его, рукава его толстовки или локона волос, торчащих из-под бейсболки. — Я увижу тебя на вечеринке?

— Нет, мы уезжаем на другой матч. Они обычно каждую неделю в течение сезона.

— Я этого не знала. — А должна, потому что встречалась со спортсменами раньше, но что-то в этом парне делает меня немного сумасшедшей.

— Как скоро вы уезжаете?

— Рано утром.

— Это значит, что нужно рано ложиться?

— Обычно да.

— Что ж, удачи в эти выходные.

— Спасибо.

Ретт неловко переминается с ноги на ногу, засовывая свои большие руки в карман толстовки, как будто не знает, что с ними делать.

У меня на кончике языка вертится вопрос, не хочет ли он что-нибудь сделать на ужин — я имею в виду, все ведь должны есть, так что какой вред в том, чтобы захватить еду? — но не могу этого сделать. Меня отвлекает шум во дворе, голоса позади нас становятся громче.

Глаза парня расширяются, голова откидывается назад. Мой взгляд блуждает по его горлу, когда он стонет. За его проклятием следуют новые голоса.

— Новичок, чувак!

Вытягиваю шею и таращусь на двух огромных приближающихся парней: высоких, больших и безумно красивых. Хорошенькие с головы до пят, они не могли быть более непохожими: один веселый и дружелюбный, другой угрюмый и задумчивый. Я узнаю их обоих по рекламным щитам, украшающим фасад легкоатлетического стадиона.

Борцы.

Борцы, которых я не видела в компании «поесть и смыться», хотя готова поспорить, что они там были.

Прищуриваюсь.

— Новенький, постой. Не пытайся спрятаться от нас, мы тебя уже видели. — Улыбка парня дерзкая — он явно развлекается, — когда проводит тщательное сканирование моего тела с головы до ног, проверяя меня, несмотря на то что я с Реттом. — Твоего друга трудно не заметить.

Он флиртует со мной, и мне это не нравится.

Правда, я не с Реттом, но они этого не знают. Все, что они видят — я его девушка.

Болтливый останавливается перед нами, еще раз осматривает меня, не упуская ни одной детали моей личности.

Ретт

— Чувак, ты не собираешься нас познакомить? — Улыбка Оза Осборна напоминает улыбку большого злого волка: высокомерного, дерзкого и уверенного в себе.

Я знал, что Оз несносен, но не думал, что такой большой осел. Наблюдаю, как он явно окидывает Лорел взглядом, скользя глазами по ее телу, вверх и вниз, затем снова вверх, не более чем в трех футах от моего лица.

Когда мы впервые встретились, и он предупредил меня, чтобы я держался подальше от Гандерсона и Эрика, я предположил, что он порядочный парень, который присматривает за своим новым товарищем по команде, предположил, что он хочет быть друзьями, а не дурачить меня, как все. Мало того, у Оза есть девушка. Я видел ее на нескольких домашних матчах, симпатичную, консервативную девушку, которая любит тусоваться в библиотеке, где работает девушка Зика.

Знаю, потому что видел, как они все вместе учатся.

Так почему же он стоит здесь и пялится на Лорел?

Не то чтобы мы с ней были чем-то особенным, потому что это не так. Очевидно, что нет — любой, у кого есть глаза, может это видеть, — но все же.

Чертовски грубо.

Говнюк.

Лорел протягивает руку Озу и пожимает ее.

— Привет, я Лорел.

Она протягивает руку Зику, который хмуро смотрит на нее, пока не отдергивает ее.

Засранец.

— Лорел, приятно познакомиться. — Оз переводит на меня взгляд голубых глаз, в которых светится что-то похожее на уважение. — Новенький, ты что, в спортзал собрался?

— На занятия.

— Черт. Я надеялся, что ты покажешь мне, как сунул Геринга в удержание на прошлой неделе. — Он потирает подбородок. — Когда ты будешь?

Я покачиваюсь на носках.

— Почему бы мне не показать тебе завтра?

— Когда? В чертовом автобусе?

Хороший аргумент.

Зик Дэниелс усмехается, скрестив руки на массивной груди.

— Я могу показать тебе, как он это сделал.

Оз закатывает глаза и смотрит на нашего товарища по команде.

— За весь год я ни разу не видел, чтобы ты использовал этот прием.

— Но это не значит, что не могу этого сделать.

— Как бы то ни было, я иду прямо к источнику. — Оз кладет руку мне на плечо и обращается к Лорел: — Этот парень один из лучших борцов в нашей истории. Пусть он покажет вам свой шаг проникновения. — Он подмигивает ей. — Он может двигаться прямо по спирали.

Серьезно, какого хрена он делает?

Хочет, чтобы я хорошо выглядел перед Лорел? Это сводничество? Неужели он действительно думает, что девушка, похожая на нее, будет встречаться с парнем, похожим на меня?

Со своей стороны Лорел бросает на меня взгляд, ее взгляд скользит по моему телу, сияющий и заинтересованный, щеки пылают от прохладной осенней погоды.

— Я приму это во внимание. — Она кокетливо касается моего рукава. — Пыталась убедить его показать мне некоторые приемы самообороны.

Она?

Я смотрю на ее пальцы, лежащие на моем предплечье. Ногти у нее ярко-зеленые, как и свитер, который выглядит мягким, уютным и приятным на ощупь.

Совсем как она.

Зик Дэниелс со стоном разжимает руки.

— Я учу самозащите свою девушку Вайолет. — Он коротко кивает в знак одобрения. — Она такая крошечная.

— Она работает в библиотеке? — спрашивает Лорел.

— Да. Репетитор.

— Я видела ее. Блондинка? Такая симпатичная.

Зик хмыкает, кивает.

— Это она.

Глаза Лорел замечают кого-то вдалеке, пальцы еще раз легонько похлопывают меня по руке.

— О! Это моя кузина. Я побегу и догоню ее. — Ее рука покидает мой рукав, блестящие розовые губы изгибаются в милой улыбке. — Должна передать ей сообщение от мамы.

— Конечно.

— Пока, Ретт. Поговорим позже?

— Ну да, конечно.

— Хорошо. — Лорел поворачивается и делает несколько шагов, один раз оглядывается через плечо, вероятно, на Оза и Зика, слегка машет пальцами. — Пока, Ретт.

Она это уже говорила.

— Спасибо, что проводил меня до класса.

Я моргаю в ее сторону.

Мы втроем смотрим, как она уходит в сторону своей кузины плавной походкой, покачивая бедрами, рыжие волосы рассыпаются по ее спине.

Никто из нас не произносит ни слова.

Пока:

— Чувак. Кто. Бл*дь. Это. Был? — отрывочно спрашивает Оз. Он бьет меня по руке, прямо в дельтовидную мышцу.

— Это была Лорел, — глупо отвечаю я, расстирая боль в предплечье. Ублюдок бьет сильно.

— Ты ее трахаешь? — спрашивает Оз. Рядом с ним Зик морщится от его грубого вопроса. — Пожалуйста, скажи «да».

Я горько смеюсь.

— Извини, что разочаровал тебя.

— Почему, черт возьми? Огненная киска — это чертовски горячо.

Рыжая киска? Господи, да что с ним такое? Он хуже, чем Гандерсон и Эрик вместе взятые.

— Ты серьезно спрашиваешь, занимаюсь ли я с ней сексом? Посмотри на нее. — Потом посмотри на меня.

Мы поднимаем головы, чтобы еще раз взглянуть. Лорел шагает по тротуару в центре кампуса, яркие волосы — маяк на расстоянии, цвет оттеняется цветом ее свитера. Берет Алекс под руку. Ведет ее к философскому корпусу, где проводятся занятия по английскому языку.

— О, я хорошо рассмотрел её. — Если бы я не знал, что у парня есть девушка, то бы не подумал, что она у него есть. — Ты уверен, что не встречаешься с ней?

Теперь Зик закатывает глаза.

— Конечно, они не встречаются, он только что сказал это дважды. Почему ты никогда не слушаешь?

— Откуда нам знать? Мы едва знаем этого парня, — возражает Оз. — Может, он просто не хочет нам говорить.

— Знаешь, откуда нам знать? — Зик бьет его в живот. — Потому что у Рабидо кишка тонка встречаться с такой цыпочкой. Он понятия не имеет, что с ней делать.

Они изучают меня в течение нескольких неловких секунд, оба медленно кивают, как будто у них есть проклятые ответы на все. Как не неприятно это признавать, но они правы: я понятия не имею, что делать с такой девушкой, как Лорел.

Осборн, прищурившись, смотрит в мою сторону.

— Пожалуйста, скажи мне, что он ошибается. Пожалуйста, скажи мне, что вы хотя бы перепихнулись.

Я вздыхаю, поднимая рюкзак.

— Я не встречаюсь с ней.

— И не трахаешь?

— Нет.

Оз разочарованно вскидывает руки.

— Чувак, почему бы и нет? Ты видел, как она поглядывала на тебя?

— Она не поглядывала меня, она смотрела на вас, идиотов.

Сильный удар.

— Ты что, ослеп? Эта цыпочка запала на тебя, поверь мне.

Но он ошибается, очень ошибается.

Должен ошибаться.

ГЛАВА 11

«Он не назвал меня красивой, но кончил меньше, чем через три минуты, так что это практически одно и то же, верно?»

Лорел

Костяшками пальцев я дважды стучу в деревянную входную дверь, прежде чем отпустить сетчатую дверь и отодвинуться.

Я делаю шаг назад, приглаживаю ладонью длинные рыжие волосы, улыбка приклеена к лицу, в животе одна за другой порхают бабочки.

Прошло три долгих минуты, прежде чем дверь распахивается, и в темноте дома появляется лицо Ретта.

Черт, почему в доме темно? Неужели он уже спит?

Сейчас только половина девятого.

— Лорел? — Ретт прижимает ладонь к сетке и отодвигает её на несколько футов. — Все в порядке?

На нем обрезанная футболка.

Я ошеломленно смотрю на него, мозг по очереди обрабатывает картинку: Ретт в обрезанной рубашке... выпуклость его лишенных солнца рук. Мои глаза бегло осматривают его гладкую ключицу, видимую из глубокого выреза рубашки, полоску светлых волос в центре груди.

Я смотрю еще, забыв про тарелку с печеньем в руках. Мой взгляд падает на бицепсы, скользит по дельтовидным мышцам и трицепсам, твердым и стройным. Хочу провести ладонями по всему этому.

— Все в порядке? — повторяет он, толкая дверь дальше. — Лорел?

— Все хорошо, — бормочу я, неохотно отводя взгляд от его торса.

— Тогда почему... — Ты здесь?

Незаконченный вопрос повисает между нами.

— Почему я здесь? — Вес тарелки в моих руках — мягкое напоминание. — О, Господи! Да! Здесь. — Я сую печенье в его сторону. — Надеюсь, тебе нравится шоколадная крошка.

Потому что это все, что я могла себе позволить, сбегав в магазин за продуктами, которых у меня не было, а их было большинство: мука, масло и шоколадная крошка. К счастью, это был простой рецепт — легко сделать за короткое время.

Они еще теплые, только что из духовки.

Ретт смотрит на бумажную тарелку.

— Ты принесла нам печенье?

Нам? Как он и его соседи?

— Нет, я принесла тебе печенье. — Я покусываю нижнюю губу, опасаясь, что он подумает, будто я прилипчивая, но его кривая улыбка лучится теплотой. Меня это тоже согревает. — Тебе можно это есть?

Улыбка становится шире.

— Да, я могу съесть твое печенье.

Я могу съесть твое печенье.

Ищу на его лице следы сексуального подтекста, но ничего не нахожу.

Облом.

— Они для завтрашней поездки на автобусе.

— Ты принесла мне печенье в поездку. — Ретт пристально смотрит на тарелку. На печенье. И на мое лицо. В замешательстве.

«Пожалуйста, не спрашивай меня, почему, — мысленно умоляю я, — потому что сама не знаю ответа». Если бы я сказала, что просто хотела сделать ему что-то приятное, я бы солгала. Печенье — последнее, о чем я думаю, стоя на крыльце.

Мы неловко стоим на пороге его дома, я — на крошечном крыльце, он — в прихожей, придерживая приоткрытую дверь. Ветер усиливается, посылая холодный ветерок по ступенькам.

Он поднимает волосы с моих плеч и посылает мурашки по моему позвоночнику.

— Хочешь зайти на минутку?

«Ну, а простые белые девушки пьют тыквенное латте?» Да, я хочу войти! Я не применяю свой школьный присказки, чтобы не афишировать свой восторг или отчаяние. Это может испугать его.

— Конечно.

Все еще держа в руках тарелку с выпечкой, я вхожу в дом, когда Ретт распахивает дверь, предлагая войти. Намеренно касаюсь его твердого, атлетического тела, как кошка, — ничего не могу поделать! Он почти не оставил мне места, чтобы войти; очевидно, я должна была прикоснуться к нему.

Одарив его своей самой невинной улыбкой, я вхожу в гостиную, оглядывая периметр. Коричневый диван. Коричневое кресло. Коричневый журнальный столик. Гигантский телевизор. Шнуры повсюду.

Типичная холостяцкая берлога.

Слишком тихо и слишком темно.

— Твои соседи дома?

Ретт закрывает за нами дверь.

— Нет. Они оба в манеже. Рекс — менеджер команды, поэтому он должен убедиться, что все будет доставлено в автобус. Он, наверное, считает оборудование. Эрик с тренером проверяют его лодыжку.

— Хочешь, я поставлю печенье на прилавок?

— Конечно. Подожди, нет. Может, мне лучше положить его в пакет и засунуть в сумку, чтобы ребята не съели все.

Я самодовольно распрямляю плечи, становясь немного выше — он не хочет делиться моим печеньем.

— Хорошая идея.

Открыв четыре ящика на кухне, Ретт находит пластиковый пакет, и мы кладем печенье внутрь, по два за раз, он крадет одно, прежде чем я закрываю пакет. Кладет его в рот, кусает, его ровные белые зубы раскусывают его.

Жуют.

Сухожилия на шее работают, и я смотрю, как он сглатывает, глаза так и тянутся к его горлу.

— Теперь я хочу молока. — Его губы дразнят.

— Хочешь, я принесу тебе стакан?

— Нет, у меня есть вода. — Он берет стакан со стола, запивая шоколадное печенье несколькими глотками. — Это было потрясающе. Спасибо.

Его бедро ударяется о стойку, глаза бросают настороженный взгляд через мое плечо, в окно позади меня.

— Проклятье.

— Что?

— Мои соседи уже вернулись. — Он делает паузу, тишина почти оглушает. В тускло освещенную кухню проникает свет фар, отбрасывая тени на стены. — Э-э, хочешь пойти ко мне в комнату?

Не совсем — я вроде как хочу встретиться с этими засранцами лично, но, зная, что он не хочет этого, киваю головой.

— Конечно. Мы можем это сделать.

Он хватает печенье со стола, и мы идем по темному коридору в спальню. За второй дверью справа его комната; выкрашенная в бежевый цвет, она намного опрятнее, чем я ожидала, и чистая, особенно учитывая, что это был случайный визит. Кровать не застелена, но и покрывала не разбросаны повсюду. По крайней мере, по сравнению с тем, к чему я привыкла.

Стол в углу. Комод у дальней стены. Двуспальная кровать. Синее постельное белье.

Подушки в зеленую клетку.

Интересно.

— Где все твои трофеи? — Я имею в виду, разве парни не вешают такие вещи для хвастовства? Мои бывшие парни всегда так делали. — Полагаю, у тебя их целая куча, верно?

— В подвале у моих родителей.

Должно быть, он не хотел тащить их из Луизианы в Айову.

— У тебя их много?

Ретт босиком шаркает к шкафу и закрывает дверь. Я смотрю, как напрягаются мышцы его спины, когда он пожимает плечами, отвернувшись от меня.

— Пожалуй.

— Значит, ты просто хорош? Они завербовали тебя по доброте душевной?

Это заставляет его усмехнуться.

— Я стараюсь не выглядеть самодовольным засранцем.

Из гостиной доносится звук открывающейся и закрывающейся входной двери. Два громких голоса перебрасываются шутками из кухни, дверцы шкафов распахиваются, как будто их обыскивают.

Кем бы ни были его соседи по комнате, они шумные.

Не обращая внимания на то, что они роются в шкафах в поисках еды, я подхожу к столу Ретта, верчу в руках его ручки, ковыряю одну из них своим зеленым ногтем.

В отличие от моего ноутбука, у парня нет отличительных знаков и наклеек. В отличие от моих тетрадей, его — простые, без каракулей на картонных обложках.

Я оглядываюсь на него через плечо.

Он хочет засунуть руки в карманы и, обнаружив, что на его темно-синих брюках их нет, проводит обеими руками по волосам, выдыхая воздух.

— Что случилось? — спрашиваю я.

— Ничего.

Ладно, Ретт, понимаю, ты не знаешь, как сказать мне, что тебе кажется странным, что я в твоей комнате. Что тебе неудобно, и ты не знаешь, как себя вести. Что делать с собой или c руками?

Я поняла.

Это мило.

Он другой, без сомнения.

Я подхожу к кровати, сажусь на пол возле нее. Откинув голову на матрас и одарив его дружелюбной улыбкой, я пробегаю ладонями по ногам, вниз по черным леггинсам, дергая ткань.

Ретт сдерживает улыбку, неторопливо подходит ко мне, присаживается на корточки и присоединяется ко мне на полу.

Мы оба смотрим на шкаф.

— Ты когда-нибудь нервничаешь перед матчем? Или встречей? Я до сих пор не помню, как вы их называете, — я смеюсь.

— Все это встреча. Часть, где я борюсь с противником — это матч. И нет, я не нервничаю. Обычно нет.

— Потому что ты в этом хорош?

— Может быть, или потому, что я так долго этим занимаюсь, это моя вторая натура. Мое тело на автопилоте, понимаешь?

Я знаю.

— Так было с волейболом. Мои родители отдали меня, когда мне было восемь, и у меня никогда не было перерыва. — Делаю паузу. — Я больше не могла это делать. Но восхищаюсь тем, как ты держишься. Я знаю, это тяжело.

— Иногда.

Ретт не может обмануть меня; я знаю, что такое жизнь спортсмена, и его спорт гораздо более интенсивный и изнурительный, чем волейбол.

— Твоя семья посещает встречи?

— Они приходили на все домашние соревнования.

— Но не с тех пор, как ты приехал в Айову?

— Нет. Слишком далеко.

— Ты ездишь домой?

— Нет. Это долгая поездка, я не хочу ехать один.

Он складывает пальцы на коленях, и я изучаю его руки, изучаю линии вен и изгиб пальцев, его большие, мужские руки.

Держу пари, они грубые.

Держу пари, они способные.

Держу пари…

Я вздыхаю.

Его комната пахнет хорошо, и он пахнет великолепно, Ретт сидит менее чем в дюйме от меня. Его бедро касается моего. Очевидно, это не нарочно — мы ведь говорим о Ретте.

Но он достаточно близко, чтобы нервы в моем теле посылали электрические импульсы в места, которые я бы предпочла, чтобы они не делали, тем более очевидно, что этот парень не заинтересован. Я дура, что настаиваю на этом только потому, что мне любопытно.

Звоню ему. Пишу ему. Принесла ему чертово печенье, господи, о чем я только думала?

Эта маленькая детская влюбленность, которую я, кажется, развиваю, закончится тем, что мне будет больно — или хуже, буду выглядеть полной дурой. Теперь рисую картинки у себя в голове: бедный, невежественный Ретт избегает меня, как чумы, потому что я до смерти напугала его своей напористой натурой.

Может, поэтому я встречаюсь с парнями, которые эмоционально недоступны. Устроить его комфортно со мной оказалось непростой задачей, когда большинство парней были простыми — разрывы всегда простые и легкие. Никто не страдает, потому что никому на самом деле нет дела ни до чего, кроме физического удовлетворения.

Ретт поворачивает голову, когда я выдыхаю; вблизи вижу различные оттенки его радужки. Какие у него длинные ресницы. Шрам на левой брови. Маленькая, обесцвеченная кожа на переносице, где заживает синяк.

Взгляд Ретта скользит по моим губам.

Я же смотрю на деревянный пол под нами, захватывая квадратные метры.

— Знаешь что? Я думаю, здесь достаточно места, чтобы дать мне те советы по самообороне.

— Сейчас? — Похоже, он сомневается.

— У тебя есть идеи получше?

Например, целоваться, просто чтобы узнать, каково это? Может, валяться голышом на кровати?

Ретт кусает себя за щеку изнутри.

— Позволь мне придумать для тебя что-нибудь попроще. Большинство из приемов не сработает в качестве самозащиты.

В комнате тихо, пока он размышляет, и я наблюдаю, как меняется выражение его лица, как крутятся колесики его мозга.

— Хорошо, — говорит он, наконец. — Кажется, придумал. Нам обоим придется встать.

Одним плавным движением он поднимается на ноги.

Ретт наклоняется и протягивает мне обе руки, чтобы помочь мне подняться. Когда он протягивает их ладонями вверх, я медленно скольжу по его коже. Плоть к плоти.

От этого прикосновения мой пульс учащается.

Наши глаза встречаются; я знаю, он тоже это чувствует.

Должен, или я сойду с ума, пытаясь убедить себя, что, между нами, что-то есть, даже если он убежден, что это не так.

— Спасибо, — бормочу я, мое тело все еще гудит от его прикосновения.

— Ты готова?

Мои голубые глаза скользят по гладкой коже его ключицы, по твердой впадине между грудями.

Я готова? О, да, так готова.

— Да.

— Ладно, значит, э-э... — Он вытирает ладони о штаны. — Я думаю, мы сделаем двойной тейкдаун. Так что тебе придется раздвинуть ноги и присесть вот так.

Ретт раздвигает ноги, присаживается на корточки, ладони вверх и смотрит на меня, ожидая, что я скопирую его позу.

— Вот так? — Я нарочно выставляю вперед одну ногу, с выпирающим бедром.

— Нет, не так. — Он встает, нарушив позицию. — Вот, позволь мне показать тебе.

Ретт входит в мое личное пространство, большие руки сжимают мои бедра, перемещая мое тело вправо. Ладони скользят по моему бедру, постукивая по внутренней стороне чувствительной плоти, пока мои ноги не раздвигаются — как будто он постукивает по безжизненному куску мяса. Автоматически. Механически.

Ретт явно в своей стихии, когда дело доходит до борьбы.

— Теперь согни их еще немного и вытяни руки вот так. — Он тащит меня, пока я не оказываюсь в нужном ему положении. — Хорошо. Теперь, когда ты подойдешь ко мне, ты положи свои руки на мои бедра и перемести их на мой зад, голову вниз к животу. — Его гигантская рука гладит область под грудиной. — Попробуй прицелиться сюда.

— Что? — Моя голова качается. — Ни за что! Я этого не сделаю!

Он хмурится, вздыхает.

— Ладно. Я сделаю это с тобой, а потом ты сможешь испытать это на мне.

Я невинно улыбаюсь, мысль о его руках, скользящих вниз по моей заднице, волнующая перспектива. Бонусные очки, если он сожмет её.

— Ладно. Меня это вполне устраивает.

— Подними руки немного выше, вот так, — инструктирует он, демонстрируя.

Ретт выглядит погруженным в работу. Его глаза даже не скользят по моему телу, ни разу, даже когда я выставляю грудь, чтобы проверить его решимость.

— Когда моя голова ударится о твой живот, руки поднимутся и потянут тебя вниз, и ты упадешь на пол. — Он делает паузу. — Просто к сведению.

— Понятно.

— Я постараюсь осторожно опустить тебя.

О боже. Мои девчачьи части трепещут.

— Обычно это делается с разбега и…

— Просто сделай это! — я смеюсь. — Ожидание убивает меня.

— Прости. Я никогда раньше не делал этого с девушками.

— Ретт, просто... Боже мой! — Задыхаюсь, когда его голова ударяется о мой живот, и через несколько секунд меня переворачивают, я лежу на спине, воздух со свистом выходит из моих легких с возбужденным вздохами, дыхание перехватывает, когда его лицо появляется в поле моего зрения.

Нависает надо мной, лохматые волосы лезут в глаза.

— Ты в порядке?

Мои губы раскрываются в радостном возбуждении.

— Да. — Я более чем в порядке, особенно когда его лицо приближается, глаза блуждают по моему лицу. — Ты проверяешь меня на сотрясение мозга? Потому что я в порядке. — Моя голова даже не ударилась о землю.

Он держал меня все время, пока опускал на пол, быстро, ловко и полностью контролируя свои движения. Бесшумно. Устойчиво. Сильно.

Нежно.

— Не могу поверить, что ты только что это сделал, — бормочу я, наслаждаясь его близостью, его руки теперь обхватывают мои бицепсы.

— Черт, мне так жаль.

— Не стоит. Это не то, что я имела в виду.

— О. — Ретт вскидывает голову, отбрасывая волосы с карих глаз. — Что ты имела в виду?

— Это было потрясающе. — У меня перехватывает дыхание, взгляд скользит по его обнаженным плечам. — Это не потребовало усилий.

— Много практики, — говорят его губы.

— Практика делает все совершенным. — Мой ответ, ум блуждает к тому, что еще было бы совершенным с небольшой практикой, мысленно отмечая список: борьба... поцелуи... секс.

Я готова поспорить, что он мог бы дать мне оргазм или парочку поворотом этих мускулистых бедер. Мое тело жаждет выгнуться дугой, таз извивается под ним, в дюймах от того, что, как я знаю, находится внутри его темно-синих штанов.

— Знаешь... — начинаю я, — ты не можешь всерьез ожидать, что кто-то использует это для самозащиты, особенно девушка.

— Я запаниковал, — признается Ретт с милой кривой усмешкой, прикусывая нижнюю губу. Его низкий смех глубоко в груди. — Ты пришла без предупреждения, спрашивая о самообороне.

Мои пальцы пробираются к его волнистым волосам, откидывая выбившиеся пряди, чтобы они не лезли ему в глаза.

— Нет, я пришла принести тебе печенье.

Ретт, кажется, наслаждается моим прикосновением, на мгновение прижимаясь щекой к моей ладони. Большим пальцем провожу по его подбородку, по нижней губе.

— Лорел?

Его лицо приближается на дюйм.

Я делаю глубокий вдох.

Он собирается поцеловать меня.

— Мм?

— Est-ce que je peux t'embrasser?

— Я не знаю, что это значит, — говорю я хриплым шепотом.

— А что ты думаешь, это значит? — Наши рты разделены вздохом, воздух между нами щекочет мои губы. Его мощная грудь касается моей, и на этот раз он не отстраняет.

— Скажи это еще раз.

— Est-ce que je peux t'embrasser? (перев. с фран.: Могу я поцеловать тебя?) — Его рот горячий, около моего уха, теплое дыхание посылает искру вверх по моему животу, увлажняя нижнее белье. — Dis oui, s'Il te plait. (перев. с фран.: Скажи «да», пожалуйста)

Est-ce que je peux t'embrasse. Господи, надеюсь, это означает, что он хочет поцеловать меня. Надеюсь, это означает ...

Дверь спальни Ретта распахивается, ударяясь о стену позади нее, как раз в тот момент, когда мягкие губы Ретта осторожно касаются моих.

— Твою мать. — В дверях стоит тощий парень со светлыми волосами, ноги раздвинуты, в руках свернутая толстовка. — Я что-то прервал? Пожалуйста, скажи «да».

Ретт молниеносно отстраняется от меня, быстрее, чем он перевернул меня на спину, и потеря его тепла оставляет мурашки. Поворачивается, чтобы помочь мне подняться с пола, мои руки сжимают его.

— Какого черта, Гандерсон? Учись стучать.

— Мы только что вернулись домой. Я не ожидал, что у тебя здесь кто-то есть, чувак. Это не моя вина.

— Это все еще моя комната.

Гандерсон трясет указательным пальцем в воздухе, как будто пытается донести до нас мысль.

— Технически в этом месяце она частично моя, так как мне пришлось заплатить часть твоей арендной платы.

Ретт раздраженно вздыхает.

— Гандерсон, убирайся отсюда.

— Эй, эй, эй, давай не будем торопиться. — Он протягивает мне руку и засовывает свитер под мышку, чтобы поприветствовать меня должным образом. — Я Рекс, менеджер команды. А ты…

— Гандерсон, это Лорел.

Я выглядываю из-за внушительной фигуры Ретта и слегка машу его соседу по комнате, несмотря на то что он находится в пяти футах.

— Привет.

— Лорел. — Лицо Гандерсона — не что иное, как идиотская ухмылка, сплошные зубы и глупость. — Чувак, ты Лорел? Ты так чертовски... вау. Я почти готов сказать ему, чтобы он забыл все, что я говорил о тебе.

Когда грубый ублюдок прищуривает на меня свои глазки-бусинки, я тоже прищуриваю в ответ свои голубые.

Затем у придурка хватает смелости спросить:

— Каковы твои намерения в отношении нашего приятеля Рабидо?

— Господи, Гандерсон. — Стонет Ретт. — Убирайся из моей комнаты.

— Это законный вопрос, чувак! Я делаю тебе одолжение.

Ретт деликатно подталкивает своего соседа через порог спальни, протягивая руку размером с мамонта вокруг меня. Она доходит до поясницы, прямо над задницей, и нагревает все мое тело.

Его большой палец случайно оказывается рядом с моей задницей.

Меня так и подмывает пошевелить своей попой.

— Вот почему ты не можешь трахаться, ты знаешь это, верно? — бормочет придурок, когда его выводят в коридор. — Ты даже не можешь шутить о сексе.

Рука Ретта задерживается на моей спине, скользит вверх по позвоночнику, когда его сосед исчезает из виду. Тянется к свитеру, висящему на крючке у двери, его майка приподнимается, когда он поднимает руку, обнажая гладкий живот.

Я пялюсь на его тело.

Рельефный потрясающий пресс. Плоский живот. Предательский признак счастливой дорожки, идущей от пупка, исчезающей за поясом спортивных брюк, таких тонких, что я могу видеть очертания его члена.

Ретт натягивает через голову свитер. Когда он выныривает, чтобы глотнуть воздуха, и стягивает низ к штанам, говорит:

— Я должен отвести тебя домой.

Инстинктивно мне хочется надуть губы. Топнуть ногой. Потребовать, чтобы он разместил меня на полу и положил свои руки обратно на мое тело, где им и место.

— Окей.

Мы идем в мирном молчании мимо девяти разделяющих нас домов. Я безмолвно считаю их, пытаясь насладиться обществом Ретта, переключить внимание, чтобы не зацикливаться на том почти поцелуе в его спальне.

Он собирался поцеловать меня, я знаю.

Это короткая прогулка до моего дома.

— Мне рано вставать, так что... — Ретт медлит, пиная невидимый камешек на бетонной плите. — Спасибо за печенье.

— Удачи завтра. — Я хочу встать на цыпочки, обнять его и поцеловать в щеку.

Хоть что-то.

Что угодно.

— Спасибо.

— Расскажешь, как все прошло?

— Обязательно. — Ретт проводит рукой по своим лохматым волосам, отступая на дорожку перед моим домом. — Спокойной ночи.

— Спокойной ночи.

Ретт: Привет.

Я: И тебе привет! Как все прошло сегодня?

Ретт: Отлично. Выиграл оба своих матча.

Я: Ты едешь домой?

Ретт: Пока нет. Мы останемся на ночь, а утром уедем.

Ретт: В коридоре чертовски шумно — поклонницы этой школы повсюду.

Я: Фанатки?

Ретт: Да, ты знаешь...

Я: Они серьезно тусуются в отеле?

Ретт: Да. Парни обычно говорят им, где мы остановились, и они следуют за автобусом обратно в отель, для гостиничного секса, я думаю.

Я: Могу я задать тебе личный вопрос, который меня не касается? Ты не обязательно отвечать.

Ретт: Конечно.

Я: В твоей комнате сейчас есть поклонницы?

Ретт: LOL, нет.

Я: Почему это смешно?

Ретт: Ты действительно думаешь, что я тот, к кому цепляются фанатки? Обычно они цепляются за других парней, слава богу.

Я: Окей. Хорошо.

Ретт: Это был хороший день. Я чертовски устал — не могу поверить, что эти парни не будут спать всю ночь.

Я: Мне действительно жаль, что я не видела тебя в действии.

Ретт: Ну, я имею в виду, ты можешь, если они не транслируются в прямом эфире, они обычно находятся на одной из спортивных сетей или YouTube. Просто погугли.

Я: Серьезно???

Ретт: Да. Все матчи транслируются по телевидению.

Я: Ну тогда извини меня, я иду искать видео твоей борьбы…

ГЛАВА 12

«Я бы, наверное, трахнула его, будь у меня такая возможность, но насколько неловким будет изучение Библии после этого?»

Лорел

Я его погуглила.

Я не могла остановиться, не хотела.

Галерея изображений Ретта заполняет экран моего компьютера, почти каждая его маленькая фотография в борцовском синглете. Фотографии Ретта младшего школьного возраста. Три победы в чемпионатах штата, отмечаю с гордостью. Рука поднималась после каждой потной победы, иногда ее поднимал тренер или рефери.

Он в фиолетово-желтой синглете из Луизианы. Несколько командных фотографий. В окружении товарищей по команде в тренировочном зале.

Согнувшись в том, что подписано как «защитная стойка».

Там так много его фотографий и статей, что я могла бы часами сидеть и щелкать по ним.

Мое лицо горит от воспоминаний о Ретте в его борцовском костюме, от вида его мускулистых, потных мышц, становящихся все более очерченными с каждым годом.

Защита челюсти и ушей.

Его бедра.

О, Боже мой, его бедра.

Его член под эластичным материалом.

Я смотрю на это место между его ног, прижимая к себе монитор, изучая экран, как извращенка, как похотливый подросток.

Предполагала, что у него великолепное тело, но видеть его полуголым?

Господи, у меня от него трусики мокрые.

Я увеличиваю изображение Ретта: он заложил руки за голову, переводит дыхание, на груди блестит пот под яркими огнями стадиона. Его мускулистые бицепсы напряглись. Вены вздулись от повышенного адреналина.

Обтягивающий черный спандекс, который так мало оставляет воображению.

Чувствительный бугорок между моих бедер пульсирует, и я сжимаю ноги вместе, чтобы облегчить давление, нарастающее там.

Этот сеанс фотопросмотра, серьезно, лучше, чем порно.

Дело только в этом парне? Он настоящий, досягаемый и живет всего в девяти домах отсюда.

Я представляю, как мы могли бы красться мимо наших соседей. Представляю, как он влезает в мое окно и будит меня, уткнувшись лицом мне между ног. Его руки скользят по моей коже, под рубашкой, в белые шорты.

Представляю, как я запускаю руки под лямки этой черной майки, скольжу ими вниз по его мускулистым бицепсам, руки тянутся вниз по влажной, покрытой потом груди.

— Эй, что ты делаешь? — Мой сосед по комнате стоит в дверях, упершись рукой в дверной косяк, выгнув брови.

— Боже мой, Донован, Господи Иисусе!

— Напугал тебя, да? Что ты здесь делаешь?

— Ничего! Господи Иисусе. — Черт, я это уже говорила? — Ты меня до смерти напугал. Ты никогда не стучишь?

Я захлопываю ноутбук с глухим стуком, сердцебиение ускоряется в тревожном темпе.

Он смеется.

— На что ты смотрела? Ты выглядишь странно. — Донован прищуривает глаза. — Твое лицо такое же красное, как и твои чертовы волосы.

— Ничего, Господи, Донован!

— У тебя чертовски виноватый вид. Просто скажи мне, что ты смотришь, и я оставлю тебя в покое.

— Нет, не оставишь.

— Ты права. Так что просто скажи мне. — Его ухоженные брови поднимаются, и любопытный засранец смеется, шевеля пальцами. — Я хочу посмотреть. Научись делиться, Бишоп.

— Нет. — Я обнимаю свой ноутбук. — Мой.

— Скажи мне, что это! — скулит он, входя в комнату, его большое тело заполняет мое личное пространство. Он иногда такой надоедливый.

— Убирайся! — Я говорю, как ребенок, который говорит своему надоедливому брату, чтобы тот убирался из ее комнаты. — Серьезно, я не шучу.

— Ты никогда так себя не ведешь. — Вместо этого он садится на край кровати и кладет подбородок мне на спинку. — Серьезно, ты смотрела порно?

— Серьезно? Нет! — Это было нечто лучшее. Мои трусики такие влажные, что с тем же успехом я могла и смотреть порно.

— Если это не порно, не то, чтобы я осуждаю, то какого черта ты ярко-красная? Скажи мне. — Он поднимает два пальца, как бойскаут. — Никакого осуждения. Я дрочу по крайней мере дважды в день.

Отвратительно.

— Мне не нужно было этого знать.

— Ты можешь сказать мне, прежде чем я повалю тебя на землю?

Повалить меня на землю? Мое красное лицо становится теплее, воображение берет надо мной верх, и я вижу Ретта, борющегося со мной на земле.

Я почти дрожу от восторга.

— Ладно, ты победил. Я рассматривала фотографии Ретта. Он тот парень, который… ну, ты знаешь... — интонация моего голоса передает смысл, и Донован кивает.

— Парень, которому Александра подначила тебя послать сообщение, к которому ты не подкатывала?

— Точно.

— Давайте посмотрим его в действии, давай, давай. — Он нетерпеливо подпрыгивает на кровати. — Ты же знаешь, я не могу устоять перед мужчинами в трико.

Я открываю ноутбук. Ввожу мой пароль ловкими, нетерпеливыми пальцами.

Он заглядывает мне через плечо.

— Ты определенно хочешь написать ему прямо сейчас, не так ли?

— О Боже, конечно. — Я нажимаю на окно браузера. — Так плохо.

— Где он в эти выходные?

— Кажется, он возвращался домой из Пенсильванского университета.

— Штат Пенн? Ву, фантастика.

Донован кладет мой ноутбук к себе на колени, внимательно изучает изображение Ретта на экране. Одну фотография за другой. Щелкает по одной, увеличивает. Изучает его. Щелкает другую, потом еще, и все без единого слова.

— Ну. — Вздыхает мой сосед по комнате. — Он точно не Тэд Стэнвик.

— Тэд? — Возмущенно фыркаю я. — Серьезно, Донован? Какого черта ты о нем вспомнил? Тьфу.

Тэд был парнем, с которым я встречалась в прошлом году в течение четырех долгих, изнурительных месяцев. Такой же великолепный, как и тщеславный. Тэд – стереотипная копия загорелого, высокомерного, привилегированного студента, спортсмена с вращающейся дверью партнеров по постели.

Не знаю, о чем я думала, прыгая на ту карусель; быть его девушкой было эмоционально истощающим.

Секс был роботизированным и рутинным.

Член? Средний.

Свидания? Несуществующие.

Общение? Ещё хуже.

Сравнивать Ретта с Тэдом несправедливо, несмотря на очевидные физические различия.

— Он совсем не похож на Тэда.

Он лучше.

Ретт забавный, обаятельный и освежающе незаинтересованный.

Растерянный. Простоватый. Наивный. Сделайте ваш выбор.

— Что ты собираешься делать?

— Понятия не имею. — Я грызу ноготь большого пальца. — Думаешь, мне стоит написать ему?

Донован кивает, возвращая мне ноутбук.

— Нет, я имею в виду ... что ты собираетесь с ним делать?

— Честно говоря, пока не знаю.

— Он тебе нравится?

— Думаю, да. То есть, да. Начинает.

— Как с чувствами и всей фигней?

Я шлепаю его и сталкиваю с кровати.

— Донован!

Он встает и направляется к двери.

— Я оставлю тебя наедине, но в следующий раз тебе лучше сообщить подробности. Никаких игр с ним. Парни ненавидят это дерьмо.

— Ладно, обещаю.

Держа телефон в руке, я просматриваю нашу последнюю цепочку сообщений.

Печатаю сообщение: Эй!…

Ретт

— С кем ты разговаривал? — Спрашивает Гандерсон, бросая свое долговязое тело на сиденье позади меня. Он вторгается в мое личное пространство, опираясь своими узловатыми локтями на мой подголовник, заглядывая поверх сиденья в мое пространство. — У тебя такой мечтательный вид и все такое.

Мы в автобусе на обратном пути из Пенсильвании после одной из самых больших побед Айовы в сезоне: победы над штатом Пенн с самыми высокими показателями.

Я только что закончил разговор с отцом, когда Гандерсон плюхнулся на сиденье, разговор, в котором я сообщил родителям о четырехсотдолларовом счете за блинную.

— Ты разговаривала с Лорел? Ты сегодня с ней встречаешься?

У меня вертится на языке сказать ему, чтобы он не вмешивался в мои дела, но вместо этого я говорю:

— Это был мой отец. — Я вытягиваю шею, чтобы посмотреть ему в глаза. — Мне пришлось объяснять насчет четырехсот долларов с кредитной карточки.

— Упс, мой косяк. — Мой сосед съеживается. — Как все прошло?

— Ужасно.

— Ему плевать, что ты только что побил Пенн? Я имею в виду, это же, бл*дь, штат Пенн.

— Не совсем, когда дело касается денег, которых у него нет. — Я сужаю глаза в щелочки. — Весь разговор был чертовски дерьмовым.

Дерьмово — это еще мягко сказано. Мои родители, в особенности отец, были так чертовски злы, что весь звонок был в основном его гневом. Он разозлился, и это понятно.

— Я все ждал, когда ты позвонишь, — сказал папа вместо приветствия, когда я набрал его после победы.

— Ты уже видел?

— Да, Ретт, — сказал он саркастически. — Я уже видел. Мы проверяем выписку с твоей кредитной карты и твоих братьев несколько раз в неделю. Я уже несколько дней жду, когда ты позвонишь и просветишь меня.

В трубке повисла мертвая тишина, пока я подбирал слова, чтобы объясниться.

— Нас было пятнадцать человек, и мы пошли обедать всей командой...

— Они сунули тебе счет, — перебил он без тени веселья в голосе.

— Да.

Мой старик фыркнул в трубку.

— Этого бы не случилось, если бы ...

— Если бы я не перевелся? Да, я знаю. — Потому что мои родители никогда не упускают случая напомнить мне о своем разочаровании тем, что я в Айове.

— Полагаю, этим летом ты будешь работать.

— Мне не придется. Мои соседи по комнате делят мою половину арендной платы, чтобы компенсировать деньги.

— Не в этом дело, Ретт.

— Но, папа ...

— А я позвоню твоему тренеру. Это дедовщина полная чушь, ты понимаешь это? Твоя мать вне себя от беспокойства. Что еще они с тобой сделали?

Я плюхнулся на свое место в автобусе, понизив голос.

— Папа…

— Что за операцию они там проводят? — спросил он, повышая голос.

— Папа…

— Не папкай мне, Ретт. Я звоню твоему тренеру. Такого рода дерьмо никогда бы не потерпели в университете Луизианы.

Ничто из того, что скажу, не заставит его передумать, потому что я бросил отличную школу, чтобы стать частью прославленной команды борцов NCAA, чтобы получить больше возможностей, больше внимания и больше стипендиальных денег, и мои родители никогда не позволят мне пережить это.

Я пытаюсь выкинуть из головы весь разговор, стараюсь не обращать внимания на раздраженный, разочарованный голос отца.

Гандерсон смотрит на меня поверх сиденья.

— Скажу так: это хорошо, что я так далеко и не могу поехать домой на перерыв. Мой отец убьет меня.

— Слушай, это отстой. Я понял. — Гандерсон немного колеблется, наклоняется ко мне и обводит взглядом автобус, словно пытается хитрить. — Но давай сменим тему, мы поговорили с парнями…

Господи Иисусе, ну вот, началось.

Жду продолжения.

— Мы говорили обо всех твоих проблемах с девушками и хотим помочь.

— Моих проблемах с девушками? — У меня нет проблем с девушками...не так ли? —У меня нет проблем с девушками, единственные проблемы, которые у меня есть, это то, что вы вмешиваетесь в мои дела.

— Просто выслушай, пока у тебя не начался предменструальный синдром, ладно? Нам нужно кое-что сказать, точнее, записать.

Оглядываюсь и замечаю, что несколько парней с интересом наблюдают за мной, быстро отводя глаза, когда замечают, что я осматриваю автобус.

Прищуриваюсь.

— Так ты и есть тот деревенский дурачок, которого назначили передать сообщение?

Он ухмыляется, довольный, что я понял.

— Именно. Как менеджер команды, я могу быть посланником, но не самостоятельно придумал это потрясающее дерьмо.

В поле моего зрения появляется лист бумаги, Гандерсон разглаживает морщины на подголовнике, откашливается и кивает кому-то в заднюю часть автобуса. Он получает сигнал к началу.

Его голос поднимается на октаву, и парень прочищает горло, как будто собирается произнести инаугурационную речь.

— У нас есть несколько правил, которые, как мы думаем, помогут тебе с кем-нибудь переспать. С тех пор, как ты притащил эту как-её-там, домой, ты ведешь себя как стерва. — Он смотрит на бумагу, потом снова на меня и улыбается. — Эта часть была импровизирована.

— Ты имеешь в виду экспромт?

Гандерсон закатывает глаза.

— Именно это я и сказал.

Ты не можешь спорить с тупицей, поэтому я держу рот на замке.

— Во-первых, ты слишком мил. Ни один из нас никогда не слышал, чтобы ты оскорблял члена другой команды или намекал, что спишь с чьей-то матерью или сестрой. Это ненормально.

На заднем плане один из парней выкашливает:

— Киска.

— Не знаю, заметил ли ты, но девушек привлекают придурки. Только посмотри на Дэниелса и Осборна, если не веришь мне, два самых больших придурка встречаются с двумя самыми очаровательными девушками. Совпадение? Думаю, нет.

— Ты только что назвала Джеймс и Вайолет очаровательными? — доносится крик из задней части автобуса.

— Заткнись, Питвелл, я сам разберусь. — Гандерсон зажимает рот ладонью, как рупором, и ревет в центральном проходе автобуса. — Слово за мной, у вас у всех был шанс. — Бумага в его руках поднимается к лицу. Он театрально откашливается.

— Как я уже говорил, старайся больше оскорблять, чтобы было смешно, особенно в присутствии женщин, и хвастайся. — Он ловит чей-то взгляд и подмигивает. — У тебя статистика лучше, чем у Дэниелса, почему бы тебе не поговорить об этом?

— Да, чувак, какого хрена?

Я скептически смотрю на Гандерсона.

— Вы нарочно пытаетесь превратить меня в засранца?

— Ага. Ты чертовски мил. Может быть, пришло время немного облить это дерьмом.

— Поразительно. Вы, должно быть, думаете, что я действительно тупой, да?

Позади меня кто-то фыркает.

— Новенький, перестань изображать больную задницу и слушай, что он говорит.

Гандерсон закатывает глаза, раздраженный тем, что его постоянно прерывают.

— Спасибо, Дэвис, но я справлюсь.

Он снова обращает свое внимание на меня, к сожалению.

— Что подводит меня к сути: твое прозвище.

— У меня нет прозвища.

— Именно. Поэтому оно тебе нужно. Новичок актуально только в первом семестре, а потом ты уже не будешь новичком. Это будет звучать по-идиотски.

— Ээ…

— Оззи. Зик. Бонер. Пит. Видишь? У нас у всех есть прозвища, так что не будь мелочной сучкой по этому поводу. Мы проголосовали, и мы думаем, что тебя следует называть Квазимодо, потому что вы чертовски уродливы.

Я бросаю ему два средних пальца.

— Пошел. Ты.

— Когда у тебя появится идея получше, дай нам знать. А до тех пор, ты Квазимодо. Кроме того, мы заметили, что ты не пользуешься одеколоном. Никто не говорил, что ты воняешь, но…

— Это охренеть как круто, — рычу я. — Отвали от меня на хрен.

Кипя от злости, я затыкаю уши наушниками, надеясь, что он поймет намек и оставит меня в покое.

Не прошло и двух секунд, как мне на колени падает лист бумаги, и я хватаю его. Сжимаю в кулак. Бросаю его на пол. Он валяется там целых двадцать три секунды, прежде чем я вздыхаю, сгребаю его обратно и наклоняюсь над мусоркой.

Ненавижу мусор.

Список называется «Как стать большим засранцем», и я с отвращением просматриваю его.

1. Оскорбляй своих друзей больше, чтобы быть смешным. Никто не любит слишком хороших людей, особенно женщины.

2. Хвастайся.

3. Придумай себе прозвище.

4. Пиши другим женщинам во время свиданий. Это заставит тебя выглядеть желанным для противоположного пола.

5. Больше одеколона.

6. Когда ты приглашаешь девушку на свидание, не просто спрашивай, скажи ей, что она идет гулять с тобой.

7. Подожди по крайней мере три часа, прежде чем отправлять ей сообщения.

Список — одно дурацкое предложение за другим, и я серьезно задаюсь вопросом, считают ли они меня гребаным идиотом. Это на самом деле их впечатление обо мне, или они действительно просто гребаные придурки?

Я запихиваю скомканный список в рюкзак, когда мы въезжаем на стоянку стадиона, вес всей этой поездки давит на мои плечи. Они может и широкие, но не могут нести так много, и этот месяц был дерьмовым штормом, из которого я не могу найти выход.

Мой телефон звонит.

Эй!…

Лорел.

Я улыбаюсь и отвечаю прежде, чем встаю, чтобы собрать свои вещи.

Я: Эй. Как дела?

Это просто и безлично, но я все еще не понял, почему эта девушка настаивает на дружбе со мной. Почему она все еще пишет, почему флиртует со мной. Почему она принесла мне теплое печенье; я почти уверен, что она испекла его сама.

Я в полном замешательстве.

Я чертовски запутался.

Могла бы перестать притворяться, что я ей нравлюсь, в ту же секунду, как сложил два и два на той вечеринке и понял, кто она.

Лорел: Ты не против пойти куда-нибудь сегодня вечером? Я с несколькими друзьями собираюсь в центр города, в какое-нибудь хорошее место. Хочешь встретиться с нами и поменять пиво на вино?

Вино вместо пива? Кто эта цыпочка?

Я: Наверное, мне лучше остаться дома.

Лорел: Устал?

Я: Что-то вроде того.

Лорел: Ну, если ты передумаешь, ты знаешь, как меня найти.

Я: Спасибо за приглашение.

Лорел: :)

— С кем ты разговаривал по телефону? — Мой другой раздражающий сосед по комнате стоит на цыпочках, пытаясь заглянуть мне через плечо, когда мы идем к выходу. Лучше бы он уже вылез из моей задницы.

— Лорел. — Как будто это вообще его дело.

Эрик толкает меня локтем в спину.

— Чувак, серьезно?

Я хмурюсь.

— Да, серьезно.

Он плетется за мной, волоча свой рюкзак.

Мы идем в очереди, каждый с опущенной головой, усталые, выходя из автобуса гуськом, как мы делаем неделю за неделей в течение сезона.

— Я должен увидеть эту цыпочку. Гандерсон сказал, что она горячая штучка. — Эрик сидит у меня на хвосте, его рюкзак буквально врезается мне в бедро. — Это правда?

— Э-э... — я колеблюсь. — Наверное.

— Гандерсон сказал, что у нее рыжие волосы, насколько рыжие?

— Не знаю, черт возьми, Эрик. Рыжие.

— Так ты встречаешься с огненной киской?

Господи Иисусе, в пятый раз повторяю:

— Я с ней не встречаюсь... и не называй ее огненной киской, черт возьми.

Он усмехается.

— Если ты приложишь немного усилий, то можешь порезать этот пирог. Он сказал, что ты даешь ей синие яйца.

— Может, мне искупаться в дешевом одеколоне, вести себя как придурок и дать себе кличку, чтобы заманить ее?

— Прозвище — есть разница. — Парень снова налетает на меня со своей сумкой.

— Может, заткнешься?

Мы все еще препираемся, когда чья-то твердая рука хватает меня за предплечье.

— Рабидо.

Этот голос. Использование только моей фамилии.

Дерьмо.

Я оборачиваюсь и вижу тренера, который с гримасой дергает себя за козырек бейсбольной кепки с надписью «Борьба Айова», суровые глаза сфокусированы, рот сжат в твердую линию.

— У тебя есть минутка?

— Ээ... — Черт. — Да, конечно.

Он замечает, как я бросаю взгляд на Гандерсона и Эрика и, прищурившись, смотрю на своих соседей.

— Встретимся в моем кабинете. Через двадцать минут.

— Да, сэр.

Мы смотрим, как тренер уходит, наклонив голову, разговаривая с директором по борьбе и нашим тренером по силе и подготовке, направляясь обратно к стадиону, где расположены их офисы.

— Чувак, в чем дело? — спрашивает Гандерсон.

— Не знаю.

Но у меня есть подозрение.

В животе образуется тугой узел, сжимающийся изнутри с каждым шагом к зданию, с каждым шагом в противоположном направлении от моего джипа.

Думаю, до офиса тренера можно добраться за восемь минут. Еще двенадцать, чтобы он позвал меня внутрь. Еще одна, чтобы закрыть дверь, устроиться на сиденье, и ждать разговора.

— Итак. — Он откидывается назад и сцепляет пальцы перед собой. — Расскажи мне, как идут дела.

Тренер опускает руки на стол, снимает с него липкую записку и зажимает между пальцами, ярко-желтую бумажку, с чем-то нацарапанным на ней, что я не могу прочитать. Тренер щелкает по нему средним пальцем, постукивая желтым квадратом взад и вперед, взад и вперед.

Я смотрю на маленький листок бумаги, пытаясь прочесть слова, написанные маркером, жирными черными буквами посередине. Это имя и номер телефона, вот что я различаю.

— Все идет отлично, — вру я.

— Вот как? — Он откидывается назад, принимая задумчивое выражение. — Не хочешь рассказать, почему нам позвонил твой отец, если все так чертовски здорово, Рабидо?

Наклоняется вперед, и деревянный стул под ним протестует с громким скрипом.

— Не знаю, что сказал вам мой отец, сэр, но я вам обещаю, что все в порядке.

Мы сидим в неловком молчании, пока он обдумывает мои слова.

— Знаешь, сынок, у нас в тренерском штабе, как и в университете, строгая политика нулевой терпимости к дедовщине, так что мне понадобится несколько имен.

Мои губы сжимаются.

— Вы знаете, я не собираюсь этого делать, сэр, при всем уважении.

— Я так и думал. — Он хмуро смотрит на меня. — Вы, ребята, и ваше неуместное чувство верности никогда не перестанете меня удивлять. — Пауза. — Я поговорю с капитанами твоей команды о нашей маленькой проблеме, прежде чем она обострится.

— Это не проблема, сэр.

Он сардонически усмехается.

— Сколько вы должны были заплатить по счету?

Мои губы сжимаются. Черт.

Я не знаю, почему он задал этот вопрос; я уверен, что мой отец уже дал ему ответ.

— Четыреста с мелочью.

— И для тебя — это не проблема? Ты занимаешься благотворительностью для голодных, истощенных борцов, о которой мы не знаем?

— Нет, сэр.

— Твой отец недоволен, Рабидо. Он чертовски зол, и мне лично не нравится, когда злые родители жуют мою задницу. У меня есть долг перед вашими семьями предотвратить подобную чушь.

— Мне это известно, сэр.

— Вы также знаете, что вместе со своими товарищами по команде подписали Кодекс чести?

— Да, сэр.

— Без конкретных имен мало что можно сделать. — Он снова делает паузу. — Конечно, я могу отстранить всех.

Бл*дь.

— Сэр…

— Позвольте мне немного подумать над этой проблемой.

— Я понимаю.

— Я буду наблюдать, Рабидо.

Киваю.

— А теперь убирайся из моего кабинета и закрой за собой дверь.

Ему не нужно повторять дважды.

Лорел

Мы не идем в винный бар.

Даже близко.

Я гуляю с Александрой и двумя ее лучшими подругами, Гретхен и Кари, и мы, конечно, не в каком-нибудь шикарном месте; на самом деле, это место — притон.

Кроме того, это дом сбора средств для братства, бар и студенческая вечеринка в одном месте, представьте себе.

В третий раз за вечер я толкаю Алекс локтем, дергаю ее за рукав, наклоняюсь и заглядываю в ее пластиковую пивную кружку. Она должно быть бездонная, поскольку никогда не кажется пустой.

— Пойдем, Алекс, уже поздно. Ты сказала, что мы не останемся надолго.

— Я знаю, но Джонатан сидит за стойкой уже час и почти закончил свою смену. Хочу увидеть его перед отъездом.

Джон является президентом «Sigs», одного из крупнейших университетских братств. Самые большие тусовщики. Глубокие карманы.

Худшая репутация.

Моя кузина трахалась с ним за спиной своего парня неделями.

— Алекс, я уверена, Джон не узнает, если ты уйдешь пораньше. Он переживет, вы оба.

— Я отвезу его домой. — Она перебрасывает свои длинные черные волосы через голое плечо. — Трезвый водитель.

— Что?! Ты обещала подвезти его домой?

— Это не все, что я ему обещала. — Ее смех кокетливый и почти несносный.

— Ты что, издеваешься надо мной? Что Дилан думает об этом?

Она выпячивает нижнюю губу.

— Какая разница? И почему тебя это волнует? Прости, Лорел, я не иду. Если хочешь уйти, уходи.

— На улице холодно!

Температура ледяная, и я уже отмораживаю задницу в обтягивающих черных леггинсах-капри и топе, без куртки, на каблуках.

О чем, черт возьми, я думала, выходя в таком виде?

Я надеялась, что Ретт передумает и выйдет, как только команда вернется в город.

Моя кузина скользит своими стеклянными глазами вверх и вниз по моей одежде. Обтягивающий черный топ с длинными рукавами, но тонкий, как бумага.

— Лорел, — раздраженно фыркает она. — Я не виновата, что ты не захватила куртку. — Когда Алекс скрещивает руки на груди, я понимаю, что разговор окончен, и могу сделать одну из трех вещей: остаться, пойти домой или позвонить кому-нибудь.

Я ломаю голову: Донован на свидании с каким-то новым парнем, с которым познакомился в прошлые выходные на студенческом съезде Сената, а Лана взяла дополнительную смену в банкетном зале, где она работает официанткой. Сегодня свадьба, и она не хотела отказываться от чаевых.

— Ну?

Я отмахиваюсь.

— Не беспокойся обо мне. Я разберусь с этим.

Это не первый раз, когда она выбрала парня, вместо друзей, и этот раз не будет последний; Алекс имеет привычку ставить кавалеров превыше всего.

Несмотря на разговоры об изнасиловании на свидании, которые мы всегда ведем перед выходом на вечеринку, или в любой вечер, когда подают алкоголь, никто не уходит один. Мы приходим вместе, мы уходим вместе.

Если, конечно, она не захочет с кем-то переспать.

Тогда? Все ставки отменяются.

Я прищуриваюсь.

— Пофиг. Я разберусь с этим.

Ее улыбка довольной, избалованной девчонки.

— Напиши мне, когда вернешься домой, чтобы я знала, что ты там в безопасности.

— Потому что, если я этого не сделаю, ты придешь мне на помощь?

Она оскорблено вскидывает подбородок.

— Конечно, приду!

— Тогда почему ты позволяешь мне уйти отсюда? Одной?

— Боже, Лорел, тогда оставайся. Не будь такой сукой.

Я вскидываю руки.

— Я закончила. Я ухожу.

Раздраженно тряхнув головой, ухожу, мечтая о тысяче пикантных подробностей, которые расскажу матери утром, когда позвоню домой.

— Окей. Береги себя! — кричит она. — И напиши мне, когда вернешься домой!

Точно. Как только это произойдёт.

На улице я нахожу угол и прижимаюсь к кирпичной стене. Разблокировала телефон и прокручиваю контакты, пытаясь не обмануть себя.

Я хочу, чтобы меня забрал только один человек, и он дома, возможно, в постели, не хочет выходить и тратить время на знакомство со мной.

Я неуверенно покусываю внутреннюю сторону щеки. Что, если он не ответит?

Но что, если он это сделает?

— К черту. — Слова поднимаются на выдохе, погода такая холодная, что моя бравада превращается в пар.

Имя Ретта освещает мой экран, счетчик тикает вверху.

Одна секунда.

Три.

Восемь.

— Алло?

— Ретт? — Слышу шорох, как будто он лежит в постели и выворачивается из одеяла. На краткий миг я представляю, что он без рубашки, босиком, в одних трусах, а его крепкое тело завернуто только в одеяло.

— Алло?

Он не узнает мой голос?

— Эй. Это Лорел.

— Эй, что случилось? — Он зевает.

— Надеюсь, я не помешала. — Закатываю глаза; как глупо это звучит? Очевидно, он в постели или что-то в этом роде.

Дерьмо. Что, если он не один?

Пфф.

Да, мы ведь говорим о Ретте, конечно, он один.

— Нет, ты ничему не мешаешь. — Он делает паузу. — Я думал, ты сегодня куда-то собралась.

— Я была. Я ... то есть, хочу сказать, — продолжаю болтать. — Мы ходили, я, кузина и ее друзья.

Сжимаю губы.

— Ты что, пьяная набираешь мой номер? — спрашивает он медленно, осторожно.

Я неловко смеюсь, слегка дрожа от холода и нервов. Обнимаю себя, жалея, что у меня нет пальто или хотя бы толстовки, хоть чего-нибудь, чтобы защититься от холода.

— Нет, я трезвая. Трезвая на сто процентов. — Ладно, скорее девяносто шесть процентов, но кто считает? — На улице холодно, а я стою у кирпичного здания. Внутри так громко.

— Ты в порядке?

— Да, я в порядке. Просто немного в затруднительном положении.

Тишина.

— Ээ…

— Ты можешь как-нибудь за мной приехать?

Снова тишина.

Я прямо слышу, как он щурит карие глаза.

— Ты уверена, что ты трезвая?

— Да.

Снова шорох. Похоже, он в движении.

— Где ты?

Я прижимаюсь к камню и улыбаюсь.

— Даффи.

— Даффи, Даффи... — он пытается определить координаты бара. — Окей. Дай мне десять минут.

— Хорошо.

— Возвращайся в помещение, чтобы согреться. Я напишу тебе, когда буду в квартале.

— Хорошо, я так и сделаю. — Сдерживаю улыбку. — И спасибо тебе.

Ретт хмыкает. Я представляю, как он надевает спортивные штаны, натягивает их на худые бедра.

— Сейчас буду.

И он здесь, приехал я имею в виду. 8амечаю его через восемь минут, знакомый черный джип подъезжает к обочине перед захудалым баром.

Я толкаю дверь, делаю одиннадцать шагов по тротуару, сумочка висит на цепочке через правое плечо.

Ретт уже выскочил из машины, подбегает ко мне, опередив у пассажирской двери, его глаза быстро, едва заметно сканируют мое тело.

Я снова дрожу, но не от холода.

— Эй. — Он улыбается мне сверху вниз, обходя стороной, чтобы я могла запрыгнуть.

Делаю паузу перед тем, как забраться внутрь, выдыхая:

— Эй! — И сама рассматриваю его фигуру: серые спортивные штаны низко висят на бедрах. Темно-серая футболка Айовы плотно облегает его широкие плечи. Коричневые кожаные шлепанцы, несмотря на холод.

Пальцы ног виднеются из-под штанов. Мило.

Я задеваю его, хватаюсь за дверь, чтобы не упасть, наклоняюсь слишком близко; Ретт пахнет свежим душем.

Чистый.

Мужской.

Как одеколон, мыло и свежий воздух.

Или может это просто свежий воздух…

Я не могу сказать, приклеены ли его глаза к моей заднице, когда забираюсь внутрь, но на всякий случай медленно поворачиваю бедра. Неторопливо пробираюсь на сиденье. Пристегиваюсь. Смотрю, как он трусцой возвращается на водительское место.

Сдерживаю улыбку, когда он проверяет движение, прежде чем открыть дверь.

Провожу ладонью по прядям своих длинных волнистых волос. Они спадают на одно плечо, гладкие и шелковистые, вниз по изгибу груди.

— Спасибо, что заехал за мной.

— Без проблем.

— Не знаю, как тебя и благодарить.

Черт, это прозвучало пошло? Непристойно? Как будто я предлагала ему заплатить за мою поездку минетом

Почему я думаю об этом? Господи, Лорел, почему ты думаешь о том, что у него в штанах?

Рррр!

Радио начинает играть медленную песню о любви, которую после сегодняшнего вечера я не услышу, не подумав о Ретте. Он протягивает руку, поворачивая кнопку громкости влево. Убавляет звук, так что все, что у нас есть для компании, это звук двигателя машины.

Под уличными фонарями я изучаю его профиль, в животе у меня порхают бабочки. Они поднимаются, распрямляют крылья, начинают трепетать от очертания его нижней губы и изгиба греческого носа.

Ретт откашливается.

— Итак.

Он такой неуклюжий и милый. Я хочу забраться к нему на колени, но почти уверена, что он взбесится, нажмет на тормоза и врежется в столб, ранив нас обоих.

Мы не можем этого допустить, не так ли?

Его запах заставляет меня ерзать на сиденье самым лучшим образом.

Я сглатываю, пытаясь сосредоточиться на дороге.

— И чем ты в итоге занимался сегодня вечером? – хриплю я, возясь с пряжкой на сумочке.

Он ерзает на сиденье.

— Да особо ничем. Принял душ, когда вернулся. Проверил несколько работ.

Дипломные работы, вау, он такой умный.

Боже, как я это люблю.

Ретт бросает на меня косой взгляд, его глаза бегают по моим ногам в темноте. Моей груди. Моим волосам.

— А как насчет тебя?

— Я думала, мы с кузиной проведем спокойную ночь с друзьями. В винном баре или еще где-то, но вместо этого мы оказались у Даффи. Она запала на одного из сигов, и они устраивали там вечеринку сегодня вечером.

— Разве вы с друзьями не договорились не оставлять друг друга в одиночестве? Кто отвезет остальных?

Я смотрю на него с недоверием: он слушал, как мы с Алекс спорили на крыльце той вечеринки о том, что никогда не оставим друг друга в одиночестве?

Думаю, да. Он действительно слушал.

— Я думаю, Алекс планирует привести этого парня Джона к себе домой, ну, ты понимаешь. — Заниматься грязным, бессмысленным сексом. — Значит, ей на меня наплевать, особенно когда она выпьет.

— Не круто.

— Поверь мне, мы повздорили о том, что она позволила мне уйти.

— Повздорили?

— Поговорили. Она разозлилась, что я хотел уйти, пока она пыталась изменить своему парню, который, кстати, тоже был там.

— О. Правда? — Клянусь, я слышу, как он краснеет.

— И раз уж так холодно …

— Ни в коем случае нельзя идти домой одной. — Он кивает, подтверждая мою мысль. Крепче сжимает руль. — Ужасная идея.

— Я рада, что ты был дома.

— Да, это я, старый надежный, — язвительно замечает он. — Всегда дома.

— Ты был первым, кому подумала позвонить.

Потому что если я что-то и узнала о Ретте Рабидо, так это то, что могу на него положиться. Он сильный и надежный, я знаю это всей душой. У него есть качества, которые, как я начинаю понимать, более ценны, чем откровенная сексуальная привлекательность.

Мы быстро добираемся до нашего квартала, поворачиваем направо, потом налево, пока я не вижу оба наших дома.

— Если хочешь, можешь припарковаться у своего дома. Остаток пути я могу пройти пешком.

— Ни за что. Холоднее, чем у ведьмы под си…

— Что, прости? У ведьмы что?

— Ничего.

Сиськой? Он собирался сказать «сиськой»? Не может быть. Не Ретт.

Мои щеки заливает жар.

— В любом случае, спасибо за помощь.

— Без проблем.

Я касаюсь его предплечья.

— Серьезно. Спасибо, что приехал за мной.

— Не за что. Ты не прервала ничего важного.

Прервала.

— И все же я ценю это.

— Я сделаю это для любого из моих друзей.

— Друзья.

Верно.

Прочищаю горло, поправляю сумочку на коленях, мой маленький домик в конце улицы на виду. Ретт притормаживает, останавливаясь у обочины.

Мы сидим в темноте, пока он не заглушает мотор и не открывает дверцу. Идет к пассажирской двери. Открывает ее, как джентльмен, чтобы я могла спуститься, его взгляд находит бледную полоску обнаженного живота, прежде чем с тоской отстраниться.

Это было мимолетно, но я уловила.

Спускаюсь на улицу, один длинный шаг за другим. Он провожает меня до входной двери, позвякивая ключами в одной руке и сжимая сумочку в другой.

Я пробегаю голодными глазами по его телу, ничего не могу с собой поделать. Не видела его больше суток, а теперь, когда я увидела фотографии Ретта в борцовском синглете, ну…

Теперь мое тело не остановить.

Он слегка вздрагиваю, ударяясь спиной о входную дверь. Я смотрю на него в тусклом свете единственной лампочки на крыльце, сквозь прохладный осенний воздух.

— Еще раз спасибо.

— Без проблем.

— Хочешь войти?

Парень переминается с ноги на ногу, засунув обе руки в карманы серых брюк, и непроизвольно натягивает ткань на промежность. Я стараюсь не таращиться на его выпуклость, но не могу.

— Лучше не надо.

У меня опускаются плечи. Лучше не надо? Что это значит?

— Тогда ладно. Думаю, пора прощаться?

Боже, не могу не думать, что это то, что я бы сказала, если бы это было первое свидание.

— Bonne soirée, Лорел. — В темноте трудно разглядеть выражение его лица, потому что нависающий над крыльцом навес скрывает глаза, но я достаточно хорошо вижу его рот, чтобы уловить намек на сомнение.

Нерешительность. Неуверенность.

— Означает ли Bonne soirée, спокойной ночи? — шепчу я, не сводя глаз с его рта.

— Oui. — Его глаза улыбаются на фоне темно-шоколадного цвета, теплые и милые. Скромно и мило.

«Я должна знать, как чувствуются эти губы», — шепчет тихий голос внутри меня.

Я должна знать, как они чувствуются, прижимаясь к моим. Я должна знать, каково чувствовать свежевыбритую кожу его шеи на своей щеке. Как пахнет.

Если не узнаю в ближайшее время, это может быть конец для меня.

Поэтому роняю сумочку на землю рядом с ботинками. Подхожу ближе, наклоняюсь, сокращая расстояние между нашими губами, нашими телами.

Когда моя грудь касается его груди, и я закрываю глаза, чтобы вдохнуть его лосьон после бритья, дыхание со свистом выходит из моих легких. Одеколон, дезодорант, чтобы это ни было, это божественно.

Веки трепещут, закрываясь, когда кончик моего носа касается гладкой стороны его шеи, вдыхая его кожу.

— Лорел, — осторожно хрипит он, выпрямив спину. — Ты пьяна?

Его дыхание пахнет мятной зубной пастой.

Я совершенно уверена, что хочу его облизать.

Прижимаюсь еще ближе, жар, исходящий от его твердого мужского тела, опьяняет сильнее, чем любое ощущение, которое я чувствовала в течение многих лет.

— Нет. — Никогда в жизни не была так трезва. — Я не пьяна... не от алкоголя.

Приподнявшись на цыпочки, мне нужен всего лишь дюйм, чтобы дотянуться до его рта. Грудь прижимается к его груди, мои губы касаются его, оставляя едва заметный след. Тело Ретта застывает, приросшее к крыльцу, дыхание покидает его тело так быстро, что я чувствую, как его сердце бьется в такт моему.

Я целую его один раз, позволяя губам задержаться на углублении в уголке его рта. Целую его снова, наслаждаясь его полной нижней губой. Дугой над верхней губой. Шелковистые. Мягкие.

Мои руки находят прямую дорожку вверх по его мускулистой груди, по твердым соскам. Медленно открывают путь к его челюсти. Приземляются на его бицепсах и остаются там, сопротивляясь желанию сжать мышцы под кончиками пальцев.

Ретт с дрожащим лицом прижимается лбом ко мне, но это не то, чего я хочу. Ничего не делает, чтобы удовлетворить мое ненасытное любопытство – это желание, которое я чувствовала с первой встречи с ним лицом к лицу.

Я хочу, чтобы он поцеловал меня.

Мне нужно, чтобы он поцеловал меня.

Мне нужно знать, существует ли эта связь между нами.

Болезненно медленно, его губы раздвигаются на долю секунды, едва-едва, встречаясь со следующим прикосновением моего рта. Он принимает их нерешительно, неуверенно.

Потом еще и еще, тихий шепот наших поцелуев в темноте.

Наших губ.

Подняв веки, я обнаруживаю, что его веки закрыты, длинные ресницы касаются высоких скул. Ноздри раздулись, дыхание стало ровным. Далеко не удовлетворенная, мои глаза сканируют его испорченное шрамом лицо, прежде чем снова провести губами по его губам.

Я хочу рыдать, когда его рот, наконец, открывается, язык касается моего, низкий стон вырывается из его груди; он длинный, громкий и первобытный. Почти хныканье. Болезненное.

Он дрожит.

Мои руки безвольно падают по бокам, невесомые, тело и нервы теряют центр тяжести, колени дрожат, когда его рот нависает над моим и его восхитительный язык соглашается познакомиться. Наши головы наклонены для лучшего угла.

Боже, я хочу запустить пальцы в его лохматые волосы. Целовать его лицо, брови, сломанный нос.

Он тоже наклоняется ко мне, моя грудь набухла, трется о его твердую грудь, такую твердую, что я чувствую его соски через рубашку. Через лифчик.

Ретт целует меня так, будто действительно хочет этого, жестко, но нежно. Лениво, но уверенно. Твердо и мягко, а потом:

— Tu sens merveilleuse (перев. с фран.: Ты пахнешь чудесно.).

От его хриплого французского бормотания у меня мурашки бегут по спине, вниз, к пальцам ног. Какие бы слова он не шептал, они посылают волну желания через мое сердце, заставляя меня — о боже, — так завестись.

Я хочу свернуться калачиком внутри этих слов. Раздеться в них.

Все, что было между мной и Реттом, начиналось так неправильно, в худшем смысле, а теперь быть с ним ...

Так правильно.

Он мне нравится.

Очень нравится.

Я нахожу в себе силы поднять руки. С жаром провести ими по его животу. Грудине. Ключице. Готовясь обхватить его сзади за шею и притянуть к себе.

— Лорел... — шепчет он, снова прижимаясь лбом к моему лбу. — Лорел.

— Мм?

— Ты... — Он сглатывает. — Ты должна зайти внутрь.

— Я должна?

Он кивает.

— Мне пора.

— Пора? — Но почему?

С пылающим от смущения лицом я забываю о пронизывающем холоде, когда слабо отступаю назад, ударяясь задницей о дверь. Поворачиваюсь, чтобы отпереть ее, возясь с ключом, дрожа всем телом. Слезы щекочут переносицу между глаз.

Я отказываюсь оборачиваться и смотреть на него, поэтому говорю двери:

— Спокойной ночи.

Чувствую, что Ретт колеблется позади меня.

— Спокойной ночи.

Только войдя в холл, осознаю, что руки Ретта ни разу не покидали его карманов, пока я задыхалась.

Ретт

Я не могу войти в свой дом.

Так что сижу в своем джипе, припаркованном перед ним, двигатель все еще работает, руки все еще сжимают руль.

Что, черт возьми, все это значит?

Что за хрень?

Что это было?

Кто-то должен объяснить это, потому что я чертовски запутался.

Лорел поцеловала меня.

Я прокручиваю это в голове снова и снова, откинувшись назад, ударяясь о подголовник. Немигающим взглядом уставился в потолок машины, на широкое пространство коричневой ткани, тяжело дыша, борясь за контроль над ускоренным сердцебиением.

Чувствую мой пульс 140 ударов.

Иисус.

Мои соседи по комнате правы? Я ей нравлюсь?

Не может быть. Это невозможно.

Дрожащей рукой я скольжу по переду своих серых штанов, по всей длине твердого члена, нажимая, но не поглаживая. Я видел, как она откровенно разглядывает меня на крыльце, но отмахнулся от этого как от любопытства. Я не настолько невежественный; знаю, что у меня отличное тело. Я усердно тренируюсь, день за днем.

Это мое лицо не выигрывает конкурсы красоты.

Никогда бы не подумал, что такая девушка дважды посмотрит в мою сторону.

Сейчас? Я в этом не уверен.

ГЛАВА 13

«Он был достаточно умен, чтобы принести презервативы на нашу учебу, так что я уверена, что он отлично справится на экзамене».

Ретт

Я не могу думать ни о чем, кроме этого поцелуя. Не могу выйти на улицу, не бросив украдкой взгляд на маленький белый домик в конце квартала, ожидая, когда она выйдет.

На самом деле, высматривая ее.

Тот поцелуй произошел три дня назад, и с тех пор я ее не видел и не получал от нее вестей; не то, чего я ожидал. Не то, чтобы мы встречались, и это не значит, что она обязана.

Тем не менее…

С одной стороны, я чертовски разочарован, что не получил от нее весточки, а с другой ― сомневаюсь, что она ждала моего сообщения.

Дерьмо.

Я сижу, размышляя, не в силах сосредоточиться на бумагах, сложенных передо мной. У моих друзей не возникло бы никаких проблем с выяснением этого дерьма; они бы написали ей без колебаний, вероятно, в ту минуту, когда сошли с ее крыльца.

Тупо смотрю на эссе, мысленно сочиняя текст для Лорел, прежде чем напечатать его, и чертовски надеюсь, что она примет это случайное сообщение.

Я: Привет.

Лорел: Эй, незнакомец! Мне было интересно, куда ты запропастился.

Черт возьми, я был прав — она ждала, что напишу ей первым. Иногда я такая задница.

Я: Исправляю бумаги и учусь в библиотеке.

Лорел: Какой именно?

Я: Публичной. За Бродвеем.

Лорел: Ты ведь не прячешься?

Я: LOL, нет.

Возможно.

Лорел: Как ты отнесешься к компании?

Моя грудь расширяется, затем сжимается, сердце колотится.

Черт, да, я хочу ее компанию ― чертовски скучаю по ее красивому лицу. Ее ярко-рыжим волосам и кокетливой улыбке. Как она касается моей руки кончиками пальцев.

Я: Тебе, наверное, стоит притащить сюда свою задницу.

Лорел: Будь осторожен — звучит подозрительно, как будто ты флиртуешь…

Я: Делаю все, что в моих силах.

Лорел: Это было хорошее начало, я буду через двадцать минут. Иду.

Я: Хочешь, я приеду за тобой?

Лорел: Не волнуйся, я справлюсь ;)

Дерьмо. Если она идет пешком, значит, ее нужно отвезти домой, а мы знаем, чем это закончилось в прошлый раз — когда я растерялся на ее крыльце.

Я освобождаю место на столе, складываю скудное количество школьных принадлежностей на блокнот и выпрямляю стулья. Провожу обеими руками по волосам, расчесывая пальцами это дерьмо. Я опускаю взгляд, бегло осматривая свою клетчатую фланелевую рубашку на предмет пятен.

Закатываю рукава до локтей.

Встаю, чтобы расправить джинсы, слишком поздно понимая, что я прихорашиваюсь, как гребаная девчонка.

Для девушки.

Сажусь обратно и смотрю на вход. Проверяю отметку времени в сообщении Лорел и смотрю на часы.

Прошло восемь минут.

Одиннадцать.

Пятнадцать.

В девятнадцать минут я сажусь прямо, когда двери у входа открываются, и за ними следует прохладный порыв ветра, который чувствую со своего места в углу.

Лорел останавливается в дверях с рюкзаком на плече, осматривая периметр, выискивая меня.

Я использую это время, чтобы проверить ее.

Узкие джинсы. Коричневые полусапожки. Зеленая клетчатая рубашка, темно-синий жилет. Огненно-рыжие волосы, распущенные волнами ― достаточно волнистые, что даже я знаю, что это не произошло естественно.

Она замечает меня. Начинает пробираться ко мне, не сводя глаз с моего стола.

С меня.

Она улыбается мне, когда подходит к столу.

― Эй.

Прикусывает розовую нижнюю губу.

― Привет.

Ладно, что теперь?

— Мы подходим друг другу, ― тупо выпаливаю я, мы оба одеты в клетку.

В уголках ее глаз появляются довольные морщинки.

― Похоже на то.

― Я оставил тебе место, ― смеюсь, а Лорел оглядывает почти пустую библиотеку.

― Не совсем центр активности, не так ли?

― Нет. Вот это мне и нравится.

― Я тебя не виню. Это хорошо. ― Положив рюкзак на стул, она расстегивает его и достает ноутбук. Тетрадь. Ручку. ― Ты можешь поверить, что никогда здесь не была?

― Ты легко нашла это место?

― Да. Для этого и нужен GPS.

Она кокетливо подмигивает, снимает жилет и вешает его на спинку стула.

― Ты воспользовалась GPS, чтобы добраться сюда?

― Ты никогда не пользовался путеводителем?

― Э-э, нет?

― О боже, мы с друзьями все время так делаем. Это единственный способ добраться сюда.

Лорел колеблется. Заправляет выбившуюся прядь за ухо, собирает волосы и перекидывает через правое плечо красным водопадом.

Такая чертовски красивая.

Она садится и откашливается.

― Над чем ты работаешь? Оцениваешь работы?

Я качаю головой.

― Оценивал, но сейчас я редактирую свою статью для Европейского союза и внешней политики.

― Вау. Это звучит... это звучит…

― Чертовски скучно?

― Это не то, что я хотела сказать. Совсем, ― она смеется, прикрывая рот ладонью, чтобы заглушить смех. ― Ты когда-нибудь делал уроки в автобусе?

― Мог бы, если бы товарищи по команде оставили меня в покое.

― Что ты имеешь в виду?

― Ну. ― Я откладываю ручку. ― Когда мы возвращались домой в прошлые выходные, они половину пути катались на моей заднице, раздавали советы по свиданиям и прочее дерьмо.

Ее брови хмурятся, привлекательно сжимая переносицу очаровательного носика.

― Советы по свиданиям? Например?

― Самые дерьмовые, худшие советы. Наверное, думали, что я возьму их и буду выглядеть перед тобой тупым у*бком. ― Ее глаза расширяются. ― Прошу прощения за мой французский.

Лорел шлепает по моей руке на мой каламбур.

― Мило.

Я наклоняюсь.

― Понимаешь, мне сказали, что, когда я рядом с девушкой, то должен оскорблять своих друзей, чтобы быть смешным.

― Ээ…

― Как бы ты себя чувствовала, если бы была на свидании, а парень все это время переписывался с другими?

― Мне бы это не понравилось. ― Она наклоняет голову. ― Они велели тебе это сделать?

― Ага. Чтобы моя партнерша подумала, что я важная персона.

― Это... вау. Я даже не знаю, что сказать. Это действительно дерьмовый совет.

― Я знаю.

― Они не... ― Голос обрывается. ― Хм, они не сказали тебе, как пригласить девушку на свидание, не так ли?

― Нет, ― фыркаю я. ― Слава богу.

― Почему? Думаешь, тебе это не нужно?

Когда я наконец улучаю момент, чтобы изучить ее реакцию, она внимательно смотрит на меня, голубые глаза сияют, губы сжаты в решительную линию. Ожидает.

― Я этого не говорил.

― Знаешь, ― медленно произносит она, ― если хочешь попрактиковаться... ты всегда можешь притвориться, что приглашаешь меня на свидание.

Девушка небрежно пожимает плечами, но румянец на ее щеках и сверкающие глаза говорят о другом.

― Не знаю, что сказать. ― Это правда, я не знаю — ни для нее, ни для любой другой женщины, особенно когда меня ставят в затруднительное положение.

― Попробуй, ― настаивает она с нежной улыбкой. ― Я не кусаюсь.

Смотрю в потолок в поисках ответов. На книжные полки. Через библиотеку на абонементный отдел.

Лорел издает смешок.

― Вот это да. Может, тебе действительно нужна помощь. ― Пауза. ― Давай, спроси.

― Ты просто хочешь, чтобы я притворился?

Наступает долгая пауза.

― Конечно. Притворись, что спрашиваешь меня.

― Притворяться?

Короткий кивок.

― Ммммхмммм.

Я откидываюсь на спинку стула, изучая ее слегка опущенные уголки розовых губ. Непоколебимый взгляд глаз, которые слишком широко раскрыты. Румянец, расползшийся по ее прелестной шее к гладким щекам.

― Хочешь как-нибудь со мной встретиться?

― Ну вот, это было так трудно? ― она шепчет.

― Наверное, нет.

Губы Лорел приоткрываются в слабой улыбке.

― Легко.

― И что происходит потом?

Она выпрямляется в кресле. Откидывает волосы.

― Ну, потом я бы наклонилась вот так. ― Она наклоняется, скрестив руки на столе. Шепчет: ― Я бы задыхалась, и мое сердце колотилось бы, и сказала бы что-то вроде: «Мне бы это понравилось».

Иисус.

Проходит несколько мгновений тишины, слышно только тиканье часов на стене. Наше дыхание. Стук моего сердца, отдающееся в ушах.

Шелест бумаг на стойке регистрации.

― Ретт? ― Ее голос достаточно громкий, чтобы я мог его услышать едва слышный вздох.

― Лорел, ― поддразниваю я.

― Почему ты не пригласил меня на свидание?

Между нами повисла напряженная тишина, вопрос повис в воздухе.

Она даже не может смотреть на меня, когда говорит это.

Моя голова качается.

— Это просто не то... что ты имела в виду.

― Почему бы и нет?

Я неловко ерзаю на стуле, не зная, что сказать. Имею в виду, что не собираюсь начинать изливать миллион вариантов, почему она не в моей лиге. Что она прекрасна, а я нет. Как набор, мы не совпадаем. Что я должен быть гребаным тупицей, чтобы пригласить такую девушку на свидание ― бредовым гребаным тупицей.

Я смотрю на нее через стол. Розовые щеки, чернильные ресницы. Чистая кожа и идеальный нос. Кремовый цвет лица. Блестящие атласные волосы. Большие сиськи и тонкая талия.

Господи, она...

Она не похожа ни на что, что я когда-либо видел.

И по какой-то долбаной причине она, кажется, думает, что я что-то значу. Хочет провести время со мной. Узнать меня получше.

Это…

Сбивает с толку.

Нереально.

― Ты серьезно?

― А почему бы и нет?

Потому что. Потому что вся наша дружба началась как шутка, глупая гребаная шутка, в которую нас втянули мои идиоты-соседи по комнате и ее кузина. Лорел не написала бы мне. Никогда бы не флиртовала, не занималась секстингом. Никогда бы не подошла ко мне во время той вечеринки.

Черт, не могу перестать бороться с собой.

Если я такой ужасный, тогда почему она поцеловала меня на крыльце?

Она поцеловала меня.

Такое дерьмо не случается с парнями вроде меня. Когда-либо. Знаю это, и все остальные тоже. Это универсальный закон, и кто я такой, чтобы сбрасывать гравитационное притяжение?

Я не слепой и уж точно не тупой.

Поднимаю глаза.

― Ты действительно хочешь знать, почему я не пригласил тебя на свидание?

Лорел смотрит на стол, избегая моего взгляда, изображая внезапный интерес к своей английской работе, к колпачку от ручки, открывая и закрывая его. Даже с опущенной головой я вижу, что ее щеки пылают, и она явно сбитая с толку.

― Почему я не пригласил тебя на свидание? ― Господи, да что со мной такое? Почему все время повторяюсь? Я хуже, чем чертов попугай.

― Пожалуйста, перестань так говорить, ― умоляет она, приобретая более темный, нелестный оттенок розового.

― Я просто не знаю... что... происходит? ― Серьезно, почему я такой болван? Как будто шагнул в параллельную вселенную, в какой-то долбаный эпизод из «Сумеречной зоны».

Я вижу, как у нее подергиваются губы. Явно взволнованная моим тусклым ответом, Лорел избегает смотреть мне в глаза.

― Не обращай внимания, Ретт. Просто отпусти.

― Лорел…

― Пожалуйста, перестань говорить об этом. Забудь, что я сказала.

Слишком поздно. Сжимаю губы, сбитый с толку.

― Не знал, что ты хочешь, чтобы я пригласил тебя на свидание.

― А теперь знаешь. ― Она смотрит на меня в замешательстве. Ее красивые брови изгибаются. ― Я неделями флиртую с тобой и пишу тебе сообщения. Принесла тебе печенье. Позвонила тебе, чтобы ты забрал меня из бара посреди ночи. Поцеловала тебя на крыльце.

Теперь она тяжело дышит, расстроенная. Прищурившись, смотрит на меня своими голубыми глазами.

― Что, по-твоему, я делала все это время?

― Не знаю, черт возьми, Лорел. Дружишь со мной? ― Насколько глупо это звучит? Я вскидываю руки. ― Я думал, мы учимся. Что, ты думаешь, мы делали?

― Но я поцеловала тебя.

Верно. Но я спрашиваю недоверчиво:

― Это был какой-то вызов?

― Как ты можешь спрашивать меня об этом? Ты думаешь, я такая девушка?

― Лорел... ― В моем тоне звучит предупреждение.

― Я думала, ты ждешь подходящего момента, чтобы пригласить меня на свидание, ― выпаливает она. ― Не могу поверить, что сказала это. Я не приглашаю парней на свидания. Никогда в жизни не приглашала парней на свидания, и не начну с тебя.

― Я не пытаюсь тебя расстроить, просто чертовски запутался.

― Запутался? Потрясающе. ― Смех, который выходит из ее горла, почти маниакален. Теперь она вскидывает руки в воздух, побежденная. ― Это просто потрясающе. Мы можем забыть весь этот унизительный разговор?

Хм, вряд ли. Никогда.

Это дерьмо будет выжжено в моем мозгу навсегда.

― Я так не думаю. ― Качаю головой, напоминая, что мне, наверное, надо постричься, пока не ослеп. Они уже слишком длинные для Единого кодекса борьбы Айовы.

― Мы можем поговорить об этом?

Господи Иисусе, что я говорю?

Вот только она качает головой. Собирает свои вещи. Складывает книги и закрывает ноутбук.

― Нет. ― Лорел поспешно запихивает все в свой черный рюкзак, застегивая его с громким «рррр». Сердито. Осознано. Расстроено.

― Мне так неловко. ― Она резко встает. ― Я ухожу.

Надевает свой жилет.

Взваливает сумку с книгами на свои стройные плечи и кивает мне, подбородок дрожит, я вижу, что она на грани слез. Удирает от моего стола, натыкаясь по пути на книжные полки и периодические издания.

«Иди за ней, идиот!» ― кричит логическая часть моего мозга. Иди за ней…

Но я никогда не был сообразительным, и никогда не заставлял девушку плакать — не за всю свою гребаную жизнь. Итак, я сижу на заднице в шоке, библиотечные часы громко тикают секунду за невыносимой секундой.

Она проходит весь путь до входа в библиотеку, прежде чем мой мозг улавливает здравый смысл и заставляет меня встать, чтобы последовать за ней, оставляя все свое дерьмо на столе. Мчусь к двери, врываюсь в прихожую.

Я толкаю тяжелые стеклянные двери, выхожу на холодный ночной воздух, смотрю налево, смотрю направо.

Смотрю, как она идет по центру тротуара к кампусу, стуча каблуками по тротуару. Голова опущена. Плечи, ссутулены.

Дерьмо.

― Лорел! ― я зову ее по имени сквозь морозный воздух, слова выходят с облаком пара. ― Дерьмо. Лорел, стой!

Она останавливается, чтобы обернуться, ее пылающие волосы вспыхивают в свете уличных фонарей.

― Оставь меня в покое, Ретт. Пожалуйста.

― Черт возьми, остановись! ― Мой длинный шаг перескакивает через две ступеньки, пока я сам не оказываюсь на середине тротуара. ― Куда это ты собралась?

― Зачем ты меня преследуешь? Что ты можешь сказать прямо сейчас, что заставит меня чувствовать себя менее задницей?

Я умоляюще поднимаю руки.

― Господи, Лорел, помоги парню. Скажи мне, что здесь происходит. Пожалуйста.

― Прекрасно! Хочешь, чтобы я объяснила? Ты мне нравишься, ясно? Просто чтобы прояснить, что здесь происходит.

Отступаю назад.

― Я тебе нравлюсь?

― Да, идиот! ― Она качает головой. ― Да. Ты мне нравишься. Как ты можешь до сих пор этого не понять?

Я открываю рот. Закрываю его.

Кажется, меня сейчас стошнит. Меня вырвет прямо здесь, на тротуаре перед зданием муниципалитета и библиотекой. Я никогда не приглашал девушку на свидание ― никогда — и не знаю, смогу ли начать сейчас.

Ни такую, как она. Ни такую, которая выглядит, как она.

Я делал все возможное, чтобы не судить ее только по внешности, но какого черта такая девушка, интересуется мной? Я, бл*дь, без понятия. Без малейшего понятия.

Слабая улыбка, которой она меня одаривает, печальна; моя реакция на нее бьется глубоко в груди, сердце колотится так сильно, что я чувствую его под ложечкой.

Срань господня, я нравлюсь Лорел Бишоп.

Хотя…

― Ты это серьезно, или потому, что тебе меня жалко?

― Жалко тебя? ― Лорел возвращается ко мне, ее прекрасные волосы трясутся и блестят в свете ламп. Боже, она красивая, такая милая и забавная и чертовски не в моей лиге. ― С чего бы мне тебя жалеть?

Она делает один шаг, потом другой, пока я не смотрю на нее сверху вниз, ее макушка встречается с моим подбородком. Теплый свет проникает через окна, освещая ее алебастровую кожу, когда она поднимает лицо.

Я нерешительно поднимаю руки, не зная, куда их девать — куда она мне позволит.

Устраиваюсь на ее руках, мои ладони достаточно большие, чтобы обхватить ее бицепсы, фланелевая ткань ее рубашки мягкая под моей грубой кожей. Я смотрю, как ее ноздри раздуваются, зрачки расширяются, а глаза сверкают.

― Прости, что я такой идиот.

Она возражает под моим прикосновением.

― Все в порядке. Я поняла.

― Вернемся внутрь, ― бормочу я, хватая кончик ее шелковистых волос и потирая его между пальцами. ― Давай заберем мои вещи и отвезем тебя домой.

― Ладно.

Один шаг ― и она рядом со мной, протягивает руку между нами, скользит своей маленькой ручкой в мою. Она кажется хрупкой и маленькой, в противовес моей. Я смотрю на наши сцепленные руки, понимая, что, должно быть, шокирован, потому что, увидев мое лицо, она пытается отдернуть руку.

― Прости.

— Нет, все в порядке. Я просто не…

― Не привык?

Это преуменьшение века.

― Можно и так сказать.

― Я не хочу навязываться тебе. ― Лорел хмурит брови. ― Хочу, чтобы я тоже нравилась тебе, а не подавляла тебя.

Мы в вестибюле здания между главными дверями и входом. Он старый, темный и слабо освещенный. Пол выложен серой плиткой. Стены из черного мрамора. Тяжелые стальные двери, закрывающие все пространство.

Я снова смотрю на наши руки. У стальных входных дверей.

Раздумываю.

― Ретт?

Не знаю, что на меня нашло, но вдруг я отпускаю ее руку, хватаю за бедра и веду к холодному мрамору. Она не протестует. Не подвергает сомнению мои действия.

Под вывеской общественной библиотеки, на которой блестящими золотыми буквами начертано имя каждого директора библиотеки за последние пятьдесят лет, я прижимаю к стене прекрасную Лорел Бишоп.

Она тяжело дышит еще до того, как я наклоняю голову, чтобы вдохнуть нежное место под ее ухом, откидывая ее волосы в сторону. Они шелковистые, блестящие и пахнут охренительно.

Я щелкаю кончиком языка по мочке ее уха, гадая, откуда взялась эта бравада.

Когда она откидывает голову назад, с губ Лорел срывается вздох.

Я прижимаюсь губами к ее шее, отчаянно желая пососать. Обхватываю ее бедра кончиками пальцев и шепчу на ухо.

― Tu me rends fou pour quelques semaines. (перев. с фран.: Ты сводишь меня с ума уже несколько недель).

― Что ты сказал? ― спрашивает она со вздохом, наклоняя голову, давая мне доступ к бледной колонне ее шеи.

― J'ai peur de t'aimer. (перев. с фран.: Я боюсь позволить себе полюбить тебя). ― Под маской двусмысленности, зная, что она не сможет понять, я шепчу слова, которые приберег только для себя: ― Je te veux tellement. (перев. с фран.: Я так сильно хочу тебя).

Мои руки пробегают по ее бедрам, прижимая ее к холодной черной стене. Темнота ― мой союзник. Последнее, что я хочу, чтобы она увидела, это выражение любви на моем лице. Щенячьи глаза и мольба.

Правда в том, что я чертовски сильно хочу ее.

Хочу, чтобы я нравился ей так, чтобы это не имело ничего общего с дружбой.

Хочу…

Хочу поцеловать ее и прикоснуться к ней, и, боже, как я хочу заняться с ней сексом.

Говорю ей это ртом, в мраморном вестибюле, медленно скользя языком по ее языку. Легкое покачивание таза. Я сгибаю колени, чтобы ей не пришлось стоять на цыпочках, протягиваю руки и, обхватив ее зад ладонями, легко поднимаю.

Когда ее ноги отрываются от земли, я прижимаю ее спиной к стене, чтобы Лорел не упала, и задыхаюсь от удивления. Ее ноги обхватывают меня за талию, но в наших поцелуях нет ничего срочного. Они ленивы, медлительны и нерешительны. Мягкие. Нежные.

Я прикасаюсь губами к ее подбородку.

Это совсем не похоже на тот неловкий поцелуй на крыльце; может, он и спокойный, но меняет жизнь.

Лорел проводит носом по моей челюсти. Подносит руку к моей щеке и гладит по лицу.

― Целоваться в библиотеке ощущается кощунством.

― Как это?

― Не знаю, просто так, ― она смеется. Я ставлю ее на ноги, неохотно разделив наши тела.

― Пойдем. ― Она берет меня за руку. ― Давай выбираться отсюда.

Я: Во сколько у тебя завтра занятия?

Лорел: В десять пятнадцать. У тебя?

Я: Мне нужно быть в кампусе в десять. Хочешь, я зайду за тобой утром, и мы пойдем вместе?

Лорел: Конечно, я бы с удовольствием. Хочешь встретиться снаружи в первом квартале? Пересечение Дорсета и Вайноны?

Я: Нет. Я зайду за тобой домой. 9:45?

Лорел: Это звучит прекрасно.

ГЛАВА 14

«Его лицо — это то, что я называю подходящим».

Лорел

Я проверяю свои волосы, по крайней мере, полдюжины раз, еще раз пробегаю ладонью по распущенным волнам, чтобы пригладить их, и перебрасываю через плечо, когда заканчиваю. Наклоняю голову то в одну, то в другую сторону, и свет падает на мои большие золотые серьги-кольца.

Добавляю еще один слой черной туши. Блеск для губ.

На мне темно-синяя футболка с длинными рукавами, поверх нее я набрасываю жилет. Черные леггинсы. Высокие черные сапоги.

Я хочу выглядеть мило, но не так, чтобы слишком старалась, так как Ретт не судит меня по моей внешности. Заметила, что он сосредоточен на мне. Ни на волосах, ни на лице, ни на груди.

И все же я хочу выглядеть мило — для него.

Удовлетворенная своим отражением, выключаю свет на выходе из ванной, собирая рюкзак, телефон и солнечные очки.

Расстегиваю жилет, чтобы мои сиськи были видны.

Ловлю отражение в зеркале у двери, придаю объем волосам.

Ретт неторопливо идет по улице в момент, когда я выхожу из дома, сумка перекинута через его широкое плечо, одна рука держит ремень, другая засунута в карман его темных, мешковатых джинсов.

Его непослушные волосы прикрывает синяя бейсболка, и я вижу, как из-под нее торчат завитые концы. На нем серый свитер хенли надетый поверх белоснежной футболки, так как из-под воротничка выглядывает ослепительно белая ткань.

Боже, этот парень произрастает во мне, как трава.

— Доброе утро. — У него глубокий баритон, настолько насыщенный, будто он только что проснулся, такой сексуальный, что у тебя внутри все дрожит.

— И тебе привет. — Я поднимаю свое подношение. — Голоден?

Два ванильных протеиновых коктейля.

Ретт с удивлением берет один.

— Спасибо.

— У меня в рюкзаке ещё есть бутылки с водой.

Его брови взлетают вверх.

— Неужели?

— Одна для тебя, одна для меня.

Мы начинаем бодрую прогулку под утренними облаками, постепенно пасмурное небо затягивается над головой, похоже, надвигается дождь. Я отодвигаюсь на несколько дюймов влево, ближе к внушительной фигуре Ретта.

Касаюсь локтем его руки. Раз. Два.

Смотрю, как он прикусывает щеку, чтобы не улыбаться. Чтобы занять себя, он открывает протеиновый коктейль и делает большой глоток, кадык подпрыгивает, когда он глотает, улыбаясь поверх бутылки.

— Какое у тебя сегодня занятие?

— Астрономия.

— Астрономия?

Я смеюсь, делая глоток коктейля.

— Да. Мне нужно было выполнить научное задание. На первом курсе я еле волочила ноги, так что теперь придется смириться. — Я бросаю на него косой взгляд, разглядываю бейсболку, волосы вокруг ушей. — А как насчет тебя?

Мы подходим к переходу, останавливаемся, чтобы проверить движение.

— Глобальная экологическая политика и переговоры.

— Мои глаза только что вылезли? — я смеюсь. — Потому что это звучит напряженно.

— Так и есть.

— Как ты справляешься?

Эти здоровенные плечи поднимаются от пожатия.

— Просто знаю.

Дует прохладный ветерок, и я подхожу еще ближе, мое тело жаждет физического контакта.

— Тебе холодно? — спрашивает он, нахмурив брови. — Хочешь вернуться за курткой?

— Нет. Я буду в порядке, как только попаду внутрь. — Это моя вина, что я хотела выглядеть мило, а не опухшей от толстого пальто.

— Ты уверена?

— Да. — Я дрожу.

В моем воображении рука Ретта движется вверх и вниз по моей спине, делая то, что ты делаешь, когда пытаешься согреть кого-то. Прижимаюсь к нему, устраивалась у него под мышкой. Наслаждайся его теплом.

Удовлетворенно вздыхаю.

Вместо этого мы маршируем по кампусу в направлении научного корпуса в комфортной тишине. Приятно быть рядом с ним, и когда мы приближаемся к моему зданию, я испытываю искушение встать на цыпочки и показать ему, как…

— Эй, Ретт! — сзади раздается женский голос.

Вместе мы поворачиваемся.

В десяти футах от меня стоит хорошенькая брюнетка, застенчиво сжимая в руках стопку книг. Она невысокая, бойкая и оглядывает его с ног до головы.

— Привет, Моника.

Ах, так он ее знает.

Она бросает на меня быстрый взгляд, но ослепительно улыбается.

— Ты придешь в учебную группу на этой неделе?

— Не уверен. Я занят своими записями, так что... — Голос Ретта обрывается. — Не знаю, может быть.

— Если ты занят, может быть, мы как-нибудь это изменим? — Она краснеет и прячется в зимнее пальто. — Уверена, остальные будут рады видеть тебя там.

А под другими она подразумевает себя.

Девушка полна надежды.

Что-то у меня в животе скручивается, обвивается вокруг сердца и сжимается.

Моника влюблена в Ретта.

Дерьмо.

Моника влюблена в Ретта, и она в его группе весь семестр.

Тьфу.

Не собираюсь лгать, неуверенность выливается в ревность, и в движении, которое я позже классифицирую как откровенно территориальное, беру его под руку, расслабляя свою руку на его бицепсе. Его мышцы инстинктивно сгибаются под моей ладонью.

Глаза Моники скользят по этой руке, приземляясь и останавливаясь там. Когда ее рот складывается в маленькое «о» понимания, моя внутренняя сука делает кулачную помпу, устраивает парад и машет зрителям.

Да, верно — он мой.

— О. Окей, ну... хорошо. — Тускло-коричневый хвост Моники развивается на ветру. — Думаю, увидимся в классе.

Ретт кивает, ничего не понимая.

— Да.

— Пока. — Она убегает, и мы оба смотрим, как девушка торопливо исчезает в университетском союзе. Я держу Ретта за руку, рядом с его теплым, разгоряченным телом.

Моя рука крепко сжимает его мускулы, прежде чем отпустить и отступить.

— Спасибо за компанию.

— Без проблем. — Он смотрит на землю, потом на меня, волосы лезут ему в глаза. — Хорошего дня.

— Тебе тоже. — Я улыбаюсь. — Что ты делаешь потом?

— Практика. На этой неделе у нас домашняя встреча.

Мои брови взлетают до линии волос.

— Правда?

— Да. — Он делает паузу. — Это на арене.

Арена огромная.

— Разве не там баскетбольные матчи?

— Именно.

— Поразительно. Так много людей приходит?

Ретт смеется, засовывая пальцы под бейсболку и поправляя ее. Играет с козырьком, крепче прижимая его ко лбу.

— Да. Много.

— Как бы ты нашел меня в такой толпе, если бы я появилась? — игриво поддразниваю его.

— У меня такое чувство, что тебя трудно не заметить. — Он смущенно опускает голову.

Так чертовски очаровательно.

— Я бы с удовольствием пришла посмотреть, как ты борешься. Во сколько начинается?

— В шесть. Я могу... — Он замолкает. Прочищает горло: — Могу убедиться, чтобы у тебя был зарезервирован билет.

В этот момент я наклоняюсь к нему, и мой жилет задевает его свитер. Приближаюсь очень близко.

— Было бы здорово.

Я не пытаюсь вторгнуться в его личное пространство, но все равно это делаю. Он пахнет свежим душем и невероятно чистым, сильным и мужским ароматом.

— Ты хорошо пахнешь.

Его белые зубы играют с губами.

— Ты тоже.

Мы стоим перед кирпичным научным корпусом и улыбаемся друг другу, пока мимо не проходит девочка из моего класса. Любопытно. Проходя мимо, она шевелит бровями. Я не знаю ее имени, но узнаю; она тоже сидит в последнем ряду.

Должна ей представиться.

— Думаю, мне лучше зайти внутрь.

— Ладно. Я должен... — Он бросает большой палец через плечо.

Я не хочу, чтобы Ретт уходил. Хочу пропустить занятия и провести день с ним, ничего не делая вместе. Понять его лучше. Узнать, что заставляет его смеяться. Что его бесит. Как он устроился со своей командой теперь, когда пыль от «пообедать и смыться» улеглась.

— Увидимся. — Я даже не пытаюсь скрыть свою идиотскую ухмылку.

Он тоже.

— Пока.

Затем я поднимаюсь на носки своих черных ботинок, чтобы дотянуться до его сильной челюсти. Целую его снизу, щетина покалывает губы самым восхитительным образом.

Его дыхание останавливается, губы приоткрываются.

— Напишешь мне позже?

Парень кивает.

— Обязательно.

— Пока.

Боже, это так же плохо, как когда я была в школе, флиртовала по телефону со своим парнем-подростком: «Ты вешаешь трубку. Нет, ты вешай трубку! Я повешу трубку, когда ты повесишь трубку…»

Я отстраняюсь от него, отступаю назад к зданию, прежде чем повернуться и, наконец, решиться пойти на урок.

Вздыхаю.

— Так что происходит между тобой и этим парнем?

Я обедаю с Алекс — впервые с того дня, как она принесла постер «Завалить Рэтта», — и она только что переключилась на меня после того, как рассказала мне всю сагу о своем парне/побочном трахе.

Жонглирование двумя парнями догонит ее, но кто я такая, чтобы судить? Александра будет делать то, что хочет, правильно это или нет.

— Что происходит с каким парнем? — прикидываюсь дурочкой.

— Ну, знаешь, тот уродец из флаера — чувак с вечеринки.

Мои ноздри раздуваются.

— Ладно, во-первых, он не уродец. Во-вторых, его зовут Ретт, и он действительно хороший парень.

Кузина закатывает глаза.

— Ладно. — Ей явно все равно. — Он хороший, потому что должен быть таким.

— Ты считаешь справедливым, что люди судят меня, не узнав, потому что я красивая?

— Так ты согласна? Думаешь, ты действительно красивая?

— Перестань цитировать «Дрянных девчонок», я серьезно. — Беру с подноса картошку фри и запихиваю ее в рот. Жую. Глотаю. — Не собираюсь так поступать с Реттом — он действительно хороший парень.

— Ну и что?

— Я хочу сказать, что за последние несколько недель мы с ним сблизились.

— Насколько близко?

— Не знаю... типа: «Я жду, когда он пригласит меня на свидание».

Александра ошеломленно откидывается на спинку стула.

— Серьезно?

— Да, серьезно.

— Вау. Он тебе действительно нравится.

— Да. Он великолепен. — Я наклоняюсь вперед. — Он говорит по-французски, и это чертовски горячо.

— Заткнись.

— Ага. Время от времени Ретт говорит что-то непонятное, и я притворяюсь, что он велит мне раздеться догола.

— Ситуация быстро обострилась.

— Ничего не могу поделать. Он очень мне понравился. У нас не было глубоких, значимых разговоров, но я чувствую эту странную связь, которая больше, чем физическая — хотя и хочу заняться с ним сексом. Его тело безумно горячее.

Алекс смотрит на меня.

— Слышала бы ты себя.

Мои плечи двигаются вверх и вниз.

— Не собираюсь оправдываться.

— Этого парня ты хочешь привести домой к тете Карен и дяде Дэвиду?

— Мои родители? Да, думаю, он им понравится.

— Вот дерьмо. Я не знаю, что делать с этой информацией.

— Это потому, что у тебя хреновая ситуация. Выбери парня и встречайся с ним. Прекрати трахать соседа своего парня. Вот, я сказала это.

— Ты не поймешь, что значит быть посредственностью.

— Почему? Потому что у меня ярко-рыжие волосы и большая грудь, и парни думают, что на меня приятно смотреть? Как это делает мою жизнь проще? Все парни используют меня. Это тоже не весело. — Беру еще одну картошку, но у меня в животе все переворачивается, и я не могу заставить себя взять ее в рот. — Я только хочу сказать, что ты нравишься Дилану. Либо порви с ним, либо прекрати встречаться с Джонатаном. Дерьмо попадет в вентилятор, и ты будешь стоять под ним без зонтика, когда это произойдет.

— Думаешь, я этого не знаю?

— Тебя это не волнует?

Она ковыряет еду на подносе.

— Честно? На самом деле, нет.

— Ну, тогда я буду беспокоиться о своих проблемах с парнями, а ты можешь беспокоиться о своих. — Вода, которую я пью, течет гладко, но чувствую себя дерьмово, что моя кузина может быть такой сукой.

ГЛАВА 15

«Мне «нравится» его статус «в отношениях», но я должна показать, что его пара не так красива, как я»

Лорел

― Эти наряды похожи на cпидо для атлетов, но лучше. ― Донован тычет меня в ребра указательным пальцем, чтобы привлечь мое внимание. ― Видишь того парня из Огайо? Интересно, он одинок?

― Или натурал? ― дразнит Лана, забирая у него лакрицу и засовывая ее себе в рот.

― Пожалуйста, прекратите, ― умоляю я. ― Я и так достаточно нервничаю.

― Я бы тоже, ― говорит Лана, откусывая еще кусочек лакрицы. ― Сегодня здесь очень сильная фанатская игра.

Мы сидим в третьем ряду от пола с билетами, которые достал нам Ретт ― три ряда от матов, пота и рослых борцов-мужчин.

Мы с соседями наслаждаемся видом.

― Здесь так много шаров, что я не знаю, куда смотреть, ― возбужденно бормочет Донован. ― А я-то думал, что дело в бейсбольных штанах. По сравнению с этими костюмами они с таким же успехом могли бы носить подгузники. Я погрузился в свои фантазии.

― Пожалуйста, прекрати, ― я смеюсь. ― Хватит пялиться на яйца.

― Ничего не могу поделать. ― Он протягивает руку, как будто подает кому-то блюдо. ― Они буквально здесь. Видишь? Яички.

― И ещё эти дерьмовые фанатки, ― замечает Лана. Снова.

Хотя она права: арена, кажется, полна девушек, держащих таблички, чтобы привлечь к себе внимани игроков-борцов? Некоторые из них почти ничего не носят.

К счастью, мы сидим не в студенческой секции, не в толпе. К сожалению, нам приходится смотреть на эту часть с другой стороны арены. Когда мои глаза сканируют толпу, они по пути натыкаются на море надписей.

МЫ ХОТИМ ОТ ТЕБЯ БЭЙБИ, ОЗ!

ОТКРЫТА ДЛЯ ПИТВЕЛЛА, 24 ЧАСА!

РЭТТ, МЫ ХОТИМ ТЕБЯ ТРАХНУТЬ! ПОЗВОНИ МНЕ!

Блестки, стразы и маркеры. Послания женского общества и обтягивающие футболки. Неловко и неудобно сидеть здесь и смотреть на знаки, умоляющие уложить Ретта Рабидо.

ЕСТЬ ПУЛЬС #ЗАВАЛИТЬРЭТТА. ПОЗВОНИ МНЕ!!

Только через мой труп.

Если кто-то и будет заниматься с ним сексом, то это буду я.

Наши парни зарабатывают себе победу за победой, и в тот момент, когда Ретт выходит на маты, я осознаю, что скоро узнаю о том, насколько он чертовски хороший борец.

Почему Айова так за ним ухаживала, чтобы привезти его через всю страну в нашу команду.

Он потрясающий.

Высокий и стройный, он не что иное, как мускулы. Твердые контуры потной, жилистой мускулатуры. Его бедра онлайн и на фотографиях ― ничто по сравнению с его бедрами лично, вживую и в цвете.

Иисус.

― Ты воображаешь, что трахаешься с ним? ― спрашивает Донован, подталкивая меня локтем.

― Да, ― шепчу я, вытаращив глаза.

― Я тоже, ― смеется мой сосед.

― Заткнись, Донован! ― Толкаю его, не сводя глаз с центрального ринга, с голубого коврика под прожектором, где Ретт принимает защитную стойку, разглядывая борца из Огайо, с которым он собирается бороться за победу.

Положить его на лопатки.

Каждая клеточка моего тела ощущает его присутствие ― колени согнуты, руки вытянуты в сторону центра тяжести. Голова опускается, когда он борется со своим противником из Огайо, хватая его за шею сзади. Тянет его вниз.

Голова Ретта ударяется о живот парня, руки змеятся под его промежностью, поднимая. Огайо, как я стала называть его, барахтается, когда его ноги подвешены над матами, Ретт переворачивает его на спину.

Боже мой, это же двойной тейкдаун (прим.: способ ведения боя, при котором изменяется положение противника из позиции стоя в позицию лежа)!

Он делает то же, что и со мной.

Видя, как это происходит с кем-то другим — с большей силой, но с таким же контролем, ― я сжимаю руки, поднося их ко рту. Визжу, когда Ретт и Огайо лежат на матах, извиваясь, переворачиваясь и катаясь по полу.

Переворачивание и перекатывание: вот как это выглядит для меня.

― Черт! ― кричит Лана. ― Черт возьми, посмотри на него!

Меньше чем через минуту Ретт уже держит Огайо на ковре, зажав его за шею в удушающей хватке или как там это называется, а все остальное его тело ― кирпичная стена силы, предназначенная для того, чтобы удержать противника.

Судья начинает счет.

Один.

Два.

Три.

Ретт встает, обливаясь потом, рефери поднимает руку, объявляя его победителем. Его сосед по комнате бежит к нему с белым полотенцем и бутылкой воды, когда тренер шлепает его по заднице — его твердой, упругой заднице, мышцы сжимаются с каждым шагом, который он делает к боковой линии.

Потом я легко нахожу его: Ретт один в холле, через левое плечо перекинута черная спортивная сумка. Голова опущена, устало. Одиноко?

Наблюдая за его приближением, я прислоняюсь к шлакобетонной стене подвального туннеля, ведущего в раздевалки, прижав руки к холодной перегородке позади меня.

На мне обтягивающая черная футболка с надписью «Борьба Айова», купленная специально для этого случая, узкие джинсы и черные полусапожки. Мои рыжие волосы падают прямой завесой, и я чувствую, как мои щеки краснеют, когда он подходит ближе.

― Привет. ― Парень поднимает глаза, когда я здороваюсь с ним, не веря своим глазам при виде меня. Удовольствие.

Он доволен.

― Эй. Ты пришла. ― Его глаза подмигивают мне. ― И ты ждала меня.

― Конечно. ― Мое сердце начинает ровно биться в груди. ― Ты потрясающий. Это было невероятно, Ретт, ― выпаливаю слова, далеко не так красноречиво, как они звучали у меня в голове, пока я ждала его появления.

― Спасибо. ― Его взгляд следует вверх и вниз по моему телу, словно проникая. Если только мое воображение не сыграло со мной злую шутку, Ретт бросает знойный взгляд, который он никогда не бросал в мою сторону раньше. ― Я рад, что ты здесь.

― Ты видел меня на трибунах?

Он кивает.

― Я знал, где искать, а твои волосы трудно не заметить. ― Он придвигается ближе, согнув пальцы по бокам. Разжимает, сжимает. ― Боже, ты просто услада для моих бедных глаз.

Голос у него низкий. Интенсивный.

― Я? ― Мое сердце колотится. Нервные окончания буквально покалывает от предвкушения.

― Да. ― Он сжимает и разжимает кулаки. ― Я сейчас так переполнен адреналином.

Смотрю на его руки.

― Похоже на то.

― Я могу пробежать десять миль.

Слышала об этих всплесках адреналина, которые бывают у спортсменов после игры: кровь все еще бушует в их сильных, подтянутых телах. Я слышала рассказы других девушек о секс-марафонах после игры. Секс в течение нескольких часов.

Я вижу напряжение в его глазах, румянец на щеках, лице и шее.

Он возбужден.

Ретт приближается. Бросает свой рюкзак на землю и встает передо мной, грудь вздымается и опускается под тесной рубашкой. Крепкие грудные мышцы. Соски твердые.

Я хочу провести ладонями по его торсу.

― Je vais t'embrasser. ― Его губы шевелятся, произнося слова, которых я не понимаю.

Киваю.

― Хорошо.

Эти грубые, мозолистые руки обхватывают мою челюсть, большие пальцы гладят мою гладкую кожу.

― Je suis content que te es ici, Лорел. ― Его губы касаются кожи под моим ухом. ― Я очень рад, что ты здесь.

Он такой нежный. Такой ласковый.

Мои глаза закрываются, и я прикусываю губу, сдерживая стон.

― Putain, tu es jolie, ― шепчет Ретт мне на ухо. ― Ты такая чертовски красивая.

― Merci. ― Это единственное французское слово, которое я знаю, и оно срывается на шепот, когда наклоняю шею, чтобы он мог поцеловать меня там. Его теплые руки скользят по моей шее, губы нежно касаются линии подбородка. Уголка рта.

Я приоткрываю рот, когда его полные губы скользят по моим, кончики наших языков встречаются. Ретт на вкус как мятная зубная паста, тяжелая работа и хорошие решения. Как надежность.

Обязательство.

Нам не требуется много времени, чтобы увлечься, и вскоре мы целуемся в пустом туннеле, как будто от этого зависит наша жизнь. Ретт прижимает меня к стене, годы подавленной сексуальной энергии и адреналина бурлят, и не успеваю я опомниться, как его мозолистая рука скользит вниз по моей спине.

Поперек талии. Вверх по рубашке, большим пальцем поглаживая нижнюю часть груди.

Мои умелые руки скользят по его груди, обхватывают его шею. Запутываются в волосах, которые можно было бы подстричь.

Все так чертовски хорошо.

Прижата к стене, его таз — его твердый член ― прижимается к моим бедрам, и я делаю единственное, на что сейчас способна: стону.

Мы как раз подходим к самому интересному, когда звук моего стона смешивается со звуком голосов, эхом доносящихся из раздевалки. Мы не одни.

― Дерьмо, ― бормоча, прерывая контакт Ретт. Губы касаются моего виска, целуют рядом с воротником рубашки. ― Пойдем со мной. Давай убираться отсюда.

Киваю. Я последую за ним куда угодно.

Хватаю его за руку, когда Ретт поднимает сумку с земли, и мы вдвоем бежим легкой трусцой по коридору, отчаянно пытаясь добраться до его машины.

Мучительно желая побыть одним.

Я тащусь позади него, его рука сжимает мою, когда парень ведет меня по туннелю к выходу, ведущему на парковку.

― Мы вернемся и заберем твою машину позже.

Эта его сторона возбуждает меня, властная, контролирующая сторона ― та, которая всего за несколько минут пригвоздила двухсотфунтового мужчину к синему борцовскому ковру.

Я позволяю ему провести меня по коридору к темной парковке.

― Где ты припарковался? ― Мои глаза быстро ищут его джип, единственный автомобиль, припаркованный в дальнем конце.…

― Прямо… — Он останавливается, как вкопанный. ― Какого черта? Что. За. Хрень.

Ретт отпускает мою руку, указывая на джип в дальнем конце, завернутый в…

Я ненавижу спрашивать вслух, но:

― Это целлофан?

Он идет по направлению к своей машине, раздраженно выдавив:

― Да.

Джип действительно плотно завернут в полиэтилен, под ним что-то липкое, как будто кто-то смазал его вазелином, а затем завернул в полиэтиленовую пленку промышленного размера.

― Я не могу вернуться домой. Это закончится дракой. ― Он кладет руки за голову и начинает расхаживать туда-сюда. ― Эти гребаные придурки.

― Кто мог это сделать? Мы были внутри не очень долго, чтобы кто-то успел это сделать, пока ты был в раздевалке, не так ли?

― Нет. Кто-то другой легко мог это сделать, но я сомневаюсь. ― Ретт ковыряет целлофан, снимая слой за слоем. Его плечи поникли. ― Черт возьми. Чтобы снять все это, потребуется вся ночь.

Я осторожно кладу руку на его твердый трицепс.

― Пойдем сейчас со мной, и я обещаю, что мы вернемся утром и разберемся с этим вместе.

― Да. ― Он поднимает сумку. Кивает. ― Хорошо.

Я беру его за руку и тащу к своей машине, отцовскому внедорожнику последней модели. Раньше ненавидела его, потому что он такой большой, но, боже, я могу втиснуть столько дерьма сзади.

Когда-то, в старших классах, у меня там было двенадцать друзей. Небезопасно, я знаю, но... тогда мы были глупы и безответственны.

Он большой, безопасный и устаревший, и все это мое.

― Это твоя машина?

― Да, ― я смеюсь, разблокировав замок. ― Запрыгивай.

Его большое тело падает на сиденье. Затем Ретт пристегивается. Оседает, ударяется головой о подголовник.

Бедный парень.

Я похлопываю его по бедру.

Включаю зажигание, выезжаю с парковки, вглядываюсь в темную ночь.

Мне так плохо.

― Куда едем?

Я не готова отвезти нас домой.

― Куда угодно. ― Он поворачивает голову и смотрит на меня. ― Где тихо.

Напрягаю мозги в поисках возможностей ― единственное место, которое приходит на ум, наблюдательный пункт за пределами кампуса, высоко в утесах. Это уединенное и отдаленное место, и там нас никто не побеспокоит.

Я медленно веду свой внедорожник по узкой дороге к самой высокой точке округа, всего в двух милях от города. Дорога петляет вверх и вокруг, всего десять минут езды.

Это популярное место высоко в горах, с панорамным видом, пересекающее расстояние в двадцать миль, и когда темно, ничто не сравнится с размахом светящихся городских огней внизу. Ничто.

Сегодня нам повезло — когда мы подъезжаем, там только две другие машины, и я думаю, что они пусты. Люди приходят сюда ради вида, а он просто незабываемый. Это горячая точка для фотосессий; я никогда не упускаю возможности привезти сюда родителей, когда они приезжают.

Нахожу место, глушу мотор.

Расстегиваю ремень и поворачиваюсь к нему лицом.

― Хочешь поговорить об этом?

― На самом деле, нет.

Я киваю в темноте.

Здесь кромешная тьма, если не считать одного жалкого подобия прожектора. Это не то место, где я хотела бы быть наедине с кем-то, кого только что встретила, и, вероятно, не должна быть здесь с парнем, которого только узнаю.

Но мои инстинкты кричат, что Ретт ― один из хороших парней.

― Ты когда-нибудь проигрывал?

Я слышу, как он пожимает плечами в темноте.

― Конечно.

― Сколько раз?

Его мягкий смешок доносится из темноты, согревая мои внутренности, как теплая, липкая карамель. Ммм.

Я тычу в его бицепс кончиком пальца, дразня.

― Давай, рассказывай. Ты, очевидно, знаешь точное число, не скромничай.

― Пять.

― Пять в этом году? ― Когда начался их сезон, и как долго он длится? ― Это не... так страшно. ― Правда ведь?

― Нет, пять с тех пор, как я был первокурсником.

― Пять? ― Вот дерьмо, и все?

― Да, именно так.

Мое лицо краснеет, и я благодарна темноте.

― Я сказала это вслух?

― Да, ты сказала это вслух.

― Господи, Ретт, это... имею в виду, я ничего не знаю о борьбе, но немного знаю о статистике, и это... вау. Пять.

― Спасибо.

В центре передних сидений есть консоль, разделяющая нас примерно на десять дюймов, и его большая рука покоится на ней. Вижу это даже в темноте, его кожа достаточно освещена.

― Чем больше я узнаю о тебе, тем больше ты мне нравишься.

Я кладу руку на консоль рядом с ним, затаив дыхание, ожидая, что он возьмет ее.

Это занимает несколько ударов сердца, но он делает это, скользя своей грубой ладонью по моим костяшкам. Поглаживая шелковистую кожу, за которой я тщательно ухаживаю дорогими лосьонами и скрабами с морской солью.

Мозолистые подушечки его пальцев на моей гладкой коже ― восхитительный контраст, напоминающий мне о том, насколько мы разные, насколько сильный, мужественный и трудолюбивый Ретт.

Наши пальцы переплетаются.

― Это мило.

― Да. ― Его хриплый голос ― едва ли выше шепота. ― Мне это было нужно.

― Честно? ― Я пожимаю ему руку. ― Мне тоже.

Мы изучаем друг друга в темноте, сцепив руки. Наклоняемся одновременно, разделенные только консолью, губы встречаются в тусклом мерцании света. Мои глаза закрываются, когда его губы прижимаются к моим, и я вздыхаю, принимая каждый поцелуй.

Блаженно, я снова вздыхаю, громко и долго в его рот, когда его язык касается моего. Поглаживает.

Он чертовски хорошо целуется.

― Ммм, ― мурлычу я.

Его длинные пальцы зарываются в мои волосы, притягивая меня ближе, обхватывая мою шею. Наши губы слипаются, нуждаясь.

Я никогда не была так возбуждена ни для кого прежде; мое тело в огне, пылающий ад. Воспламененная, хочу прикоснуться к нему, а не просто целовать.

― Mon Dieu tu sens merveilleuse (перев. с фран.: Боже, ты пахнешь чудесно), ― хрипит он, все еще зарывшись пальцами в мои волосы. ― Ты чувствуешься так хорошо.

Боже. Я так попала с этим парнем.

― Заднее сиденье, Ретт, заднее сиденье. ― Я отрываюсь от него, мгновенно оплакивая разрушенную связь. ― Сейчас на заднее сиденье.

Я нажимаю кнопку разблокировки на двери, и мы расстегиваем ремни безопасности, лихорадочно вылезая из машины и залезая на заднее сиденье. Ретт забирается внутрь и усаживается в центре. Раздвинув ноги, я немедленно сажусь на него сверху, оседлав его, страстно желая соединения.

Снимаю бейсболку с его головы.

Мои пальцы пробираются сквозь его лохматые локоны, губы касаются его шеи. Линии подбородка. Виска.

Я наклоняюсь к нему, прижимаюсь грудью к его твердой груди, трусь о него, как кошка о столб. Стону, когда его рот находит мои губы, руки скользят вверх и вниз по моей спине. Ладони хватают за задницу и сжимают.

Мои ладони ласкают его бицепсы. Бегают вверх и вниз по его рукам, по плечам, исследуют. Он такой теплый, твердый и сильный. До смешного сильный.

Я любуюсь его телом, мечтая, чтобы было больше света, чтобы увидеть выражение его лица, когда целую горбинку на переносице. Шрам над бровью.

Он читает мои мысли.

Одна из этих мускулистых рук поднимается, ударяя по выключателю на потолке. Затем Ретт откидывается назад, чтобы изучить меня. Я отвечаю тем же, разглядывая контуры его лица. Просто смотрю. Мой взгляд скользит по изгибу его брови. Скулам. Морщинкам на лбу.

Он действительно чертовски милый.

Я наклоняюсь, чтобы поцеловать его снова. Сладкие, страстные поцелуи, которые разжигают огонь в моей душе — в моих трусиках, так, что запотевают окна. Я выгибаюсь, чтобы он мог видеть мое лицо.

Ретт осторожно проводит пальцем по моей челюсти, вниз по шее, к центру груди. Я прерывисто втягиваю воздух, когда его палец касается моего пупка, теребя край моей рубашки. Взяв его руки в свои, веду их к талии, под рубашку. Сломав любые невидимые границы, которые он, возможно, создал в своем уме, и нуждаясь в ощущении его рук на моей голой коже.

Ладони медленно скользят вверх по моей грудной клетке к нежной нижней части моей груди.

Легко, как перышко, сводя меня с ума.

Я усаживаюсь на его коленях, плотнее прижимаясь, выравнивая свою киску с его твердым членом, вращая бедрами, как стриптизерша в ночном клубе, танцующая приватный танец, голова откидывается назад, когда его кончик находит это сладкое место внизу.

Его брюки из полиэстера, тонкие.

Мои леггинсы из хлопка, ещё тоньше.

Наши гортанные, одновременные стоны заполняют салон моей машины.

Ретт хватает меня за бедра, двигая взад и вперед над своей эрекцией; я чувствую все через потертую ткань штанов. Нижнее белье. Его штаны.

Мои руки сжимают его талию. Поднимают его серую рубашку над головой. Ретт встряхивает волосами, когда я отбрасываю рубашку в сторону. Мои руки — мои счастливые руки ― блуждают по его торсу, жадные до его теплой кожи.

― Твое тело безумно. Невероятно. ― Я могу съесть его.

Голова Ретта откидывается на спинку сиденья, когда мой рот посасывает место, где встречаются его плечо и шея, мой язык скользит по его телу. Его плоть гладкая. Упругая.

Горячая.

Невероятно горячая.

Я обвожу кончиком пальца его темный сосок. Прищипываю его, чтобы услышать, как он задыхается.

Его руки снова на моем теле, скользя по чувствительной коже около пояса брюк. Ретт гладит мою плоть, но сдерживается, сжимая мою грудную клетку, но не касаясь моей груди.

Я прикусываю губу, размышляя.

Наблюдаю за его лицом, когда он на мгновение закрывает глаза и приоткрывает губы, потерявшись в ощущении моих вращающих движений на коленях. Над его эрекцией.

Не в силах этого вынести, я хватаюсь за подол своей футболки, стягиваю ее и оказываюсь у него на коленях в одном лифчике без косточек.

Я знаю, что он видит, как выглядит мое тело — он не единственный, кто тренируется, и моя грудь чертовски фантастична.

― Черт, ― бормочет он при виде меня, крепче сжимая бедра.

― Нравится то, что ты видишь?

Он сглатывает, покачивая бедрами подо мной.

― Да.

Тогда смотри сколько хочешь, Ретт Рабидо.

Ретт

Я не знаю, куда девать руки после того, как Лорел снимает свою рубашку и отбрасывает ее в сторону, но точно знаю, куда смотреть.

Не могу не смотреть, это невозможно. Сексуальные сиськи Лорел прямо здесь, перед моим лицом, эротическая влажная мечта оживает.

Она проводит кончиками пальцев по бретелькам кружевного прозрачного лифчика вверх, вниз и обратно, медленно проводя пальцами по краям сосков. Виляет задницей у меня на коленях.

Наклоняется вперед, длинные рыжие волосы касаются моей груди.

Мои нервы, бл*дь, на пределе, взрываются; каждое прикосновение выбрасывает чувствительную искру. Моя грудь, ее волосы, кожа, бедра.

Мой член готов взорваться.

Я так чертовски возбужден, что чувствую, как кровь отливает от мозга и мчится к пульсирующему члену.

От ощущения ее фантастических сисек, трущихся о мою грудь туда-сюда, вверх-вниз, клянусь, я почти кончаю в гребаные штаны.

― Прикоснись ко мне, ― шепчет она мне на ухо, облизывая внешний ободок. Направляет мои руки к своему обнаженному торсу.

Не говоря ни слова, я накрываю ладонями ее грудь поверх бледного кружева, томно обводя нежные лоскутки, подушечки моих дрожащих пальцев пробегают по бретелькам лифчика.

Да, точно — я чертовски дрожу.

Потянув обе бретельки вниз, наклоняюсь, и когда целую ее пухлую плоть, мурашки бегут по ее коже. Волосы падают на одно плечо, и я отодвигаю их в сторону, чтобы поцеловать ее в шею. Затем провожу губами по обнаженному плечу, две бретельки лифчика безжизненно сползают по её плечам.

Пока не падают ей на руки.

Я нежно поглаживаю ее грудь, большие пальцы медленно скользят по ее затвердевшим соскам. Вокруг ареол. Она запрокидывает голову, сдавленный стон вырывается из ее горла, заполняя пустоту в машине.

Лорел вращает бедрами, давя на мой член, пока я обхватываю ее грудь. Чувствую разрез внутри ее черных леггинсов головкой члена, ищущего тепла, которое, я знаю, должно быть, чертовски влажным. Скользким.

— Ты заставишь меня кончить. Боже, ты нашел мой клитор, ― говорит она, задыхаясь, растягивая слова. ― Я так близко.

Кончить. Клитор. Близко. Эти три слова ― пьянящий афродизиак.

― Черт, я тоже.

― Я так сильно хочу тебя. ― Не знаю, это говорит она или я.

Когда засасываю ее сиськи в рот, по одному твердому соску за раз, она хватает меня за волосы. Тянет. Давит мне на колени.

Мои руки хватают ее за ягодицы, инстинктивно таща вниз сильнее. Это чертовски приятно, почти мучительно. Мои брови хмурятся, словно от боли, а руки крепко обнимают ее.

Наши рты сливаются в одном дыхании.

Мои яйца напрягаются; ее соски кажутся раем в моем рту и на голой груди, и я хочу трахнуть ее, трахнуть ее, черт возьми, так сильно, что у меня слюнки текут при мысли об этом.

Лорел сосет мочку моего уха, когда я откидываю голову на подголовник, ее тяжелое дыхание подпитывает меня, бедра толкаются вверх, желая быть внутри нее.

― О! Да, да, продолжай... ― исступленно шепчет она.

Еще одна пара фар, проезжающая мимо, не ослабляет остроту, мы поглощены друг другом, одна вещь у нас на уме — кончить.

― Ммм, ― стонет девушка мне в рот, сидя у меня на коленях, имитируя секс, который я видел только в порно. Схватив мои руки и положив их обратно ей на грудь. ― Ммм, да, ― шипит Лорел сквозь зубы. ― Не переставай меня трогать, или я умру.

Это больше, чем я могу вынести.

Медленное напряжение внутри моих яиц растет.

― Черт, ― рычу я. ― Черт, черт. ― Кончу в трусы, чего никогда не делал за всю свою гребаную жизнь, потому что у меня никогда не было девушки, я никогда не был наедине с горячей девушкой до Лорел.

Никогда.

― Ты близко? ― она хнычет.

― А ты?

― Да, да, не смей останавливаться.

Я не смог бы, даже если бы захотел, даже за миллион гребаных баксов, несмотря на неизбежное раздражение, происходящее внутри боксеров.

Когда кончаем, мы дрожим вместе, ее руки скользят по моей шее, теплые губы находят пульс. Лорел утыкается носом мне в плечо, ее губы касаются моего уха.

― Ты мне нравишься. ― Ее пальцы тянутся вверх, играя с завитком на моем затылке. ― Сильно.

― Je vous aussi, ― шепчу я в ее волосы, поглаживая их ладонью, рука скользит вниз по гладкой коже ее спины. Ты мне тоже нравишься.

И это пугает меня до усрачки.

ГЛАВА 16

«Сегодняшнее утро подтвердило — этобезусловно Maybelline».

Ретт

― Просыпайся, козел. Тренер созвал экстренное совещание.

Иисус Христос, это когда-нибудь закончится?

Я приоткрываю веки, поворачиваюсь на голос соседа по комнате, нащупываю телефон, хочу проверить время.

― Как ты сюда попал? Я думал, что запер дверь.

― Это было легко. ― Рекс сдергивает с меня одеяло. ― Вставай. Мы должны поторопиться.

― Что случилось? ― Мои босые ноги касаются пола. Я поднимаюсь.

― Не знаю, но мы должны быть в манеже через пятнадцать минут. Надевай свое дерьмо и поехали. Джонсон за рулем.

Пара брюк и толстовка летят на кровать, почти касаясь моего лица.

Гандерсон уже выходит из комнаты, когда я его окликаю:

― Эй.

Он поворачивается, хватается за дверной косяк.

― Что?

― Кто это сделал?

― Сделал что?

― Не прикидывайся дурачком. Кто, бл*дь, испортил мою машину.

Мой сосед шаркает по деревянному полу, не сводя глаз с бежевой стены позади меня.

― Понятия не имею.

― Может, хватит нести чушь? ― Я натягиваю через голову черную толстовку. Затем спортивные шорты. ― Кто, черт возьми, это был?

― Говорю тебе, я не знаю!

― У тебя хватает наглости стоять здесь и лгать мне в лицо? Прекрасно.

Я собираю свою сумку, запихивая в нее лишнюю пару шорт.

— Это всего лишь встреча ― тебе не придется тренироваться, ― быстро замечает он.

Не обращая на него внимания, кидаю в сумку спортивный ремень, майку и носки.

― Да, ну я бы не выиграл чемпионат NCAA дважды, проматывая впустую свои дни, не так ли, Гандерсон? ― Я смотрю на него, стоящего в дверях. ― Убирайся на хрен, если не собираешься давать мне никакой информации.

Он колеблется.

― Это были девушки из женского общества.

Я выпрямляюсь.

― Что?

Гандерсон пожимает костлявыми плечами.

― Это были девушки из женского общества. Кто-то подумал, что будет забавно, если ты выйдешь на улицу, и твой джип будет завернут в полиэтиленовую пленку.

― Кто трахает девушек из женского общества?

― Я не знаю, все?

Бросаю новую пару теннисных туфель вместе с одеждой.

― Это действительно сужает круг подозреваемых, не так ли?

― Если бы я знал, то сказал бы тебе.

― Да, конечно, ― цинично смеюсь я.

― Слушай, парень, Я помогу тебе довезти джип до дома, ладно? Мы сделаем это после встречи.

― Не беспокойся, мать твою.

― Я пришел на стадион сегодня утром, и что, черт возьми, вижу на парковке? Кто-нибудь из вас, леди, знает ответ, который я ищу?

Тишина.

― Сегодня утром никому нечего сказать?

Мы все тупо смотрим на тренера, который выглядит так, будто у него вот-вот лопнет кровеносный сосуд в центре лба. Он чертовски зол.

― Я видел джип Ретта Рабидо, завернутый в чертов полиэтилен. Кто здесь думает, что это смешно? Кто здесь думает, что это безопасно? Поднимите руки.

Его вопрос встречен тишиной, безмолвием, поэтому он продолжает:

― Да что с вами такое, ребята? ― Шагает в сторону комнаты, обычно предназначенной для просмотра пленок, и швыряет планшет на стол, который использует для расшифровки.

Тренер проводит обветренной рукой по седеющим волосам, заложив руки за голову и уставившись в стену.

― Не знаю, что мне делать. Я должен найти виновного. Если никто не заговорит, вы все отстранены, пока мы не разберемся.

И все же никто не произносит ни слова.

Пока…

― Тренер, я не думаю, что справедливо отстранять всех из-за глупой шутки.

Тренер даже не оборачивается.

― Заткнись, Теннисон. Если вы не можете назвать мне имя, считайте, что вы на испытательном сроке.

Кто-то откашливается.

― Да бросьте, Тренер, ― возражает Брэндон Теннисон. ― Я уверен, что тот, кто это сделал, — он оглядывает комнату, его глаза сузились в опасные щелочки, — тот, кто это сделал, просто пытался пошутить.

― Уверяю вас, дамы, персонал не понял шутки. ― Тренер поворачивается к тренерской команде Айовы, указывая на вспомогательный персонал. ― Мы здесь уже несколько часов обсуждаем варианты. С нашей точки зрения, альтернативы не так уж много. Мы не можем иметь команду, полную маленьких придурков, которые думают, что издевательства над новым товарищем по команде терпимы. Вы взрослые люди. И пора принять наказание, как взрослые мужики.

Один из первокурсников поднимает руку.

― Но, Тренер, разве мы не потеряем сезон, если вы отстраните нас?

― БИНГО!

По комнате прокатилась волна бесчисленного бормотания, ругательств. Жалобы от нескольких храбрецов.

Себастьян Осборн прочищает свое горло, произнося слова, юмор наполняет его глубокий голос:

― Тренер, да ладно, разве мы не можем что-то сделать, чтобы не испортить остаток сезона? Некоторые из нас зависят от стипендии.

Он один из них.

Тренер изучает свои кутикулы.

― Вам, ребята, следовало подумать об этом, когда вы оставили Рабидо на стоянке прошлой ночью.

Осборн не сдается:

― Разве мы ничего не можем сделать? Должно же что-то быть.

― Забавно, что ты спросил. На самом деле, есть вариант. ― Он жестом приглашает Роджера Дэнверса, нашего тренера, присоединиться к нему. Дэнверс с хмурым видом подходит вперед, бросая пару ключей тренеру, который держит их и позвякивает. ― Видишь эти ключи? Это твой билет на свободу.

Растерянные взгляды по сторонам.

― Дэнверс собирается составить список подозреваемых. Эти люди заберут Рабидо и эти чертовы ключи и отправятся в мой дом у озера, чтобы немного пообщаться с командой, и я не хочу видеть ваши гребаные лица в этой комнате, пока вы не разберетесь с этим дерьмом. Следующий маленький мудак, который выкинет шалость, отстраняется от команды и исключается из университета. ― Его глаза-бусинки обшаривают комнату. ― Все ясно?

Коллективный кивок прокатывается по группе.

― Я не расслышал: все ясно?

― Да.

― Ни одной чертовой шутки, или я позабочусь, чтобы ваше время в Айове закончилось.

Тишина.

― Гандерсон. Джонсон. Райдер. Теннисон... ― тренер перечисляет десять имен, которые подозревает в виновности. ― Ну вот. А теперь проваливайте. У вас есть час, чтобы смыться отсюда и дотащить свои задницы в коттедж, пока я их не вышвырнул. ― Он слегка повышает голос, указывая на капитанов: ― Зик и Оз? Поздравляю, вы играете дуэнью (прим.: в испаноязычных странах так называют пожилую женщину, воспитывающую молодых девушек-дворянок). Теперь в мой кабинет.

Вот дерьмо.

Лорел

Меньше всего я ожидаю встретить в университетском кафе Рекса Гандерсона, менеджера команды по борьбе и соседа Ретта по комнате. Он замечает нас с Алекс в угловой кабинке, широко улыбается, подходит, когда я ловлю его взгляд.

― Не возражаете, если я присяду на минутку?

Он садится рядом с Алекс, не дожидаясь ответа.

― Да, конечно. ― Моя кузина закатывает глаза. ― Не стесняйся.

― Спасибо. ― Он не тратит времени, разглядывая мой черничный маффин. ― Не возражаешь, если я…

Никаких манер, клянусь.

― Да, я вроде как возражаю.

Сосед Ретта игнорирует меня, откалывает верхушку моей булочки, ломает ее пополам и запихивает сочное, наполненное ягодами печенье себе в глотку. Глотает. Съедает вторую половину. ― Ты уже говорила с Реттом?

― Не сегодня. ― Клянусь, у этого парня всегда есть план. ― Почему спрашиваешь?

― Просто интересно.

Когда он тянется к нижней половине моего кекса, я раздраженно шлепаю его по руке.

― Не хочу показаться грубой, но не хочешь ли сказать нам, чего ты хочешь? ― Позволяю Александре перейти к делу. На этот раз я благодарна ей за грубость. ― Мы вообще-то были в середине разговора.

Рекса Гандерсона это, похоже, не смущает.

― Итак, сегодня утром у нас было экстренное совещание. Не знаю, рассказывал ли тебе об этом Рабидо, но раз уж я вошел и увидел вас, то могу сообщить и хорошие новости.

― Какие новости? Он получает награду за что-то?

― Э, нет. Несколько членов команды отправляются на природу в эти выходные.

Мои брови взлетают вверх.

― О?

― Это домик в большом каньоне. В часе езды отсюда, знаешь, где это? Погугли.

Я отрываю бумажный вкладыш от булочки.

― Угу.

― Хочешь приехать?

Снова поднимаю брови.

― Я?

― Да. Все подружки поедут с нами. Я подумал, что Ретт тоже захочет тебя взять, но он такой слабак.

― Ты действительно думаешь, что он хотел бы, чтобы я поехала? ― Еще рано, он обязательно упомянет об этом, если захочет, чтобы я там была.

― Конечно. Ты горячая штучка. ― Я делаю мысленное сальто. ― Кроме того, ты не думаешь, что он чувствовал бы себя мудаком, если бы был единственным парнем там без своей подружки?

Рекс уже второй раз употребляет слово «подружка», и я гадаю, стоит ли мне перечить ему.

Я не подружка.

― Не знаю, Рекс, думаю, он должен спросить меня об этом сам.

Он смеется:

― Мы оба знаем, что у него кишка тонка.

Это верно. Ретт немного не уверен в наших зарождающихся отношениях; последнее, что он хотел бы, это оставить себя открытым для отказа.

До сих пор.

― Ты уверен, что все будет в порядке? Другие девушки поедут?

― О да, я абсолютно уверен. Ты даже можешь поехать со мной и удивить его, когда приедешь. Ретт описается от счастья.

Я покусываю губу.

― Знаю, но я действительно не хочу иметь от него секретов. ― Только не после того, как лгала ему в прошлом. ― Ты ведь понимаешь это, правда?

― Я понимаю и уважаю это. ― Когда он тянется погладить меня по руке, я отдергиваю ее. ― Но! Ты не думаешь, что удивить его будет намного веселее?

Он в чем-то прав: удивить Ретта на выездном борцовском собрании было бы забавно. Провести с ним ночь в уединенной хижине в лесу? Возможно, с обнаженными частями тела? Да, пожалуйста. Кто знает, что произойдет между нами в таком укромном месте…

Хотя, мысль о том, чтобы сохранить секрет от него, уже сеет маленькое семя вины в моем животе, учитывая то, как мы начали наши отношения. Ложь за ложью.

Не сказать ему было бы предательством?

Рекс встает, хватая с моей тарелки последний кусочек кекса.

― Просто подумай об этом. Возьми мой номер и напиши, если передумаешь.

Он говорит свой номер, и я записываю его в свой мобильный. На всякий случай.

― Хорошо, я так и сделаю. Спасибо.

Александра наклоняется вперед, когда он, наконец, уходит.

― Вау, тебе точно надо поехать.

― Я знаю, и собираюсь, просто не могу решить, должна ли сделать это, не сказав ему. Я не хочу его пугать или еще больше давить. Эти парни такие придурки.

― Может быть, он расскажет тебе об этом позже. Сейчас только час дня.

― Возможно.

― Ты доверяешь его соседу по комнате?

— Не знаю... Ретт ему не доверяет, так что нет.

Алекс откусывает кусочек сельдерея и жует.

― Знаешь, что я думаю? Считаю, что у тебя паранойя.

― О чем?

― О том, что случится, если ты поедешь. Ретт не будет злиться, Лорел. Он парень, а парни думают своими членами.

Пожимаю плечами.

― Может быть.

А может, и нет.

― Ты всегда все переоцениваешь. Серьезно, что плохого может случиться, если ты поедешь? Ты, наконец-то, потрахаешься? Другие подружки едут — ты действительно хочешь, чтобы он остался там один? Некоторые из этих борцов ― суки.

― Я не задумываюсь. Использую свой здравый смысл и доверяю ему вместо того, чтобы быть импульсивной.

― Но подумай вот о чем: это твой шанс застать его одного в этой глуши. Возможно, вы будете жить в одной комнате. ― Черные брови моей кузины шевелятся. ― Или вы можете улизнуть на какое-то время, может быть, поплавать голышом.

― Ты в своем уме? На улице холодно.

― Верно, и есть еще проблема с сушкой белья. ― Алекс размахивает соломенной оберткой над чайной кружкой. ― Я знаю, что ты хочешь поехать. Перестань притворяться, что не собираешься.

Она права.

Я хочу поехать.

Если Ретт собирается застрять в хижине со всеми этими членами на выходные, ему нужен друг, союзник.

И этот человек ― я.

Ретт: У нас была встреча сегодня утром. Просто хотел сказать, что меня не будет в эти выходные на случай, если ты захочешь потусоваться.

Я: Что происходит?

Ретт: Тренер отправляет нас на групповую неофициальную встречу в какой-то коттедж в лесу. Не вернусь до воскресенья, но у меня будет телефон.

Я: Буду скучать по тебе. Повеселись…

ГЛАВА 17

«Знаешь, это хорошая ночь, когда ты находишь свое порванное нижнее белье в сумочке, и бластер Nerf выпадает из твоих джинсов».

Ретт

Воздух наполняет звук шин, медленно движущихся по твердой земле, черная машина моего соседа медленно ползет по широкой каменистой дороге в лесу.

Мы собрались на террасе домика тренера на озере, огромного бревенчатого дома с тоннами окон и широким крыльцом, изолированного в середине нигде. Яма для костра. Два пирса. Водные лыжи, катер и понтон. Этого более чем достаточно, чтобы занять нас на двадцать четыре часа.

Никто не осмеливался ничего трогать в доме из страха что-нибудь сломать или испортить.

Тренер убьет нас.

Место тщательно поддерживается и, очевидно, стоит кучу денег.

Мы собрались на деревянной террасе, открыли пивные банки, занимая каждый стул, который могли найти в сарае, ожидая нескольких отставших. Гандерсон, Питвелл и еще трое еще не прибыли.

― Выражение твоего лица, когда ты вошел в тренировочный зал на следующий день после того, как эти придурки засунули тебе счет. ― Оз Осборн смеется в мою сторону. – Бесценно.

Зик Дэниелс ― печально известный своей молчаливостью ― усмехается в пивную банку, скривив губы в ухмылке.

― Жаль, что я не видел твоего лица, когда ты увидел свой джип.

― ДА ПОШЛИ ВЫ, придурки, ― я смеюсь. ― Мне повезло, что я был не один. Эти ублюдки просто оставили меня там.

― Да, это так, ― Оз смеется, дает пять Теннисону. ― Ты знаешь, сколько времени ушло на то, чтобы найти девушек, которые завернули бы твой джип? Целых пять минут.

Они снова смеются, и смех эхом разносится по лесу. Потребовалось целых три часа с этими парнями, чтобы, наконец, перевести все в шутку; их добродушное подшучивание похоже на открытие места в их тесном кругу.

― Я должен спросить, почему вы все продолжаете делать это дерьмо со мной?

― Потому что ты говоришь такие вещи, как вы все, ― Дэниелс фыркает и закатывает глаза. ― У нас никогда не было нового парня в команде так поздно, казалось разумным заставить тебя заслужить наше уважение.

― Натирая мой джип вазелином?

Оз делает глоток пива.

― А, так вот что они использовали? Я думал, они возьмут пищевой жир или что-то в этом роде. ― Он впечатлен. ― Вазелин гораздо лучше.

― Ха-ха, ублюдки.

― Какого черта все остальные так долго добираются сюда? ― спрашивает Брэндон, вытягивая шею в сторону подъездной дорожки, выглядывая отставших. Он сидит рядом с Райкером, придурком, который подбросил меня до блинной, но оставил там.

― Понятия не имею. ― Осборн проверяет мобильник, оглядывает группу, встречается взглядом с несколькими парнями. Они переглядываются, и Оз удивленно поднимает брови, когда Джонсон бросает взгляд на сотовый телефон в руке Оза.

Он тоже поднимает брови.

Странно.

Если бы я не смотрел прямо на него, то не заметил бы этого. В животе возникает тошнотворное чувство. Они что-то замышляют, готов поспорить.

Теперь нас трое на террасе, остальные методично исчезают один за другим, когда сотовые телефоны начинают звонить.

― Куда, черт возьми, все уходят? ― спрашиваю я вслух, желая проследить, когда мой радар бьёт тревогу. ― Мы будем разводить костер или как?

― Хм. ― Оз не смотрит мне в глаза. ― Переодеваются в купальники.

― Вы привезли костюмы? ― Мои глаза сужаются. ― Сейчас и шестидесяти градусов нет (прим.: 16 градусов Цельсия).

На берегу у воды стоят три байдарки, два каноэ и гребная лодка; дети тренера, должно быть, пользуются этим дерьмом, когда находятся здесь. Если погода будет благоприятствовать, тринадцать спортсменов, застрявших без спортзала на мили вокруг, проведут день с этими водными игрушками.

Но сейчас пятьдесят четыре гребаных градуса и ветрено, с запада надвигается шторм. Никто не войдет в воду, не отморозив себе яйца.

― Ты боишься немного усохнуть, Новичок? ― шутит Райкер.

Едва ли.

Я видел этих придурков голыми в душе, и мне нечего стыдиться.

На подъездной дорожке открывается дверца машины Гандерсона. Хлопает.

Затем раздается еще один хлопок, заставляющий всех обернуться.

Я теряю дар речи, когда появляются эти яркие знакомые волосы, красновато-коричневые волны на фоне зеленых листьев деревьев. Она наклоняется, задница в воздухе, чтобы поднять что-то с переднего сиденья, и я смотрю, онемев.

Какого черта Лорел здесь делает?

― Посмотри-ка, кто это, Новенький, два твоих любимых человека: Гандерсон и огненная киска, ― говорит Джонсон, пожирая ее глазами.

Я поднимаюсь со своего места и ударяю его кулаком в грудную клетку.

― Не называй ее так, придурок.

― Извини, но у нее рыжие волосы. ― Этот идиот говорит так, будто мудак здесь я. ― Это делает ее киску огненной.

Райкер фыркает:

― Волосы на её лобке того же цвета что и на голове?

Джонсон смеется, вращая тускло-коричневыми радужками.

― Как будто он знает.

Какого черта она здесь делает?

Лорел великолепна на фоне деревенского пейзажа. Огненно-рыжие волосы в высоком, кокетливом хвостике, ее обтягивающая белая футболка разглажена на фантастической груди, черные леггинсы демонстрируют сексуальную, невероятную фигуру. Гравий хрустит под белыми конверсами, когда она делает несколько неуверенных шагов ко мне.

Шевелит пальцами в знак приветствия.

― Сюрприз?

Это еще мягко сказано.

― Было ошибкой приходить сюда? ― Лорел поднимает руку к волосам, теребит конский хвост. ― Ты не выглядишь таким взволнованным, как я думала.

― Я…

Ее голубые глаза обшаривают берег озера. Террасу. Заглядывают в дом через панорамные окна.

― Хм, а где все девушки?

― Девушки?

― Да, девушки. Рекс сказал, что здесь будет куча девушек? Он сказал... ― Ее голос затихает. ― Вот дерьмо.

Засовываю руки в карманы джинсов.

― Я не знаю, как тебе это сказать, поэтому просто скажу: это обязательный командный уик-энд. Здесь нет девушек.

― Боже мой! ― Кожа Лорел горит так же ярко, как и ее пылающие волосы, кулаки сжаты на бедрах. ― Гандерсон, этот придурок! Теперь я застряла здесь с кучей парней?

― Все в порядке, мы справимся. Давай возьмем твои вещи и спрячем их в моей комнате, пока не разберемся с этим дерьмом.

― Я убью твоего соседа. Знала же, что не должна доверять ему. Боже, я чувствую себя такой дурой.

― Не беспокойся об этом. ― Моя рука тянется к ее талии, когда мы идем к машине Гандерсона, чтобы забрать ее вещи. ― Честно говоря, я очень рад тебя видеть. Приятно, когда появляется дружелюбное лицо.

Красивое, сексуальное, улыбающееся лицо.

Ее хмурый взгляд очарователен.

― Я все равно убью Гандерсона.

Угу. Я тоже — всех этих придурков.

Достаю из багажника ее сумку ― большую стеганую спортивную сумку с цветочным рисунком и ремешком через плечо ― и веду ее обратно к дому.

Она плетется за мной, маленькая ручка скользит в мою.

Я смотрю на наши сцепленные ладони, когда мы ступаем на кедровую веранду, улыбаюсь ей и помогаю подняться на крыльцо.

За то короткое время, пока я забирал вещи Лорел, ребята, очевидно, были заняты тем, что собирали с патио пивные бутылки и банки. Дэниелс держит черный мешок для мусора открытым, пока все бросают мусор внутрь.

Он кивает Лорел, его странные, пронзительные серые глаза скептически изучают ее.

― Как дела?

Она краснеет под его пристальным взглядом.

― Привет.

― Лорел, ты помнишь Зика Дэниелса? Не обращайте внимания на его раздраженное выражение лица, он всегда такой.

― Окей, ― она смеется, когда мы проходим мимо него, позволяя мне проводить ее в дом. Внутри бревенчатой хижины больше дерева, расщепленные бревна от пола до потолка, массивный каменный камин высотой восемнадцать футов.

В преддверии холодов кто-то предусмотрительно развел костер.

Напротив него кожаный секционный пуфик, покрытый тканью с коровьим принтом. Клетчатые подушки и пушистые одеяла.

― Вау. Это невероятно. ― Лорел искренне удивлена. ― Жаль, что я не останусь.

Над гаражом есть спальная комната, но мы тянули соломинки, и я оказался в одной из гостевых комнат с видом на озеро, вот куда мы направляемся.

Веду ее к лестнице, волоча за собой тяжелую сумку.

― Что здесь, черт возьми? ― Я хрюкаю, поправляя ремень, впивающийся в мышцу правого трицепса.

― Я не знала, какая будет погода, и хотела иметь варианты... прости.

― Просто шучу.

Лорел протягивает руку, поворачивает ручку и толкает ее, чтобы я мог пройти и бросить ее сумку на огромную кровать.

― У вас здесь есть ванная?

― Да, через эту дверь.

― Окей. Дашь мне минутку?

― Бери столько времени, сколько тебе нужно.

Лорел уже на полпути в ванную, когда она поворачивается, кладет руку на дверной косяк, кусает нижнюю губу и изучает меня, стоящего в центре комнаты.

― Мне так жаль, что так внезапно появилась. Я действительно думала, что здесь будут другие девушки.

― Все в порядке. Не беспокойся об этом.

― Я знаю, просто... не хочу усложнять тебе жизнь, как это было с твоей командой. ― Она взялась за дверную ручку. ― Выражение твоего лица... ты выглядел потрясенным.

― Да, но это только потому, что я... ― был рад ее видеть. Даже испытал облегчение. Да, черт возьми, я был рад ее видеть, когда она вышла из машины. ― В любом случае, не торопись. А потом пойдем, посмотрим, не хочет ли кто-нибудь из ребят зажарить гриль.

― Идеально. ― Лорел одаривает меня теплой улыбкой. ― Я сейчас выйду.

― Я подожду.

Лорел

Моя рука поднимается к хвосту в волосах, и я ослабляю резинку. Сдвигаю её с рыжих локонов, пока не снимаю полностью. Трясу головой, позволяя всему беспорядку каскадом обрушиться на мое лицо.

Провожу рукой по рубашке, разглаживая подол поверх черных хлопчатобумажных леггинсов. Поворачиваюсь туда-сюда, чтобы увидеть свой профиль в зеркале.

Живот плоский. Никаких линий от нижнего белья.

Сиськи выглядят великолепно.

Наклонившись, я развязываю оба ботинка и сбрасываю их. Снимаю носки, скомкиваю их, засовываю в кроссовки. Беру мочалку, смачиваю ее под краном и вытираю ноги с мылом и водой.

Выдыхаю, прежде чем открыть дверь в спальню.

Ретт сидит на краю большой кровати, ноги расставлены, руки уперты в матрас позади него, бейсболка, надетая задом наперед, делая его молодым и беззаботным, уши торчат из-под края.

Его кривая улыбка заставляет меня остановиться, и, прежде чем он успевает подняться, я наступаю ему на ноги. Наклоняюсь, руки скользят по плечам, губы прижимаются к его губам.

Если он удивлен моим физическим вниманием, то быстро приходит в себя, раскрывает рот и отвечает на движения крепким поцелуем. Ретт обнимает меня, его руки крепко обхватывают ягодицы и сжимают, язык исследует мой рот.

― Ммм. ― Я прижимаюсь ближе, наклоняюсь, чтобы поцеловать его в висок. ― Мы не должны увлекаться, а то они подумают, что мы тут дурачимся.

― Поверь мне, они не очень-то верят в меня.

― Тогда они идиоты, ― шепчу я. Гигантские руки Ретта обхватывают мою талию. ― Потому что я... потому что…

Ты мне нравишься.

Думаю, ты замечательный.

Хочу быть больше, чем друзьями.

Только я не могу выговорить ни слова, они застряли у меня в горле.

― Ты не можешь остаться. ― Его голова ударяется о мой живот, и я, пользуясь возможностью, провожу пальцами по его сильной шее.

― Понимаю.

Но сейчас я здесь.

Ретт поднимает голову. Наклоняет подбородок, чтобы посмотреть мне в глаза.

― За ужином мы придумаем, как доставить тебя домой. Может быть, Гандерсон позволит тебе взять его машину, а сам сможет поехать домой с кем-то другим ― это его вина, что он поставил тебя в такое положение.

Нас, мысленно поправляю я его. Гандерсон поставил нас в такое положение.

― Это сработает.

― Хорошо. Давай найдем что-нибудь поесть.

Ретт встает прежде, чем я успеваю отступить, наши тела соприкасаются, его жесткая длина отчетливо видна. Он поднимает руку, ладонь скользит по моей шее. Я поднимаюсь на цыпочки, встречаю его губы для нового поцелуя.

Вздох.

В доме жутковато тихо, когда мы, наконец, приоткрываем дверь спальни и выходим на возвышение над похожей на пещеру гостиной.

Пустая гостиная.

Пустая гостиная с прекрасным видом на пустую террасу и пустой пляж.

― Где, черт возьми, все?

― Может, они ушли на лодке?

Я отстаю от него, выглядываю из-за перил чердака. Вглядываюсь в пустую, безмолвную кухню. Двенадцать борцов не могут быть такими тихими.

― Ты думаешь... ― Я даже не могу закончить предложение, уверенная, что знаю ответ. ― Они оставили нас здесь?

― Давай проверим их комнаты на наличие багажа.

Проходя комнату за комнатой, мы ничего не находим, кроме нас самих.

― Я должен был догадаться, что они выкинут что-то подобное. ― Он достает телефон. Выбивает сообщение.

Его телефон звонит в течение нескольких секунд, и он продолжает сердито ходить взад и вперед несколько раз, прежде чем я не выдерживаю и спрашиваю:

― Что они сказали?

Ретт хлопает телефоном по моей ладони, и я просматриваю сообщения в групповом чате.

Ретт: Где вы, черт возьми, придурки? Вы что, сбежали в город?

Гандерсон: Ушел, как товарный поезд, ушел, как вчера… (прим.: из песни Montgomery Gentry ― Gone)

Ретт: Какого черта? Ты о чем? Ты здесь или нет?

Гандерсон: Нет, недоумок.

Ретт: Так вы не выбежали, чтобы забрать ужин или что?

Джонсон: Нет, тупица. Типа, ушли. На ночь.

Гандерсон: Мы поехали домой.

Ретт: Все вы?

Джонсон: Да.

Ретт: Ты, бл*дь, оставил нас здесь? Мы застряли?

Джонсон: Да, успокойся — это всего в часе езды. Думал, ты захочешь побыть наедине с огненной киской.

Гандерсон: Нам нравится думать, что мы делаем тебе одолжение.

Ретт: КАК то, что мы застряли в часе езды от дома, делает нам одолжение?

Гандерсон: Сегодня вечером, когда ты будешь трахать рыжулю, ты будешь благодарить нас. Я принимаю наличные и подарочные карты любого номинала.

Райкер : Не беспокойся о своих хорошеньких головках — мы вернемся за вами утром.

Гандерсон: И, чувак, расслабься. Получай удовольствие, прежде чем она образумится и поймет, какой ты скучный.

― Они оставили нас здесь?

Не буду врать, я не расстроена из-за этого ― ни капельки. На самом деле, совсем наоборот.

Вместо гнева во мне поднимается пузырь возбуждения, и я начинаю танцевать счастливый танец.

― Значит, мы здесь... одни?

― Похоже на то.

― На всю ночь?

― Да. Господи, Лорел, мне так жаль. ― Ретт раздраженно выдыхает, схватившись рукой за шею. ― Одно дело, когда они измываются надо мной, и совсем другое ― когда они связываются с тобой.

Я не могу сказать: «рада, что идиоты ушли, давай обнимемся, ладно?» Не тогда, когда он чувствует себя таким виноватым, что я застряла здесь.

Поэтому продолжаю:

― Давай сделаем все, что в наших силах. Что у нас есть поесть? Я действительно умираю с голоду.

Вместе мы направляемся в большую кухню, с облегчением отмечая переполненный холодильник. Бутылки с водой, коробки с соком, шоколадное молоко. Яйца. Овощи и фрукты. Хот-доги и куриные грудки. Похоже, кто-то пошел в гастроном и купил салат с пастой.

В морозилке несколько замороженных пицц. Фруктовое мороженое. Контейнер с ванильным мороженым. Замороженные брокколи и гребешки.

― Это не те бургеры, которые я думал, что мы будем есть, но может хочешь пиццу?

― Или две?

― Или две, ― Ретт улыбается, хватая пироги. ― Со всем и сыром?

― Согласна. Я разогрею духовку.

Мы вместе принялись за работу на кухне, немного потанцевали у плиты, обходя друг друга — как это делают пары, нарочно задевая друг друга, когда тянутся за чем-то, открывая ящик или шкаф. Когда мы касаемся друг друга, накладывая на противень алюминиевую фольгу, все мое тело нагревается от контакта.

Снаружи солнце садится на горизонте, силуэты нескольких лодок на воде придают живописный фон и без того великолепному виду. Оранжевый, лавандовый и синий горизонт касается линии деревьев над головой. Это прекрасно.

Спокойно. Мирно.

Как раз то, что нужно Ретту.

Я достаю из буфета две чашки.

― Когда ребята вернутся завтра, как ты думаешь, у тебя действительно будет какая-то командная встреча?

Он открывает несколько ящиков, прежде чем найти нож для пиццы. Пожимает плечами.

― Понятия не имею. Я думал, мы уже.

Прислоняюсь бедром к шкафу позади себя, упираясь руками в гранитную столешницу.

― Ты действительно так расстроен при мысли о том, чтобы провести со мной следующие шестнадцать часов? Или ты просто злишься, что они не вырастут и не будут вести себя как взрослые?

― Меня бесит, что они идиоты.

Я поднимаю бровь. Хочу, чтобы он признал, что хочет застрять здесь со мной.

― Так ты не злишься, что ты здесь со мной?

― Нет, я не сержусь.

― Хорошо. Потому что я совсем не ненавижу это.

Ретт смотрит в пол, алый румянец ползет над воротником его клетчатой рубашки, окрашивая его щеки. Лохматые волосы сегодня вьются, и я ловлю дуновение свежего воздуха, когда он проходит мимо меня, чтобы взять прихватку.

Кладет все у плиты, чтобы было готово, когда понадобится.

Мы загружаем пиццу в духовку одну за другой, закрывая дверцу. Ставим таймер на двадцать минут.

― Так что же нам делать, пока они готовятся? ― Он не может смотреть мне в глаза.

Что нам делать? О, парень, у меня есть несколько идей…

― Я наполню стаканы водой, а потом, может, ты хочешь посидеть на веранде, пока мы ждем?

― Звучит неплохо.

Снаружи передвигаю несколько стульев, волоча два так, чтобы они стояли бок о бок, лицом к воде. Лицом к закату. Сияющий горизонт, солнце исчезает в ночи, несколько звезд выглядывают из сумрака.

Раздвижная дверь открывается и закрывается.

― Я выключу свет, чтобы не привлекать жуков.

Ретт садится рядом со мной в зеленое садовое кресло, протягивает стакан, раздвигает ноги и смотрит вдаль. Несколько блаженных мгновений мы молчим.

― Это здорово.

Моя голова откидывается на спинку деревянного стула.

― Я определенно могу к этому привыкнуть. ― Вода в озере ударяется о стену разлома вдоль берега. Свежий, наполненный соснами воздух. Шелест деревьев. Потрескивающие остатки от углей заброшенного каменного очага.

Сидеть здесь, рядом с Реттом…

Из моих легких вырывается глубокий выдох. Глаза закрыты, ресницы лежат на скулах.

― Думаешь, они тебе завидуют? ― Вопрос, который не приходил мне в голову до этой секунды, слетает с моих губ, прежде чем я успеваю подумать.

― Кто?

Я открываю глаза и поворачиваю голову, чтобы встретиться с его карими глазами.

― Твои товарищи.

― Завидуют? Мне?

Тихо смеюсь.

― Почему это такое чуждое понятие?

― Чему им завидовать?

Я сидя, поворачиваюсь в кресле, чтобы встретиться с ним лицом.

― Потому что ты лучший борец в команде. Ты пришел из ниоткуда переводом, и опозорил их личную статистику, или я ошибаюсь в этом?

Лохматые волосы Ретта развеваются, пока он качает головой.

— Ты хороший парень, и это, наверное, тоже сводит их с ума. Плюс, ты встречаешься со мной.

Он фыркает.

― Из всех людей, с которыми могла бы встречаться, ожидаешь, что люди поверят, что ты выбрала меня?

― Я имею в виду, ты не хочешь? Попробовать?

― Это не то, что я имею в виду.

― А что ты имеешь в виду?

― Ты хочешь встречаться со мной? ― Его левая бровь приподнята. ― У меня нет опыта с…

Он пытается сказать мне, что он девственник? Я придаю лицу выражение, чтобы глаза не вылезли из орбит.

― Ты никогда не…

Я делаю движение рукой возле промежности, надеясь, что он поймет, что я имею в виду секс.

― Черт, нет. Я не девственник. Имею в виду, что я не трахаю новую цыпочку каждые выходные, как некоторые люди. ― Лицо Ретта становится красным. ― Я имел в виду, что у меня нет опыта общения с такими, как ты.

Мое сердце проваливается в пустоту в животе.

― Что это значит?

― Я не…

Как один из его горячих товарищей. Как Тэд, у которого больше внешности, чем настоящий талант, данный Богом. Как те самоуверенные парни из братства, которые всегда ко мне клеятся. Как и любой стереотипный спортсмен, о котором вы читали, создающий нереалистичные ожидания для женщин и, по-видимому, мужчин.

Мы снова замолкаем, звук моторной лодки на заднем плане, несущейся по воде, отражаясь в темноте.

― Может, именно это мне в тебе и нравится. ― Я делаю большой глоток воды, покачивая лед. ― Мне трудно поверить, что ни одна женщина никогда не хотела быть твоей девушкой. Может, ты просто не дал никому шанса.

Мои мысли возвращаются к Монике, и я хмурюсь.

Ретт смеется, и его смех эхом разносится по лесу.

― Поверь мне, не то чтобы я не хотел, особенно в те годы, когда мои гормоны бушевали.

Я с интересом наклоняюсь вперед.

― А сейчас они бушуют?

― О да, конечно. ― Парень снова расслабленно смеется. ― Сильно.

Он такой милый, когда улыбается.

Сексуальный.

Таймер на его телефоне отключается, уведомление раздражает, в сочетании с вибрирующим тональностью. Мы встаем. Направляемся в дом, где нас приветствует запах пиццы.

В животе урчит.

― Хочешь посмотреть кино, пока мы едим?

― Конечно.

― Ты устроишь, пока я подготавливаю все?

Он кивает.

― Да, думаю, я смогу разобраться с этим дерьмом. На что ты настроена?

Что-то, что потребует, чтобы мы выключили свет и сели поближе.

― Хм, неважно. Выбирай ты.

Я слоняюсь по кухне, достаю обе пиццы из духовки и кладу их на гранит, чтобы остыли. Разрезаю, кладу на две тарелки по куску и исподтишка наблюдаю, как Ретт возится с пультом в гостиной.

Включает телевизор. Выключить его.

Наклоняется, чтобы повозиться с кабельной коробкой.

Я сдерживаю улыбку, ожидая, пока он найдет фильмы по запросу и начнет прокручивать наши варианты, останавливаясь на некоторых, чтобы прочитать их описание и рейтинг. Останавливается на девчачьем фильме, который я видела не менее двадцати раз, но посмотрела бы снова. Французский документальный сериал о короле.

Ретт смотрит на меня через плечо, останавливаясь на старой комедии.

― Как насчет этого?

― Ты хочешь посмотреть «Super Перцы»?

― Только если ты хочешь посмотреть «Super Перцы».

Я знаю, что моя улыбка огромна.

― Обожаю этот дурацкий фильм.

― Здорово. Я тоже.

Фильм такой чертовски глупый и веселый. Не видела его много лет.

Я приношу пиццу в гостиную с несколькими салфетками, оглядываю диван, стратегически пытаясь найти лучшее место. Ставлю тарелки на кофейный столик. Пододвигаю его поближе, чтобы мы тоже могли поставить на него ноги.

― Я чувствую себя виноватой, когда ем в чужой гостиной. Моя мать бы убила меня, ― смеюсь. ― Буду молиться и надеяться, что ни на одну из этих подушек не попадет соус.

Ретт сочувствует:

― Нам не разрешалось есть нигде, кроме стола, если только у нас не было друзей, но, с другой стороны, у меня два брата, так что...

Я плюхаюсь на диван, скрестив ноги.

― Бедная твоя мама.

― Моя мама офигенная, ― он смеется, отрывая зубами кусок пиццы. Пицца рвется пополам, с него свисает липкий сыр — и по какой-то причине я нахожу все это безумно эротичным. Особенно, когда Ретт высовывает язык, чтобы поймать каплю соуса. Облизывает губы.

― Я должна прекратить кормить тебя этим мусором. Это плохо для тебя.

Он задумчиво наклоняет голову.

― Почему ты кормишь меня только пиццей? Пытаешься заставить меня медленно начать набирать вес во время матчей? Знаешь, мне нужно его держать.

Его шоколадные глаза сверкают.

Ха!

Мой взгляд блуждает по его торсу; держу пари, у него нет ни унции жира, и я искренне надеюсь, что увижу его позже без рубашки.

― Сомневаюсь, что у тебя проблемы с поддержанием формы.

Он отрывает еще кусок от пиццы. Жует.

― Только потому, что я постоянно работаю.

― Какой вопрос чаще всего задают, когда узнают, что ты борец?

― Это легко: нравится ли мне кататься по полу с другими парнями.

Да, даже я слышала это, при том, что почти ничего не знаю о борьбе.

― Что ты на это отвечаешь?

Его плечи безразлично двигаются вверх и вниз.

― Это не такая уж большая чертова проблема.

― У меня к тебе еще один вопрос: ты собираешься стоять здесь всю ночь или будешь сидеть рядом со мной и смотреть фильм?

― Дерьмо. Подвинься.

Я подвигаюсь к краю дивана, прислоняюсь к подлокотнику, лицом к Ретту, ноги вытянуты передо собой, пальцы шевелятся.

Он подражает моей позиции.

Я сгибаю колени, дотрагиваюсь своими пальчиками ног его пальцев и слегка толкаю.

― Теперь мы можем играть в ножки (прим.: дотрагиваться ногой до ноги представителя противоположного пола, сидящего за столом напротив, с целью показать сексуальную заинтересованность).

― Что это такое? ― Он смотрит на наши соединенные ноги.

― Буквально. У тебя ведь нет никаких фобий ног?

― Нет.

― Я жила с Алекс на первом курсе. У нее фобия ног. Я слезала с нашей койки и однажды утром случайно наступила на ее подушку. ― Беру кусочек пиццы. ― Она испугалась.

― Иисус.

― Это всегда срабатывало в мою пользу, поэтому я начала использовать ее слабость, знаешь? Так что, если по какой-то причине мне нужно ее разбудить, я грожусь, что положу ноги на ее одеяло, и она выскочит из постели.

― Звучит... безжалостно.

― Я такая бессердечная. Дерусь грязно.

― Я запомню это.

Фильм, который мы начали смотреть полчаса назад, играет на заднем плане, давно позабытый. Тусклый свет, теплые одеяла, и ничего, кроме тишины для компании, сидя на диване.

Я оттягиваю назад правую ногу, зацепляю его штанину, открываю отверстие для ног большим пальцем ноги. Всовываю его внутрь, потираю туда-сюда вдоль икры, благодарная, что додумалась освежить лак для ногтей ярким дыневым цветом, удачно названным Ленивая Дэйз.

Потому что это явно был ленивый день. Ехать в компании с Рексом, который болтал без умолку всю дорогу. Провести все остальное время здесь, ничего не делая, на самом деле ничего, кроме добавления к списку причин, по которым Ретт Рабидо постепенно становится лучшим, что когда-либо случалось со мной.

Быть здесь с ним — это именно то, чего я хочу.

Никакого давления.

Взаимное уважение.

Восхитительное сексуальное напряжение…

Мой мозг раздевает его, желая откинуть его мягкую фланель, чтобы увидеть, что скрыто под ней. Запустить руки ему под футболку. В джинсы. Над его эрекцией…

― Лорел?

― Что?

― Ты хочешь продолжать смотреть фильм, или... ― он откашливается, ― пойти, эм, в кровать?

Кровать, кровать, кровать.

― Как скажешь. Мне все равно.

Скажи, что хочешь идти в кровать.

Салфетка у него на коленях складывается пополам.

― Я имею в виду, что мы на самом деле не смотрим, так что...

Нет ничего случайного в том, как я пожимаю плечами. Мой фальшивый зевок.

― Я устала.

Мои ноги касаются пола одновременно с его. Встаю. Ретт тянется к моей тарелке и салфетке. Я беру стаканы с водой.

― Я выброшу тарелки в мусор. Ты хочешь принять душ перед сном или…

― Я приняла сегодня утром, так что все в порядке. ― Мои длинные волосы блестят и все еще пахнут медом и миндалем. ― А как насчет тебя?

― А я, пожалуй, приму. ― Ретт поднимает руку и принюхивается к подмышке. ― Я быстренько запрыгну, если ты захочешь надеть... э-э... пижаму или что-то ещё.

Это «или что-то еще» задерживается, повиснув в воздухе.

Ретт откашливается.

― Я знаю, что ты, вероятно, рассчитывала переночевать с одной из девушек, так что я могу спать в другой комнате.

Только через мой труп.

― Так что я просто запрыгну в душ, и тогда мы сможем все выяснить…

Единственное, что нам нужно выяснить, это на какой стороне кровати я сплю.

Почти сразу попадаю в это место ― ну, вы знаете, то место в моем мозгу, где я представляю его голым в ванной, под теплыми струями душа. Намыливаясь мылом во всех этих потных, восхитительных местах.

― Я сейчас поднимусь и переоденусь в пижаму. ― Позволяю своим глазам задержаться на его рубашке на пуговицах. Фланель. Удобно, как в объятиях.

― Дай мне десять минут.

― Не торопись. ― Еще одна фальшивая улыбка.

Тьфу. У него лучшая задница.

Ретт неторопливо выходит из комнаты, оглядываясь назад, пока я занимаюсь уборкой гостиной, выбрасывая корочки пиццы, которые он не ел, в мусорное ведро и вытирая прилавки. Ополаскиваю бокалы и обновляю воду с большим количеством льда.

Выключаю свет в гостиной и включаю его над окном над раковиной. Снаружи кромешная тьма — если бы не яркий свет луны, видимость была бы нулевой. Маленький зеленый огонек светит посреди озера, медленно скользя в темноте, наверняка рыбак, возвращающийся домой.

Я слышу, как наверху льется вода, и поворачиваю голову в ту сторону, решив не обращать внимания на тоску в сердце. В чем моя проблема? Почему я так отчаянно нуждаюсь во внимании Ретта? Я никогда не была так агрессивна с парнем раньше — никогда!

Что в нем такого, что заставляет меня делать это теперь?

Почему я нахожу его таким неотразимым?

Толкаю дверь спальни, слышу, как вода стучит по кафелю, стекая с его скользкого, влажного тела.

Обращаю внимание на его джинсы и рубашку, брошенные в ногах большой кровати. Белые спортивные носки на полу. Его бейсболка.

Я беру её с одеяла и подхожу к зеркалу. Приглаживаю свои волосы и надеваю ее на голову. Сгибаю козырек, смотрю на себя в зеркало.

Волосы сплошной пеленой падают мне на плечи; темно-лиловая бейсболка рвется в нескольких местах, Луизианская надпись выцвела.

Она слишком велика для моей головы, но я выгляжу мило, и тайно планирую красть её у него время от времени. Может быть, если надену её, когда он выйдет из ванной, лежа в центре кровати, обнаженная.…

Кого я пытаюсь обмануть? Это, вероятно, напугает его до усрачки.

Вздыхаю, снимаю её. Кладу на комод.

Моя дорожная сумка стоит в углу, поэтому я беру ее и бросаю на кровать. Расстегиваю молнию. Распахнув ее, заглядываю внутрь и смотрю на симпатичную одежду, которую упаковала, когда думала, что здесь будут другие девушки.

Розовая клетчатая пижама? Фланель. Мешковатая.

Скромная.

Я не хотела скакать по комнате, полной людей, которых едва знаю, с торчащими сиськами, поэтому она пошла в сумку.

Просматриваю содержимое в поисках майки. Выхватываю чистое белье, которое туда бросила. Встаю в центре комнаты, обсуждая свой выбор: фланелевая пижама, сексуальная майка и нижнее белье.

Фланелевая пижама, сексуальная майка и нижнее белье…

Я прикусываю губу, испытывая тревогу.

С одной стороны, я не хочу дать ему неверное представление обо мне. С другой стороны, хочу, чтобы он сделал чертов шаг, коснулся меня во всех неправильных местах.

Я так хочу, чтобы он дотронулся до меня — прикоснулся, не спрашивая разрешения, не колеблясь, словно боится, что это очередная жестокая шутка.

На данный момент он знает, что нравится мне. Я буквально вышла и сказала слова ему в лоб; это не секрет, так чего же он всегда ждет?

К черту.

Я иду на это.

Сделаю его таким твердым, что он окосеет.

Запихнув клетчатую пижаму в сумку, я вытаскиваю майку. Она белая и потертая. Трусики? Легкие и практически прозрачные.

Удачный ход.

Я улыбаюсь своим злым женским уловкам, мурашки бегут по коже, когда отключается вода, слышу, как отодвигается занавеска.

Снимаю черные леггинсы с ног. Переступаю через темно-синее хлопчатобумажное белье и надеваю прозрачное. Снимаю белую рубашку с длинными рукавами и лифчик. Смотрю на свои обнаженные груди в зеркале над комодом, выгибаю спину, чтобы полюбоваться их упругостью и полнотой.

Провожу руками по соскам, чтобы они затвердели.

Я пристально смотрю на дверь в ванную, мое воображение проецирует образ Ретта, одетого в консервативные слои: боксеры, пижамные штаны, толстовка.

Погруженная в свои мысли, я едва замечаю, как дверь в ванную распахивается, застигая меня врасплох, а из-за его спины поднимается пар. В дверном проеме виднеется крупное тело Ретта, мускулистый торс все еще влажный. Гладкая грудь, широкие плечи.

Пижамные штаны. Без рубашки.

Его глаза расширяются от моей полуобнаженности, прилипают к груди.

― Дерьмо.

На мне нет рубашки. Мои ладони взлетают, чтобы прикрыть голую грудь.

― Господи, Лорел, прости.

Мое сердце колотится со скоростью тысячи ударов в минуту.

― Ничего такого, чего бы ты не видел раньше, помнишь? ― спрашиваю я, мягко напоминая ему о том, как мы занимались петтингом в моей машине.

Прикрываясь одной рукой, я снимаю с кровати майку, поворачиваюсь к нему спиной и натягиваю ее через голову.

Я высокая, но не настолько, как Ретт, и чувствую себя немного уязвимой, стоя перед ним в одной майке и трусиках, полуодетая, напоминающая о шатком состоянии наших отношений.

Он скрещивает загорелые руки, его взгляд падает на мою тонкую маечку. Я знаю, что он видит мои соски сквозь ткань.

Провожу рукой по волосам, позволяя его взгляду пробежаться по всему моему телу.

― Не возражаешь, если я почищу зубы?

― О, черт, да. Я тоже должен это сделать.

Мы стоим бок о бок у раковины, делим зубную пасту в ванной. Каждая клеточка моей нервной системы чувствует тепло, которое он излучает. Глаза сфокусировались на каждом мускуле его отражения в зеркале, пока он водит зубной щеткой вокруг рта.

Чистит щеткой. Сплевывает. Чистит.

Я включаю воду, ополаскиваю. Чищу. Сплевываю.

Странно делать это с ним, как-то интимно.

К тому же я в нижнем белье пытаюсь свести его с ума от похоти, украдкой наблюдая, как он чистит зубы — его белые, прямые, красивые зубы, которые хочу ощущать на своей голой коже.

Боже, послушайте меня.

Я чищу своей фиолетовой зубной щеткой зубы еще несколько раз, обильно вытирая язык и десны. Сплевываю. Ополаскиваю щетку, кладу на фарфоровую раковину. Провожу рукой по шее, перекинув ярко-рыжие волосы через плечо.

Встречаюсь в зеркале с его карими глазами.

Он стоит, держа зубную щетку в руке, и смотрит на мое отражение, изучает лицо, уголки его рта смягчаются.

― Знаешь, когда я впервые увидел тебя... ну, знаешь, без одежды, я подумал, что ты будешь вся в веснушках.

― Серьезно?

― Да. Я думал, у всех рыжих веснушки.

― Нет. ― Смотрю на себя в зеркало, поднимая руку для осмотра. ― Наверное, единственная рыжая, которую я знаю без них.

― Откуда они у тебя?

― У моей мамы рыжие волосы.

― А у сестры?

― О, конечно.

― Ха.― Он кладет зубную щетку на край раковины.

Его волосы уже начали высыхать, завиваясь на концах. Это так чертовски мило, зачесано в сторону, в отличие от его обычной неряшливой шевелюры.

Вздыхаю.

Ретт

Я едва могу оторвать взгляд от Лорел, хотя изо всех сил стараюсь не пялиться на нее. В этой прозрачной майке и трусиках? Это почти невозможно.

С таким же успехом она могла быть голой.

Я выключаю свет, когда мы заканчиваем в ванной, иду по деревянному полу босиком, сознавая, что она следит за каждым моим движением. Сгребаю грязную одежду с кровати, кладу на стул в углу, чтобы она не мешала.

― Я положила твою бейсболку на комод, ― тихо говорит она. ― Я ее примерила.

Мое лицо вспыхивает.

― Ты это сделала, да?

― Да. Я выглядела мило.

Держу пари, что да.

Держу пари, если я поцелую ее, она ответит мне тем же.

Глаза на ее лицо, не на грудь, глаза на ее лицо, не на грудь.

Нащупываю на поясе брюк карманы, отчаянно пытаясь занять руки. Я превратился в гребаный шар нервной энергии.

― Значит, эта кровать свободна и соседняя тоже. Где ты хочешь спать?

― Честно? Я хочу спать там, где спишь ты.

― Ты хочешь спать в одной постели? ― Заткнись, идиот! Звучит так, будто я с ней спорю — какой кретин станет спорить о том, чтобы делить постель с хорошенькой девушкой? Я.

― Я имею в виду, тебе не будет одиноко здесь одному?

― Я, наверное, вырублюсь, как только моя голова коснется подушки.

Почему все еще говорю?

Ее лицо вытягивается, и, боже, почему я это сказал? Превратился в своего чертового соседа по комнате, который никогда не говорит правильные вещи.

― Ладно... я, пожалуй, возьму комнату по соседству. ― Когда она поворачивается к двери, медленно, как будто идет навстречу своей безвременной смерти, позволяю своему взгляду блуждать по ее стройной спине. Он скользит по изгибу ее позвоночника. Изгибу ее тугой попки, круглые шары бледной кожи, играющие в прятки с нежными трусиками между ее ягодиц.

Лорел останавливается на пороге, положив руку на дерево.

― Спокойной ночи.

Я сглатываю.

― Спокойной ночи.

― Сегодня было…

― Здорово?

― Да.

Черт, почему я не могу попросить ее остаться? Залезть в постель, завернуть нас обоих в одеяла, притянуть ее к себе и целовать до потери сознания?

Потому что я не ищу выгоды.

Я не мои друзья.

― Bonne nuit, Лорел, ― бормочу я.

У нее перехватывает дыхание, и она, прищурившись, смотрит в мою сторону.

― Я сказала, не делай этого.

― Что не делать?

― Не говори со мной по-французски.

― Тебе не нравится?

― Ты же знаешь, что да. ― Она кивает. ― Мне нравится.

― Je ne comprends pas... ― Я не понимаю. Ничего не понимаю ни в девушках, ни в отношениях, ни в том, что должен делать прямо сейчас.

Я совсем запутался.

Она поворачивается ко мне и идет через комнату. Встает передо мной.

― Скажи, я думаю, это звучит красиво. ― Она шепчет, наши тела в дюйме друг от друга.

― Je pense que tu es belle, ― шепчу я в ответ. (перев с фран.: Я думаю, ты красивая).

― Теперь скажи, я не хочу, чтобы ты находилась в соседней комнате.

― Je ne te veux pas dans l’ autre chambre, ― повторяю я. ― Restez avec moi. (перев с фран.: Останься со мной).

Ее груди касаются моей груди, подушечка указательного пальца проводит по контуру моей верхней губы.

― У тебя красивый рот.

― Toi aussi. (перев с фран.: Твой тоже).

Я чувствую, как сгибается моя шея. Голова опущена. Плечи поникли, тело расслабилось.

― Je te veux plus que n'importe quoi que j'avais voulu dans ma vie. (перев с фран.: Я хочу тебя больше всего, чего я хотел за всю мою гребаную жизнь).

― Да. ― Шепот Лорел бьет меня в пах, в то же время мой рот опускается, губы приоткрываются, затаив дыхание. Я уже задыхающийся. Нуждающейся. Взволнованный.

Возбужденный.

Наши лбы соприкасаются.

Пальцы переплетаются.

С опущенной головой я четко вижу декольте ее маечки. Кончики ее сосков твердые, трутся о ткань.

Я выдыхаю, сжимаю ее руки.

Контролируемо.

Когда она приближается ко мне, касаясь грудью, я едва могу это вынести. Теряю все функции мозга, когда Лорел трется этими великолепными сиськами о меня, поднимая подбородок.

Толкает меня носом, пока мы не оказываемся лицом к лицу.

― Ретт, ― она говорит, задыхаясь. ― Поцелуй меня на ночь.

Мы оба дрожим, все мое тело задействовано в этот момент. Я знаю это по тому, как ее плечи слегка вздрагивают, когда прикасаюсь к ее губам.

Нажимаю на них, не требовательно.

Рот у нее податливый, губы полные и пухлые.

Язык мягко касается моего.

Я отпускаю ее руки и подношу свои к ее лицу. Обхватываю ее красивую линию подбородка своими огромными руками, запечатлевая на ней поцелуй так, что я чувствую его до самых пальцев ног. Отодвигаюсь, чтобы мог рассмотреть ее лицо.

Ее голубые глаза сверкают в ответ, яркие, как ее волосы.

― Остаться со мной. ― Restez avec moi.

Пожалуйста.

Лорел решительно кивает.

Когда я убираю руки с ее тела, она тянет меня к левой стороне кровати. Откидывает одеяло и скользит внутрь, волосы рассыпались по зеленым простыням, практически светясь.

Я смотрю на нее.

― Я понятия не имею, что делаю.

― Все в порядке, я тоже.

Ее глаза расширяются, когда забираюсь под одеяло, проскальзываю как можно небрежнее, но мое сердце бешено колотится. Лорел сокращает разрыв, придвигаясь ближе, ноги и бедра прижимаются к моим.

― Ты такой огромный. ― Она протягивает руку, ладонь прижимается к моей груди, рука скользит вниз. Мои плечи дрожат от легкого прикосновения, вся кровь в моем теле течет в нижнюю часть. ― Ты такой теплый.

Мое тело ― горячая топка, пылающее, бушующий ад сексуального подавления. Я представляю, что скоро у меня по лбу потекут капли пота от напряжения.

Боже, я такой твердый. Такой чертовски жесткий. Если она приблизится к моему члену — дотронется до него, ― клянусь, я кончу в этой гребаный момент.

Дрожащей рукой я касаюсь ее талии. Бедра. Любуюсь на шелковистую гладь бледной плоти под грубой кожей моей мозолистой ладони. Зарываюсь пальцами в подол ее белой майки, скользя вверх по ее торсу.

Я умираю от желания снова увидеть ее обнаженную грудь.

Считаю до трех, набираясь храбрости.

Я иду на это.

Другой рукой оттягиваю ткань ее тонкой майки, обнажая розовую плоть ее сосков. Они чертовски близки к совершенству, учитывая, что они единственные, которые я когда-либо видел обнаженными. Единственные, к которым прикасался.

Единственная девушка, с которой я переспал, была еще в школе, когда нам обоим было по семнадцать лет, и мы были едва развиты. Никаких поцелуев, очень мало прелюдий. Мы определенно не раздевались.

Обхватив круглую грудь Лорел, я нежно поглаживаю ее большим пальцем.

― О господи! ― она задыхается, голова откидывается назад. ― Наконец-то.

Мои губы касаются горла девушки, жесткая щетина оставляет отметины на её фарфоровой шее. Целую обнаженную белую плоть ее декольте, пока нежно ласкаю грудь.

― Ты так хорошо чувствуешься, ― тихо бормочет она, теребя мои волосы. Ахает, когда мой язык высовывается, чтобы смочить кожу под ее ухом. ― Сними с меня майку.

Она властная, напористая малышка, и я благодарен ей за это.

― Я хочу чувствовать тебя.

Мы снимаем с нее маечку, и мои глаза, черт бы их побрал, заворожены ее сиськами. Круглые. Полные, с темно-розовыми ареолами, они лучше, чем любая грудь, которую я видел в любом порно.

― Не знаю, зачем вообще надевала эту дурацкую майку. Кого я обманывала, ― ворчит она, когда я бросаю одежду на пол. Лорел выгибает спину, откидывает волосы на подушку, закидывает руки за голову, смотрит, как я смотрю на нее, глаза горят.

Иисус.

На ее губах появляется улыбка.

― Прикасайся ко мне ― это нормально. Я хочу этого.

Когда колеблюсь, она протягивает руку. Палец проводит по фланели, покрывающей мое плотное бедро.

― У тебя сексуальная кожа.

― Ты так думаешь?

― О да, такой сексуальный Ретт. Я фантазирую о тебе.

Удивленно отшатываюсь.

― Ты фантазируешь обо мне?

― Все время. Иногда я гуглю тебя и смотрю твои соревнования по борьбе. ― Она делает паузу. ― Не в жутком смысле, клянусь.

Девушки считают это жутким? Я чертовски уверен, что нет.

― Ты моя поклонница?

― Номер один.

Мы лежим здесь полуголые, и помню, что она хочет, чтобы я дотронулся до нее. Начинаю с ее плоского живота, осмелев, когда она прикусывает нижнюю губу. Ноздри раздуваются.

Скользнув рукой вверх, мы оба смотрим, как ладонь обхватывает ее грудь. Губы Лорел раздвигаются, зрачки расширяются.

Она реагирует на мои прикосновения, и это чертовски удивительно, смотреть, как ее лицо светится, когда она заводится. Опьяняюще.

Глаза следят за моей рукой, наблюдают, как большой палец касается ее соска, голова наклоняется, чтобы лизнуть его.

― Из любопытства, ― выдыхает она. ― Как твоя выносливость?

Почему она спрашивает меня об этом сейчас?

― Не знаю. Я могу пробежать несколько миль, не вспотев.

Она хихикает и стонет.

― Это не то, что я имела в виду.

Когда был моложе, представлял, что, когда я, наконец, начну трахаться с кем-то регулярно, смогу продержаться долго, что буду заниматься сексом часами. Теперь, когда это кажется вполне вероятным, я задаюсь вопросом, смогу ли продержаться пять минут?

Три.

― Я слышала, что борцы... они очень выносливы.

― Да? ― Осмелев, я сосу ее сосок. ― Откуда ты это знаешь?

Ее голова откидывается назад.

― Борцы и хоккеисты. Все дело в бедрах.

― Ты... ― Черт, как бы это сказать без особого энтузиазма? ― Ты хочешь сказать, что хочешь это выяснить?

― Да, я хочу это проверить. Я хотела бы, чтобы это произошло сейчас. ― Ее тихий стон хриплый, когда я продолжаю сосать. ― Но... может, нам стоит подождать, а не торопить события?

Я бы солгал, если бы сказал, что не разочарован; мой твердый член немного опал.

― Абсолютно права.

Ее пальцы впиваются мне в голову.

― Боже, как хорошо. ― Один затяжной стон, а потом: ― Остановись. Я хочу, чтобы ты лег на спину.

― Да, мэм, ― хриплю я, потому что, честно говоря, кто я такой, чтобы спорить?

Она перекатывается ко мне, опираясь на локоть. Рука скользит по матрасу ко мне, пальцы поднимаются по животу к пупку. Указательный палец прослеживает дорожку к поясу фланелевых штанов.

Наши глаза прикованы друг к другу. У меня перехватывает дыхание, когда ее ладонь опускается вниз по моим штанам, пальцы касаются лобка над членом. Брови взлетают к ярко-рыжим волосам.

― Без нижнего белья?

― Без.

― Хорошо, ― ухмыляется она.

Моя нога дергается, когда Лорел развязывает пояс. Мягко дергает за ленту, стягивая штаны с бедер.

― Поможешь мне?

Я поднимаю бедра, стягивая штаны, прохладный воздух в комнате ударяет по моим болезненно чувствительным яйцам. Пинаю их под одеялом. Чертыхаюсь, когда Лорел откидывает покрывало, рука скользит по моему тазу, сжимая основание члена. Медленно качает вверх и вниз.

― Боже, а я все гадала, как он выглядит, ― говорит она. ― Не могу дождаться, когда почувствую тебя внутри себя, Ретт. Я промокла от одной мысли об этом. Это будет так хорошо.

О мой гребаный бог.

Ее свободная рука скользит по внутренней стороне моего бедра, сжимая.

― Малыш, мышцы твоих бедер просто сумасшедшие.

Она что-то говорит, но я слышу только слово «малыш».

Мой член непроизвольно дергается, голова ударяется о подушку. Кулаки сжимают покрывало.

― Вот черт.

Тихий смешок.

― Я бы сказала, что ты это заслужил.

Это?

О, черт, она собирается отсосать мне? Это то, что значит «это»? Господи, пожалуйста, пусть так и будет.

Придвинувшись ближе, ее рука двигается вверх и вниз по моему члену.

― Тебе это нравится?

Я не могу ничего сделать, только приоткрыть губы и отрывисто кивнуть.

― Знаешь, я и раньше дурачилась, но еще никому не отсасывала. Хочу сделать это с тобой.

Что сделать? Что она хочет сделать со мной? Что она говорит?

Как меня зовут?

Я чувствую ее руку на моем члене, давление. Удовольствие. Когда она отпускает меня и садится на меня верхом, прижимаясь губами к моим, наши губы и языки сплетаются в клубок, беспорядочный клубок. Горячий. Открытый рот. Неистовый.

Наши зубы стучат, руки цепляются друг за друга. Кожа, сиськи, задница.

― Боже, ты сводишь меня с ума. ― Ее язык лижет мою шею. Ключицу. Сосок. Медленно спускается вниз по моему торсу, целуя и облизывая мой счастливый след. Сжимает член одной рукой, яйца другой. Указательный палец давит на…

― О, г-господи б-боже!

Ее рот скользкий, влажный, язык дразнит головку. Чувствительный кончик. Сосет.

И сосет, и сосет, пока я не забываю, как нужно дышать.

― Черт побери. Вот дерьмо. Дерьмо.

Прошу Тебя, Господи, не дай мне кончить. Пусть это продлится дольше.

Внезапно мне становится ясно, почему парни в команде постоянно болтают о минете, тупые засранцы, ― это так чертовски невероятно.

Я стону, запрокинув голову и вцепившись в одеяло, чтобы не поддаться искушению зарыться в ее волосы. Прикусываю, проводя зубами по нижней губе.

― Оо... да.…

Голова Лорел качается вверх и вниз на моем члене; мое зрение затуманивается, пытаясь сфокусироваться на ее лице. Это невозможно.

― Черт, Лорел, ― громко стону я. Мои глаза сдаются, закатываются, звезды вспыхивают за веками. ― Чееерт.

Когда она что-то напевает, я теряю самообладание. Теряю контроль над собой, толкаясь ей в рот, раз, другой. Яйца напрягаются, член подергивает. Нервы посылают спазмы по всей нижней части тела, когда я кончаю.

Крошечные толчки удовольствия.

Ничего никогда не чувствовалось так хорошо за всю мою гребаную жизнь.

Лорел

Когда Ретт кончает, он издает самые удивительные звуки. Эйфория, сексуальность, протяжные стоны, руки на простынях. Костяшки пальцев побелели.

Боже, это сексуально, это сильно. Это контроль.

Я провожу руками по гладкой коже его бедер, белой плоти, усыпанной темными волосами. Мужественный и мускусный. Его член все еще твердый.

Это невероятный член, немного больше, чем в средний: тупой и ребристый во всех правильных местах, я знаю, что это будет оргазмично, когда мы, наконец, займемся сексом. Держу пари, он может заставить меня кончить дважды с такими мускулами, я размышляю, скользя ладонями по его упругой заднице, представляя, как она вколачивается в меня снова и снова в миссионерской позе, от этой мысли мне становится жарко.

Я плюхаюсь на кровать рядом с ним и кладу ладонь ему на живот. Он берет меня за руку, проводит указательным пальцем, тяжело дыша.

Поворачивается ко мне лицом, опускает голову мне на грудь. Щелкает языком по моему соску. Сосет, оттягивая назад и дуя прохладным воздухом.

Я люблю это. Мне нравится, что Ретт заставляет меня чувствовать.

Как малейшие мелочи, которые он делает, посылают волны желания через меня.

Волны вожделения.

Удовольствия.

Он поднимается на колени, его большое тело парит надо мной. Изучает. Карие глаза скользят по каждому изгибу моего тела, от гладкой ключицы до колен. Вперед и назад, пока эти глаза не останавливаются на моем нижнем белье.

Ретт опускается на четвереньки, играет губами у моего уха. Вчерашняя щетина щекочет шею.

― Ты хочешь, чтобы я... ― Он сглатывает, колеблясь.

Жду, желая услышать его вопрос, прежде чем начать умолять. Покачиваю бедрами, хочу, чтобы он раздел меня.

Боже, я была так возбуждена с тех пор, как встретила его.

― Скажи это. ― Я слегка поворачиваю голову и касаюсь губами его уха. ― Спроси меня.

― Veux-tu que je te fasse un cunni? ― Его хриплый шепот ударяется о раковину моего уха, вибрируя в моей сердцевине. ― Ты хочешь, чтобы я сделал тебе кунни?

― Когда ты так говоришь? Боже, да.

― Я никогда, э-э, не делал этого раньше.

Почему это меня не удивляет?

― Неужели?

― Нет. ― Он ползет вниз по моему телу так же неторопливо, как я ползла по его, цепляясь пальцами за резинку моих прозрачных трусиков, но не стягивая их вниз. ― Они сексуальные.

У него похотливый голос. Опьяняющий.

Его теплое дыхание не просто плавит мои девичьи части, оно заставляет их извиваться. Огромные руки раздвигают мои ноги, шероховатые пятна на подушечках его пальцев создают покалывающий контраст на моей коже.

Ретт еще даже не прикоснулся ко мне губами.

Я вытягиваю голову, чтобы посмотреть, что он делает, почему остановился.

― Малыш, что ты делаешь?

Пытаешься свести меня с ума?

― Смотрю.

Смотрю. О боже, этот акцент.

― Ты чертовски сексуальна. ― Губы целуют внутреннюю сторону бедра. Нос пробегает вверх и вниз по моему нижнему белью, вызывая громкий вздох, вырвавшийся из горла. ― Ты уже пахнешь сексом.

Локтями раздвигая мои колени, он скользит лицом ко мне. Устраивается поудобнее в изножье кровати. Пальцы оттягивают ткань моего нижнего белья в сторону, язык без предисловий скользит вверх по середине моей щели.

Инстинктивно я хватаю его за волосы, раздвигаю ноги, уже трясущиеся от прикосновения его языка. Не в силах вымолвить ни слова, пока он спускается в подземный город, я открываю рот.

Не выходит ни звука.

Следующие несколько минут, секунд или десятилетий я лежу, дрожа на кровати, пока Ретт заставлял меня кончать языком, ртом и пальцами, его ладони смимают мою задницу. Предплечья держат мои ноги открытыми.

Моя голова дергается, плечи отрываются от кровати.

― Ретт. — Я хочу, чтобы он остановился ― остановился, взобрался на меня и хорошенько трахнул своим твердым членом. ― Я х-хочу…

Его ответ? Усиленное посасывание моего клитора.

Я немедленно кончаю.

― Ооооо… чеееерт... это... оооо…

Вцепляюсь руками в матрас, пытаясь получить контроль над моими взбесившимися гормонами. Мое трепещущее тело чувствует себя так, будто подключено к розетке, сотни электрических разрядов проходят через него. Все нервные окончания горят одновременно, и я лежу, дрожа. Распадаясь на части.

Когда Ретт выныривает, чтобы глотнуть воздуха, он вытирает рот рукой и ползет вверх по моему телу. Ложится сверху и целует меня в губы. Открыв рот, я хватаю его за шею, втягивая внутрь язык.

Вес его тела подобен наркотику, его член скользит в пространство между моих ног, но не внутрь меня.

Во всяком случае, пока.

Его губы целуют меня в висок.

― Я все правильно сделал?

― Кажется, я только что умерла. ― Мои груди прижаты к его груди, и это как бы заводит меня — снова. Корчусь под ним. ― Это я говорю с тобой из загробной жизни.

― Я думал, ты кончишь позже, ― признается он.

― Я тоже, Господи. Это было неловко. ― Вздыхаю. Целую его в подбородок. ― Я надеялась, что это продлится дольше. ― Убираю волосы с его глаз. ― Как ты научился этому, если никогда раньше не делал?

― Ээ…

Я прищуриваюсь.

― Ты смотришь порно?

Его смех глубокий, веселый. Виновный.

― Да, иногда.

― Хорошо. Как и я.

Улыбка Ретта такая милая, что у меня сводит живот.

― Нам надо поспать, а?

― Да. Я пойду умоюсь, а потом мы пойдем спать. Ребята вернутся утром.

― Тьфу, не напоминай мне.

Когда я откатываюсь, он кладет ладонь мне на задницу и шлепает по ней.

― Мы... э-э... не хотим снова одеться?

Я поднимаю бровь.

― Ты хочешь?

― На самом деле, нет. Я всегда хотел спать голым с кем-нибудь.

Мои брови взлетают вверх.

― Для тебя это первая ночь, не так ли?

― Ты смеешься надо мной?

― Нет. Если ты хочешь быть обнаженным со мной, тогда я хочу быть обнаженной с тобой.

― Ладно. Мы не будем снова одеваться. ― Ретт помогает мне встать с кровати, и я иду за ним в ванную, любуясь его круглой задницей, мускулами, сокращающимися в подколенных сухожилиях и квадрицепсах.

― Одежда была бы пародией на этом этапе.

Мы снова делаем вид, что чистим зубы. Я ухожу, чтобы он мог пописать в одиночестве. Возвращаюсь в постель, отодвигаюсь в дальний угол, натягиваю одеяло на грудь.

Погружаюсь в блаженный сон.

ГЛАВА 18

«Мы с ним помечаем друг друга в мемах и говорим в GIF весь день. Я думаю, можно сказать, что это становится довольно серьезным...»

Лорел

― Боже. Я думаю, что на самом деле, ну ты знаешь... ― Машу рукой в воздухе, не в состоянии найти слова.

Кузина закатывает глаза.

― Нет. Я не знаю.

Она правда заставит меня это сказать? Тьфу.

― Мне кажется, я влюбляюсь в Ретта.

― Влюбляешься?

― Тссс, да

По крайней мере, я так думаю.

Он все, о чем я могу думать; все, что касается этого парня, делает меня такой чертовски счастливой, что в последнее время я не могу себя выносить.

― Инсталав (прим.: Это слово используется в отношении клише, часто встречающегося в литературе и кино, где два персонажа, которые не имеют почти никакого предыдущего опыта друг с другом, встречаются в первый раз и сразу влюбляются до такой степени, что считают себя родственными душами и хотят пожениться) ― это так пошло, Лорел.

― Я не говорю, что это так. Просто... он мне очень нравится. Боже, не могу дождаться, когда увижу его, а когда вижу, меня тошнит от нервов.

Алекс смотрит.

― Ты говоришь так, будто беременна.

Почему я продолжаю мучить себя, обедая с ней? Она не хороший человек.

Мне следовало бы поговорить с Ланой или Донованом — или с обоими сразу.

― Ты серьезно? И говори потише. — Так начинаются слухи.

― Почему я должна говорить тише? Ты трахаешь твердую пятерку по десятибалльной шкале. Я имею право расстраиваться.

В шоке отшатываюсь.

― Что ты только что сказала?

Она вздергивает подбородок.

― Ты можешь выбрать намного лучше, чем парень с плаката «Завалить».

Я прищуриваюсь.

― Он лучший борец в двух школах. Это вряд ли делает его благотворительным случаем.

Почему я защищаю его? Алекс ведет себя как мелкая сучка.

И все же она моя кузина; если мы поссоримся, это, скорее всего, дойдет до моих родителей, а я не хочу никаких звонков от матери.

― Ты занимаешься с ним сексом. Его лицо тебя не беспокоит?

Я не поправляю ее, просто встаю и собираю свои вещи.

― Какие у тебя сегодня проблемы?

― У меня нет проблем, а вот у тебя? Тебе нужно проверить глаза. ― Она откусывает морковную палочку и небрежно хрустит ею. ― Ты снизошла к нему.

― Я не собираюсь сидеть и слушать, как ты оскорбляешь того, с кем я встречаюсь. Ретт потрясающий. Он мне нравится.

― Как угодно. ― Кузина макает морковку в соус. ― Ты и твой парень собираетесь на вечеринку по случаю открытия футбольного сезона в эти выходные? Ретту разрешено выходить на выходные, не так ли?

― Посмотрим. ― Я хмуро смотрю на нее, сжав кулаки. ― Возможно, я не в настроении.

― Посмотри на себя, вся в ярости.

― Ты винишь меня? Ты ведешь себя отвратительно.

— Как бы то ни было, я ничего не могу поделать с тем, что твой парень не красавчик. Это твоя проблема, не моя.

― Я ухожу. ― Делаю несколько шагов назад. ― Приятного аппетита.

Не подавись своим непрошеным мнением, ― мысленно добавляю я.

― Обязательно, ― она усмехается.

Когда я вытаскиваю телефон и проверяю сообщения, облокачиваюсь о кирпичную стену.

Ретт:Хей.

Я загораюсь, когда вижу его имя, вся язвительная драма моей кузины быстро исчезает; его способность подбодрить меня в одно мгновение неизменна. Мое сердце учащенно бьется.

Я: Привет

Ретт: Ты все еще в кампусе? Я рядом с профсоюзом, направляюсь домой, если ты в ближайшее время собираешься туда.

Я: Прекрасно. Дай пять минут — я как раз обедала с кузиной. Встретимся у главного входа?

Ретт:Ага.

Я чуть не подпрыгиваю. Вид его, прислонившегося к кирпичному зданию и упирающегося одной ногой в стену, вызывает у меня головокружение. Большой палец скользит по экрану телефона, голова опущена, рубашка на пуговицах поверх простой футболки и джинсов отличается от обычной толстовки. Бейсболка Айовы задом наперед.

Это выглядит ново.

Он выглядит хорошо.

Мило.

Я быстро иду туда. Рада его видеть. Встаю на цыпочки, целую его прямо в губы. Ретту требуется целых три секунды, чтобы ответить, рука скользит по моей талии, притягивая меня. Прижимается своими губами к моим.

Публичное проявление чувств ― самое время.

Мы идем домой, его рука все еще обнимает меня за талию, и я прижимаюсь к нему под мышкой. Холодно, и на мне нет куртки, но Ретт излучает больше тепла, чем радиатор, не говоря уже о том, что мне нравится быть приклеенной к нему.

― Ты хорошо пахнешь, ― выпаливаю я, бушующие гормоны внутри меня уже должны остыть.

Самодовольно вздергиваю подбородок, когда он целует меня в макушку, довольная, что он начинает привыкать к этим встречам.

― Что происходит на этой неделе?

― У меня встреча, помнишь? Домашняя, но очень важная, так что я не смогу тебя часто видеть. Мы должны есть вместе и учиться вместе на этой неделе. Тренер все еще злится из-за дедовщины.

― Что он сказал о хижине?

― Мне он пока ничего не сказал, но знаю, что он несколько раз приглашал Осборна и Дэниелса к себе в кабинет, ― Ретт смеется. ― Эти придурки даже не вернулись в хижину в воскресенье утром.

― Слава богу, все остальные явились.

― Да.

― А откуда твой тренер знает, что все разрешилось?

― Я почти уверен, что несколько парней сочинили какую-то чушь про костры и падения на доверие.

― И он купился?

Ретт пожимает плечами.

― Думаю, да. Он никого не отстранил.

Шестеро из двенадцати борцов вернулись на следующее утро, как раз к завтраку, размахивая тремя дюжинами пончиков и бутылками с водой и прилагая серьезные усилия, чтобы оставить все это дерьмо позади. Затем, проведя некоторое время на пирсе, ловя рыбу и болтая, мы все отправились домой. Провели остаток ночи, смывая жир с машины.

Неторопливо возвращаясь к моему дому, мы добираемся до бетонной дорожки, делая каждый шаг по одному. Это крошечное крыльцо с небольшим пространством для нескольких человек, поэтому я прислоняюсь к сетчатой двери.

― Не хочешь зайти ненадолго?

Он кусает нижнюю губу.

― Нет, мне пора домой. У меня всего двадцать минут, чтобы поесть, переодеться и пойти в спортзал. Тренируюсь до десяти.

Я морщу нос.

― Когда твоя встреча? Я, наверное, приведу Лану и Донована, если они не будут работать — ненавижу сидеть одна.

И я ни за что не сяду одна в студенческой секции после того, как увидела знаки всех этих девушек.

― В субботу рано утром. Матчи начинаются в девять. Мы должны быть там в пять.

Я ломаю голову над своим расписанием.

― В десять у меня занятия, но я их пропущу.

― Не стоит пропускать занятия из-за меня; будут еще несколько домашних встреч, на которые ты можешь успеть.

― Знаю, но я хочу. У меня все получится. ― Делаю паузу. ― Значит, завтра вечером комендантский час?

― Боюсь, что так. ― Он прижимается ко мне, улыбаясь своими красивыми белыми зубами. ― Я должен быть дома к девяти и оставаться там.

― Значит займемся чем-нибудь у тебя дома? Это разрешено, верно?

― Да, это разрешено. ― Утыкается носом мне в шею. ― И чем же займемся?

― Предполагается, будет дождь… мы можем посмотреть кино?

― Netflix и развлечение?(прим.: Это выражение ― тонкий способ заманить девушку, чтобы она пришла к вам, сначала как «друг». Потом ситуация может привести к тому, что барышня станет близка с вами, пока в фоновом режиме идут фильмы на Netflix)

― Да. ― Стопроцентное «да» подурачиться во время фильма.

― Черт, ― он ухмыляется. ― Я всегда хотел Netflix и развлечение.

― Люди все еще называют это так? ― Постукиваю себя по подбородку, изображая нерешительность.

― Сомневаюсь. Я никогда не был крутым, поэтому понятия не имею, что люди делают. ― Его бедра встречаются с моими, эрекция в джинсах давит мне на живот. Я испытываю искушение провести рукой по ткани, свести его с ума, прежде чем он уйдет. ― Мне пора.

Мой подбородок поднимается, губы тянутся к его лицу.

― Ты уверен, что не хочешь войти?

― Не могу. ― Он сглатывает. ― Я уже опаздываю.

― Тогда иди — не делай меня причиной своего опоздания.

Меньше всего я хочу, чтобы у него были неприятности с тренерским штабом из-за того, что он флиртовал на моем крыльце.

― Давай. Иди.

― Ладно.― Он слегка склоняет голову. ― Tu me manques.

― Аналогично. ― С каждым порывом ветра волосы Ретта вьются вокруг его ушей.

Он смеется мне в макушку.

― Ты даже не знаешь, что я только что сказал.

― Это не имеет значения.

Целует мои волосы.

― Ты действительно нечто, ты знаешь это?

― Я стараюсь. ― Действительно пытаюсь быть той женщиной, которую заслуживает Ретт ― честной, которая любит его таким, какой он есть.

― Мне пора.

― Поцелуй меня? ― Просить все легче и легче, и он с радостью делает это. ― Как сказать по-французски?

― Embrasse moi.

― Embrasse moi, ― эхом отзываюсь я, повторяя его интонацию до слога.

― Отлично. У тебя талант.

― Embrasse moi.

И Ретт делает.

Целует меня и целует так хорошо, как будто Ретт не увидит меня до конца года, прямо посреди моего крыльца, в середине дня.

Пальцы моих ног подгибаются внутри ботинок, все покалывает, язык обвивается вокруг его. Целуемся с открытым ртом, и к черту соседей.

Когда он отстраняется, мы задыхаемся, от холода поднимается пар.

― Увидимся завтра вечером?

― Да, пожалуйста.

Я смотрю, как его крепкая задница идет по тротуару несколькими широкими шагами, рюкзак перекинут через плечо. Смотрю, как Ретт останавливается и поворачивается.

― Лорел?

Боже, почему мое сердце так сильно бьется? Я слышу его в ушах.

― Раньше, когда ты не поняла, о чем я говорю?

― Да?

― Я сказал, что скучаю по тебе.

Я прикусываю нижнюю губу. Ухмыляясь, как сумасшедшая.

― Я тоже по тебе скучала.

Ретт: Что ты делаешь сегодня вечером?

Я: Доклад ― тот, которым я собиралась заниматься в субботу. Пытаюсь наверстать упущенное.

Ретт: Я действительно не расстроюсь, если ты пропустишь встречу.

Я: Странно ли признаваться, что я, возможно, гуглила тебя, чтобы посмотреть твои старые матчи?

Я: Один раз... или два.

Ретт: Правда? Когда?

Я: После того, как узнала твою фамилию. Я смотрела твои матчи в интернете, потом искала фотографии.

Я: Тебе это не кажется странным?

Ретт: Что ты интересовалась тем, что я делаю? Нет, вовсе нет. Я польщен.

Я: Ты невероятный. Неудивительно, что они хотели, чтобы ты приехал в Айову. Думаю, Луизиана разозлилась, когда они потеряли тебя.

Ретт: Да, в основном. Было тяжело. Это было дерьмовое шоу, когда я сказал всем, что меня переводят.

Я: Мне жаль :( Я знаю, это, должно быть, был трудный выбор.

Ретт: Я все еще не могу поверить, что перевелся.

Я: Ты рад, что сделал это?

Ретт: Теперь да.

Я: Не могу дождаться, когда увижу тебя завтра.

Ретт: Я тоже. В 6:00? Слишком рано?

Я: Нет, прекрасно! Я умираю от желания встретиться с тобой. Увидимся завтра <3

ГЛАВА 19

«Он использовал точку с запятой в середине секстинга ― может ли этот парень быть более совершенным?»

Лорел

Я ждала этого момента весь день, а может и дольше. Нервы заставляют меня теребить подол серой рубашки, натягивать ее на пояс джинсов, хотя она и обрезана.

На ногах полусапожки.

Мило.

Смущенно спрашиваю себя, не следовало ли мне надеть штаны для йоги. В конце концов, мы же договорились, что будем смотреть фильм, и я не собираюсь делать это в гостиной, где нас могут побеспокоить его соседи по дому.

У меня было столько Рекса Гандерсона, сколько может выдержать девушка.

Я звоню в дверь Ретта, засовываю руки в карманы куртки цвета хаки. Приклеиваю на лицо улыбку, когда дверь с треском открывается, и сквозь сетку на меня смотрит рожа Эрика Джонсона.

― Как дела, огненная киска.

Мои глаза сужаются.

― Огненная киска? Неужели? Ты выпаливаешь это так, а? Прямо мне в лицо?

Он пожимает плечами, открывает дверь и впускает меня.

― А почему бы и нет?

― Большинство людей выжидают несколько недель, пока не узнают меня получше.

― Наверное, у меня яйца больше, чем у большинства людей.

Сомневаюсь.

― Наверное, так. ― Я оглядываюсь вокруг. ― Ретт дома, верно?

Он закрывает за нами дверь и показывает пальцем.

― Спальня.

― Спасибо.

― Сделай правильный выбор, ― говорит он мне в спину, когда я выхожу в коридор. ― Или нет.

Дверь Ретта приоткрыта, и я два раза тихонько стучу по косяку.

― Тук-тук.

Он сидит за столом, ссутулившись. Голова опущена. Удивленно поднимает глаза.

― Эй! Вот черт. ― Встает, сгребает стопку бумаг и встает из-за стола. ― Должно быть, я потерял счет времени.

― Оценочные работы?

― Oui.

Я почти мурлычу, уже взволнованная тем, что нахожусь в его спальне. Бросаю сумочку и иду ему навстречу, чтобы он поцеловал меня в губы. Осматриваю спальню, но сначала, конечно, смотрю на кровать.

Он прибрался.

Сделал перестановку в комнате, кровать придвинул к дальней стене. Комод напротив, на нем телевизор. Переставил стол к шкафу.

Я снимаю пиджак, вешая его на спинку стула, и плюхаюсь сверху, чтобы снять туфли. Без них я на целых три дюйма ниже.

― Ты ела? ― спрашивает он. ― Не говори, что пиццу.

― Ха-ха. Да, у меня была куриная запеканка, которую Донован бросил в кастрюлю сегодня утром перед занятиями с белым рисом и консервированными овощами. ― Я корчу рожу. ― Ты поел?

― Чертову тонну воды, ― Ретт смеется. ― Бублик, арахисовое масло, фрукты. Я, наверное, буду часто вставать, чтобы пописать и поесть перед сном.

Заползаю на кровать, плюхаясь на подушки. Наклоняюсь и принюхиваюсь, желая погрузиться в запах Ретта.

Моя рубашка задирается, когда я перекатываюсь на спину, обнажая плоский живот; взгляд карих глаз направляется на мою бледную, гладкую кожу. Я улыбаюсь. Скрещиваю руки за головой, позволяя ему смотреть.

Я типа добрая.

― Ты не устал? ― Я шевелю пальцами ног, вытягиваюсь на кровати. ― Давай посмотрим кино. Ложись рядом со мной, твое вышагивание туда-сюда заставляет меня нервничать.

Это не так; я просто хочу, чтобы он лег ― тогда смогу дотронуться до него. Сделать вид, что мы смотрим телевизор и при этом можем дурачиться.

Ретт подходит к двери и поворачивает замок. Снимает бейсболку, садится на правую сторону кровати, встряхивает волосами и подставляет мне спину. Берет в руки пульт.

Отскакивает назад на кровать, пока его зад не задевает меня. Теперь он лежит на боку, лицом к телевизору.

Его широкая спина закрывает мне обзор, но мне все равно. Я пришла сюда не для того, чтобы смотреть кино ― заявилась, чтобы провести с ним время, узнать его получше.

Покорить его сердце.

― Что ты хочешь посмотреть? ― грохочет он, уже листая Netflix.

― Как насчет Новенькой (прим.: американский комедийный телесериал об отношениях между мужчинами и женщинами)? Ты когда-нибудь видел?

Он щелкает. Нажимает «просмотр», и мы начинаем с первого сезона, первый эпизод. Затем Ретт бросает пульт в изножье кровати.

― По правде говоря, я не часто смотрю телевизор. В основном это просто фоновый шум.

Когда он плюхается на спину, я хватаюсь за предоставленную возможность и перекатываюсь к нему, прижимаясь к его боку. Кладу руку ему на живот, щеку на грудь. Его пресс сжимается от прикосновения. Член дергается под спортивными шортами.

Я сдерживаю улыбку.

Его рука обнимает меня, притягивая ближе. По телевизору перед нами Джесс и банда встречаются в первый раз, и я хихикаю, прижавшись к груди Ретта.

Провожу рукой под тканью его рубашки, скользя по его напряженному животу. Вверх по груди, ладонь скользит по соску.

Следующие десять минут мы лежим молча, неподвижно, если не считать дыхания.

― Ты когда-нибудь лежал в постели перед встречей и думал об этом?

― Иногда.

― Ты знаешь, против кого завтра твой матч?

— Конечно, его зовут Илай Нельсон. Пять-десять (прим.: 177 см). Сто девяносто восемь фунтов (прим.: 91 кг). Семнадцать процентов жира. Рекорд ― тридцать четыре, из Спокана, штат Вашингтон.

― Что-нибудь еще?

― Его девушку зовут Кэндис, и она скорпион.

― Ты все выдумываешь.

― Да, я это выдумал, ― он смеется.

― Нервничаешь?

― Нет. Я боролся с ним раньше.

― Ты выиграл или проиграл?

Его брови изгибаются.

― Неужели тебе нужно об этом спрашивать?

Я краснею.

― Хочешь, я помассирую тебе спину?

Ретт колеблется, глядя на меня сверху вниз.

― Конечно.

― Хочешь снять рубашку?

― Снятие рубашки ― это часть стандартного пакета массажа?

― Да, сэр.

― Тогда, наверное, я сниму рубашку.

Борюсь с желанием потереть руки друг о друга, ожидание его невероятного телосложения заставляет мое сердце трепетать. Он использует свое твердое, как камень, тело, чтобы подняться, поднимает руки над головой, стаскивает рубашку. Ложится на кровать, на бок, подставляя мне свою мощную спину.

Мышцы напряжены, тверды. Кожа удивительно гладкая. Сначала я исследую его теплую плоть, скользя ладонью вдоль дельтовидной мышцы. Вниз по спине. Вверх по позвоночнику и по плечам.

Поражаюсь силе этих плеч, силе косых мышц живота. Исследую верх ягодиц, желая оттянуть пояс шорт и погрузить руку внутрь.

Он дрожит. По коже бегут мурашки.

― Этот массаж должен щекотать? ― бормочет он.

― Ш-ш-ш, расслабься, ― напеваю я ему в шею. ― Это новая техника бабочек. Этому учат только во французских массажных салонах.

― Ах, ну, хорошо, это имеет смысл, я думаю.

Наклоняюсь.

― Я обещаю, что все закончится хорошо.

Просто не могу остановить свои руки от блуждания; он чувствуется слишком, слишком хорошо под моими ненасытными руками.

Мои пальцы играют с концами его волос, спускаются вниз по его толстому бицепсу, затем по предплечью. Через бедро, через задницу. Обе ладони параллельно движутся вверх по позвоночнику, большие пальцы разминают на подъеме.

Я массирую ему шею, сжимаю плечи, большими пальцами делаю всю работу. Звук его довольного вздоха — это агония.

Настолько, что я больше не могу носить одежду. Отстраняюсь, чтобы снять рубашку. Расстегиваю свой лифчик. Убираю длинные волосы, чтобы между нами не было барьера, когда мои твердые соски касаются его спины.

Боже, прикосновение кожи к коже опьяняет.

Ретт стонет, когда я целую его между лопаток, грудь касается его спины. Нежные поцелуи в шею. Теплые, влажные прикосновения. Мягкие.

Сексуальные.

Я придвигаюсь ближе, чтобы поцеловать его за ухом. Облизываю его мочку. Обхватываю за талию, накрыв ладонью его грудные мышцы. Ласкаю.

Огромная медвежья лапа Ретта нащупывает мое бедро, тянет меня сзади, притягивает ближе, гладит бедро, пока я самым немассажным образом осыпаю поцелуями его тело.

― Черт, Лорел. Отодвинься, дай мне перевернуться.

Я откатываюсь назад. Ретт поворачивается ко мне.

Наши рты сливаются. Эти большие, умелые руки сгребают меня в охапку. Обхватывают мою грудь и массируют.

― Твои руки чувствуются так хорошо, ― я подбадриваю его хриплым стоном, мои пальцы нащупывают завитки у основания шеи. Играют с ними. Целую его до потери сознания.

Ретт отстраняется.

― Мои руки не слишком грубые?

― Нет. Нет, они потрясающие. Положи их обратно.

Правда в том, что я чувствую каждую грубую мозоль на подушечках пальцев, каждый из них ― память о жертвах, которые он приносит, чтобы выиграть. Для его команды. Быть лучшим. Напоминая мне, какой он чертовски стойкий. Какой невероятный, мужественный и сильный.

Эти волшебные руки скользят по моей ключице, по плечам и рукам, словно жидкость. Теряются в водопаде моих волнистых волос. Поигрывают с концами, отодвинув их в сторону.

Моя грудь тяжело вздымается от бьющегося сердца, когда Ретт отстраняется, молча изучая мой бледный торс несколько мучительных секунд, желание ясно написано в его вопросительном взгляде.

Ретт нерешительно протягивает руку и кончиком пальца нащупывает мою темную ареолу. Его карие глаза некоторое время задерживаются на моей груди. Оставаясь там, отслеживая движения своего большого пальца, когда он касается моего сморщенного соска.

Потом другого.

Бушующие гормоны заставляют мою грудь набухнуть. Тяжело. Умоляя об освобождении.

Тем не менее, Ретт медленно изучает мои изгибы, прохладный воздух его спальни укрепляет и без того жесткие вершины. Боже, это так замечательно.

― О чем ты думаешь? ― шепчу я, выгибая спину под его ладонью.

― Я думаю обо всем. ― Палец лениво кружит и кружит вокруг моего соска. Слегка щипает.

Выпрашивая больше внимания.

Ммм. Мои зубы скребут по губам.

― Борьба?

Он облизывает губы.

― Определенно не борьба.

― Что же тогда? ― я выдыхаю слова, почти задыхаясь.

― Я думаю, что это самая красивая грудь, которую когда-либо видел. ― Кончик пальца скользит по нежной плоти моей груди. ― Не могу поверить, что прикасаюсь к ним.

Он может сделать больше, чем просто дотронуться до них — и я хочу, чтобы он прижался ко мне ртом так отчаянно, что мне не хватает воздуха.

В этот момент раздается громкий стук — чей-то кулак наносит два сильных удара в дверь спальни, и пронзительный мужской голос кричит:

― Специальная доставка, ублюдки!

Еще один удар ― и рука Ретта замирает. Другой прижимает палец к губам.

― Тсс.

Потом он кричит:

― ЧТО? Иисус. ― Вытягивает шею в сторону стука. ― Чего ты хочешь?

Краткая пауза.

― Джинджер (прим. Ginger ― в другом переводе Рыжик), ты там? Убедись, что наш чувак упаковывает свое мясо!

Я поднимаю голову на звук царапанья по деревянному полу: длинная золотая полоска презервативов просунута под дверь. В холле слышится смех, а затем отдаленный звук хлопнувшей входной двери.

Две пары напряженных взглядов фокусируются на этих пакетиках из золотой фольги.

Его.

Мой.

Секс, секс, секс, ― вещают пакетики презервативов в комнату. Оргазм, оргазм, оргазм.

Я знаю, что Ретт тоже так думает, и даже не могу сожалеть о том, что нас прервали, потому что и не думала покупать их, и насколько я знаю Ретта, у него их тоже нет. Если бы мы собирались заняться сексом, он бы не планировал этого, ему пришлось бы встать, пройти по коридору и попросить своего соседа.

Вид их, кажется, приводит нас обоих в возбужденный туман, и он устраивается на мне, опираясь на локти, паря. Вращая бедрами. Я чувствую его длинную, твердую эрекцию через спортивные шорты, через джинсы.

Он гладит мои распущенные волосы. Проводит пальцем по подбородку. Вниз по шее, к тому месту за ухом, которое способно свести меня с ума от похоти.

Ретт не торопится, прежде чем целомудренно поцеловать меня в висок. Край глаза. Рот. Подбородок.

― Лорел? ― выдыхает он.

― Да? ― ловлю я

― Ты... ― Когда он делает паузу, я выгибаюсь всем телом, сокращая расстояние между нами, кончики моих грудей касаются его.

Покачиваются.

― Что? ― Обнюхиваю его шею. Лижу. ― Ты можешь спрашивать меня о чем угодно.

Наши рты снова сливаются, прежде чем он отвечает, проглатывая свой вопрос, четыре руки внезапно повсюду. Неистовые. Ретт снова перекатывается, увлекая меня за собой; теперь я сверху, оседлав его бедра.

Глядя вниз, пока он смотрит на меня, я располагаюсь над его эрекцией. Расстегиваю металлическую пуговицу на джинсах, пока он смотрит, приковывая свой взгляд к этому месту. Тяну вниз молнию, пока руки блуждают по моему телу. Ласкают нижнюю часть моей груди.

Играет с поясом моих штанов.

Я наклоняюсь так, чтобы моя грудь касалась его обнаженной кожи.

― Тебе это нравится? ― спрашиваю я, проводя носом по раковине его уха. ― Мне нравится твоя кожа. Ты такой теплый.

Его руки пробегают по моему позвоночнику, зарываются мне в штаны. Я приподнимаюсь, когда он осторожно стягивает джинсы с моих бедер. Большие пальцы цепляются за мое нижнее белье.

― Я отчаянно нуждаюсь в тебе, ― стону я между поцелуями. ― Отчаянно.

Боже, он мне так нравится. Я утопаю в его совершенстве. Его добродушии и чистом сердце. Романтике его второго языка. Милых карих глазах и красивой улыбке.

― Ты?

― Да, Ретт, я.

― Ты хочешь, чтобы я... ― Он с трудом сглатывает, кадык подпрыгивает. Смотрит на мою грудь, потом на дверь. На пол. ― Ты хочешь, чтобы я... поднял их с пола?

Я целую его в челюсть, посасываю нижнюю губу.

― Думаю, мы готовы сделать следующий шаг, не так ли?

Его гигантская лапа обхватывает мою челюсть, глаза изучают меня.

― Я знаю, но не хочу давить на тебя.

― Забавно — я думала о тебе то же самое.

Мы смеемся, нервы посылают мой смех в небольшие припадки. Нижняя половина трясется, тело опустошено, когда он бросает меня на кровать, чтобы оставить, крадется через комнату, хватая презервативы с пола. Бросает их на покрывало, чтобы они были рядом.

Стягивает шорты вниз по мощным бедрам. Стоит в одних трусах и, раскрасневшийся, забирается обратно на середину кровати.

Притягивает меня вплотную к своему большому, сильному телу и целует, раскинув руки на моей спине, на ягодицах, сжимая; пульсация удовольствия уже нарастает внутри меня.

Боже, как я люблю, когда он сжимает мою задницу.

― Я рада, что мы покончили с разговорами о сексе. ― Смеюсь, когда его рот движется к моей ключице, задыхаюсь, когда он облизывает ложбинку между моими сиськами. Ударяет мой сосок кончиком носа, прежде чем втянуть его в рот и пососать. Щелкая по нему языком. ― Т-так рада.

― Похоже, кто-то принес мне еще печенья, ― шепчет он в мою обнаженную плоть.

― Ты голоден?

― Изголодавшийся.

Мы, очевидно, говорим не о печеньках; мы говорим о сексе, и мне это нравится. Мне нравится его сексуальная, но осторожная сторона. Он рискует со мной, что ему не совсем комфортно, и восхищаюсь им за это.

Я настолько вне его зоны комфорта, что это смешно.

И вот мы здесь.

― Это будет наше кодовое слово для секса? Печенье? ― Я приподнимаю бедра, когда он засовывает руки за пояс моих штанов, стягивает их вниз.

Он улыбается от уха до уха. Целует мой пупок.

― Ты думаешь, у нас будет достаточно секса, чтобы нуждаться в кодовом слове?

― Господи, надеюсь, ― я стону, когда мои штаны падают на пол. ― Но не думала о сексе, когда пекла тебе печенье, так что выкинь это из головы.

― Может, я и не разбираюсь в некоторых вещах, Лорел, но знаю, что значит, когда ко мне заходит девушка с выпечкой.

Я игриво закатываю глаза.

— Ладно, попалась. Я хотела, чтобы ты съел мое печенье.

― Они были хороши. Растаяли у меня во рту. ― Его губы касаются моего горла. Ключицы.

― Сладкие?

Прижимается к моему соску.

― Очень вкусные.

Ох, этот мальчик. Эти слова. Этот язык.

― Ты такой милый. ― Убираю волосы с его глаз, чтобы получше его рассмотреть. ― Я нахожу тебя неотразимым.

Он изучает меня, опираясь на руки.

― Вот как?

Его голос ― глубокий тембр, от которого меня бросает в дрожь, карие глаза завораживают.

― Иначе меня бы здесь не было. ― Я провожу руками по его мускулам, по твердым, как камень, бицепсам. Ох, эти руки. ― Embrasse moi (перев с фран.: Поцелуй меня). Давай залезем под эти простыни.

Он откидывает угол одеяла, чтобы мы могли забраться под него. Когда мы это делаем, я снимаю трусики и бросаю их рядом с кроватью.

― Вот, голая.

Ретт сглатывает.

— Не знаю, смогу ли я долго продержаться ― прошло уже несколько лет. Я не хочу ставить себя в неловкое положение... или разочаровывать тебя.

― Разочаровать меня? Это невозможно.

Интересно, стоит ли мне отсосать ему, чтобы он кончил поскорее, и когда мы, наконец, займемся сексом, он продержится дольше. Я такая эгоистка.

Отбросив одеяло, под которое мы забрались, опускаю грудь вниз по его громоздкому телу, обхватив руками эластичный пояс его темно-синего нижнего белья. Тащу его вниз, прижавшись ртом к его толстой эрекции.

― Вот дерьмо, ― стонет он, когда я сосу. ― Что ты делаешь?

― Эротическое стимулирование. ― Я напеваю, палец немедленно ищет горячую кнопку под его членом. Нажимаю маленькими кругами, как я когда-то читала в журнале. Его бедра дергаются, ноги начинают дрожать.

Улыбаюсь вокруг его члена.

― Черт побери, Лорел, если ты будешь продолжать в том же духе, я кончу.

В этом весь смысл предсексуального минета.

Я отсасываю жестко и долго, лаская его яйца. Напираю на его член, кончик попадает мне в горло. Чувствую предательские признаки пульсации ― хороший знак. Слишком легко.

― Стой. О, черт... я кончу. ― Он задыхается всего через несколько минут.

Сосу, сосу, сосу.

Голова Ретта откидывается назад, великолепное горло сжимается. Руки хватают меня за плечи.

― Черт, о, черт, черт, да.

Небольшие толчки. Бедра дрожат.

Ретт кончает мне в рот, и я сосу, сглатывая. Убираю рот, вытирая его тыльной стороной ладони. Любуюсь его телом, пока он лежит там, истощенный, после шока от оргазма.

Я наклоняюсь к тумбочке, хватаю бутылку с водой и откручиваю крышку. Пью. Надеваю колпачок и проскальзываю под одеяло, натягивая его вокруг нас.

Лежу лицом к нему, наблюдая, как Ретт приходит в себя, прикрыв глаза. Сжав губы в довольную линию, я растягиваюсь рядом с ним, прижавшись бедром к его члену.

Один поцелуй. Два.

Один в лоб. Кончик носа.

В губы.

Я открываюсь для него, раздвигая ноги, когда его рука скользит по внутренней стороне моего бедра. Языки лениво соприкасаются. Неспешно. Мечтательно. Моя грудь полна нежности.

Ноет.

Грубые мозолистые пальцы Ретта сжимают чувствительную кожу между моих бедер.

― Ты прекрасна.

Я слышала это тысячу раз, но такое ощущение, что впервые. Исходящие от него слова? Это важно.

Для Ретта я не просто хорошенькая. Не просто конфетка или трофей, который можно выиграть и выставить напоказ среди своих напыщенных друзей. Если уж на то пошло, он хочет оставить меня себе.

― Tu es belle. ― Он целует меня в висок.

Tu es belle ― это звучит знакомо. Ретт говорил мне это раньше, я знаю, но у меня нет времени гадать, что это значит, когда позволяю себе раствориться в его прикосновениях.

Ретт

― Tu es belle. ― Я целую ее в висок, пока мои пальцы исследуют промежность между ее ног. Лорел прекрасна, волосы разметались по подушке, голубые глаза сверкают. Губы распухли от поцелуев, бледная кожа покраснела от моей щетины.

Когда девушка потягивается, как кошка, подняв руки над головой, мое тело начинает реагировать на вид ее обнаженной плоти. Ее круглые груди и плоский живот. Выбритая ложбинка между стройными бедрами.

Она наклоняет голову, выгибает спину, когда мои пальцы раздвигают ее щель. Я пробегаю вверх и вниз, крошечными кругами по ее киске. Лорел закусывает нижнюю губу, ноздри раздуваются.

Губы слегка приоткрываются. Глаза закатываются.

Протянув руку, она запускает пальцы в мои волосы, наблюдая, как я трогаю ее. Черт, даже не знаю, правильно ли это делаю, но ее лицо раскраснелось, и она сильно корчится, что я расцениваю как хороший знак.

― У тебя снова встает. ― Она покачивает бедрами.

С нетерпением? Возбужденный.

У меня снова встает, слава богу. Глаза обшаривают кровать в поисках презервативов, которые я бросил раньше. Они у изножья кровати, рядом с краем, но не так далеко, чтобы не мог дотянуться до них, когда мне нужно будет надеть один.

Презервативы.

Я надевал их только дважды — для одного и того же траха. В первый раз, когда попытался надеть его, он порвался, когда его раскатывал. Вторая попытка прошла чуть лучше, настоящий половой акт длился ровно столько, сколько потребовалось, чтобы надеть эту чертову штуку. Бет, моя первая партнерша, не была девственницей, не кончала, когда мы трахались, и скулила об этом всю дорогу домой.

Мы остались друзьями ― потому что мы из такого маленького городка, — но после этого всегда было неловко. Просто потрясающе.

Лорел мокрая, мои пальцы скользкие. Большой палец ласкает припухший бугорок, спрятанный там. Она стонет. Мечется головой по подушке.

Скулит.

Смотрит на меня глазами, такими остекленевшими от надвигающегося оргазма, что пульсация между моих ног увеличивается в десять раз.

― Я хочу тебя... внутри себя, когда я... О боже!..

― Мне взять... ― Презервативы?

― Да, ― шипит она. Ее ноги сжимаются, когда я подлетаю к изножью кровати, хватаю полоску презервативов и отрываю один. Разрываю пакетик зубами, как дикарь, и раскатываю его, как будто делал это сотни раз.

Когда я поднимаюсь, чтобы перелезть через тело, олицетворяющее все сексуальные фантазии, которые у меня когда-либо были, беру секунду, чтобы оценить вид: ноги Лорел широко раздвинуты, приглашая меня скользнуть внутрь этой гладкой киски. Длинные, волнистые рыжие волосы. Удивительная грудь. Руки с побелевшими костяшками на покрывале.

― Я больше не могу это вынести. Торопись, ― нетерпеливо говорит она.

Дрожа, я наклоняюсь, хватаю свой член, направляя его в ее жар, надеясь, что засуну его в нужное отверстие.

Затем?

Коллективный стон, когда член скользит дюйм за дюймом, направляемый белым светом за моими веками. Зрение расплывается. Громкие, страстные стоны наш единственный саундтрек.

Я мягко толкаю ее, упираясь локтями около ее великолепного лица, наклоняясь, чтобы поцеловать. Ее рот открывается, язык танцует с моим. Голодная, сексуальная.

Снова и снова.

«Я не могу поверить, что занимаюсь сексом с Лорел Бишоп», ― кричит мой мозг, на мгновение отвлекая меня от всего, что я должен делать.

Боже, как в ней хорошо. Горячо.

Черт, как в ней хорошо. Скользко.

Господи, как в ней хорошо. Туго.

Я вонзаюсь в нее, удовольствие струится по моей крови, по венам. Голове. Бердам. Ногам. Яйцам. Члену.

― Ретт, ― всхлипывает Лорел, похлопывая меня по бицепсу. ― Я знала, что ты будешь чувствоваться так чертовски хорошо.

― Ты думала об этом?

― Только сто раз в день.

Ее пальцы впиваются в мои бедра, отталкивая меня. Толкает меня на спину, оседлывая. Опускается на мой член. Двигает бедрами взад и вперед в медленном, опьяняющем ритме.

И это та часть, где я, бл*дь, умираю и попадаю в рай.…

Святой боже. Чёрт возьми!

О, черт.

Я использую поворот бедер, чтобы подтянуться, ее руки заложены за голову намеренно... умопомрачительные... изгибы ее узких бедер…

― Боже, Ретт, да... прямо здесь. Да, да, ― приходит ее мольба, ее пение. ― Продолжай делать это бедрами, не останавливайся, не останавливайся.

Ее сиськи подпрыгивают, когда мы трахаемся, волосы падают шокирующей красной волной, весь визуальный эффект больше, чем я могу даже, бл*дь, справиться. Я не могу отвести от нее глаз — даже если бы попытался.

Руки Лорел скользят по моему тазу, ногти царапают кожу. Запрокинув голову, она стонет, когда мы двигаемся вместе, тела синхронны, она такая тугая.

― Видел бы ты себя, ― шепчет она, всхлипывая. ― Ты великолепен.

И в этот момент я ей верю.

Мне приходится.

Потому что, когда она смотрит на меня сверху вниз, в ее глазах что-то такое, что я не могу определить. Слова готовы сорваться с ее губ, слова, которые она хочет сказать. Обожание в изгибе ее бровей и глубине красивых голубых глаз.

Тоска? Возможно.

Желание? Да.

Привязанность. Преданность.

Черт, если бы я не знал ее лучше, то подумал бы, что она влюблена в меня.

Я знаю, что секс может заставить тебя говорить и делать всякое дерьмо, но не думаю, что ошибаюсь. Чувствую, как что-то меняется, когда она прерывает контакт, наклоняется вперед, хватается ладонями за деревянную спинку кровати позади меня. Качает бедрами.

― Сильнее. Хватай меня за задницу, ― требует она. ― Чувствую себя так... Ммм.

Она наклоняет свою голову, волосы падают каскадом на мою грудь. Когда Лорел наклоняется, чтобы поцеловать меня, я убираю их с ее лица, баюкая ее подбородок, пока она трахает меня сверху.

Боже, черт, черт!..

― Ретт, ― мое имя, произнесенное вот так, на ее губах, беззвучно проливаясь в мой рот. ― Боже, малыш, О бооооже.

― Лорел, ― повторяю я, теряясь в ощущении ее тугой киски. Ее языке.

Выражении ее глаз.

― Малыш.

Когда мы кончаем, это происходит одновременно ― разинутые рты, две пары широко раскрытых глаз, связанных, напряженных, — то, что я предполагал, было зарезервировано только для фильмов. За дрянным любовным романом. За моими придурковатыми друзьями и их отношениями.

Не для меня.

Лорел убирает руки с изголовья и кладет их на подушку под моей головой. Прижимается щекой к моей груди, слушает беспорядочно бьющееся сердце в моей груди.

Я глажу ее по волосам. Спине.

Она целует меня в плечо.

― Ретт?

― Хмм?

Ее кончик пальца скользит по венам на моем предплечье.

― Я…

― Что?

― Ничего.

― Ты слышал?

― Что слышал?

Лорел садится, натягивает простыню на бледную грудь.

― Не кажется ли тебе, что в гостиной раздаются голоса?

Ненасытный, я тащу ее обратно на матрас, откидываю простыню, прижимаюсь губами к ее соску. Боже.

― Нет.

― Ретт, остановись! ― Она не делает ни малейшего движения, чтобы оттолкнуть меня, позволяя мне попробовать ее кожу на вкус. ― Я серьезно, ― почти стонет она. ― Послушай секунду.

Я делаю паузу. Слушаю.

Она права — из передней части дома доносятся голоса. Голоса, которые я не узнаю.

― Ты же не думаешь, что у твоих соседей вечеринка?

Когда я пожимаю плечами, рука скользит под одеяло, обратно между ее ног, она раздвигает их для меня.

― Кто знает. Я не доверяю этим двоим.

― Но ты доверяешь мне, ― хвастается она, обхватив руками свою обнаженную грудь. ― Ты хочешь больше этих двух?

Мой член дергается. Твердеет.

― Да, черт возьми.

― Хочешь мое печенье?

― Черт…

Шаги в коридоре заставляют меня остановиться. Громкий стук в дверь.

― Новенький!

― Что?! ― кричу я, возбужденный и сразу же раздраженный. Лорел целует меня в спину, когда поворачиваюсь к двери, ища глазами боксеры.

― Парень, ― Гандерсон смеется через дверь. ― Не хотелось бы прерывать вечеринку, но у тебя гости.

Теплый рот тянется вниз по моей шее.

― Скажи им, чтобы отвалили.

― Не могу.

Маленькие руки обвиваются вокруг моей талии.

― Черт возьми, Гандерсон, я сказал: ОТВАЛИ!

― Боюсь, это будет невозможно, Амиго. ― Его раздражающий смех доносится из-за двери.

Мягкие руки Лорел медленно двигаются вверх и вниз по моему члену.

― Почему, черт возьми, нет?

Господи, неужели я только что простонал это предложение?

― Что ты там делаешь, приятель? ― Опять смех. ― Лучше заканчивай и иди сюда. Я знаю, как ты любишь сюрпризы.

― Господи Иисусе, Гандерсон.

― Просто надень штаны и накинь рубашку на свою рыжую. Поблагодаришь меня позже.

Дверная ручка дергается. Еще один стук, на этот раз совсем другой — семь коротких ударов в унисон.

Деликатно.

Знакомо…

Сытый по горло, взбешенный, я откидываю одеяло, натягиваю трусы на свой бушующий стояк.

Отпираю и распахиваю дверь моей спальни.

― О чем, черт возьми, я вам, придуркам, говорил?

Чёрт возьми!..

― Мам?

― Сюрприз! ― Моя мать тянется вперед, потянув меня в объятия. Крепко сжимает. Пятится, оглядывая меня с ног до головы. ― Милый, где твоя одежда?

Позади меня, на полу ― потому что я сбросил её, прежде чем забраться в постель, чтобы трахать Лорел последние два часа.

Краем глаза я замечаю четкую форму трех золотых оберток от презервативов, а оставшиеся отбрасываю ногой, чтобы их не было видно. Они скользят по полу, проскальзывая под мой комод.

― Моя одежда? Эээ…

― Тебе нужно, чтобы я постирала? ― Она проталкивается вперед, толкая дверь бедром. Я останавливаю ее. Мама хмурит брови. ― Почему ты загораживаешь дверь? Впусти меня, я возьму твои грязные вещи.

Грязные? Пристрелите меня.

― Мам, все в порядке.

― Мы так взволнованы! Хотели навестить тебя на твой день рождения. ― Ее руки сжимают мое лицо. ― Ты так хорошо выглядишь, милый! ― Она снова оборачивает руки вокруг меня. ― Твой отец и я…

Я знаю, что в этот момент, ее глаза замечают Лорел через мое плечо, через щель в двери, никогда в жизни не забуду ее ошеломленного молчания. Оно осязаемо, за ней следует драматический вздох.

― Кто… Я имею в виду, о боже! Я... Боже!

Никогда не видел свою мать в растерянности, а сейчас? Она понятия не имеет, что сказать. Отводит широко раскрытые глаза, краснеет.

Я вытягиваю шею, ловлю гримасу Лорел, простыни натянуты до шеи, блестящие рыжие волосы спутаны, каскадом падают на обнаженное плечо. Очевидно, что она голая, смущенная и полностью оттраханая.

Лорел задыхаются.

― О боже, Миссис Рабидо, привет. Я... Мы... О боже. ― Она исчезает под простыней.

― Мне так жаль! Ребята не сказали, что у тебя гости. ― Мама еще раз заглядывает через мое широкое плечо; ей любопытно, теперь, когда шок, кажется, прошел. ― Мне так жаль!

Лорел издает еще один стон.

― Мам, можешь дать нам пять минут, ну, знаешь... переодеться.

― Конечно! Да. Хорошо. ― Через две секунды она начнет вращаться по кругу. ― Я просто... вы переоденетесь. Я подожду в гостиной с отцом.

― Иисус. Кто-нибудь еще приехал с тобой?

― Твои братья. Моему ребенку исполнился двадцать один год, конечно, мы приехали! ― она тихонько взвизгивает. ― У вас большая встреча в эти выходные, и твой отец решил, что пришло время проведать тебя после всего... ― она понижает голос до шепота. ― Всех этих неприятностей с командой.

Я прислоняюсь к дверному косяку, продолжая закрывать ей вид на спальню.

― Она знает о драме, ма. Не надо шептаться.

― Она такая хорошенькая! ― моя мать разражается театральным шепотом. ― Как ее зовут? Это твоя девушка? Вы пара?

― Мама, пожалуйста, просто…

Она поднимает руки.

― Я ухожу, ухожу.

Раздраженно выдыхаю воздух.

― Пять минут.

― Я задержу твоего отца. ― Она целует меня в нос. Похлопывает меня по щеке. ― Отлично выглядишь. Надень штаны и выбрось обертки от презервативов в мусор.

Я медленно закрываю дверь спальни. Стою в ошеломленной тишине, глядя на дыры в темном дереве.

И поворачиваюсь.

― Итак... мои родители здесь.

― Как мне идти туда, Ретт? Твоя мама практически видела меня голой.

― Уверен, моя мама знает, что мы здесь занимались сексом.

Ее голова высовывается из своего укрытия.

― По крайней мере, она знала, что ты с кем-то встречаешься, верно?

Я ерзаю.

― Ретт, пожалуйста, скажи мне, что она знала, что ты встречаешься со мной, чтобы я могла отмахнуться от этого как от неловкого, но не безнадежно неудачного происшествия.

Дерьмо.

― Она не знала. Я имею в виду, мы... я... дерьмо.

Лорел выскальзывает из кровати, великолепно обнаженная.

― Ты можешь сказать маме, что я твоя девушка, если хочешь, хорошо? Не хочу, чтобы твои родители думали, что я какая-то случайная девушка, которую ты подобрал в центре города на ночь.

― Поверь мне, эта мысль не придет им в голову.

― Знаю, но все же. Мне станет легче. Меньше... ― она машет рукой. ― Знаешь, как будто я все время это делаю. Ее мнение обо мне имеет значение, Ретт. Это не то впечатление, которое я хочу произвести, когда впервые встречаю твоих родителей.

Она планировала встретиться с моими родителями?

Когда?

Она продолжает болтать:

― Моя мать умерла бы прямо сейчас, если бы увидела меня. Умерла. Затем она бы убила меня. ― Лорел сгибается в коленях, поднимает лифчик и, застегивая его, оглядывается через плечо. ― Представляешь, что сказал бы мой отец?

Ее тело дрожит.

Забрав свое нижнее белье, она подходит к тому месту, где я стою, привинченный к полу. Целует меня в губы.

― Я знала, что у тебя хватит выносливости.

Детка, не трогай меня. Последнее, что мне нужно, это еще один гребаный стояк.

У нее злой взгляд. Восхищенный.

― Там твои родители.

― Вот именно.

― Бедняжка. ― Лорел оборачивается и шлепает меня по заднице. ― Лучше не оставлять их слишком долго с твоими соседями. Ничего хорошего из этого не выйдет.

Лорел

Мать Ретта встает с дивана, ее каштановые волосы до плеч уложены модными прядями, ее гибкая фигура ― шар энергии. Клянусь, она точно лопнет при виде меня. Двое его соседей по комнате слоняются по кухне, прислонившись к стойке, и слушают весь разговор. Братья сидят по обе стороны дивана.

Я шаркаю в гостиную, смущенная, только моя сумочка болтается в моих руках, когда делаю прогулку стыда через гостиную Ретта, волосы спутаны, губная помада сцелована, рот запачкан.

Покраснев, он делает движение, чтобы представить нас, но Гандерсон опережает его и кричит из кухни:

― Никто из вас не знаком с Джинджер, девушкой Ретта?

Брови его матери взлетают вверх, взгляд останавливается на моих огненно-рыжих волосах.

― Тебя зовут Джинджер?

Почему его соседи по комнате такие идиоты?

Мое лицо горит.

― Нет, мэм. Лорел.

― Приятно познакомиться. Жаль, что мы не знали…

— Ну и ну, Рабидо, ты не сказал родителям, что у тебя есть девушка? ― снова вступает в разговор галерка.

Я хочу, чтобы он замолчал. Он смущает Ретта и все портит.

― Девушка?

― Ээ…

― Это твоя девушка? ― практически кричит один из братьев Ретта. ― Срань господня. Ты горячая штучка.

― Остин! ― его мать задыхается. ― Манеры!

― Мы, э-э, встречаемся, я думаю, ― говорит Ретт в качестве объяснения, засунув руки в карманы своей луизианской толстовки.

― Мы с твоей мамой решили проехать пятнадцать часов, чтобы подождать в гостиной, пока ты переоденешься.

― Чарльз! ― ругает его мать Ретта. Поворачивается ко мне. ― Вот что мы получаем за то, что пришли без предупреждения. Мы собирались поужинать, но уже так поздно, у Ретта комендантский час, и он не может уехать, так что я, пожалуй, соберу ребят и поедем в отель.

Смущенно приглаживаю волосы, уверенная, что они выглядит так, будто я каталась по кровати всю ночь, занимаясь потным, горячим сексом... что и было на самом деле.

― А мне пора идти. Я... это было так приятно встретиться с вами.

Мне нужно выбраться из этого дома, мне так стыдно.

― Ты будешь завтра на встрече, Лорел?

― Да! Я с удовольствием посижу с вами, если вы не против.

― Нам бы это понравилось. ― Сияет миссис Рабидо.

Ретт

― Ретт Клейтон Рабидо, ― начинает мама, как только я возвращаюсь в дом, проводив Лорел до дома. ― Как ты мог не сказать нам, что у тебя есть девушка?

― Это никогда не всплывало. ― Не со всем тем дерьмом, с которым я имею дело в последнее время. ― Кроме того, она не совсем моя девушка.

― О. ― Мамино лицо вытягивается

― Если бы я мог вмешаться, ― откашливается Гандерсон, вмешиваясь из кухни. ― Это ложь, миссис Р, ваш мальчик лжец. Они определенно пара.

Гребаный Гандерсон.

Мои родители поднимают брови. Поворачиваются ко мне.

― Я думаю, мы вроде как... общаемся.

Бл*дь. Лорел очень разозлилась бы, что я объясняю это так. Она из тех девушек, которые требуют уважения, и вот я здесь, кавалер, выдаю объяснение, как будто она ничего не значит для меня.

― Ты пользуешься защитой? ― спрашивает папа, направляя пульт на телевизор и не сводя глаз с экрана. ― Мы с твоей мамой не готовы растить маленьких детей.

О мой гребаный бог.

― Да.

― Не беспокойтесь, мистер Р, мы снабдили молодого Ретта лучшими в мире профилактическими средствами. Никаких ЗППП (прим.:Заболевания передающиеся половым путем) в этом доме — не в мою смену.

― Это отвратительно, ― вмешивается мой брат Бо.

― Что такое ЗППП? ― хочет знать другой.

Моя мать игнорирует их обоих.

― Лорел такая красивая, ― восхищается мама. ― Даже имя у нее красивое, как цветок.

Я знаю.

― Как, черт возьми, вы познакомились? ― грубо спрашивает Бо.

Поднимаю глаза. Ловлю взгляд моего соседа по комнате через кухню, когда он делает вид, что занят приготовлением ужина.

Гандерсон пожимает плечами.

О, теперь ему, бл*дь, нечего добавить к разговору?

― Мы познакомились на вечеринке.

Гандерсон фыркает.

― Куда ты повел ее на свое первое свидание?

Господи, это что, испанская инквизиция?

― Мы не ходили на свидания.

― Ты спишь с ней и не пригласил на свидание? ― Мой отец невозмутимо встает с дивана, кладет пульт на стол и внезапно обращает на меня внимание.

― Чарльз! ― мама делает ему выговор, приподнимая на меня бровь. ― Неужели я вырастила такого джентльмена? Который не водит свою девушку на свидания?

― У меня нет времени, мама!

Почему я защищаюсь? Иисус.

― Так чем же вы занимаетесь? ― давит она.

— Не знаю... мы учимся. Держимся за руки. Ходим в универ вместе. Она приходит на мои встречи. Я не знаю, что ещё с ней делать!

― О, парень, ― невозмутимо произносит Гандерсон из кухни, жуя морковку.

― Это и есть твое представление о свиданиях? ― фыркает мой младший брат. ― Взять ее посмотреть, как ты борешься? Ты слишком много о себе думаешь. ― Он поворачивается к моему соседу. ― Как это называется?

― Эгоизм, ― подсказывает Гандерсон.

― Заткнись, Бо, ты не помогаешь.

Брат пожимает плечами, листает журнал о фитнесе, который стащил с кофейного столика, в поисках моделей женского пола.

― Поверь мне, ей все равно, что мы просто тусуемся, ― возражаю я.

Мама скрещивает руки на груди. Смотрит свирепо.

Разочарованно.

― Я никогда не встречала молодой женщины, которая не хотела бы, чтобы за ней ухаживали.

Вспоминаю наш разговор в библиотеке, когда она спросила, почему я никогда не приглашал ее на свидание.

— Забудь, что я сказала.

Слишком поздно. Сжимаю губы, сбитый с толку.

― Не знал, что ты хочешь, чтобы я пригласил тебя на свидание.

― А теперь знаешь. ― Она смотрит на меня в замешательстве. Ее красивые брови изгибаются. ― Я неделями флиртую с тобой и пишу тебе сообщения. Принесла тебе печенье. Позвонила тебе, чтобы ты забрал меня из бара посреди ночи. Поцеловала тебя на крыльце.

Теперь она тяжело дышит, расстроенная. Прищурившись, смотрит на меня своими голубыми глазами.

― Что, по-твоему, я делала все это время?

― Не знаю, черт возьми, Лорел. Дружишь со мной? ― Насколько глупо это звучит? Я вскидываю руки. ― Я думал, мы учимся. Что, ты думаешь, мы делали?

― Я думала, ты ждешь подходящего момента, чтобы пригласить меня на свидание, ― выпаливает она, щеки такие же красные, как и волосы. ― Не могу поверить, что сказала это. Я не приглашаю парней на свидания — никогда в жизни не приглашала парней, и не начну с тебя.

Дерьмо.

Я осел.

Я: Извини за все это с моими родителями.

Лорел: Все в порядке, я выжила. Только легкий сердечный приступ. Лана вернула меня к жизни с помощью суши.

Я: Я заранее извиняюсь за все, что моя семья скажет завтра.

Лорел: Я так нервничаю. Надеюсь, они не подумают, что я... Ну, знаешь, озабоченная или типа того.

Я: Они не считают тебя озабоченной. Они целый час допрашивали меня о тебе.

Лорел: Думаю, я могу использовать завтрашний день как возможность искупить вину перед ними за то, что сделала сегодня.

Я: Tu me manques déjà

Лорел: Значит ли это то, что я думаю, это означает?

Я: Как ты думаешь, что это значит?

Лорел: Ты ужасно по мне скучаешь?

Я: Ну, это как раз то, что это значит. LOL

Лорел: Ты очень милый. Честно. Так по тебе скучаю. Звучу ли я как липучка, говоря это?

Я: Нет, потому что я только что сказал это.

Я: Мои родители только что уехали.

Лорел: И?

Я: И я думаю, что ты должна вернуть свою милую маленькую задницу сюда.

Лорел: Боже, теперь я могу думать только о твоих прикосновениях.

Я: Тогда чего же ты ждешь?

Лорел

― Так что сказали твои родители, когда я ушла? ― Мы лежим на животе посреди его кровати, свесив ноги с другой стороны. Я переоделась в штаны для йоги, прежде чем вернуться, но не думаю, что останусь надолго.

― Моя мама хотела говорить только о тебе, а папа все пытался поговорить о борьбе.

― Что она хотела узнать обо мне? ― Мой желудок не может не ухватиться за эту новость.

Эти широкие плечи Ретта двигаются вверх и вниз в пожатии плечами.

― Ну, как обычно.

О боже, если он будет говорить неопределенно, у меня будет удар.

― Что, например?

― Рекс никак не затыкался, что ты моя девушка. ― Он отшучивается, но я улавливаю в его голосе оттенок, который заставляет меня насторожиться. ― А мама все выпытывала подробности.

Любопытно.

Клянусь, мое сердце учащенно бьется.

― Что ты сказал насчет девушки?

― Я не хотел, чтобы она волновалась, понимаешь? Моя мама из тех, кто начинает планировать свадьбу и все такое — у нее трое сыновей, — так что, знаешь, сказал ей правду, что мы общаемся.

Я отстраняюсь. Общаемся?

Имею в виду, понимаю; он не знает, где мы находимся, и я тоже до сих пор не знаю. Я пытаюсь рассмеяться, проглотив разочарование. Преуменьшить то, что чувствую от этого слова.

Общаемся.

Что это вообще значит?

― Общаемся.

— Ну, знаешь, тусоваться. ― Его смех звучит сдавленно. Нервно.

Желудок скручивается в узел, я поворачиваюсь к нему лицом, тело изгибается.

― Ты этого хочешь? Тусоваться?

― Что ты имеешь в виду?

― Разве ты не хочешь... ну, знаешь... большего?

Со мной. Конкретно.

― Чего хочешь ты?

― Ретт, я спрашиваю тебя. ― Резко, но мне нужно знать, что я не трачу свое время с кем-то, кто не хочет меня, что его сердце, как и мое, вложено.

Хотя бы немного.

До этого момента мне не приходило в голову, что он, возможно, использует меня для секса, использует мое тело, как парни, которые приходили до него — но слышать, как он колеблется? Это может разбить мне сердце.

Закрываю глаза, не могу смотреть на него.

― Не пытаюсь подтолкнуть тебя к чему-то, Ретт, клянусь. Я могу справиться с правдой, мне просто нужно знать, хочешь ли ты того же, что и я.

Прежде чем окончательно и безумно влюблюсь в тебя.

Я уже на полпути.

Чувствуя себя решительно, как Алекс, я понимаю, что полная дура, чтобы понять это. Это несправедливо по отношению к нему, я знаю; он никогда не был в отношениях раньше, так как он может знать, что чувствует ко мне всего через несколько недель? Последнее, чего я хочу, это втянуть беднягу в отношения, давя на него. Насколько я знаю, у него не было девушки по какой-то причине.

А если он не захочет? Просто хочет поразвлечься? Наверстать упущенное за всю жизнь?

Ретт мне слишком нравится, чтобы молчать.

Я должна знать.

― Ты спрашиваешь, не хочу ли я девушку?

Перекатываюсь на бок, изучая выражение его лица.

― Думаю, что да.

Он переворачивается на спину, закидывает руки за голову и смотрит в потолок.

― Любую подружку или кого-то конкретного?

Я прищуриваюсь: кто бы мог подумать, что он будет таким дерзким? Прикусываю нижнюю губу, чтобы не улыбнуться.

― Не скромничай, ― нетерпеливо ворчу я. Дуясь.

― О, это я скромничаю, да? ― дразнит его глубокий голос. ― Итак, что я получаю от этой твоей милой надутости, так это то, что ты не против, ну, знаешь... обязательств.

Я прислушиваюсь.

Обязательство. Я почти выдыхаю это слово вслух. Да.

― Значит, не спать с другими людьми, пока мы спим друг с другом, ― размышляет он.

― Правильно.

― Для меня это не проблема.

Когда он смеется, мне хочется отшлепать его за то, что он шутит и не дает мне прямого ответа. Тьфу.

Десять минут спустя он так и не ответил на мой вопрос.

Десять минут спустя я дотягиваюсь до своих кроссовок и присаживаюсь в ногах кровати. Надеваю один ботинок, двигаясь, чтобы застегнуть мягкую кожу сбоку.

Теплая рука касается моего позвоночника, лаская спину, вверх и вниз. Целует меня в шею сзади.

― Куда-то собралась?

― Домой. ― Я оглядываюсь на него через плечо.

Ретт хмурит брови.

― Но я думал…

Бросаю на него острый взгляд, пытаясь контролировать свои эмоции.

― Что ты думал?

Знаю, что слишком чувствительна, но я на неизведанной территории, совершенно не в своей стихии, и не знаю, что с собой делать. Обычно это я командую в своих отношениях, за мной гонятся, осыпают комплиментами и дарят подарки.

Ретт не показал мне ничего из этого, и все же ...

И вот она я, мечтаю о нем каждый день и ночь. Засыпаю с улыбкой на лице, просыпаюсь, думая о нем, с его именем на губах.

― Я... не знаю, что думал, ― бормочет он, беспомощно разводя руками. ― Помоги мне, Лорел. Я не знаю, что сделал, чтобы разозлить тебя.

― Честно? ― Мои плечи поникли, пальцы отпускают ботинок, и он падает на землю. Я сажусь прямо, стыдясь. ― Не знаю, почему я ухожу.

Какая лгунья.

Понятия не имею, что мы делаем, и не могу справиться с неизвестностью. Полагаю, это делает меня помешанной на контроле, не так ли? Я не могу говорить с ним на эту тему, потому что в противном случае рискую оттолкнуть его.

Ретт просто не приспособлен иметь дело с такой девушкой, как я.

Это угнетает.

Пытаюсь держать себя в руках, изо всех сил стараясь не съесть его живьем. Это тяжело, но он чертовски неотразим.

― Как бы то ни было, я хочу, чтобы ты осталась. ― Он снова наклоняется, убирает мои длинные волосы и целует меня в шею. ― Останься.

Мое тело сдается и падает обратно на матрас. Ретт нависает надо мной, лохматые волосы падают на его обеспокоенные карие глаза.

― Хорошо. ― Я провожу кончиком пальца по его подбородку. ― Ты прав.

― Мне чертовски рано вставать, но утром дом будет в твоем полном распоряжении. Мы с ребятами должны быть за дверью к пяти.

― Пять? ― Я морщу нос. ― Это же ни свет ни заря.

― Ага.

― Ретт?

Он с обожанием смотрит вниз.

― Мне очень жаль.

― За что?

― За то, что была такой... девушкой.

Он отступает, ухмыляясь.

― Что это значит?

― Это значит... ― Я со вздохом тереблю нижнюю губу. ― Что я позволила своей неуверенности взять верх надо мной.

― Ну, ладно.

Перевод: понятия не имею, о чем ты говоришь.

― Знаешь, от чего мне станет легче?

Он поднимает брови.

Я поднимаю одну из своих.

Через две секунды он уже сидит на корточках и снимает рубашку.

Он горячий и возбужденный, постоянно хочет секса, и у нас почти закончились презервативы, которые мы вытащили из-под комода.

― Лорел? ― тихий шепот доносится откуда-то сверху. Легкая ласка касается моей спины. ― Лорел, мне надо идти.

Перекатываюсь на спину, его рука совершает короткое путешествие по моей плоти, когда я поворачиваюсь. Вытягиваюсь, простыня скользит по моей бледной коже.

Сонная, но не слепая, я вижу, когда его глаза блуждают по моей обнаженной верхней части тела. Посылаю ему блаженную маленькую ухмылку и даю поглазеть на мою потрясающую грудь.

― Ммм, доброе утро, малыш. ― Я не могу удержаться, чтобы не называть его так.

― Извини, что разбудил, я просто хотел попрощаться.

Когда его рука ложится мне на живот, я тянусь к ней. Поднимаю её вверх по грудной клетке и кладу на грудь. Его большой палец немедленно начинает нежно поглаживать сосок.

― Ты должен уйти прямо сейчас? ― шепчу я, протягивая руку, чтобы погладить видимые очертания его члена под черными спортивными шортами. Интересно, занимался ли он когда-нибудь утренним сексом, или, по крайней мере, думал о том, чтобы заняться им со мной. Наверное, нет, потому что он стоит рядом с кроватью, полностью одетый, принявший душ и готовый уйти. ― Еще раз, прежде чем ты уйдешь, пожалуйста, малыш.

― Еще раз, прежде чем я уйду что?

Он серьезно?

― Быстрый секс.

Ретт воюет сам с собой, спорит, и я задаюсь вопросом, имеет ли это отношение к моей руке на члене, его руке на моей груди или к тому, как я использую слово «малыш».

Его член на уровне моих глаз дергается. Растет.

Мои руки лениво вытянуты над головой. Грудь соблазнительна, волосы рассыпались по подушке, я знаю, что являюсь манящим зрелищем, как кошка на солнце. Неотразимая для его гормонального, бушующего тела.

Я знаю, что неправильно заставлять его выбирать, но хочу медленного, оргазмического утреннего секса, и хочу его сейчас.

― Займись со мной любовью очень быстро, ― шепчу я, покачивая бедрами под простынями, уже влажная между ног. ― Пожалуйста, малыш.

Малыш: я знаю, что одним этим словом держу его за яйца.

Его сумка свинцовым грузом падает на пол, Ретт поспешно стягивает рубашку через голову. Стягивает шорты, стаскивая их вниз по мускулистым бедрам. Ползет под одеялом между моих раздвинутых ног, ладонь пробегает по икре, ноге, обхватывает грудь. Мягко сжимает. Сосет сосок.

Он воплощенная фантазия, твердая, как камень, теплая и пахнущая мятой. Шампунь и древесное мыло. В сумеречном утреннем свете, едва пробивающемся сквозь прозрачные занавески, я чувствую себя как в раю.

― Надо сделать это быстро. ― Колеблется, прежде чем войти. Длинный и горячий, он уже узнал, что заставляет мое тело мурлыкать.

― Чееерт, Лорел.

Полностью проснувшись, и полный необузданной силы, он двигает бедрами, делая всю работу за нас обоих, уткнувшись лицом в изгиб моей шеи, прильнув губами к моей коже. Сначала бедра двигаются медленно, его твердый член почти сразу же попадает в мое сладкое место.

Ах, эта красота утреннего секса ― или, может быть, он меня так заводит, что я уже на полпути к эйфории.

Когда большие руки Ретта хватают меня за задницу, погружаясь так глубоко, как только он может, и дико вонзаясь в меня, я хнычу, цепляясь за него, оргазм неизбежен.

Возбужденный, подпитываемый адреналином, Ретт чувствует... это…

― Прекрасная. Столь совершенна.

Мы не издаем ни звука, когда кончаем, ни хрюканья, ни стонов.

Только звук нашего тяжелого дыхания в первых лучах дня, тела так тесно прижаты друг к другу, что между нами нет места даже для шепота.

Его поцелуй касается моих губ, когда он отстраняется; поднимаясь, чтобы привести себя в порядок, Ретт собирает свою одежду, чтобы натянуть ее. Я смотрю, как он одевается, насытившись, подперев подбородок локтем.

Его тело ― точеное совершенство. Его сердце? Милое и немного наивное.

Мое трепещет, наблюдая, как он суетится в своей комнате; Ретт заслуживает этой волны любви, которую я внезапно чувствую к нему.

Мы оба заслуживаем.

― Завтрак в холодильнике. ― Он снова наклоняется, чтобы поцеловать пульс на моей шее. ― Мои родители будут в третьей секции, где вы сидели в прошлый раз. Мама будет следить за тобой.

Я заворачиваюсь в его одеяло.

― Окей.

― Пока. ― Длинная пауза. ― Детка.

Мое сердце колотится, когда он в первый раз пробует ласковое обращение, оставляя меня немного задыхающейся. Боже, я скучаю по нему, а он еще не вышел за дверь.

Возьми себя в руки, Лорел.

― Увидимся позже, малыш. Удачи.

Еще один сладкий поцелуй в ключицу ― и он уходит.

Я плюхаюсь на его подушку, зарывшись лицом в пространство, которое он недавно занимал. Вдыхаю его запах, снова и снова. Перекатываюсь на спальное место и погружаюсь в блаженный, удовлетворенный сон.

ГЛАВА 20

«Мое приложение контроля над рождаемостью только что разбудило меня от ужасного сна, где я была беременной. Мне потребовалось целых три минуты, чтобы понять, что это не по-настоящему, слава богу».

Лорел

― Лорел, милая, сюда! ― Женская рука взлетает вверх в третьем ряду, яростно размахивая. Не знаю, как я ухитряюсь разглядеть ее в огромной толпе; она лучезарно улыбается мне, когда спускаюсь с трибун по ступенькам стадиона.

Направляюсь к семье Ретта; щеки пылают, я уже смущена. Последний раз, когда видела его мать, я уходила из дома ее сына, после соития, с растрепанными волосами и все такое.

Но я смиряюсь с этим; если мы с ним собираемся жить долго, тогда должна покончить со всей этой неловкой ситуацией и оставить ее в прошлом.

Приклеив улыбку, пробираюсь через третий ряд к пустому месту рядом с матерью Ретта. Ее улыбка такая широкая и тревога тает. Когда, наконец, добираюсь до них, она приветливо обнимает меня. Прижимает.

― Я так рада, что ты здесь! ― Миссис Рабидо в восторге. ― Обычно в таких делах со всеми этими мужчинами всегда только я.

― Спасибо, что позволили мне посидеть с вами, миссис Рабидо. ― Мне нужно повысить голос, чтобы она меня услышала. ― Честно говоря, я была только на одном из них, и привела своих соседей по комнате, так что мне не пришлось идти одной.

― Пожалуйста, зови меня Венди.

Я краснею.

― Спасибо, Венди.

― Садись, садись. Вот, я принесла подушки для сидений. Это обещает быть долгий матч — они готовятся к отборочным.

Я плюхаюсь рядом с ней на сиденье стадиона Айовы.

― Отборочные для чего?

― Чемпионат NCAA. Он уже скоро. В следующем месяце.

― О! ― Я этого не знала. ― Ретт когда-нибудь выигрывал что-нибудь подобное?

Могу ли я быть еще более невежественной?

― Дважды, ― хвастается она, выпятив грудь от гордости.

― Дважды! ― Мое сердце колотится. ― Поразительно. То есть, я знала, что он хорош, но... дважды? ― Вглядываюсь в маты перед нами в поисках лица, которое я обожаю. Ретт расхаживает по комнате, одетый в черные брюки и спортивную куртку. Черные кроссовки в белую полоску с разрезом сбоку.

― Почему они без головных уборов?

― На этом уровне это необязательно. Некоторые борцы предпочитают не носить его, потому что он мешают, ― Венди продолжает бубнить. — В старших классах — это уже не важно ― он был всеамериканцем, милая. Разве ты не знала?

Всеамериканцем?

― Что это значит?

― Это значит, что он был одним из лучших борцов средней школы в стране, наряду с почти идеальными оценками.

Венди замечает, что я пялюсь на ее сына, и бросает на меня косой взгляд, прежде чем присоединиться к моему изучению.

― Как у него дела? Честно?

Я отрываю взгляд от Ретта, чтобы ободряюще улыбнуться ей.

― Теперь лучше, я думаю?

Она внимательно изучает выражение моего лица.

― Ты имеешь в виду счет за четыреста долларов?

Дерьмо. Сколько он ей об этом рассказал? Обо всех остальных инцидентах?

Выражение моего лица — и моя нерешительность ― заставляет Венди внимательно меня изучать.

― Если бы было что-то еще, ты бы мне сказала?

Я медленно киваю.

― Было еще несколько мелочей.

Не могу лгать. Не могу.

Это его мать.

― Какие, например?

― Они... э-э... испортили его машину.

― Что ты имеешь в виду?

― Они... ― Я прочищаю горло, мне не терпится расстегнуть воротник. ― Покрыли его смазкой и завернули в пищевую пленку.

― Кто они? ― Глаза Венди ― опасные щелочки, скользящие к другим мужчинам, разогревающимся рядом с Реттом.

― Этого мы не знаем. Какие-то девушки, думаю? Я была с ним, так что ему не пришлось вести джип домой, но... он был очень расстроен.

Ее губы сжимаются в тонкую линию.

― А что тренер Доннелли сделал?

Я сглатываю.

― Он, э-э, заставил их сделать упражнение по сплочению команды в хижине в лесу. С тех пор стало намного лучше.

― Хм. ― Женщина отводит карие глаза от сына. ― Ретт выглядит счастливым. Я разочарована, что он не смог нам сказать.

Я не знаю, что еще сказать, но…

― Вы же знаете, какие парни.

― Ну, он всегда был упрямым. ― Она опускает голову. ― Тяжело, когда сын так далеко. Я беспокоюсь. Мать должна знать, что об ее сыне заботятся.

Обнимаю ее за плечи и притягиваю к себе.

― Я забочусь о нем. У него есть я.

― Не могу смириться с тем, что у моего ребенка есть девушка. У него её никогда не было. ― Венди делает паузу. ― Он не хотел бы, чтобы я тебе это говорила.

― Я не думаю, что он считает меня своей девушкой, но... думаю, что мы могли бы двигаться в этом направлении — имею в виду, надеюсь, что это так. ― Заткнись, Лорел. Хватит болтать. ― Мне он очень нравится.

Ее выражение лица смягчается от моих слов, глаза снова ищут его. Ее взгляд блуждает по студенческой секции, и я замечаю тот момент, когда ее глаза останавливаются на плакате, на котором написано: «РЭТТ, ТЕБЯ ЕЩЁ НУЖНО ЗАВАЛИТЬ?»

И еще: «РЭТТ, ОТВЕТЬ НА МОИ СООБЩЕНИЯ, И Я ВЗОРВУ ТЕБЯ, А ТЫ МЕНЯ».

Если раньше я думала, что глаза Венди сузились, то они ничто, по сравнению с кинжалами, которыми она стреляет по полу спортзала.

― Девушки всегда такие напористые? Зачем молодой женщине предлагать заняться сексом с моим сыном?

Мои губы сжимаются.

― Ты видишь это? ― Она показывает пальцем, тычет мужа в руку. ― Чарли, ты это видишь? Смотри. ― Тыкает его еще раз. ― Смотри.

Мистер Рабидо, прищурившись, оглядывает зрителей на стадионе. Снова игнорирует нас, наклонившись вперед, упершись руками в колени, чтобы лучше участвовать в действии.

Такое же выражение лица у Ретта, когда он ждет начала матча. Точно так же он смотрит, когда концентрируется на чем-то, что я говорю, или когда кладет свои большие руки на мое тело. Сейчас, под яркими огнями центрального коврика, он делает такое же напряженное лицо.

Потягивается на носках, разрабатывает подколенные сухожилия.

Стойкий, сосредоточенный.

Рядом со мной:

― Что не так с этими девушками? ― Мама Ретта толкает меня локтем, действительно взволнованная. ― Это всегда так?

― Ну, я была только на одном матче, и там были такие знаки, ― отвечаю так честно, как только могу, не выдав себя.

― Почему они это сделали? «Завалить Рэтта»? Из всех вещей? ― она раздраженно фыркает, скрестив руки на груди. ― Тебя это не беспокоит?

Я ерзаю на своем месте, неловко. Извиваюсь.

― Да.

― А его это беспокоит?

― Не знаю, заметил ли он. Он ничего не сказал, а я не спрашивала.

― Честно, ― она фыркает, ― откуда у этих девчонок столько наглости? Как они могут войти сюда с этими знаками?

Если бы мое лицо не пылало так же, как волосы, я была бы шокирована. Должно быть, так: румянец, обжигающий меня с головы до пят, заставляет температуру моего тела взлететь до небес.

― Не знаю, мэм.

Я сглатываю. Виновато.

Потею.

Это ужасно.

Не могу признаться, что я была одной из этих девушек. Девушка, которая ни с того ни с сего написала её добродушному сыну из-за плаката, висящего в кампусе, чтобы посмеяться над ним. Чтобы подразнить его, потому что думала, что он не красавец.

Конечно, я не появлялась на публике, размахивая плакатом, обещающим минет и секс, но написала ему, сделала предложение окольным путем.

Изводила до тех пор, пока он не смягчился, не заговорил и не начал флиртовать со мной.

Я ужасный человек, и мораль у меня не лучше, чем у этих молодых женщин или у моей кузины Алекс.

Перевожу взгляд на Ретта, который снимает свою теплую одежду по одной за раз. Смотрю, как стягивает штаны с бедер, выходит из них, на его плотном левом бедре ярко-желтым цветом написано слово «Айова».

Боже, как я могла подумать, что он не привлекателен, когда теперь он самый красивый парень, которого когда-либо видела? Знание, что вела себя с ним, как стерва, разбивает мое тщеславное сердце.

Я вне его лиги; он вне моей.

Сглатываю комок эмоций, застрявший в горле, и подаюсь вперед, принимая позу, совсем как его отец, ожидая, когда Ретт выйдет на середину ринга под свет, его бледная кожа уже блестит от пота.

Он протягивает руку, чтобы поправить спандекс своей майки, вытаскивает ткань из промежности, возится с отверстиями для ног. Трясет то одной ногой, то другой. Каждой рукой. Поворачивает голову из стороны в сторону.

Его противник ― крупный парень, практически идентичный по росту, вплоть до серьезного выражения лица, не обращающий внимания на толпу, пока диктор озвучивает их имена, их статистику.

Ретт Рабидо, переведен из Луизианского университета. Лучший борец за последние три года как в Луизиане, так и в Айове. Всеамериканец. Двукратный чемпион NCAA в своей весовой категории. Шесть футов. Сто девяносто. Родной Город: Боссье, Луизиана. Гордые родители, Венди и Чарли Рабидо.

Я встревоженно втягиваю воздух, когда борцы занимают свои места.

Мы с Реттом знаем друг друга всего несколько недель, и гордость, которую я сейчас испытываю, непреодолима. Неописуема.

Меня тошнит, я так нервничаю.

Его мама замечает мое подпрыгивающее колено, сжимает мою руку.

― Волнующе, не правда ли?

― Он потрясающий, ― я говорю хрипло и задумчиво, даже для моих собственных ушей, очарованная ее полуобнаженным сыном.

Чувствую, как она смотрит на меня несколько долгих ударов сердца. Измеряет мою искренность.

Улыбается. Мы держимся за руки, когда судья дает свисток, сигнализирующий о начале. Венди хватает меня за предплечье, а Ретт и Илай Нельсон борются, согнувшись в поясе, опустив головы.

― Тебе нужно пригнуться, когда сражаешься с кем-то, кто может провести бросок с двойным захватом ног, ― объясняет его мама, как будто у меня есть подсказка.

Я, очевидно, понятия не имею, о чем она говорит.

Парни быстро двигаются, передвигая ногами. Голова Ретта падает, толкая противника в живот, пока они оба не устремляются к белому внешнему кругу. Илай борется с этим, но выскальзывает за пределы.

― Это называется выталкиванием, ― говорит Венди. ― Ретт получает одно очко.

― Один? И все? Он должен получить за это пять!

Ретт и Илай немедленно вступают в схватку, дергая друг друга за головы.

― Не знаю, что и думать, ― признаюсь я. ― Он ведь не пострадает, правда?

― Вряд ли. За последние несколько лет у него не было никаких серьезных травм, кроме порезов.

Раздается свисток, и оба парня встают, направляясь к своим углам для тренировки, пьют.

Затем раздается свисток, и они снова начинают: Ретт с тремя очками, Нельсон с одним. Это быстро, гораздо быстрее, чем я думала, будут матчи, оба мужчины желают взять верх. Ловко и быстро. Скрестив ноги, Ретт обнимает Илая за талию, плечи прижаты к матам, рядом с белым, вне пределов досягаемости.

Перезагрузка, и Нельсон опускается на колени.

Так же, как он взял меня вчера вечером.

Я отключаюсь от Венди, диктора, выкрикивающего заработанные очки. Пристально наблюдаю, как оба мужчины опускаются на колени, Ретт встает позади Илая, обхватывает его за локоть, обнимает за талию. Я знаю, что это не должно напоминать мне о сексе, но это так, и мои распутные девчачьи части оживают.

Боже, он чертовски горяч.

Мышцы на его руках напряглись. Бедра.

Задница.

Все это так, так горячо.

Может, сыграем сегодня в борьбу? Будет ли он играть в ролевые игры?

Я ерзаю на сиденье, нога нетерпеливо подскакивает, гормоны зашкаливают.

― Нам ведь не разрешается спускаться к ним, верно?

― Нет, милая, не раньше, чем все закончится. ― Венди гладит меня по руке. ― И они обычно направляются прямо в раздевалки. ― Она искоса смотрит на меня. ― Что вы, ребята, делаете сегодня вечером?

― Вы не останетесь?

― Нет, дорога длинная, а в понедельник у мальчиков школа. ― Она не сводит глаз с сына. ― Сегодня мы остановимся в отеле, чтобы завтра не так устать. У моего мужа есть несколько рабочих звонков по воскресеньям, поэтому он хочет занять этот день. ― Ее улыбка таинственна. ― Это дает вам свободное время. Наедине.

Я знала, что его мать мне нравится не просто так.

― Мы не обсуждали планы на вечер. Может, он захочет встретиться с друзьями? Но... я не знала, что у него день рождения, до вчерашнего дня, так что просто пошла и купила ему торт сегодня. Я подумала, что удивлю его, если он не слишком устанет, чтобы тусоваться.

Ее брови взлетают вверх. Она отрывает взгляд от коврика и поворачивается ко мне всем телом, кривая улыбка на ее губах так похожа на улыбку Ретта.

― Праздничный торт?

― Что? Он не может есть торт? ― Фу, какая же я безмозглая идиотка. Калории! ― Черт, извините, не подумала о его взвешивании.

Хотя, я могу придумать несколько других вещей, что сделать с глазурью вместо того, чтобы есть ее.

― Нет, милая, он может съесть торт. Уверена, ему понравится. ― Она похлопывает меня по бедру так, как это может сделать только мать. ― Ему понравится.

Ретт

Я чертовски устал.

Опустошен.

Едва тащу свои ноги, я встречаю свою семью в туннеле возле раздевалки, ярко-рыжие волосы Лорел ― первое, что я вижу, когда несу в коридор свою грязную одежду.

Обтягивающая черная футболка Айовы. Узкие джинсы. Черные сапоги. Чертовски сексуально, и она здесь для меня.

Я хочу сжать кулаки, похлопать себя по чертовой спине за свою удачу. Отрываю от нее взгляд, чтобы поздороваться с родителями.

Мама делает шаг вперед, широко раскинув руки.

― Поздравляю, дорогой. Отличный матч.

― Спасибо, ― бормочу я ей в плечо, когда она прижимает меня к себе. Моя мама, по сравнению со мной, крошечная, маленького роста, но не в отношении — не с тремя сыновьями.

Папа может носить брюки, но мама контролирует молнию.

Она встает на цыпочки и шепчет мне на ухо:

― Мы с папой забираем мальчиков. Уезжаем из города.

Сегодня только суббота; нет смысла проделывать весь этот путь только для того, чтобы на следующий день повернуть назад.

― Почему?

Она все еще шепчет мне на ухо:

― Я не понимала... мы хотим дать тебе пространство. Уверена, у тебя есть дела поважнее, чем тусоваться с родителями. ― Ее руки вокруг моей талии, обнимая меня. ― Лорел не могла оторвать от тебя глаз сегодня. Надеюсь, ты это понимаешь.

Отстраняется, поправляет воротник моей рубашки. Хватает меня за щеки и целует в переносицу.

― Такой красивый.

― Мама. ― Я закатываю глаза.

― Что? Разве мать не может сказать сыну, что он красив?

Иисус.

― Остановись.

― Хватит спорить, иди, попрощайся с братьями. Обними папу, ― инструктирует она, подталкивая меня к братьям, шлепая по заднице.

Я ерошу волосы на макушке Бо. Он отбрасывает мою руку.

Остин позволяет мне пожать ему руку.

Отец хватает меня за плечи и тянет к себе. Дважды хлопает меня по спине.

― Мне нужно домой на воскресные звонки. К тому же, твоя мама, кажется, думает, что ты хочешь побыть наедине со своей новой девушкой.

Мое лицо покраснело от адреналина; теперь оно горит от полного гребаного смущения.

― Надевай презерватив. Не будь ослом.

Я открываю рот, чтобы возразить, но он меня перебивает.

― Я говорил с твоим тренером, и тот заверил меня, что вы, ребята, на верном пути после того, как побывали в лесу или что там еще было, но я хочу, чтобы ты позвонил нам, если что-нибудь случится. ― Он бросает взгляд на Лорел, которая смеется вместе с моими братьями. ― С такими рыжими волосами она, наверное, немного темпераментна. Может быть, она будет хороша для тебя.

Она будет.

Она уже хороша.

― Но используй свою проклятую голову — вот эту. ― Он стучит меня по голове. ― Не делай ей ребенка.

Господи Иисусе, папа.

― Ладно. Мы собираемся уходить. Гордимся тобой.

― Спасибо. ― Что мне еще сказать?

― Проводи нас. ― Еще один шлепок по спине, рука сжимает мое плечо, направляя меня обратно к матери. Братьям. Лорел.

Девушка краснеет, когда я подхожу, бросая робкие взгляды на моих родителей, на бетонный пол под нашими ногами, обратно на моих родителей.

― Эй.

― Эй.

В последний раз, когда мы стояли в этом коридоре в конце встречи после матча, который я только что выиграл, то прижал ее к стене и засунул язык ей в горло.

Вместо этого мои руки висят по бокам, правая взваливает на плечи тяжесть моего рюкзака.

Бок о бок мы следуем за родителями по длинному коридору, так близко соприкасаясь пальцами. Лорел шевелит указательным, проводя им по моей ладони.

Мама замечает, что я сдерживаю глупую улыбку, когда она оглядывается через плечо, поднимает брови, наблюдая за нами обоими. Подталкивает моих братьев перед ней, потому что они попусту тратят время.

Мы подходим к тяжелым стальным дверям, протискиваемся на стоянку стадиона, следуем за группой к черному внедорожнику моей мамы — тому самому внедорожнику, который возил меня с тренировки на матчи, на встречи и обратно домой в течение многих лет, пока я не научился водить.

Мы стоим рядом с ним, мои братья, не заботятся о прощании немедленно прыгают на заднее сиденье.

― Пока, милый. ― У мамы слегка дрожит нижняя губа. ― Такой взрослый.

Я хочу застонать вслух, но вместо этого обнимаю ее.

― Пока, мам. Люблю тебя.

Она шмыгает носом мне в шею.

― Ты выглядишь таким счастливым.

― Тогда почему ты плачешь?

― Потому что мой ребенок влюбился.

Я оглядываюсь, чтобы увидеть, кто наблюдает, поглаживая ее по голове.

― Господи, мам.

― Мама всегда знает такие вещи.

― Мама…

Она хмурится и разрывает объятия. Шмыгает носом.

― Позволь мне сказать то, что я должна сказать.

― Здесь? ― Сейчас? Боже.

Лорел и мой отец смотрят, неловко стоя рядом с машиной, не зная, что делать с собой, пока мы стоим у боковой панели. Папа натянуто улыбается.

― Ты слишком много работаешь. Я хочу, чтобы ты повеселился.

― Так и есть.

― Но на самом деле это не так. Ты прячешься в своей комнате и держишься особняком, и я знаю, что у тебя были трудные времена. ― Ее руки теребят пуговицы на моей рубашке. ― Но теперь у тебя есть Лорел, и я думаю... Она хороший друг.

Друг.

Мама косится на меня.

― Не смотри на меня так, ты знаешь, что я имею в виду.

Я понятия не имею, о каком взгляде она говорит, поэтому киваю, чтобы прекратить все это.

― Ладно. ― Окей. Что угодно.

― Тогда ладно, я думаю, нам пора. ― Целует меня в щеку. ― Приезжай домой на День Благодарения. Мы заплатим за бензин.

Я покачиваюсь на носках.

― Окей.

Она бросает взгляд на Лорел.

― Если хочешь, можешь привести гостя в этом году.

― Мама.

Она поднимает руки.

― Что?! Я просто говорю.

― Посмотрим. ― Я улыбаюсь ей сверху вниз. ― Люблю вас, ребята. Спасибо, что приехали.

Ее губы снова дрожат.

― Мы любим тебя. ― Она поворачивается, делает несколько шагов к Лорел и тоже обнимает ее. ― Пока, милая. Было приятно познакомиться.

― До свидания, миссис Рабидо. ― Эти голубые глаза, искрящиеся озорством, смотрят на меня через плечо матери. ― Езжайте осторожно.

― Все в машину! ― кричит отец, давно переступив порог терпения, и колотит кулаком по капоту. ― Мальчики, пристегнитесь.

Мы смотрим, как мои родители садятся в машину. Папа заводит двигатель машины и направляется через парковку к массивному выезд со стадиона.

Прежде чем я успеваю подумать о том, что скажу дальше, Лорел бросается ко мне, обнимая за шею. Моя тяжелая сумка падает на тротуар, и я прижимаю ее к себе, впиваясь губами в нее. Без предисловий наши языки сплетаются, адреналин все еще пульсирует в моем теле.

― Мне нравится смотреть, как ты борешься. Это так возбуждает.

― Вот как? ― Я мог бы привыкнуть к тому, что она встречает меня после победы или поражения. Рассказывая мне, какой я удивительный после каждого матча, повышая мое эго. Засовывала язык мне в горло и трясь грудью о мою.

Лорел тянет меня за бедра, и я веду назад, пока ее задница не ударяется о водительскую дверь моего джипа, не заботясь о том, что мои родители, вероятно, все еще на улице рядом с парковкой и, скорее всего, могут видеть, как мы целуемся.

― Ты не устал? ― Ее ладони проникают мне под рубашку, пробегают по животу. Обводят пупок. Играют с поясом штанов.

― Нет. ― Я не только не устал, но еще никогда в жизни не был так возбужден.

― Ты слишком устал, чтобы заняться чем-нибудь сегодня вечером?

Слишком устал, чтобы тусоваться с ней? Вряд ли.

― Чем, например?

― Твоя мама упоминала, что на прошлой неделе у тебя был день рождения. Почему ты ничего не сказал?

― Я парень. Обычно нам плевать на наши дни рождения.

― Мне не плевать на твой день рождения, потому что мне не плевать на тебя. ― Она целует меня в кончик носа. ― Возможно, у меня найдется для тебя угощение.

Это возбуждает мой интерес.

― Ах вот как? Что за угощение?

— Не волнуйся, ничего такого. Просто небольшой подарок, потому что я не смогла отпраздновать с тобой твой настоящий день.

― Хорошо. ― Мы расстаемся, чтобы я мог открыть пассажирскую дверь. Она заскакивает внутрь. ― К тебе или ко мне?

― Ко мне, если ты не против? Лана уехала домой, а Донован проводит выходные с новым парнем, с которым встречается.

Ее сосед ― гей? Хм.

Как я мог этого не знать?

Когда мы возвращаемся к ее дому, и я паркуюсь у обочины, Лорел расстегивает ремни, изгибает свое фантастическое тело, наклоняется через центральную консоль для поцелуя, ее дыхание мятное от жвачки.

Мы целуемся добрых десять минут, языки перекатываются, руки блуждают, пока я не становлюсь болезненно твердым и готовым трахнуть Лорел на заднем сиденье моего джипа.

Хочу ее чертовски сильно.

Вместо этого она отстраняется, грудь тяжело вздымается. Глаза сверкают.

― Дай мне двадцать минут и возвращайся.

Дерьмо.

Со стоном поправляя неистовый стояк в спортивных штанах, я киваю, проводя одной из своих больших ладоней по волосам. Я прожил двадцать один год (в основном) без секса; могу подождать еще двадцать минут.

― Ага.

Еще один торопливый поцелуй в губы, и она исчезает, убегая на переднее крыльцо дома. Она слегка машет рукой, и ее огненно-рыжие волосы скрывается в доме.

Будет странно, если я сяду здесь и заставлю себя кончить? Дрочить на ее подъездной дорожке? Сижу, держа руку на члене, жесткая эрекция напрягается ещё сильней в ожидании разрядки.

Прикрываю его ладонью, одна из худших гребаных идей, которые у меня когда-либо были, потому что он дергается.

Снова взглянув на дом, я стону, когда сдаюсь и засовываю дрожащую руку в штаны, сжимаю член одной рукой, а другой перекладину в джипе над моим окном. Скольжу рукой вверх и вниз, набирая скорость, голова откидывается назад, когда яйца напрягаются. Поглаживаю и поглаживаю, рыжие волосы Лорел доминируют в моей фантазии. Ее кремовые, бледные груди. Ухоженная полоса между ее раздвинутыми бедрами.

Черт, да. Да, бл*дь, черт возьми, я дрочу перед домом девушки, как законченный извращенец. Ускоряю темп от отчаяния и страха, что меня обнаружат, но чувствую себя так чертовски хорошо, что не могу остановиться.

ГЛАВА 21

«Мы добрались до моего дома, прижались друг к другу, смотря «Шестнадцать свечей», а затем трахались во время повторного показа».

Лорел

Торт ко дню рождения стоит в центре столовой ― круглый, красный бархатный торт, покрытый белой глазурью из сливочного сыра. Двадцать одна свеча утоплена в сахарный центр, свет в моей маленькой столовой тусклый. Обычно мы используем это пустое место для того, чтобы свалить наше дерьмо на стол, но сегодня комната чистая, бумага и беспорядок аккуратно сложены на буфете, который наш домовладелец сдал с домом.

Суечусь с платьем, дважды застегиваю и расстегиваю верхнюю пуговицу, оглядывая себя со всех сторон: гладкие ноги, декольте, волосы. Мое платье кокетливое, черное, и вряд ли подходит для холодной погоды, но мы внутри, где тепло, и оно сексуальное, так что я ни за что не переоденусь сейчас.

Звонят в дверь. Я взбиваю волосы перед зеркалом, поправляю декольте. Провожу блеском по губам. Разглаживаю складки на черной юбке с оборками.

У меня перехватывает дыхание, когда я медленно открываю дверь.

Ретт стоит на крыльце с букетом цветов в руках. Черная рубашка-поло и темные джинсы, он слегка ерзает под моим пристальным взглядом.

― Jolies fleurs pour une jolie fille. ― Он протягивает их мне, как только я перестаю таращиться и толкаю дверь. ― Красивые цветы для красивой девушки.

Я прижимаюсь носом к нежным розовым бутонам. Вдыхаю.

― Ты не должен приносить мне подарки. Это твоя ночь.

― Ты... потрясающая. ― Он входит в прихожую и прижимает меня к двери. Жаркий поцелуй в мои задыхающиеся губы. ― Étourdissant.

― Они прекрасны, ― выдыхаю я. ― Спасибо тебе.

Провожу его внутрь, запираю дверь. Иду в комнату, таща его за руку. В доме темно, если не считать мерцающих свечей в центре обеденного стола. Двадцать одно сияющее желание, танцующее в тени.

― Позволь мне найти вазу и немного воды для них. ― Я оставляю еще один поцелуй на его щеке. ― Сними обувь и устраивайся поудобнее.

А еще лучше ― сними рубашку, брюки и все остальное, что на тебе надето, пока не разденешься полностью. Сэкономь нам время позже. Ха-ха.

Его ботинки стоят у двери, а острые карие глаза обшаривают комнату. Оглядывает наш бежевый секционный диван и группу фотографий соседей по комнате в рамке на стене над ним.

Странно, что он оказался в моем доме: огромный, гораздо больше Донована, с внушительной фигурой, широкими плечами и узкой талией.

Краем глаза я наблюдаю за ним, когда срезаю концы стеблей цветов, опускаю их под воду и ставлю в большую стеклянную банку.

Так красиво.

Присоединяюсь к нему в столовой, где он стоит, уставившись на торт, как маяк в темной комнате.

― Детка, здесь нет стульев.

Детка.

― Я знаю, знаю, ― суечусь я. ― Но подумала, что будет романтично сидеть сверху. Помнишь сцену из фильма «Шестнадцать свечей», где Джейк Райан наконец-то привел Саманту к себе домой? И тогда они, наконец…

Ну, на самом деле, они ничего не делают, потому что чертов фильм уходит в затемнение, прежде чем они доберутся до лучшей части, прежде чем герои начнут целоваться или перейдут к горячему, страстному, перепачканному кремом сексу.

Ээ…

А может, и нет.

Ретт сгибается в талии, бегло осматривая нижнюю сторону стола, прежде чем ладонями надавить на поверхность.

― Думаю, он нас выдержит.

Его медленные руки скользят по моим бедрам, когда он приближается сзади, поднимаясь по шелковой ткани моего платья. Обхватив меня за талию, Ретт поднимает меня и кладет на стол, как будто я легкая, как перышко.

В три шага он пересекает комнату. Снимает носки и бросает их на ковер. Садится на край стола скрестив ноги, поворачиваясь к центру.

Встряхивает волосами.

Торт пылает перед нами, свечи опущены на дюйм, устаревшая люстра над нами тускло светится.

― С Днем рождения, ― шепчу я. ― И поздравляю с сегодняшним днем. Я рада, что была там.

Наши глаза встречаются через стол.

― Я тоже. Знать, что ты там, было... по-другому.

Соблазненная сладкой глазурью, я опускаю палец в нее и облизываю.

― По-другому? Как?

― Чувствовал твое присутствие. У меня никогда не было кого-то, о ком я забочусь, кроме моей семьи.

― О, я наблюдала за тобой — за всеми твоими частями. ― Шевелю ухоженными бровями. ― Говоря о наблюдении за тобой, твоя мама действительно была обеспокоена теми плакатами.

― Какими плакатами?

― Теми, что люди приносят, чтобы подбодрить тебя. Я не думала, что это разрешено на соревнованиях по борьбе.

― Они не запрещены, но большинство людей их не приносят. Это не такой вид спорта, как футбол, где люди кричат на трибунах.

― Ну, твоя мама не была фанаткой. Она была в ужасе. Все спрашивала, как девушки могут делать предложения такому парню. Это было ужасно... я чувствовала себя виноватой.

― Ты совсем не похожа на тех девушек.

Я стону от разочарования, провожу рукой по своим длинным волосам. Перекидываю их через голое плечо.

― Я чувствовала себя такой пристыженной из-за всей этой истории с флаером, что чуть было не сказала ей. ― Придвигаюсь ближе. ― Это вертелось у меня на языке.

Его глаза расширяются, в них безошибочно угадывается блеск.

― Вот как?

― Я была так близко.

Ретт наклоняется вперед на несколько дюймов.

― Значит, мы увернулись от пули? Она бы с ума сошла.

― Венди? Ну, да. Она метала кинжалы в тех охотниц за циновками.

Наши носы соприкасаются.

― Она всегда была чересчур заботлива.

― Я ее не виню. ― Тоже буду такой, если у меня будут сыновья.

― Почему?

Наклоняюсь, провожу пальцем по глазури, облизываю ее языком. Сосу.

― Потому что ты мой.

Мы наклоняемся друг к другу над пылающим тортом, губы размыкаются. Мой язык проникает прямо в его рот, увлекая за собой, стоны сливаются в восхитительный хор.

― Ты такая чертовски вкусная, ― говорит он, посасывая глазурь с моей нижней губы.

Я дрожу.

― Ты тоже.

Свечи, какими бы красивыми они ни были, горячие. Ярко пылая под нами, опаляя лиф моего платья. Я отстраняюсь, ухмыляясь.

― Тебе лучше задуть свечи и загадать желание, прежде чем мы сожжем это место.

Ретт внимательно изучает меня, наши глаза встречаются.

― Я бы хотел...

― Нет! ― останавливаю я. ― Не произноси это вслух, иначе не сбудется.

― Не сбудется?

― Нет.

Парень, ты не в курсе? Ух.

― Я бы не был так в этом уверен. ― Его тело сгибается, так что он в пределах досягаемости. Делает глубокий вдох и дует, дует, дует, пока двадцать одна свеча не гаснет, серый дым поднимается от фитилей.

Мы наблюдаем, как он растворяется в воздухе.

― Хочешь попробовать торт? ― шепчу я.

― Да, ― он ухмыляется. ― Он такой же сладкий, как твое печенье?

― Вкуснее.

― Нож есть?

― Нет.

― Вилка?

Я качаю головой, не произнося слово «нет».

― Никаких вилок. Никакого ножа. ― Он делает вид, что ищет столовые приборы. ― Никаких тарелок. Как ты предлагаешь это есть?

― Нам придется проявить творческий подход. Ты изобретателен, Ретт?

Он закатывает глаза.

― Нет.

Я смеюсь над его честностью. Смеюсь над тем, какой он чертовски милый, еще раз погружаю палец в верхнюю часть торта. Отломав маленький кусочек, подношу к губам, скармливая ему.

Он открывает рот, беря подношение. Губы смыкаются вокруг моих пальцев. Посасывает.

Затем.

Этот указательный палец на его левой руке неторопливо пробегает сквозь глазурь, оставляя на поверхности дюйм декоративной отделки. Ретт проводит своим сладким пальчиком по моей ключице, его взгляд так горит, что обнажает меня. Воспламеняет.

Затаив дыхание, я жду.

Стону, когда его язык касается моей покрытой глазурью кожи, неторопливо облизывая линию вдоль ключицы, лаская ее.

Он снова взмахивает по торту, проводя пальцем по ложбинке между моими грудями. Наклоняет свое лицо между ними, облизывает. Толкает вверх нижнюю часть моих сисек, посасывая гладкие полушария над декольте.

Я хочу сорвать с себя платье и покрыть себя глазурью, чтобы он провел остаток ночи с губами на моей коже.

― Сними рубашку, ― тихо произношу я, моя голова все еще откинута назад, и мне не нужно просить его дважды; вверх срывается в течение нескольких секунд, обнажая это твердое тело.

Я толкаю тарелку с тортом в другую сторону стола, убирая с пути. Подвигаюсь вперед, чтобы оказаться перед Реттом, пальцы скользят к поясу его джинсов, расстегивая ширинку ниже пупка.

Мягко тяну ее вниз.

Ретт быстро учится, и его задница приподнимается, так что могу стянуть джинсы с его бедер.

― Сними платье, ― тихо произносит он; от тембра и тона его голоса у меня мурашки бегут по коже. Ретт наблюдает за мной из-под полуопущенных век, они полны похоти. Полны тоски и желания, когда холодная металлическая молния моего платья со свистом проносится по дорожке.

Ретт подтягивается на руках, наблюдая за мной, следя за моими движениями, как голодный в ожидании следующей трапезы. Я слежу за линиями его тела, за тем, как он устраивается на столе, начиная с икр, поднимаясь по его ногам, когда он сидит, скрестив ноги, на столе. Через выпуклость в боксерах, через четко очерченный пресс. Его твердые, как камень, грудные мышцы. Эти невероятные непреклонные плечи.

Раздутые ноздри. Серьезное выражение.

У меня слюнки текут при виде того, как он сидит рядом с тортом, зная, что с ним неизбежно сделают.

Я поправляю черное платье на груди; оно бархатисто скользит по коже, так медленно, как только можно, пока прохладный воздух из столовой не касается обнаженного живота. Дрожу, когда стою перед ним в одних трусиках-стрингах, черных и едва заметных.

Подползая к нему через стол, седлаю его колени так, что мы оказываемся лицом друг к другу, мои груди касаются его груди. Мы оба стонем. Гигантские медвежьи лапы Ретта хватают меня за задницу, притягивая к себе, пока я наклоняюсь в сторону, погружая два пальца в торт.

Намазываю глазурью сиськи и выгибаю спину, чтобы он мог слизать ее. Парень сжимает мою задницу, когда сосет, очищая мои соски языком. Пробует на вкус шею. Облизывает мою челюсть.

Медленно его рот скользит по моей обнаженной плоти, жар от его дыхания и текстура его языка создают преждевременные волны удовольствия внизу. Это заставляет бедра вращаться у него на коленях, выравнивая щель поверх его нижнего белья, зубы волочатся по моей нижней губе от удовольствия.

― Что тебе больше нравится? ― спрашиваю я. ― Печенье или торт?

Ретт утыкается носом мне в декольте, обнюхивает, кладет руки мне на спину.

― Я всегда буду выбирать печенье.

― А если я попытаюсь переубедить тебя?

― Можешь попробовать.

Я слезаю с его колен. Окунаю палец в маслянистую белую глазурь, провожу им по внутренней стороне его бедра. Наклоняюсь и лижу ее, жадно поглощая, бесстыдно. Размазываю еще на головке его члена, наклоняясь, чтобы облизать. Втягиваю кончик снова и снова, пока он не начинает стонать, большая рука убирает мои волосы с дороги, чтобы он мог наблюдать.

― Черт... черт. ― Его глаза остекленели и затуманены, зубы царапают нижнюю губу. ― Черт, ты такая сексуальная. Боже, не останавливайся.

Я не останавливаюсь, не тогда, когда его пальцы находят путь к моим волосам, дергая.

Наслаждаюсь удовлетворением, властью. Способностью сводить его с ума и заставлять умолять. Чтобы довести этого огромного, сильного мальчика до его самого слабого места. Сделать его уязвимым.

― Лорел. ― Он тяжело дышит, задыхается. — О, д-детка, п-позволь мне... я должен быть внутри тебя.

Детка. Внутри тебя.

Мне хочется сказать: «все, что ты пожелаешь».

Знает он об этом или нет, но я полностью влюблена в этого парня. Втюрилась по уши, инсталав, без ума ― называйте, как хотите. Я слизываю глазурь на его животе, лаская его, пока ползу вверх по его великолепному торсу.

Провожу пальцем по уголку его рта, наши языки перекатываются со вкусом сладкого сахара. Он остается в сидячем положении, когда я забираюсь к нему на колени, выравниваюсь и опускаюсь на его растущую эрекцию.

Оханье.

Стоны.

Вращаю бедрами и с трудом делаю выпады вверх, я опасно близка к тому, чтобы стукнуться головой о люстру над столом, когда катаюсь на нем, вверх и вниз, голова запрокинута назад, его нос уткнулся в мою шею.

Эти руки крепко держат меня, хватают за бедра, притягивают к нему, так глубоко, как он никогда не был. Сдавленные стоны Ретта в моих волосах заставляют мои глаза закатиться… Опьяняюще.

Стол стонет под нашей тяжестью, под толчками и скрежетом наших громких, пылких любовных ласк и страстных поцелуев.

Мое тело мне не принадлежит.

Моя душа?

Его.

Выражение лица Ретта такое грубое, такое реальное и изысканно мучительное, когда он кончает, что я почти произношу слова вслух.

ГЛАВА 22

«Это была одна из тех ситуаций типа «раз уж мы оба голые»... »

Лорел

― Мы, вероятно, должны поговорить о том, что не использовали презерватив в эти выходные.

Мы в библиотеке кампуса, одни в дальнем углу; я выбрала его, потому что он отдаленный, тускло освещенный и уединенный — идеальное место, чтобы упомянуть о нашей оплошности. Хотя, когда я так говорю, это звучит так тривиально, когда на самом деле это не так.

Все поведение Ретта меняется: тело выпрямляется, ручка зависла над бумагой, губы сжаты в тонкую линию.

― Нам нужно об этом поговорить? Ты…

― Не волнуйся, я на противозачаточных — ну, ты знаешь, таблетках, — но мы никогда не говорили об этом до того, как ты, ну, ты знаешь... не использовал резинку, а мы должны были.

― Мне очень жаль. ― Он в отчаянии проводит рукой по волосам. Стыдливо. ― Я не подумал.

― Дело не только в тебе, дело в нас обоих. Теперь, когда мы говорим об этом, я хотела, хм... ― Курсор на моем ноутбуке подмигивает мне из застопорившегося документа Word. ― Я думаю, мы можем согласиться, что мы эксклюзивны?

Болтаю без умолку, не в силах контролировать ни свой рот, ни эмоции:

— Хочу, чтобы ты почувствовал меня. ― И я подумала, раз уж мы взрослые, мы должны честно поговорить об этом.

Ретт смотрит на меня, его щеки все еще пылают.

― Полагаю, мы оба в безопасности?

У меня не было секса уже несколько месяцев, и мы с ним были парой.

Хотя, когда я заподозрила, что Тэд мне изменяет, я пошла и прошла тест несмотря на то, что всегда использовал презерватив. Он никогда по-настоящему не доверял никому, чтобы никто не заманил его в ловушку отношений с беременностью — не с ним, готовящимся к NFL в выпускном году.

Тем не менее, я была протестирована, с чистыми результатами.

― Я больше ни с кем не встречаюсь и не собираюсь. ― Ретт не отвечает, поэтому подсказываю ему. ― А ты?

Наконец он отвечает с ухмылкой:

― То, что ты даже спрашиваешь, иногда заставляет меня удивляться тебе, Лорел, ― шутит он.

― Что ты имеешь в виду?

― Оглянись, у моей двери нет очереди.

Мой лоб морщится.

― Ты все еще получаешь сообщения?

― Ну, да, но это ничего не значит.

― Сколько?

― Не знаю, несколько в день?

Несколько в день? Как я могла этого не знать? Мое лицо становится горячим при мысли о случайных, распутных девушках, посылающих ему сообщения. Девушках, которые бы охотно отсосали ему или позволили трахнуть себя.

― Ничто не мешает тебе отвечать на них, не так ли? Я должна доверять тебе.

― Никто из них на самом деле не хочет трахнуть меня, Лорел, а если и хочет, то они из тех девушек, которые трахают кого угодно.

― Откуда ты знаешь?

Он выглядит нетерпеливым.

― Просто знаю.

― Давай, ― настаиваю я. ― Они все не могут быть легкодоступными. Бьюсь об заклад, некоторые из них на самом деле респектабельные, честные граждане.

Его карие глаза закатываются к потолку.

― Я все равно не хочу трахаться ни с кем из них.

― Не мог бы ты показать мне?

Я умираю от любопытства, и это первый раз, когда попросила посмотреть его телефон. Знаю, что это личное, но хочу кое-что доказать ― у него есть девушки, которые бомбардируют его предложениями секса, так зачем беспокоиться обо мне?

Не хочу показаться ревнивой или собственницей, но вот мы здесь. Я ревновала все это время, если быть честной с самой собой, но просто не признавала знаков.

― Можешь посмотреть.

Он протягивает телефон, окно мессенджера открыто.

Мои проницательные голубые глаза сканируют экран.

Лицо пылает, горит.

Сообщение за сообщением появляются на маленьком дисплее, прокручиваются мимо, когда я двигаю большим пальцем, каждый неизвестный контакт.

― Мне показалось, ты сказал, что их всего несколько.

Их сотни. Мой палец ударяет и ударяет, посылая каждое сообщение, одну непристойную фразу за другой. Фото. Мемы.

Он наклоняется, указывая на экран в качестве объяснения.

― Это было несколько недель назад. Теперь я получаю только десять в день.

― Всего десять в день? Прекрасно, ― невозмутимо отвечаю я.

― Ты выглядишь расстроенной.

― Я не расстроена. ― Это нечто совершенно иное.

Я ревную — так чертовски ревную, что жалею, что вообще заговорила об этом и попросила показать этот дурацкий телефон.

― Девчонки кидаются на тебя.

― Ну и что?

― Ну и что?

― Вот как мы познакомились, почему тебя это волнует?

― Потому что, ― раздраженно фыркаю я, ― так мы и познакомились.

― Я удаляю большинство из них. ― Он изучает мое лицо. ― Лорел, ты как будто... не знаю, ревнуешь или что-то в этом роде.

― Это потому, что так оно и есть!

Бедняжка выглядит таким озадаченным. Такой восхитительно невежественный.

― Почему?

― Ты сейчас серьезно?

― А ты?

Я вздрагиваю. Ненавижу говорить, как одна из тех неуверенных в себе, цепких девушек, которых не выношу. И все потому, что он отказывается признать, что я ему нравлюсь. Не говорит мне, что чувствует. Что еще важнее, он не признается себе в моих чувствах к нему.

Я жажду этих трех слов, так желаю услышать их от него, что не знаю, что на меня нашло. Это гораздо глубже, чем вожделение, которое испытываю к нему каждый день, или как я хочу видеть его, когда мы не вместе. Или как от одного вида его имени на моем телефоне или его машины, припаркованной на улице, меня бросает в дрожь.

Звук его голоса, когда Ретт произносит мое имя.

Как он выглядит, когда возбужден или смущен.

Я влюбляюсь в него.

И это всегда было нашей проблемой, не так ли?

До меня доходит: я знаю, что чувствую, а он знает? Ретт убедил себя, что такая девушка, как я, — что бы это ни значило, — не сможет искренне полюбить его, не говоря уже о том, чтобы влюбиться по уши.

Мое сердце замирает.

― Ретт? ― Я возвращаю ему сотовый.

― Хмм?

― Я... ― Колеблюсь. Сказать ему? Я не должна говорить этого сейчас, не время и не место, но я всегда была слишком импульсивна.

Хочу позвонить Лане за советом, она отговорит меня от края бездны. Я не знаю, как ориентироваться с таким парнем, как Ретт, который держит себя в руках. Который не гоняется за девушками, потому что у него нет уверенности.

Который знает, чего он хочет, но не знает, как это принять.

Я делаю глубокий вдох.

― Думаю, что я расстроена, потому что... ― Мое лицо в огне, горит до корней волос, и я молюсь, чтобы он понял намек. ― Может быть…

― Что ты может быть?

Я не могу понять его ответ ― он встревожен, раздражен или…

― Ты можешь сказать мне, Лорел. Что бы это ни было.

Ретт

― Просто выплюнь — это все равно, что сорвать пластырь. ― Господи, что бы это ни было, я хочу, чтобы она это сказала. Избавила меня от проклятых страданий.

Она нервничает. Выглядит виновато.

Что, черт возьми, так трудно сказать? Она встречается с кем-то еще? Она меня бросает? Черт, это убьет меня.

― Лорел? ― Я едва могу произнести ее имя, от ее молчания меня тошнит.

Когда она открывает рот и вздыхает, из нее вырываются пять слов, которые я никак не ожидал от нее услышать:

― Кажется, я влюбляюсь в тебя.

Моргаю.

Краснею вплоть до боксеров. Проглатываю комок, образовавшийся в горле. Повторяю эти слова снова и снова в своей голове, пока они играют на повторе.

Она серьезно только что сказала, что влюбляется в меня?

Не может быть, бл*дь.

― Слегка. ― Она ерзает в своем кресле. ― Разве ты не собираешься что-то сказать? ― Ее глаза блестят как небо перед дождем. Ее голос? Робкий, хрупкий и необычайно тихий. Шепот: ― Пожалуйста, скажи что-нибудь.

Я понятия не имею, что сказать.

Она любит меня? Эта девушка ― эта горячая, великолепная, сексуальная, умная девушка ― любит меня?

Это отказывается угнездиться в мозгу. Не усваивается.

Не может.

― Боже мой! ― У нее вырывается мучительный возглас. ― Ты не чувствуешь того же. ― В ее широко раскрытых глазах вспыхивает ужас. Опустошение.

Ни одна девушка никогда не говорила мне, что любит меня, если не считать моей матери.

Я сижу в ошеломленном молчании, обдумывая, в основном, сходя с ума.

― Это не так, ― наконец, выдыхаю я, мои собственные слова скрипучие. ― Я просто не знаю, что сказать.

― Тебе не нужно ничего говорить. Я поняла. Не говорила это тебе, чтобы ты отвечал тем же. Мне просто нужно было выговориться, чтобы ты знал, что я серьезно к тебе отношусь. Что бы ты знал. ― Она вскакивает, чуть не опрокидывая стул. ― Мне пора.

― Господи, Лорел, пожалуйста…

Ее ладонь поднимается, чтобы остановить меня, нос краснеет. Она сейчас заплачет.

― Пожалуйста, просто позволь мне уйти, хорошо? Я хочу уйти. Со мной все будет в порядке.

Но она не в порядке, и я тоже.

Ни в коем случае.

Я позволяю ей уйти, на самом деле сижу и смотрю, как она собирает свои вещи, сдерживая слезы, когда запихивает дерьмо в свой рюкзак, все время желая, чтобы мозг заработал.

Господи, подскажи мне хоть раз, что я должен сейчас сказать.

ГЛАВА 23

«Разлука делает мой член ещё более твердым».

Ретт

― Мама.

― Привет, милый!

― Эй. ― Мое безразличное приветствие заставляет ее действовать осторожно. Возможно, она даже предполагает худшее — что кто-то из команды выкинул еще один глупый трюк.

― Все в порядке? Ты никогда не звонишь.

― Все в порядке. ― Через несколько секунд я прочищаю горло. ― Мне нужен совет.

― Это из-за Лорел?

Ерзаю на стуле и поворачиваюсь к окну.

― Да.

― Что-то случилось?

― Нет. Да. ― Я провожу рукой по лохматым волосам. Почему до сих пор не подстригся? ― Понятия не имею.

― Хорошо, ― говорит она медленно, осторожно. ― Ты знаешь, что можешь говорить со мной о чем угодно.

― Это на самом деле пустяк.

― Окей. ― Она терпеливо ждет меня. ― Это связано с... ― ее голос падает до шепота, ― с-е-к-сом?

― Что? Нет!

― Ты порвал с ней?

― Что? ― Почему она так выразилась: я порвал с ней? ― Нет, ничего подобного.

— Потому что эта юная леди влюблена в тебя, Ретт. Эти голубые глаза светятся, когда она смотрит на тебя.

― Светятся?

― Да. Даже твой отец заметил.

― Папа?

― Да, твой отец, ― мама смеется. ― Знаешь, мы тоже когда-то были молоды. Мы помним, что значит быть jeune et amoureuse (перев с фран.: Молодым и влюбленным). Так проблема в этом? ― У нее тихий голос. ― Это имеет какое-то отношение к делу? Она милая.

Не знаю, можно ли так классифицировать Лорел, но я держу рот на замке.

― И ты ей нравишься.

На самом деле она влюблена в меня.

Любит.

Я прокручиваю это слово в голове, для меня это понятие чуждое.

― В этом-то и проблема? Думаешь, ты ей не нравишься?

Мое молчание говорит само за себя.

― Почему ты думаешь, что не достоин ее любви?

Оставляю это маме, чтобы добраться до корня проблемы, даже не пытаясь. Телефонная линия молчит, пока я мысленно перечисляю причины, по которым не достоин ее любви:

Я не красавец.

Я не общительный.

Мне неловко из-за неопытности.

Мои товарищи по команде обращаются со мной, как с дерьмом, хотя теперь я самый победоносный спортсмен команды.

Лорел ― это все, чем я не являюсь: красивая, шумная и популярная.

― Милый, ты еще здесь?

― Да.

― Я хочу, чтобы ты выслушал меня, Ретт Клейтон Рабидо. ― Ее тон тверд, слова ободряющие. — Ты смышленый, умный и трудолюбивый ― немногие молодые люди твоего возраста могут сказать это.

Я закатываю глаза.

― Симпатичный.

Усмехаюсь, прерывая ее монолог.

― Молчи и слушай свою мать, ― бросает она через линию.

Стискиваю зубы.

― Я никогда не видела, чтобы кто-то так усердно работал, как ты. Это все, что ты делал с самого детства. Ставил перед собой цель и работал над ее достижением — мы никогда не могли сказать тебе «нет». Я беспокоюсь, что должна была дать тебе больше ограничений, но ты никогда не хотел соглашаться.

Мама молчит, обдумывая следующие слова.

― Практика, практика, практика. Ты помогал заботиться о Нане, когда она была жива. Работал каждое лето, копил все до последнего цента, чтобы купить джип.

Она снова делает паузу.

― Я знаю, ты думаешь, что мы с папой расстроились из-за твоего перевода, и это, вероятно, моя вина, но ты ошибаешься. Мы с папой эгоисты. Не хотели, чтобы ты переводился, потому что хотели держать тебя поближе к дому — это не имело ничего общего с Айовой как школой. Мы так гордимся тобой, Ретт. Ты всегда был образцом для подражания для своих братьев, избегая неприятностей, алкоголя и наркотиков. Тебе не кажется, что пришло время повеселиться? Влюбиться в умную, красивую девушку?

Тишина.

― Ретт, милый, любой, у кого есть глаза, видит, что она любит тебя, даже если девушка сама этого еще не знает.

Я качаю головой, чего мама не видит.

― Она знает. Она сказала мне.

― Когда? ― У мамы перехватывает дыхание.

― Сегодня.

― Ты поэтому звонишь?

― Да. Она сказала мне, и я…

― Что ты ей сказал? ― Мама мягко понижает голос.

― Ничего. ― Пауза. ― Это плохо?

Короткий вдох мамы ― не та реакция, на которую я надеялся.

Дерьмо.

― О, милый. Что она сделала?

― Она немного расстроилась, встала и оставила меня сидеть в библиотеке.

― Как ты относишься к Лорел?

― Она мне нравится.

― И это все?

Так ли это?

― Нет.

― Ты любишь ее?

― Возможно.

Наверное.

― Но ты не готов произнести эти слова?

Я готов, просто чертовски боюсь.

― Не знаю, мам. Я никогда не говорил этого никому, кроме вас.

― Извини, дорогой, но мне бы хотелось, чтобы все было просто. Хотела бы я дать тебе ответ и сказать, что делать, но не могу. В этом тебе придется разобраться самому — это твое сердце. ― Она делает паузу. ― И, Ретт, дорогой?

― Хмм?

― Не заставляй ее ждать слишком долго, не заставляй ее задаваться вопросами. Возможно, она и так уже расстроена и смущена. Поговори с ней и скажи, что ты чувствуешь.

― Хорошо.

Но я не уверен, что сделаю.

Потому что не уверен, что смогу.

ГЛАВА 24

«Если ты не мой парикмахер или не занимаешься со мной сексом, не трогай мои чертовы волосы».

Ретт

― Лорел, много думал об этом, и вчера вечером, когда разговаривал с мамой, она сказала, что я не должен заставлять тебя ждать, пока скажу тебе, что на самом деле чувствую.

Стоп, черт. Не могу сказать Лорел, что говорил о ней с мамой, — я буду выглядеть идиотом, маменькиным сынком.

Начинаю свою речь сначала, говорю в пустоту — в пустой двор Лорел, где никого нет, не с кем поговорить, кроме белки, которая скептически глядит на меня с большого дуба.

Я смотрю ей прямо в глаза.

― Перестань осуждать меня, маленький засранец, это и так тяжело. Я пытаюсь... я пытаюсь…

Господи, что, черт возьми, я пытаюсь сделать? Говорю, как сумасшедший. Выгляжу еще безумнее, расхаживая по двору Лорел взад и вперед перед ее чертовой дверью, легкий моросящий дождь, идущий от темных облаков, добавляет мрака к моему настроению.

― Дерьмо. Что я делаю?

С неба падает дождевая капля. Потом еще одна, пока небо не разверзается, и я буквально не оказываюсь под ливнем.

Внезапно она появляется на подъездной дорожке, босая, в футболке и обтягивающих черных леггинсах, на цыпочках бежит к своей машине. Рывком открывает дверь, её задница высовывается из кабины, когда Лорел наклоняется, выхватывая невидимый объект из центральной консоли. Хлопает дверью и поворачивается к дому.

Она не видит, что я стою здесь.

― Лорел, ― достаточно громко зову ее под проливным дождем. Она поворачивается ко мне, подняв брови, удивленная, что я нахожусь у нее во дворе.

Вообще-то, шокированная.

― Ретт? ― Она подходит ко мне, сжимая в руке зарядное устройство. ― Что ты здесь делаешь?

Щурит голубые глаза к небу, и капли воды покрывают ее волосы и кожу.

― Я пришел повидаться с тобой.

― Окей, ― она улыбается и бросает быстрый взгляд на небо. ― Хочешь зайти внутрь?

― Нет. ― Я качаю головой, козырек моей бейсболки защищает только мое лицо. ― Нет, мне нужно сказать то, зачем пришел.

Лорел медленно кивает, её волосы уже полностью промокли. Она туго наматывает телефонный шнур и засовывает его в задний карман джинсов.

― Хорошо.

Я делаю шаг вперед, потом еще один, пока не пересекаю лужайку. Пока не оказываюсь в двух футах от нее.

― Я собирался прийти с флаером; помнишь зеленые листовки, которые развешивали в кампусе? Те, «Завалить Рэтта»? Собирался сделать новый, для тебя.

Боже, я звучу глупо.

― Ах, вот как? ― Она сокращает расстояние между нами, голубые глаза практически мерцают, у неё такой необыкновенный взгляд. ― И что было бы на этой листовке?

Я смахиваю воду с ее лба, бровей.

― У меня уже была одна. В ней говорится, — я прочищаю горло, нервно собираясь с духом, ― Ретт обрел любовь. ― Пауза. ― Господи Иисусе, неужели это прозвучало так же глупо, как у меня в голове?

Лорел смеется, откидывая голову назад, черная тушь начинает немного течь. Я смахиваю грязь большим пальцем, затем беру ее лицо в свои огромные ладони. Наклоняюсь ближе, когда Лорел обхватывает мои запястья своими руками, крепко держа меня.

― Звучит совсем не глупо. Звучит романтично.

― Вот как?

― Да. ― Мокрые от дождя волосы прилипают к губам. ― Ты собираешься меня поцеловать? ― спрашивает она.

― Пока нет. ― Наши лбы соприкасаются. ― Сначала я должен кое-что сказать.

Она терпеливо ждет меня под дождем, тяжело дыша, рубашка промокла насквозь, соски напряглись под тканью. Босые ноги утопают на залитой водой лужайке.

― Прости, что позволил тебе выйти из библиотеки. Я испугался.

― Я знаю, ― бормочет она. ― Я тоже.

― Не хочу все испортить.

― Ты не испортишь. ― Ее губы украдкой целуют кончик моего носа. ― Обещаю.

Мне нечего терять, и я решаюсь.

― Je suis en train de tomber amoureux de toi. (перев с фран.: Я влюбляюсь в тебя). Je t'aime, Лорел.

Она пытается отстраниться, чтобы посмотреть на меня.

― Что ты только что сказал?

― Я сказал…

― Я знаю, что такое je t'aime, малыш. Не могу поверить, что ты это сказал. ― Ее рука скользит по моему подбородку, смахивая капли дождя. ― Повтори еще раз ― по-английски.

― Я люблю тебя.

Ее щеки пылают то ли от холода, то ли от моего признания, не знаю.

― Ты любишь меня, ― она говорит это, задыхаясь. В эйфории.

― Да. ― Я обхватываю ладонями ее лицо, губы нависают над её влажными губами. ― Да, черт возьми.

― Теперь ты поцелуешь меня?

― Я думал, ты хочешь зайти внутрь? ― не могу удержаться, чтобы не поддразнить ее. ― Укрыться от дождя?

― Нет, я больше не могу терпеть. Хочу ощутить твои губы.

― Тогда да, сейчас я тебя поцелую.

Как будто в такт идеальному ритму наши губы встречаются, дыхание, дождь и языки ― все в одном легком хореографическом движении. Склонив голову, я слизываю воду с ее губ.

― Ты чувствуешься так тепло. Настолько хорошо. ― Руки Лорел оставляют мои запястья, скользят вниз по грудной клетке. Она прижимается к моей груди. ― Пойдем внутрь. Давай убираться с холода.

Мой рот скользит от ее губ к шее.

― Хочешь раздеться? ― Черт возьми, эти слова только что сорвались с моих губ?

Лорел стонет у меня в руках.

― Мне нравится, когда ты напорист. Меня заводит, когда ты говоришь, чего хочешь.

Я отступаю, беру ее за руку и веду к входу.

― Давай снимем эту мокрую одежду.

― Я определенно промокла, ― она хихикает рядом со мной, спотыкаясь о землю. Останавливаюсь. И когда подхватываю ее одним движением, она задыхается. Обнимает меня за шею и прижимается губами к моим губам. ― Ты такой сексуальный.

Я ухитряюсь пронести ее через дверь, не убив нас обоих на шатких деревянных ступеньках, сбрасываю туфли на кухне, и дверь за мной закрывается.

Ее сосед по комнате — кажется, она назвала его Донован ― сидит за стойкой, когда мы врываемся, целуясь друг с другом, и в следующее мгновение он сидит с открытым ртом при виде нас, мокрых от дождя.

― Эм, привет?

― Донован, ― выдыхает Лорел, все еще краснея. ― Это Ретт. Ретт, это мой сосед Донован.

― Эй, парень. ― Я киваю ему. ― Мы просто собираемся... ― Моя голова дергается в сторону коридора.

― И не думал тебя останавливать.

Это хорошо, потому что я уже на полпути по коридору иду боком, чтобы не врезаться с Лорел в стену, все еще держа эту сексуальную, мокрую девушку, пока не нахожу ванную. Она чувствуется так чертовски хорошо в моих руках, я мог бы носить ее целый день и не устать.

Поставив ее на пол, я наклоняюсь, чтобы включить теплую воду в душе.

Не говоря ни слова, мы начинаем раздеваться, как только за нами закрывается дверь. Я снимаю толстовку. Футболку. Спортивные штаны и трусы, пиная их в одну мокрую кучу.

Лорел стоит в кружевном лифчике и черных леггинсах, и хотя ей вряд ли нужна моя помощь, чтобы раздеться, я опускаюсь на колени, стягиваю пояс ее штанов, целуя пресс. Затем целую нежную плоть над линией трусиков.

Тяну черную ткань вниз по бедрам. Лорел помогает мне снять её, переступая с одной ноги на другую.

Мой рот оседает на холмик под ее трусиками, там тоже мокро, но я решаю сделать ещё влажнее. Ее руки хватаются за стойку, когда я перекидываю ее ногу через плечо. Зарываюсь лицом между ее бедер и сосу сквозь нижнее белье.

Ее голова откидывается назад, Лорел гортанно стонет, когда я снимаю и их тоже. Языком погружаюсь в ее киску, когда ноги раздвигаются шире.

Звуки, которые она издает, неразборчивые. Нескромные. Отчаянные и тихие.

Лорел такая чертовски сексуальная.

И вся моя.

Когда она кончает, я без усилий поднимаю ее и заношу в душ. Встаю позади нее, под брызги теплой воды расстегиваю лифчик и бросаю его на кафельный пол ванной.

Я беру розовый кусок мыла, намыливаю руки, скольжу ладонями по ее обнаженной, влажной плоти. Провожу ими по ее грудной клетке, обхватив тяжелые груди.

Боже, всегда хотел это сделать.

И вот я здесь.

Мои руки на ее сиськах, и мой твердый член втиснут между ее ягодицами, где ему хорошо, плотно и тепло. Это как гребаный рай, и я не хочу уходить.

Лорел снова стонет, протягивая руку, чтобы схватить меня, когда мой рот касается ее шеи и сосет ее плечо, мои бедра начинают медленный толчок напротив ее киски.

Мы стонем.

Лорел оборачивается и опускается на колени; вода стекает с ее спины и моей груди, когда она берет мой член в рот, двигая головой.

Я опираюсь руками о стену душа, чтобы не упасть. Мои ноги слабые. В голове пусто.

Сейчас я ничего не могу сделать. Ничего.

Я бесполезный мешок дерьма, когда мой член у нее во рту.

Чертовски бесполезный.

Быстро, сколько будет два плюс один?

Что такое полунельсон?

Все, о чем могу думать, это о том, что хочу кончить, и о том, что я в душе с невероятной девушкой.

Не знаю, громко ли я стону, и мне все равно.

Сейчас мне плевать на все, кроме ее рта.

Я так люблю ее.

Черт, у меня ноги подгибаются?

― Ооо ч-черт, детка, ооо... ч-чееет…

Je l'aime. Боже, я люблю ее.

ГЛАВА 25

«Я поняла, что мой тип — это не традиционный красавец, когда мой друг вчера вечером в баре шесть раз спросил меня: ― Он? Ты уверена?»

Лорел

― Почему мы не пошли на свидание раньше? Это весело.

Знаете, что еще веселее? Смотреть, как потрясающая задница Ретта торчит, когда он сжимает шар для боулинга, прежде чем катнуть его по центральной полосе, и эти белые кегли падают, как домино.

Закатав рукава до локтей, я сжимаю его крепкое предплечье, когда он проходит мимо и плюхается на скамейку. Боже, как люблю его руки.

Я хочу забраться на него и расцеловать его лицо.

Мне нравится это лицо.

Это испорченное, покрытое шрамами лицо.

Я иду к Ретту, целуя его в переносицу, прежде чем вернуться на деревянный пол для боулинга.

― Надо было пригласить моих соседей по комнате. Я не думаю, что Донован когда-либо играл в боулинг.

― Донован не производит впечатления спортсмена.

Балансируя шаром для боулинга, я щурюсь поверх него.

― Ты прав, он не такой. Кроме того, я думаю, что он бы намеренно засунул пальцы в эти отверстия, ― смеюсь над собственной шуткой, слегка покачивая бедрами, чтобы посмотреть, заметит ли Ретт.

Он замечает.

Моя рука тянется назад, затем вперед, и мяч соскальзывает с моей руки на блестящую деревянную дорожку. Катится немного не по центру, едва не задевая желоб, затем медленно скользит мимо правой стороны кеглей.

Две падают.

― Черт побери!

― Помочь тебе, детка?

― Конечно, ― я улыбаюсь.

Терпеливо жду шар, нетерпеливо постукивая по автомату, который автоматически возвращает шар игроку. Ретт подхватывает его, когда шар вылетает из хитроумной штуковины. Обнимает меня сзади, а я сжимаю розовый шар. Целует меня в шею. Кладет свои огромные руки мне на бедра, заставляя согнуть колени.

― Все время смотри на центральную кеглю, ― напевает он мне на ухо. ― И следуй за этим замахом до конца после того, как отпустишь шар.

Я закрываю глаза, киваю, его южный голос что-то делает с моими эрогенными зонами.

― Оооокей.

Ретт нежно похлопывает меня по заднице, прежде чем вернуться на свое место.

― У тебя получится.

Вот только теперь я могу думать только о том, как скоро мы сможем выбраться отсюда и раздеться.

Отвожу руку. Отпускаю шар. Следую за ним, как велел Ретт. Он летит выше, чем я намеревалась, приземляется с громким стуком, катится к средней кегле. Я наклоняюсь влево... затем вправо, моя нога в воздухе, как будто мои движения каким-то образом, с некоторым гравитационным притяжением, будут контролировать движения шара.

Я не сбиваю оставшиеся кегли.

― Шесть — это неплохо! ― Ретт дает мне пять, когда встает. ― Становится лучше.

Становится лучше. Его протяжный говор когда-нибудь мне надоест?

― Спасибо, малыш.

Я стою, голубые глаза осматривают кегельбан; полный зал, самый оживленный, который когда-либо видела за те несколько раз, когда приходила сюда с друзьями. Знаю, что это популярное место, так как оно близко к кампусу, и здешние хозяева часто позволяют университетским организациям проводить здесь сбор средств.

Моя улыбка исчезает, когда взгляд останавливается на группе, которая выглядит знакомой: члены футбольной команды, собравшиеся возле первой и второй полос.

Гиганты среди обычных людей.

Дети-мужчины, реально, такие же незрелые, какими я их помню.

Знаю, что это футбольная команда, потому что узнаю Тимоти Уилсона, полузащитника и лучшего друга моего бывшего парня Тэда, который поднимает свою белокурую голову в мою сторону в тот самый момент, когда я замечаю его среди небольшой толпы.

Я имею в виду, кто бы не заметил? Парень огромный, и на нем розовая рубашка.

Его загорелое лицо расплывается в зубастой ухмылке, когда он замечает, что я случайно заметила его. Ухмылка, которую когда-то считала очаровательной и красивой, была для шоу, теперь я это знаю.

Тэд Дэвис не джентльмен.

Он ерошит свои светлые волосы пальцами, наклоняет голову, чтобы поговорить с Уилсоном, не сводя с меня глаз. Его рука раздвигает толпу, и он медленно направляется в мою сторону.

Тьфу.

Тэд так очевидно позирует с мужской бравадой, что я закатила бы глаза, если бы думала, что он стоит времени.

Ретт гладит свой шар ладонью, бросает, а я, прищурившись, слежу за движениями своего невероятно нелепого бывшего.

Я слышу предательский звук удара.

Поворачиваюсь, чтобы обнять Ретта за шею, загораживая от него маячащую фигуру, которая, черт возьми, собирается вторгнуться на мое первое официальное свидание с моим новым парнем.

Может, если я его проигнорирую, он просто уйдет.

― Эй, Рыжая, ― раздается его голос, ― давно не виделись.

Я напрягаюсь при звуке прозвища Тэда и со стоном высвобождаюсь из рук Ретта. Румянец усиливается. Поворачиваюсь, чтобы поприветствовать его:

― Тэд... привет.

Мои глаза блуждают по его груди, сканируя слова, напечатанные на кармане его безвкусной розовой рубашки: «я не гинеколог, но могу взглянуть».

Классный парень мой бывший. Не свинья вообще.

Он делает еще несколько шагов, обнимает меня за плечи, притягивает к себе и разворачивает. Обнюхивает мою макушку, как делал это раньше, когда мы встречались, прежде чем отпустить меня.

― Ммм, ммм, ммм. Черт возьми, Лорел, ты пахнешь так же хорошо, как я помню.

Через плечо Тэда наблюдаю, как Ретт делает медленный глоток из бутылки с водой, не сводя глаз с рук Тэда на моем теле. На пояснице.

Я съеживаюсь.

Выталкиваю Тэда из моего личного пространства, отступаю на три шага, увеличив расстояние между нами. Обнимаю Ретта за талию, когда он ставит бутылку с водой.

Ребята изучают, оценивают друг друга.

― Эй, чувак. ― Тэд наклоняет подбородок в сторону Ретта. ― Я тебя знаю?

― Нет, не думаю, что нас представили друг другу. ― Ретт коротко качает головой.

― Нет, я тебя знаю. ― Тэд изучает его до тех пор, пока ему не становится неудобно, затем щелкает пальцами, когда помещает Ретта в свое серое вещество. ― Рабидо. ― Он произносит: Рэи-и-д-у. ― Разве не твое лицо наклеили на боковой части стадиона? Для борьбы или еще чего-то.

Ретт кивает.

― Думаю, да. Маркетинг должен готовиться к чемпионату.

― Что? ― Я возбужденно поворачиваюсь к нему. ― Ты на рекламном щите? Ретт, это потрясающе! ― Целую его в губы, не в силах остановиться. ― Представляешь, лицо моего малыша на стене стадиона?!

Я визжу? Подпрыгивая на носках, как ребенок, переевший сладкого? Делаю мысленную пометку отпраздновать особый случай взбитыми сливками и обмазать им его самые вкусные части.

Лицо Тэда искажается от обиды.

― Ты никогда не называла меня малышом.

Я не могу остановить пузырь смеха, поднимающийся внутри меня. Этот парень настоящий?

― В любом случае. ― Он тяжело вздыхает и снова поворачивается ко мне. Тэд многозначительно шевелит бровями, как большой болван. ― Я подошел поздороваться, узнать, чем ты занимаешься. Как долго не виделись?

― Честно говоря, понятия не имею.

― Ну, должен сказать, ты выглядишь... великолепно, ― он говорит это так, как говорят скользкие парни. У меня мурашки бегут по коже, и я прижимаюсь к теплому боку Ретта.

― Хм, спасибо. ― Мои щеки становятся такими же красными, как и волосы; мне стыдно, что он такой придурок, и я зря трачу время с ним. Я кашляю. Кладу руку на предплечье Ретта. ― Кстати, Тэд, это мой парень Ретт.

― Твой парень? Реально? ― Тэд выглядит самодовольным. ― Тэд Дэвис, ее бывший.

― А, ладно, теперь это имеет смысл, ― Ретт в замешательстве ухмыляется, когда я засовываю пальцы в одну из петель его ремня.

― Парень, да? ― Мой бывший скрещивает свои толстые руки, ястребиным взглядом изучая. — Значит, у нас с тобой нет никаких шансов... ― Его брови снова странно и неуместно изогнулись.

Ретт отвечает прежде, чем я успеваю что-то сказать:

― Чувак, какого хрена?

Тэд поднимает руки.

― Что? Я просто проверяю. Некоторым парам это нравится.

― Ну, а нам ― нет. ― Я надеваю свою лживую маску на лицо. ― Было очень приятно снова тебя увидеть, но мы уходим. Передай от меня привет Уилсону, ладно?

― Почему бы тебе не подойти и не поздороваться?

― Может быть, в другой раз.

― Ладно. ― Он не понимает очевидных вещей. ― Тебе стоит как-нибудь заглянуть в дом.

Вообще-то... нет. Я больше не первокурсница, его популярность не манит меня, как раньше — как многих бестолковых девчонок, гоняющихся за именем, а не за сердцем.

Я прижимаюсь к Ретту, довольная.

― Удачи с сезоном.

― Да. ― Зеленые глаза скользят по парню рядом со мной. ― И тебе тоже, Рабидо. Было приятно познакомиться. Позаботься о моей девочке.

Долгая напряженная пауза. Затем:

― Она не твоя девушка. ― У Ретта низкий голос. Стальной. ― Она моя.

Воу.

Воу.

Воу.

Я открываю рот, отключаясь от происходящего, потому что, черт возьми, что это было?

Она моя.

А как он это сказал? С убежденностью, с сексуальным южным акцентом? Мои трусики тают. Ретт очерчивает границы, давая понять моему бывшему, что он пересек черту? Да, пожалуйста.

Я крепче обнимаю его за талию, когда Тэд, наконец, уходит.

― Это. Была. Самая. Сексуальная. Вещь.

Он закатывает свои великолепные карие глаза.

― Какого черта ты встречалась с этим мудаком? Я не могу поверить…

Я прерываю его поцелуем.

― Пожалуйста, не напоминай мне. Это не лучший мой момент.

― Я знаю, но, черт возьми, Лорел, что за чертовщина!

― Милый, пожалуйста. Остановись. Знаю, что он мудак. Я поняла. ― Смахиваю воображаемую прядь волос с его лба. ― Не все парни такие замечательные, как ты, ясно? Ты парень-единорог.

Это возбуждает его интерес.

― Что такое парень-единорог?

― Редкий и труднодоступный в дикой природе. И ты мой, ― напеваю я ему на ухо. ― Что нам делать теперь, когда наше свидание закончилось, Ретт? ― Посреди кегельбана на всеобщее обозрение я провожу языком по мочке его уха. ― Скажи мне, малыш.

― Боже, это гребаное слово ― мой криптонит, ― бормочет он. ― Я хочу...…

― Что?

― Я хочу отвезти тебя домой и... ― Он замолкает, не в силах произнести ни слова; знаю, он не привык говорить то, что хочет. Не сейчас, но он пытается.

Ретт добирается туда.

Я терпеливо его жду.

― Je veux te baiser. ― Он проводит носом по коже моей шеи, щекочет пульс. ― Я хочу трахнуть тебя.

Черт возьми, он просто так сказал это вслух.

Я сейчас так чертовски возбуждена и изо всех сил стараюсь кивнуть в знак согласия, чтобы мои ноги не отказали мне.

― Да.

― Неужели? ― Он отстраняется, чтобы рассмотреть мое лицо. ― И мы просто уйдем и займемся сексом, потому что я об этом попросил?

― Да, ― повторяю я, обнимая его за шею.

― Ха, насколько это охрененно круто? ― размышляет он. ― Неужели все так просто?

Мой смех легок, руки все еще обнимают его за шею.

— Я теперь твоя девушка ― конечно, хочу, чтобы ты отвез меня домой и... ты знаешь... ― Надеюсь, что мой голос звучит страстно, и что он попадает в его мозжечок в нужном месте. ― Трахнешь меня.

― Господи, теперь у меня встал.

― Знаю, ― мурлычу я. ― Я чувствую это.

― А если я не смогу дождаться, когда мы вернемся домой?

— Ты имеешь в виду... в джипе?

― Да.

― Отлично.

Он хватает меня за руку и тянет.

― Давай убираться отсюда.

ГЛАВА 26

«Мы закончили тем, что обозначили наши отношения; теперь он официально назначенный трогатель моей задницы».

Лорел

В последний раз, когда я была в этой спальне, Ретт уходил на соревнования по борьбе. Поцеловал меня в плечо и попрощался после утреннего перепихона.

Одеяло расстелено, небольшая кучка одежды в изножье кровати. Он пинает ее в шкаф, чтобы она не мешала, стягивает куртку и вешает её на стул. Снимает бейсболку и проводит рукой по подстриженным волосам. На нем темно-синяя рубашка на пуговицах с воротником.

― Мне нравится, что ты сегодня принарядился для меня. ― Я проплываю через комнату и тут же начинаю теребить верхнюю пуговицу. Расстегиваю её. Потом еще и еще. ― Ты такой красивый.

Три пуговицы.

Еще четыре, и мои руки скользят по его теплой, обнаженной коже, распахивают рубашку и скользят вниз по бицепсам. Шоколадные глаза Ретта полны желания, ноздри раздуваются. Губы приоткрыты, небольшой порыв воздуха вырывается, когда мои ладони касаются его груди. Его красивых, крепких мышц.

Я скольжу пальцами по его ключице, затем шее, поднимаюсь ни цыпочки, чтобы поцеловать его обнаженную кожу. Наши губы сливаются в идеальной комбинации отчаяния и спокойствия, руки Ретта тянут мою рубашку вверх. Я встряхиваю волосами, когда парень бросает её на стол, вылезаю из штанов.

Нащупывает пряжку на джинсах, расстегивает их и спускает вниз по бедрам. К тому времени, как Ретт выходит из них и отшвыривает в сторону, я уже лежу на кровати и расстегиваю лифчик.

Он голый забирается ко мне, ладони скользят по моим гладким ногам. Кончик его носа ласкает внутреннюю сторону моего бедра. Губы целуют мои ноги. Сосут. Язык лижет мой пупок, грудную клетку, соски.

Я лежу, позволяя его рту исследовать мое тело, наблюдая, как он уходит, закрыв глаза, каждое ощущение сильнее предыдущего.

Глажу его волосы, пока Ретт сосет, паря надо мной, опираясь на свои мощные руки. Большой, сильный и нежный, он шепчет мне, когда проводит пальцами по моим рыжим волосам, прижимаясь губами к виску. Мое тело напрягается от его слов.

― Je t’aime.

Мы оба задыхаемся.

Снова вздох, когда он двигает бедрами.

Я цепляюсь за него, когда он начинает мягко толкаться, раскачиваясь взад и вперед, опираясь на локти. Шепчет мне на ухо. Вращая бедрами, Ретт прижимается тазом к моему, так глубоко, как только может.

В тишине мы занимаемся любовью, матрас и кровать стонут под нашим весом самым сексуальным образом.

― Я так тебя люблю. ― Целую его шею, пульсация внутри меня нарастает. ― О, Ретт.

Он утыкается лицом мне в шею, коротко выдыхая воздух, когда его бедра входят в меня. Медленно. Вверх и вниз. Ленивые круги. Ретт целует кожу под моим ухом. Мое плечо. Челюсть и уголок губ.

Посасываю его нижнюю губу, стону в рот.

Вверх и вниз, вверх и вниз.

Ленивые круги.

Моя голова откидывается назад, когда он погружается еще глубже, руки зарываются под мою задницу, приподнимают. Губы сосут. Языки переплетаются. Вращаются.

Покалывания.

Искры.

Дрожь.

Мои бедра начинают трястись, голова откидывается назад, когда Ретт произносит мое имя. Кончик его члена находит мою точку G, проникая еще глубже.

― Уххххххх, это чувствуется великолепно, ― стону я, мои губы приоткрываются. Пот заливает мне лоб, и снова задыхаюсь. ― Б-боже, я так люблю тебя.

― Je t'aime aussi, ― гортанно отвечает Ретт. ― Je t'aime bébé.

Его слов слишком много; я не могу сказать ничего другого, просто все это кажется... слишком чертовски невероятным.

Неописуемым.

О боже, о б-боже мой…

Его бедра один раз врезаются в меня. Дважды. Рывок, ягодичные мышцы напрягаются, покачиваются, и его член пульсирует во мне. Когда я чувствую его тепло, мой собственный оргазм достигает цели, долгий, жесткий и интенсивный.

Пальцы на ногах сжимаются.

Рот открывается.

Я стону.

Мои руки тянутся к его заднице, хватают, притягивая ближе.

Ретт все еще дрожит, таз каждые несколько секунд сокращается, дыхание затруднено.

Не знаю, как долго мы лежим, завернутые в объятиях друг друга, моя голова оказалась на его груди, слушая ритм его колотящегося сердца.

Его сердце принадлежит мне.

А мое принадлежит ему.

ЭПИЛОГ

Ретт

Шесть месяцев спустя

― Малыш. ― Голова Лорел торчит из кухни, где она распаковывает кухонную утварь в ящик рядом с плитой. ― Гандерсон и Оз здесь с диваном, ты можешь открыть дверь?

― Уже иду.

Внизу Оз Осборн и Рекс Гандерсон задним ходом въезжают во двор на большом черном пикапе Оза с огромным синим диваном, привязанным сзади.

Я машу им, направляя. Влево. Прямо.

― Стоп.

Мы быстро запихиваем этого ублюдка в переднюю дверь, устанавливаем его точно на том месте у стены, где Лорел показала мне.

― Давай не будем ставить его перед окном, ― предложила она. ― А что, если мы займемся на нем сексом? Я не хочу, чтобы кто-нибудь видел, как я скачу на тебе, э… у нас еще нет занавесок…

Справедливо.

― Малыш, ― ее голос прерывает мои размышления, она входит в гостиную, огненно-рыжие волосы разделены на две французские косы. Лорел держит коробку из-под тостера. ― Куда поставить тостер, который прислала твоя мама? Теперь у нас два.

― Давай сюда, ― отвечает Гандерсон, протягивая руки. ― Мне нужен.

― Купи свой чертов тостер. ― Я шлепаю его по руке. ― Мы, бл*дь, не отдадим тебе наш.

Лорел смеется над нашей перепалкой.

― Может быть, я могу забрать его и обменять?

― Да, давай так и сделаем. Думаю, мне нужно кое-что для спальни.

Спальня.

Я краснею от этого слова и от всего, что мы собираемся делать там, ночь за ночью. Одни.

― Как хочешь, малыш, ― она улыбается.

― Малыш? ― Оз фыркает. ― Господи, даже Джеймсон меня так не называет.

― Это потому, что она зовет тебя красавчик и милашка. Хохма. ― Гандерсон закатывает глаза.

Оз толкает его, и Рекс падает на диван.

― Заткнись, придурок, мне нравится, когда меня называют милашкой. Это мое любимое.

Лорел прерывает их спор:

― Эй, ребята, я не хочу мешать вашему любовному празднику, но диван ― это последнее из наших вещей?

― Ага, это все, ― говорю я. ― У нас их немного.

― Может, и нет. ― Она бочком подходит ко мне, обнимает за талию и прижимает к себе. ― Но они наши.

― Теперь меня может тошнит, ― Гандерсон фыркает. ― Я не могу поверить, что вы живете вместе.

― Эй, ― говорит Оз. ― Не критикуй, пока не попробуешь. На случай, если ты, бл*дь, забыл, новый парень будет здесь заниматься сексом двадцать четыре часа в сутки, пока ты дома ждешь свою ночь в неделю, чтобы попытаться кого-то трахнуть.

― Кровать уже установлена? Я бы не отказался вздремнуть, ― пыхтит Гандерсон.

Она есть, и мы ее уже обновили — дважды.

― Ты не будешь спать в нашем доме. Убирайся на хрен.

Рекс встает и шлепает Оза по пути к двери.

― Это благодарность за то, что я перевез тебя на новое место?

― Ты не передвинул диван и даже не помог его загрузить.

― Прекрасно, но я заслуживаю скидку за моральную поддержку.

Оз толкает его в живот.

― Нет, не заслуживаешь. ― Толкает его на крыльцо. ― Пойдем, я должен забрать Джеймсон. Мы идем ужинать, а мне нужно принять душ, чтобы привести в порядок яйца.

― Чувак, слишком много информации.

― Что? Говорю тебе, мой член выглядит больше, когда я подстригаю яички.

― Извини за это. ― Я закрываю за ними дверь и прислоняюсь к ней. ― Я не знаю, что Гандерсон будет делать, когда Осборн и Дэниелс закончат семестр.

Рыжеватые брови моей девушки изгибаются.

― Я могу сказать тебе, что он собирается сделать: он будет ходить за тобой по пятам, как щенок, пока ты не закончишь университет.

Два семестра, которые когда-то казались вечностью, чтобы добраться до них, теперь пролетают слишком быстро.

― Надеюсь, что нет.

Я в изнеможении плюхаюсь на диван, ноги расставлены, руки на бедрах.

Мой отец, возможно, не был в восторге, когда я объявил, что переезжаю к своей девушке после того, как встречался с ней всего шесть месяцев, но мама прислала нам несколько сотен долларов наличными, чтобы мы могли купить новый матрас и диван.

Лорел, склонив голову, смотрит на меня на этом диване, изучает, румянец ползет вверх по её шее. Щеки краснеют.

― Что? ― выпаливаю я.

― Мне нравится смотреть на тебя в нашей гостиной. Даже говорить об этом сексуально. ― Она делает паузу. ― Мы можем делать все, что захотим и когда захотим.

Мой член дергается, когда она приподнимает край свитера и снимает его.

На ней нет лифчика.

― Когда у тебя тренировка?

Я уже расстегиваю пуговицу на джинсах.

― В пять часов.

Сейчас три тридцать.

Трусики Лорел слетают, в то же время я стягиваю штаны. Сбрасываю их и снимаю рубашку, как только она садится на меня сверху, оседлав, и уткнувшись грудью мне в лицо.

Прямо там, где я их люблю.

Втягиваю воздух, когда она опускается на меня, ее голова уже откинута назад, Лорел хватается за спинку дивана, когда поднимается и опускается на мой член.

Я шлепаю ее по заднице, держа в ладонях. Сжимаю.

Шлепаю еще раз, чтобы побудить ее к действию, заставить двигаться быстрее.

― Нравится? ― Она лижет мне ухо. ― Тебе это нравится, малыш?

― Да, черт возьми, мне это нравится, ― рычу я. Обхватываю ее за талию, притягиваю к себе, пронзая её.

― Господи, как же я тебя люблю! ― Теперь толкаю и тяну ее вдоль своего члена.

― Думаю, мне понравится секс на диване. ― Она задыхается, ее глаза закатываются. ― Как ты думаешь, нам нужны еще красивые подушки?

― К черту подушки. ― Мои основные мышцы работают сверхурочно, ягодицы сжимаются. Еще один толчок, и я поднимаюсь на ноги, все еще внутри нее. Кладу ее в центр дивана, подтягиваю ее задницу к краю подушки. Подхватываю под икры, поднимаю. Резко вбиваюсь в нее.

Но.

Господи, я не могу вынести, когда мой язык не у нее во рту.

Притягиваю Лорел к полу, наклоняюсь, прижимаюсь губами к ее губам, небрежно целую. Вколачиваюсь в неё прямо здесь, на ковре так же, как я думаю делать каждую секунду каждого проклятого дня.

― О боже, я люблю тебя, ― хнычет Лорел. ― Да, вот так, вот так, не останавливайся, ― поет она. Напевает, как всегда, когда мы трахаемся. Занимаемся сексом.

Занимаемся любовью.

― Черт, детка, ты такая красивая, ― говорю я; яйца предательски напрягаются, посылая ударную волну вверх по позвоночнику.

― Я люблю тебя, ― она никогда не устает это повторять, и я никогда не устаю это слышать. Ее фантастические сиськи подпрыгивают, когда толкаюсь в нее, и не могу поверить, что это моя новая реальность.

Эта красивая, умная женщина любит меня.

Хочет жить со мной.

Это моя девушка.

Я буду щипать себя каждый день, благодаря Создателя за эти дурацкие плакаты во дворе, потому что если бы не эти флаеры и эти засранцы, я бы не трахал Лорел на полу нашего арендованного дома за пределами кампуса.

Наши тела.

Наше дыхание.

Notre maison. Наш дом.

Я не знаю, что случится после того, как мы закончим школу следующей весной, вернусь ли в Луизиану или... куда-нибудь еще, но мы оба знаем, что хотим быть вместе.

И мыслей об этом вполне достаточно.

КОНЕЦ