БОННИ ПИПКИН Реабилитация. Путь к выздоровлению Серия: Вне серии

Переводчики: Мария Третьяк

Редактор: Светлана Павлова

Вычитка: Виктория Кузина

Русификация обложки: Александра Волкова

Специально для группы: Книжный червь / Переводы книг.

Любое копирование и размещение перевода без разрешения администрации, ссылки на группу и переводчиков запрещено.

ПОДГОТОВКА

Некоторые рекомендации перед процедурой:

— Не есть и не пить за шесть часов до назначенного времени.

— Если назначены седативные препараты, продумать безопасный обратный маршрут или попросить сопровождать вас в общественном транспорте.

— Надеть свободную, удобную одежду, носки и обувь на плоской подошве. Иметь при себе запасное нижнее белье, а также свитер или толстовку.

— При себе иметь документ, удостоверяющий личность и страховой полис, если планируете воспользоваться страховкой. Оплата производится в полном объеме во время посещения.

— Допускается присутствие только одного сопровождающего, ожидающего в специально предназначенном помещении.

Жаль, я тогда не знала одного:

— «Я люблю тебя» не дает никаких гарантий.

ВЫБОР

Иногда вы делаете выбор, который может сберечь вашу жизнь. И, может быть, делаете этот выбор, руководствуясь определенной причиной, даже прежде, чем реальная причина станет вам ясна. Как у меня сегодня утром, когда я отказалась от обезболивающего по причине того, что хотела все чувствовать. Я хотела почувствовать свой выбор, как он покидает мое тело. И не предполагала, что на самом деле это все существенно изменит, когда тот единственный человек, который сопровождал меня, уйдет во время операции. А я поняла это, когда вошла в комнату ожидания и, изучив море обнадеживающих глаз, обнаружила абсолютное отсутствие того, рядом с кем можно безопасно и уютно приземлиться. В тот момент меня бросили в глубокую-глубокую воду. А в глубокой-глубокой воде нет возможности дышать.

Еще каким-то образом что-то двигает вас вперед. Думаю, это называется инстинкт самосохранения.

Ты можешь сделать это. Просто доберись до автобусного терминала. Однажды ты сделала это, когда Роза хотела купить глупые танцевальные платья в Сохо. Ты сделала это, когда уехала навестить Делайлу. Ты можешь вернуться домой. А чтобы сделать это, нужно двигаться вперед. Просто двигайся вперед.

Я пересекаю улицу и останавливаюсь. Достаю телефон и вижу черный экран. Пустой. Сжимаю аппарат, будто силой могу выудить оттуда сообщение от Питера. Сообщение, в котором он обещает, что вернется за мной, что ему пришлось уйти просто потому, что надо очень срочно что-то получить, что у него какое-то дело в городе, и он хотел воспользоваться возможностью выполнить его, и что он очень сожалеет, что все вышло не так. А еще, что он любит меня. И, возможно, однажды мы будем готовы, но именно сейчас мы сделали правильный выбор. И что он рядом со мной, несмотря ни на что. Неважно, что наши жизни такие разные, неважно, и то, что у меня нет никого, кто позаботился бы обо мне. Что он здесь ради меня, пока я разбираюсь с этим дерьмом.

Но ничего не появляется.

И теперь я должна выяснить, как добраться домой. Ни обезболивающих, ни сопровождающего спутника. Только я и мое запасное нижнее белье.

Слова эхом отдаются у меня в голове: «Ты не должна делать этого, Дженезис. Есть и другие варианты.»

Но я отмахиваюсь, ведь он знает, почему мне пришлось сделать это. Я все объяснила себе, не так ли? И вообще, выбор был не для меня, а для нас. Я загоняю и загоняю наш разговор обратно в самую отдаленную часть своего мозга, и вспоминаю, что стою на Манхэттене на углу улиц Бликер и Мотт, через дорогу от центра планирования семьи. И в моем кожаном ботинке дырка, и больше всего мне хочется, чтобы именно сейчас я пошла к обувному мастеру и поставила заплатку.

Голоса простираются сквозь бетон, спешащие такси разлетаются и сигналят друг другу. Трое одиноких демонстрантов курят сигареты в перчатках без пальцев, прислонив свои таблички с надписями к зданию. Здесь все совсем не так как в Джерси. Отчасти поэтому мы пришли сюда этим утром. Полагаю, более анонимно. Легче затеряться. Ни с кем не столкнешься.

Я смотрю, как из здания выходит девушка со спутницей. Мы вместе были в послеоперационной палате. Там, где нас посадили и оставили истекать кровью, пока мы не будем готовы самостоятельно выйти. У девушки и ее сопровождающей одинаковые растрёпанные волосы и глубоко посаженные глаза. Должно быть, это ее мать, и я пытаюсь представить свою маму, сопровождающую и помогающую мне. Но даже самый слабый образ этой сцены не возникает в моем воображении. Уже не возникает.

— Ты в порядке?

Она стоит прямо передо мной. Я выгляжу брошенной? Потерянной? Неужели кажется, будто мне нужна помощь? Я замечаю, что у меня из ботинка торчит носок.

— Думаю, да.

— Где твоя тачка?

Я молчу.

— Куда ты направляешься?

— Полагаю, в Нью-Джерси.

— Ладно. Ты знаешь дорогу?

— Я могу это выяснить. Со мной все будет хорошо.

Она отпускает мамину руку и подходит ко мне. Я упорно смотрю в землю, не до конца понимая, почему отказываюсь от ее помощи.

— Эй, — говорит она, — протяни руки.

Делаю, как она просит. Девушка тем временем тянется к своей дряблой черной сумке. Вижу, как винил шелушится на заплатках.

— Я в порядке, — говорю я.

— Знаю. Я поняла тебя. Просто не гони лошадей.

Мои руки все еще вытянуты, как у идиотки, пока она копается и копается.

— А, вот они, — и с этими словами она бросает мне горсть леденцов.

— Они были бесплатно, — говорит девушка, повернув лицо вполоборота. Ее мать качает головой и улыбается, а я сдерживаю слезы, выжигающие мне глаза. Затем говорю спасибо и, пока они уходят, стою, опустив голову.

После этого вбиваю адрес своей кузины в навигатор телефона. Думаю, что ее общежитие находится где-то недалеко. Конечно, лучше бы она встретила меня здесь, если уж на то пошло. Или Роза. Но я даже предположить не могла, что он меня просто бросит.

Я выполнила его условия. Никому не сказала. Ни одному человеку. Даже когда это подкосило меня. Даже когда почувствовала недомогание и начала увеличиваться в размерах, и мне пришлось бы придумывать какое-то оправдание для людей, которые что-то заметят. Я держала это внутри себя. Крепко держала. Как он и хотел.

Маршрут построен:

14 мин.

Описание маршрута: 0,7 миль

Пешком 0,5 мили, затем повернуть направо на ул. Макдугал

Пройти 0,2 мили, прибытие в пункт назначения.

Выглядит достаточно легко. Никаких скрытых поворотов. Никаких секретных проходов. Просто идти прямо, один раз повернуть, и все. Вот с такими инструкциями я могу справиться. Если придется еще думать, я, наверное, просто растворюсь в луже и замерзну в трещинах тротуара.

Иду, а ветер, бушующий между зданиями, бросает в меня свои порывы. Прохожу мимо лавчонки, торгующей фалафелем*, куда меня однажды приводила Дел, и от запаха жареной еды и лука сводит живот. Очередь выходит наружу и тянется вниз по улице. Даже в разгар зимы. Наконец, я вижу здание на Вашингтон-Сквер-парк с фиолетовым флагом Нью-Йоркского Университета, который для меня словно световой маяк.

В фойе общежития Делайлы усталый, сероватый консьерж в униформе с именем Ханниган на бейджике сидит на стуле на возвышении. Он разгадывает кроссворд и слушает негромкую ударную джазовую музыку по радио. Когда я подхожу, он поднимает голову, но ничего не говорит.

— Мне нужно увидеть Делайлу Риз.

Он снимает очки, и они падают на живот, болтаясь за шнурке, висящем на шее.

— Она должна тебя зарегистрировать. — И показывает на объявление у себя за головой, где описаны все эти правила. Также там указано, что мне необходимо оставить свой паспорт на стойке регистрации. И я еще раз благодарна сегодняшней рекомендации по подготовке. Я кладу документ перед ним.

— Дорогуша, она должна спуститься. Я не могу никого впускать без жильца.

Его слова делаются неясными, у меня начинает кружиться голова, а ноги становятся ватными. Такое ощущение, будто вся кровь выходит из меня на землю. Музыка шипит и фыркает. Чтобы не упасть, я хватаюсь за его возвышение.

— С вами все в порядке?

Опять этот вопрос. И как на него ответить? Знаю, что сейчас мне не следует быть одной. Что мне нужен кто-то.

Я киваю. И направляюсь к подоконнику. Звоню Делайле, но попадаю на голосовую почту.

Такое чувство, будто я сейчас захлебнусь в желчи желудка.

Где она?

Где он?

Звоню ему. Питеру.

Автоответчик.

Голос не слушается, и я вешаю трубку, не оставив сообщения.

Затем звоню ему еще раз.

Автоответчик.

Черт. Черт. Черт. Он что, просто исчез? Покинул эту вселенную? Оставил планету Дженезис и Питера, на которой мы разбили наш лагерь и какое-то время жили счастливо? Где мы возвели нашу собственную атмосферу и трудились над созданием красивого места? Я любила нашу планету. Теперь я потеряна в пространстве. Ни звука. Ни воздуха.

Звоню ему еще раз. Ты знаешь, куда меня это приведет. Но когда я прослушиваю его автоответчик, телефон вибрирует. Текст.

Делайла: «Что случилось? На занятиях. Не могу ответить».

Улыбаюсь, представив себе, как она, прячась, пишет сообщение на каком-нибудь уроке философии или истории уличной поэзии, или где она там должна быть.

Я: «В твоем общежитии. Ты нужна мне».

Далайла: «Закончится в 10. Затем 10 минут идти. Можешь ждать так долго?»

Я: «Да».

Я думаю.

Я сделала это и не развалилась. Она не спрашивает, что происходит. Но, если бы спросила, даже не представляю, как смогла бы облачить в слова образовавшийся внутри меня ком.

Подтягиваю колени к груди и прислоняюсь к холодному окну, влажному от конденсата.

У двери останавливаются одеться две девушки. На обеих одинаковые свитера в полоску и очки в черной оправе. Девушка, которая пониже, громко говорит о каком-то прослушивании. Другая, с наэлектризованными волосами, уверяет ее, что та проделала удивительную работу и наверняка получит роль. Но девушка с громким голосом хнычет о том, что она полная обманщица, и в один прекрасный день кто-то это выяснит.

Актрисы. Когда-то я тоже называла себя актрисой.

Пару отвлекает мальчик в резиновых сапогах и коричневой шапке с ушками животного. Ноющая девушка гладит его фальшивые уши и что-то мурлычет ему на ухо. Ханниган просит их отойти от его трибуны.

Мне исполнилось двенадцать, когда я первый раз участвовала в пьесе. Это являлось важным событием, потому что я была единственным ребенком в показе. Не то, чтобы мне досталась большая роль или что-то подобное. Я участвовала в двух сценах-сновидениях. Директор был настоящий зависимый алкоголик. Самым ярким моментом его карьеры оставались съемки в приключенческом фильме с Жан-Клод Ван Даммом, где он получил ранение в шею куриной костью. Не знаю, действительно ли мне было необходимо смотреть этот фильм, но дома меня никогда слишком много не ограничивали. Наверное, поэтому отец позволил мне участвовать в спектакле любительского театра в центре города с законченным злодеем из кино. Никаких ограничений. Папа водил меня на репетиции и ждал в кафе на улице. Он знал Брэда, директора, вероятно, с заседаний, и не препятствовал. Не играл роль отца. Хотя был очень горд. Он действительно хотел, чтобы одна из его дочерей нашла себя в театре, искусстве или музыке. Его волнение ощущалось всякий раз, когда я садилась в машину после репетиции. Он сдерживался задавать мне вопросы, но выстукивал пальцами по рулю, ожидая моего рассказа.

Как бы там ни было, наш директор интересовался медитацией. Мы разогревались, выполняя дыхательные упражнения, и половина актерского состава засыпала, но мне всегда нравилось отключать голову. С тех пор я не медитировала. И после смерти отца прекратила заниматься в театре. Даже не могла представить выступление без папиного лица в зале.

Я тоже должна бы чувствовать себя мошенницей.

Пытаюсь вспомнить технику медитации, как учил Брэд, и говорю себе, что нахожусь не в коридоре взволнованного общежития. Я наедине со своими мыслями. Нет. Никаких мыслей. Я на вершине горы. Все, что слышу, это устойчивый и постоянный звук ветра.

Кроме того, на вершине горы я не могу перестать думать о том, как оказалась здесь.

Весь путь сюда.

И кого здесь рядом нет.

Спустя ровно двадцать минут Делайла стоит передо мной в холле. Я держусь за нее, пока она регистрирует, и мы поднимаемся на лифте на восемнадцатый этаж. Не задавая никаких вопросов, кузина укладывает меня в свою кровать, и я проваливаюсь в глубокий черный сон без сновидений.

Безопасное место.

Разум отключен.

АКТ I

СЦЕНА 1

(Действие происходит в кафе Morning Thunder Café, в популярном месте тусовок после занятий. На сцене две девочки-подростка в кабинке. В интерьере царит атмосфера смутных пятидесятых годов. Девушки выглядят стильно, в нетрадиционной манере. Между высшим и средним уровнем. Дженезис более хмурая, а Роза более сексуальная).

ДЖЕНЕЗИС: Ты знаешь Питера Сэйджа?

РОЗА: Что ты имеешь в виду? Конечно, дурочка. Его все знают.

ДЖЕНЕЗИС: Да, но ты его знаешь? Ты когда-нибудь разговаривала с ним?

РОЗА: Что ты хочешь о нем узнать?

ДЖЕНЕЗИС: Ну, я имею в виду, э-э-э-э-э…

РОЗА: Ты имеешь в виду «э-э-э-э-э-э-э»?

ДЖЕНЕЗИС: Неважно. Забудь.

РОЗА: Что?

ДЖЕНЕЗИС: Ладно, у него есть... девушка?

РОЗА: У Питера Сейджа? Девушка? Думаешь, его чокнутые родители, религиозные фанатики, разрешили бы ему даже просто поговорить с девушкой? Тем более засунуть руку ей под блузку?

ДЕНЕЗИС: Он разговаривает с девушками.

РОЗА: Да, на уроке Библии. А еще в этом жутком утреннем молитвенном кругу перед школой.

ДЖЕНЕЗИС: Его нет в молитвенном кругу.

РОЗА (Приподняв брови): Что? Ты смотрела?

ДЖЕНЕЗИС: Он не такой. Я имею в виду, не как Митч Дженнингс или Ханна, или все эти люди.

РОЗА: Что за столь пристальное внимание, юная леди? Ты что, влюбилась?

ДЖЕНЕЗИС: Нет! Перестань. Вернись к реальности. Питеру не нравятся такие девушки, как я.

(Служащий кафе, одетый в винтажный костюм официанта, поочередно ставит большую порцию сырной картошки и две колы. Роза начинает копаться в картошке. Дженезис играет соломинкой).

РОЗА (С абсолютно набитым ртом): Такие девушки, как ты? Ты — лучшая девушка. Совершенно заслуживающая уважение.

ДЖЕНЕЗИС: С довольно тяжелым багажом.

РОЗА: Ты шутишь? Парни любят багаж. К тому же, твой багаж, так сказать, совершенно таинственный. А вот мне нужен багаж.

ДЖЕНЕЗИС (Поднимает картошку, но не ест ее): Как думаешь, ему нравятся девушки, которые... христиане?

РОЗА: Я не знаю. Наверное.

ДЖЕНЕЗИС: Да.

РОЗА: Серьезно, он тебе нравится или что-то в этом роде?

ДЖЕНЕЗИС: Мне?

РОЗА: Нет, воображаемому другу рядом с тобой.

ДЖЕНЕЗИС: Мы — с разных планет.

РОЗА: Это — не ответ.

ДЖЕНЕЗИС: Не знаю.

РОЗА: О боже! Ты знаешь! Он тебе нравится! Слушайте! Ангелы-вестники поют!** Наконец, тебе не нравится Уилл, психованный отморозок и неудачник!

ДЖЕНЕЗИС: Уилл — не неудачник.

РОЗА: Ладно, тогда просто психованный отморозок. Все, хватит.

ДЖЕНЕЗИС: Нет!

РОЗА: Он даже не сексуальный. О, какая отличная новость! Ты наконец-то покончила с Уильямом Фонтейном!

ДЖЕНЕЗИС: Не закончила. Чтобы закончить, надо начать.

РОЗА: У вас все было.

ДЖЕНЕЗИС: Нет, не было. Мы старые друзья. Нам просто было хорошо.

РОЗА: От этого становится еще более вульгарно.

ДЖЕНЕЗИС: Почему вульгарно?

РОЗА: Потому что в таком случае, он — как брат.

ДЖЕНЕЗИС: Даже не знаю. Ты что делаешь со своим братом, Роза?

РОЗА: Конечно, не то, чем ты занималась с Уиллом на побережье!

ДЖЕНЕЗИС: Мы просто целовались!

РОЗА (Прикладывая руки к ушам): Ла-ла-ла-ла-ла-ла. Если я не слышу тебя, значит ничего не было.

ДЖЕНЕЗИС: Почему, если я целую мальчика, это ужасно, а ты целуешь — то нет?

РОЗА: Я не просто целуюсь, друг мой.

ДЖЕНЕЗИС: Да знаю я. Хватит хвастаться.

РОЗА: Ты знаешь, что это правда. В любом случае, ты можешь найти кого-то гораздо лучше, чем Уилл Фонтейн. Я удивлена, что он не обесчестил тебя.

ДЖЕНЕЗИС: Он пытался.

РОЗА: Знаю. Ужас.

ДЖЕНЕЗИС: А ну-ка расскажи. Энди Сантос?

РОЗА: Ла-ла-ла-ла. Не было!

(Обе смеются).

ДЖЕНЕЗИС: Сегодня утром Питер отвел меня в сторону, чтобы сказать, что он рад моему возвращению в школу.

РОЗА: Я рада, что ты вернулась к занятиям. Целых две недели мне пришлось самой стоять за себя среди болванов и дураков.

ДЖЕНЕЗИС: Конечно, ты рада. Но почему Питер радуется? Мы даже не друзья.

РОЗА: Может, без тебя он себя плохо чувствует.

ДЖЕНЕЗИС: Ого, спасибо.

РОЗА: Ну?

ДЖЕНЕЗИС: Тьфу. Мне это так надоело.

РОЗА: Люди — идиоты. Просто игнорируй их. Ты знаешь, кто твои настоящие друзья.

ДЖЕНЕЗИС: Я отсутствовала не так уж и долго. Но все смотрят на меня так, будто у меня вырос третий глаз, или третья рука или что-то еще.

РОЗА: Невежды.

ДЖЕНЕЗИС: Ну да. Но, когда Питер обратился ко мне, это было по-другому. Казалось, ему действительно небезразлично.

РОЗА: Может, он помолится за тебя.

ДЖЕНЕЗИС: Заткнись, Роза

РОЗА: Чтобы потерять девственность, тебе, наверное, придется подождать до свадьбы, если ты на это согласишься.

ДЖЕНЕЗИС (Бросает жареный картофель): Заткнись.

РОЗА: Заткнуться? Окей.

(Она запихивает в рот оставшуюся картошку фри, в том числе и ту, которой Дженезис бросила в нее).

ДЖЕНЕЗИС: Оставь немного для голодающих детей.

(Роза закрывает рот и бормочет что-то вроде: «Я затыкаюсь»).

ДЖЕНЕЗИС (Продолжая): Хорошо, хорошо. Забудь, что я подняла эту тему. Не знаю, почему он мне что-то сказал. Наверное, он просто хороший человек.

(Ванесса выходит на сцену слева и подходит к их столику. Садится рядом с Дженезис и сразу начинает плакать. Подругам становится неловко).

РОЗА: М-м-м, что-то случилось, Ванесса?

ВАНЕССА: Джен, мне так жаль тебя, даже не представляю.

РОЗА: Расслабься, ладно? О господи! Джен не нужно, чтобы другие люди сходили с ума.

ВАНЕССА (Выпрямляясь): Ребята, у вас есть сырная картошка?

(В ответ — тишина).

ВАНЕССА: Я очень сочувствую твоей потере, Дженезис. Не знаю, что еще сказать. Мне жаль.

ДЖЕНЕЗИС: Спасибо.

ВАНЕССА: Я пыталась позвонить тебе, написать смс и все такое.

ДЖЕНЕЗИС: Я знаю. Я видела. И ценю это.

ВАНЕССА: Если тебе что-нибудь понадобится, пожалуйста, дай знать.

РОЗА: С ней все будет в порядке.

ДЖЕНЕЗИС: Конечно, Ванесса. Спасибо.

ДЖЕНЕЗИС (Колеблясь): Кажется, твои друзья пялятся на тебя.

ВАНЕССА: Ладно, я, наверно, пойду к ним обратно.

РОЗА: Давай, иди.

ВАНЕССА: Знаю, что какое-то время мы не были близки, но ты все еще очень важный друг для меня.

ДЖЕНЕЗИС: Я знаю, Ви. Не волнуйся обо мне. Роза поможет.

РОЗА: В яблочко!

ВАНЕССА (Жестикулируя в сторону своих друзей): Меня ждут. Мы идем на игру. Вы пойдете?

РОЗА: Ни за что, черт побери.

ВАНЕССА: Не стоит быть такой злобной по этому поводу.

РОЗА: Я горжусь тем, что злобная девушка!

ВАНЕССА: Моя мама хочет принести вам что-нибудь из еды, если необходимо. Для тебя, твоей мамы и сестры.

ДЖЕНЕЗИС: Ага. Элли не остается с нами.

ВАНЕССА: О, да. Извини. Я слышала об этом.

РОЗА: Что-нибудь еще?

ДЖЕНЕЗИС: Спасибо. Было бы неплохо.

ВАНЕССА (Задерживается дольше, чем нужно): Пока, ребята.

(Уходит со сцены вправо).

ДЖЕНЕЗИС: Ты была довольно грубой.

РОЗА: Меня тошнит от фальшивой жалости.

ДЖЕНЕЗИС: По крайней мере, она знакома с моей семьей.

РОЗА: Да, но правду никто не знает.

ДЖЕНЕЗИС: Это верно. Так и должно оставаться.

РОЗА: О, черт. Уже пять? Где мой глупый брат?

(Роза бросает деньги на стол, и Дженезис следует за ней со сцены).

(Свет гаснет. Конец сцены).

* Восточное блюдо; жаренные во фритюре шарики из измельчённого нута, приправленные пряностями

** Первая строка рождественского гимна.

ПЛАН ДЕЙСТВИЙ

Я сажусь в постели, волосы от пота прилипли к шее. Не моя кровать. Кровать Делайлы. Общежитие Делайлы. Сквозь филенчатые окна просачивается тусклый золотистый свет, и, осмотревшись, я вижу три пустые двуспальные кровати. Наверное, это здание было отелем или чем-то вроде того, потому что во всех комнатах есть собственная уборная, что вовсе не характерно для общаги. И меня это очень радует, потому что, сев на унитаз, обнаруживаю, что все мое нижнее белье пропитано кровью. Я пытаюсь найти в шкафчиках прокладки, но там только тампоны, а их мне пока еще не следует использовать. Поэтому я плотно сворачиваю немного туалетной бумаги и подкладываю себе в свежее нижнее белье. Не сумев найти пакет или что-то подобное, чтобы спрятать испорченные трусики, я выбрасываю их в урну. А чтобы никто не обнаружил, зарываю свою улику под верхний слой мусора.

Вернувшись в комнату Делайлы, я вижу записку, прикрепленную к сумке:

Невероятно, сколько ты спала, леди! Надеюсь, ты в порядке. Пришлось бежать на занятия. Если я вернусь, а ты все еще спишь, поедешь в больницу. Срочно позвони или напиши! Вернусь около трех. — D

Осталась на ночь? Что? Неужели уже следующий день? А вчерашний день просто исчез? А может, ничего и вовсе не было?

Я все еще с Питером.

Я не была беременна.

Все хорошо.

Можно было и поверить во все это, если бы не кровотечение, истощение и тошнота. Но случилось то, что должно было случиться. Я там, где и должна быть, здесь — в Нью-Йорке, потому что вчера утром Питер привез меня на прием.

Мой телефон взрывается от тысячи сообщений от Розы, которая интересуется, почему меня нет в школе.

Я должна была рассказать ей. Мне не нужно было делать это в одиночку. Однако, я обещала, что не скажу. У меня урчит в животе, и я вспоминаю, что не ела, ну, как минимум последние двадцать четыре часа. Как я еще жива? Залпом выпиваю стакан воды и выхожу из комнаты Делайлы. Сейчас 13:30. Не могу ждать, пока она вернется. Я должна быть дома в Нью-Джерси и выяснить, куда ушел Питер. Почему он бросил меня в клинике. Почему я вдруг снова совсем одна.

Иду в сторону автовокзала, и, сделав быструю пересадку в метро в верхней части города, прохожу Таймс-сквер, дом на Бродвее, новогодний опускающийся шар и магазин М&M's. М-м-м. М&M's. Можно, первое, что я сегодня съем, будет М&M's? Думаю, нет. Пробираюсь по тротуарам, заполненным туристами, с их камерами и колясками, а также абсолютной неспособностью ходить по прямой. Прикрываю живот, чтобы не получить еще какую-нибудь дополнительную травму, пока плетусь сквозь толпу под мигающими шатрами. Мой отец водил меня в театр на Манхэттене, хотя мы никогда здесь не жили. Он говорил, что все хорошее происходит в центре, и я верила ему на слово. Представляю, что сейчас нахожусь на сцене, а не пытаюсь бороться с толпой и серым городским снегом. Повсюду разноцветные огни — красные, желтые, синие, зрители бросают розы к моим ногам, и я так сильно улыбаюсь, что на глазах выступают слезы. Я кланяюсь и посылаю воздушные поцелуи, кланяюсь и посылаю воздушные поцелуи.

Чтобы купить билет в кассе, использую свою экстренную кредитную карту. Мне еще предстоит выслушать об этом. Клянусь, должно быть, у бабушки с дедушкой все время работает монитор компьютера, а вдруг я что-то куплю. Тогда они смогут спросить меня об этом. Поэтому вчера я платила наличными. На вопрос об этой трате денег мне абсолютно не хочется отвечать. Никогда. По крайней мере им. Пробираюсь в зал ожидания, потому что следующий автобус отправляется через двадцать минут. Парень моего возраста с дредами на голове, стянутыми в конский хвост, и с собакой в рюкзаке играет на аккордеоне. Его голова падает вперед, и он с усилием поднимает ее обратно. Собака немного скулит. Я сижу на жестком пластиковом стуле и пытаюсь отыскать телефон, чтобы позвонить Питеру.

И снова я попадаю на голосовую почту. В образовавшейся пустоте в моем животе закипает гнев.

— Да пошел ты, Питер, — говорю я после сигнала. Затем на секунду замираю. Неужели я это сказала? Значит, мой голос вернулся.

Я дотрагиваюсь до шеи. Да, это так.

И продолжаю:

— Серьезно, хочешь знать, где я? Гребаный автобусный терминал Портового управления. Пытаюсь сесть на автобус домой, потому что ты трус. Где ты? Как ты мог так поступить? Оставить меня одну. Оставить одну... меня.

На слове «меня» я немного задыхаюсь и понимаю, что нужно повесить трубку. Я очень хочу связать воедино каждое гадкое слово и каждую мысль, какие всплывают в моей голове и швырнуть их ему в лицо, но я устала. И с меня хватит.

Позапрошлой ночью, прежде чем уйти от меня, Питер положил деньги на край кровати, будто не мог отдать их мне в руки. Как будто я была микроскопической. Я не знала, пришел ли он на следующее утро.

В автобусе сажусь на заднее сиденье. С тех пор, как все произошло, с Питером стало непросто. И я даже не о том, что забеременела, хотя, конечно, это вам не прогулка по пляжу. Но я имею в виду получившийся секрет. Все было непросто, но он поддерживал меня.

А теперь где он?

Мне вдруг становится страшно, что я слишком поспешно ушла. Может быть, он потерял телефон, а может вышел, и его ограбили или еще что-то в этом роде, а, может, он где-то застрял, пытаясь вернуться домой, и думает, что это я бросила его. Что я наделала? А это сообщение, которое я только что оставила ему? Наверное, он лежит где-нибудь в канаве, и я должна сообщить об этом миссис Сейдж.

Но нет. Знаете, иногда бывает, что ты знаешь? Я знаю — он не в канаве. Я знаю, что он бросил меня в Центре Планирования в Нью-Йорке.

Мы прибываем в Поинт Шелли и останавливаемся напротив магазина «Уолмарт». Я разглядываю стоянку и чувствую, что у меня немного кружится голова. Даже приходится на мгновение закрыть глаза, чтобы восстановить равновесие. Я захожу в «Уолмарт» и сажусь за столик в McDonald's, объединенный с магазином. Лампа дневного освещения режет глаза, и я понимаю, что слишком устала, чтобы добираться до дома пешком. Мне нужен транспорт. Я набираю номер Розы, своей лучшей подруги, и мысленно готовлюсь к торнадо.

— Какого черта, Джен! Я думала, ты умерла!

— И тебе привет.

— Серьезно, ты где, черт тебя бери?

— Я, э-э-э-э…

Как бы это ответить? Ведь теперь мое обещание молчать абсолютно недействительно и ничего не значит?

— Джен, ты в порядке? — ее тон немного смягчается.

— Сейчас я, типа, застряла в «Уолмарт». В Норт-Пойнт. Ты можешь приехать и забрать меня?

— Уолмарт?

— Да, «Уолмарт».

— Какого черта ты делаешь в «Уолмарт»?

Слово Walmart становится сюрреалистичным.

— Расскажу тебе позже. Просто я, э-э-э, не очень хорошо себя чувствую и хочу, чтобы ты поторопилась, ладно?

Роза заверяет, что будет здесь примерно через полчаса. Поэтому я решаю, наконец, наполнить свой живот очень здоровой пищей, что передо мной. Я не пошла завтракать в М&M's, но соленый, жирный картофель фри и кока-кола будут просто отличной заменой.

— Это все?

У девушки-кассира между зубами щель, а ее веснушки такие большие, что больше похожи на пятна.

— Привет, Дженезис, — говорит она.

— О, привет, Венди. — я понимаю, что знаю ее.

— Ужасно выглядишь!

— Ух ты, спасибо.

— Да нет, я имею в виду, что выглядишь какой-то больной что ли. Ты в порядке?

— Я заболела.

— Тебя сегодня не было в школе.

— Да неужели.

Она молчит.

— Могу я получить свой заказ?

— О, — говорит она и смотрит вниз. — Извини. Ага. Это будет стоить три доллара и девять центов.

Я бросаю мелочь на прилавок и жду, пока Венди наполнит мой стакан.

— Льда немного, пожалуйста.

Она аккуратно ставит передо мной стакан рядом с картошкой.

— Вот, держи. Выздоравливай.

Я пытаюсь поблагодарить ее. Сказать спасибо Венди, которая работает в Макдональдс. Она всегда была мила со мной. Но до этого просто не доходит.

— Ты сегодня пропустила урок продвинутого письменного английского. Ты должна наметить себе план действий.

План действий? На мой взгляд, здесь и сейчас это звучит слишком нелепо.

— Извини, что?

Ее глаза на секунду расширяются, кажется, что они сейчас выскочат. Я тоже не отвожу взгляд, будто мы негласно играем, кто кого пересмотрит.

— Мисс Джонс хочет провести дополнительную встречу, чтобы обсудить работы, которые мы написали на прошлой неделе. Так сказать, с глазу на глаз. Типа, мы все провалили этот предмет.

Она моргает.

— О, — бормочу я, все еще пялясь на нее. Честно говоря, не могу вспомнить, о какой работе идет речь.

— Да, она сказала, что никто из нас не написал от всего сердца. А мы писали только то, что, как нам казалось, она хотела услышать. Потом она визгливым голосом говорила, что среди нас не оказалось ни одного храброго. Тьфу. Знаешь, она пишет романы? Это так отвратительно. Ты можешь себе представить мисс Джонс, так сказать, делающей это?

У меня за спиной кто-то прочищает горло.

— А сейчас мне надо позаботиться о других клиентах.

Ладно, Венди, уж я то точно не хотела простоять здесь весь день, болтая о твоих теориях о любви или о том, что сегодня пропустила школу. Или вчера. Я выхожу из Макдональдса, подхожу к скамейке у главного входа и сажусь, слушая, как открываются и закрываются двери. Открываются и закрываются. Я медленно пью через соломинку, иногда выпуская ее на миллиметр изо рта и наблюдаю за ее погружением в напиток. Затем царапаю линии на стакане. Я облизываю губы и смотрю, как охранник проверяет чеки на выходе. Стараюсь не думать, честное слово. Как будто, это возможно.

АКТ I

СЦЕНА 2

(Сцена происходит в переполненном коридоре средней школы, между уроками. Студенты проходят, достают учебники из шкафчиков, собираются вместе, болтают, дурачатся и так далее, все это непрерывно происходит вокруг главного действия.

На сцене ДЖЕНЕЗИС, что-то ищет в своем шкафчике. Она все достает и сваливает кучей на пол. Понятно, что она не может найти то, что ищет.

ПИТЕР выходит на сцену справа, проходит мимо нее, останавливается, оглядывается и секунду наблюдает. Пытается жестам привлечь ее внимание, но она поглощена содержимым своего шкафчика.

Молодой человек отворачивается, и в этот момент ДЖЕНЕЗИС находит то, что искала. Она запихивает все обратно в шкафчик и закрывает его, затем поворачивается и с облегчением прислоняется к стене.

Теперь она видит спину уходящего ПИТЕРА. Она делает несколько шагов, чтобы пойти за ним, но останавливается и, передумав, идет в другую сторону.

ПИТЕР еще раз поворачивается и видит, как девушка уходит. Они так и не увидели, что каждый из них обернулся.)

ПИТЕР (Потягиваясь):

— Эх.

(Свет гаснет. Конец сцены).

КОНТРОЛЬ ЗА КРОВОТЕЧЕНИЕМ

Читаю сообщение от Розы, что она ненадолго припарковалась на месте для инвалидов. Я прыгаю на переднее сиденье ее подержанного серебристого Мерседеса, и, пока она задним ходом выезжает с парковки, музыка орет слишком громко, уровня на три выше нормы. Она ничего не говорит, не выведывает, но заметно нервничает. Она любит первой узнавать, что происходит, и очевидно, что я ее подвела.

Наблюдаю, как мы проезжаем магазины автозапчастей и ликероводочные магазины, засоряющие Норт-Поинт, и хрущу кубиками льда. Венди не учла мою просьбу насчет количества льда.

— Джен, дерьмово выглядишь, — наконец произносит Роза.

— Спасибо. Кажется, сегодня все так думают.

— Ну…

Северная часть — блеклая версия города. Пустошь заброшенных магазинов, которые так и не построили заново после урагана. Вот в южной части — там все более традиционно. Там больше денег. Мой дом прямо посреди. Дом Розы — чуть южнее.

Роза паркуется на моей подъездной дорожке, выключает музыку, но не глушит мотор. И снова молчание. Смотрю на дом, в котором мы живем с мамой. Сосульки свисают с водосточного желоба и, тая, капают прямо на мокрую фиолетовую подушку на плетеном кресле-качалке.

— Я не знала, как тебе сказать, — говорю я, пока никто из нас не пытается выйти.

— Что сказать?

— Что со мной случилось.

— Что с тобой случилось?

— Ну, вчера я сделала аборт.

Карты раскрыты. Перейдем к делу. Я впервые произнесла это слово. Это пятибуквенное слово. Нам с Питером так хорошо удавалось танцевать вокруг него. Тихий вальс.

Роза снимает водительские очки и убирает их в консоль между нами, а затем кладет свою руку на мою.

— Что?

Я киваю.

— Ты была беременна?

— Такова жизнь.

Она на секунду закрывает лицо руками, а потом опять смотрит на меня онемевшим взглядом.

— Питер знает?

Мои глаза останавливаются на каплях воды, усеивающих боковое зеркало.

— Да.

— И?

— Он отвел меня на прием вчера утром, но…

— Но?

— Он оставил меня там.

— Что?

Когда я рассказываю, мне самой даже не верится, что это правда.

— Я вышла в приемную, чтобы он смог отвезти меня домой, но он ушел.

— Ушел?

— И не ответил ни на телефон, ни на мои сообщения.

— Что за черт?

Отстегиваю ремень безопасности и чувствую, как потеют подмышки. Я отключаю обогреватель.

— Зачем вообще, ради всего святого, надо было тащиться в Манхэттен, чтобы сделать это?

— Он беспокоился о своей маме.

Миссис Глория Сэйдж: глава нашего сообщества, поддерживающего и выступающего за движение против абортов. Ирония очевидна для всех.

Роза качает головой и делает это так сильно, что я беспокоюсь, как бы она не повредила себе шею.

— А почему ты мне не сказала? Я бы отвела тебя туда. И отвезла бы домой.

— Он попросил меня не делать этого.

Роза продолжает трясти головой, и это становится похоже на неконтролируемые судороги.

— Мы не могли понять, какого черта с тобой происходит. Наши догадки были совершенно ошибочны. Какой кусок дерьма.

— Нет, Роза.

Но стоп. Он — кусок дерьма, не так ли? Если кто-то кого-то везет за несколько миль от дома, надев повязку на глаза и закружив по кругу, а затем предлагает найти дорогу обратно, то этот кто-то определяется как кусок дерьма.

— Да, Дженезис.

— Пожалуйста, не злись на меня.

— Я не злюсь. Просто…

— Он не хотел, чтобы кто-то знал.

— Ты уже говорила это. Но я — твоя лучшая подруга.

— Я знаю.

— И что теперь? — спрашивает Роза.

— Медсестра сказала соблюдать покой.

— Я тебя не оставлю.

Хочу спросить ее о школе. О том, видела ли она Питера. Но воздерживаюсь. Пусть удар, который я только что нанесла, утихнет.

Когда мы входим в дом, мама крепко хватает меня за руки и трясет. Поджидала. Ее глаза горят огнем. От этой тряски мое тело наклоняется, и, наконец, она притягивает меня к себе.

Думаю, она наблюдала, как я иду по дорожке.

Думаю, она ждала меня.

Иногда мне кажется, что она обращает внимание на то, что происходит вокруг нее. Иногда я начинаю забывать, что она здесь, и, должно быть, все еще заботится обо мне. Когда люди перестают общаться, вы можете только представлять, что они чувствуют. Если это длится долго, то становится статичным. Прямо сейчас, я знаю, что у меня есть мать, которая может заметить, если я не вернусь домой ночью. Конечно, она ничего не может сделать. Но на самом деле, иногда мне очень хочется, чтобы меня наказали или посадили под домашний арест.

— Дженезис, я беспокоилась о тебе. Где ты была? Я не спала всю ночь.

Последний раз мама реагировала так, когда я упала с велосипеда по дороге домой из школы в начале прошлого учебного года. Сумка попала в переднее колесо, и я перелетела через руль велосипеда, приземлившись на подбородок. У меня вся грудь была в крови, и, когда я вошла в дверь, мама вскочила и крепко прижала меня к себе. Как будто она чувствовала мою боль. В тот раз физическую, на этот раз другую. Она была в белом, и испачкала всю свою одежду моей кровью. Мне даже пришлось выбраться из ее объятий и позвать тетю Кайлу, маму Делайлы, чтобы отвезти меня в больницу, так как на тот момент мама еще не начала водить машину. Мне наложили четыре шва. В ту ночь мама приготовила две вазочки мороженого с горой взбитых сливок и шоколадным сиропом Херши. Еще несколько дней я не могла жевать ничего твердого, потому что мой подбородок немного болел. И практически каждый раз мы ели мороженое. Ее «еда» вместо моей.

— Мне надо было позвонить. Извини.

Я говорю это, но много раз я не возвращалась домой, и она так не реагировала.

Когда у меня зажил подбородок, и мне сняли швы, что-то немного изменилось. Просто раньше она была, типа, как здесь. Достаточно, чтобы меня у нее не забрали, но далеко недостаточно, чтобы я стала более ответственна, чем, возможно, была. Вскоре она вернулась на работу в архив в страховое агентство, и тете Кайле пришлось отвечать на наши экстренные вызовы не так часто.

— Что случилось?

Я вдруг очень хочу услышать, как она поет.

— Ничего, — отвечаю я.

Когда-то давно здесь было так спокойно.

— Я знаю, что это неправда.

Я жду, когда погаснет свет. Темно. Дома никого. Я привыкла к тому, что мать внезапно погружается в темноту. Раньше я пыталась включить свет обратно. Щелк, щелк, щелк, вернуть ее обратно в себя.

— Мама, ты в порядке? Тебе что-нибудь нужно?

Но она хотя бы не отключается. Не отступает.

— Ты не должна постоянно заботиться обо мне, — отвечает она.

— Ну, если ты хочешь что-то поесть или…

Она качает головой.

— У меня есть пирог. Там еще много, если ты голодна.

— Я люблю пироги! — говорит Роза. — У тебя здесь лучшая еда. Моя мама в последнее время готовит киноа или зерна чиа. Извините, но пудинг из чиа — это не десерт.

— Чиа? Как питомец Чиа? — спрашивает мама.

— М-м-м, да. Считается, что это безумно здоровая пища.

— У Элли был один из них. Динозавр.

— Мам, мы пойдем ко мне в комнату.

Она кивает. И что с ней теперь делать? Обычно она вялая, и мы живем на автопилоте.

Оказавшись у меня в комнате, Роза падает на кровать.

— Что это было? Я думала, она никогда не беспокоилась, если ты не возвращаешься домой.

— Обычно нет.

— Странно.

— Ага.

Оставив Розу, я иду в ванную. Хоть на секунду мне хочется побыть наедине с собой. Я смотрю на телефон. Даже, не смотрю, а пялюсь. Как безумная. Только сумасшедший будет так смотреть и надеяться на хорошие новости. Что-то, за что можно было бы удержаться. Так как держаться за сказанное я больше не могу. Нет новых слов, нет новых знаков, нет ничего нового. Почему он не позвонил? Ему не интересно, как я? Это ведь не зуб удалить.

В прошлую пятницу, после школы, я ждала Питера, так как он опаздывал на встречу со мной. Но я знала, что было несколько дополнительных репетиций к празднику на день Святого Валентина. В последнее время я была так эмоциональна. Мне хотелось заняться нашей ситуацией и что-то делать. Невозможность сказать обо всем Розе убивала меня. Мне было интересно, заметит ли она какие-нибудь изменения в моем теле. Или они были заметны только мне.

Условием Питера было, что никто не должен об этом знать. Даже один человек, кроме нас, может привести к слишком большой опасности. Он действительно использовал слово опасность. А что мне делать с этим словом? Что мне приходится чувствовать, ведь это мое тело изменилось? Ведь я физически ношу опасность. Как он посмел желать скрыть такую опасность?

Хотя я уважала его желания. На самом деле секреты похожи на лесной пожар. Но если ты не выпустишь его, этот секрет-пожар сожжет тебя.

В понедельник мне станет лучше. В понедельник мне станет лучше. В понедельник я буду в порядке. Так я говорила себе, чтобы продолжать двигаться вперед. Чтобы поддерживать огонь внутри, а также фигуру и кости в равновесии.

Я стояла и ждала. А потом увидела его шагающим по коридору и смеющимся. Он все еще мог смеяться? Он был с Ванессой, и она тоже смеялась.

Мне пришлось принять это. Их дружбу. Они очень тесно сотрудничают в Студенческом Совете. А каждый сам выбирает, какая битва важнее, не так ли? Каждый раз, если он произносил ее имя, у меня на мгновение возникала тошнота. Ванесса предлагает поставить фотоавтомат на танцевальном вечере. Разве это не круто? Или: Я немного опоздаю. Отвезу Ванессу домой и приду. Но, когда я видела их вместе, моя реакция усиливалась в 4 раза.

Питер никогда не считал, что она хочет навредить мне. И меня всегда беспокоило, что он не принимал мою сторону и не мог понять, насколько нам было бы легче, если бы она просто держала рот на замке.

Я стояла на их пути, когда они шли по коридору, и наблюдала, как улыбка сползла с его лица. Мне захотелось поймать ее. Поднять с пола и прикрепить к нему обратно.

К нам.

Она сказала: «Увидимся в понедельник», не глядя на меня.

Но Питер посмотрел на меня. И в его взгляде было: «Нет, ты не увидишь меня в понедельник, потому что у Дженезис другие планы для нас».

Мы с Питером молча подошли к его машине. Нам так необходимо было многое обсудить, но я не пыталась начать этот разговор. Этот разговор никогда не обсуждался, но был все время вокруг нас:

Он: Почему ты не можешь просто выбросить это из головы?

Я: Почему я должна выкинуть из головы то, что она меня предала?

Он: Иногда в истории есть что-то большее.

Я: Я знаю достаточно, чтобы не доверять ей.

И так далее.

Но это был не самый главный разговор.

Я посмотрела на него. Его лицо. Его глаза. Его рот. Наши рты так подходят друг другу. Иногда я могла себе представлять, как целую его вечно.

Как получилось, что все так быстро закончилось?

Огонь распространяется быстро и беспощадно.

Роза стучит в дверь ванной и входит, не дожидаясь моего ответа.

— Боже мой, — говорит она, и я замечаю кровь у себя на бедрах.

— Роза, я хочу побыть одна, пожалуйста?

— М-м-м, ладно, но тебя так долго не было, что я начала беспокоиться.

— Я в порядке.

— Ты выглядишь не очень хорошо.

— Я в порядке.

Роза сжимает губы, поворачивается и уходит. Что значит «быть в порядке»? Мы всегда так говорим. Это нормально, что у меня все складывается таким образом, что становится похоже на небрежный, кровопролитный водоворот?

Привожу себя в порядок.

Я в порядке.

Я в порядке.

Я в порядке.

Повторить фразу три раза, и она сбудется.

АКТ I

СЦЕНА 3

(Сцена происходит в классе.

На сцене учитель собирает бумаги. Студенты входят и занимают свои места.

ПИТЕР выбирает место в первом ряду.

В класс заходит ДЖЕНЕЗИС. И, когда она проходит мимо его стола, он начинает копаться в своем рюкзаке, чтобы избежать встречи глазами. Она садится за ним.

УИЛЛ ФОНТЕЙН входит и садится рядом с ДЖЕНЕЗИС, они начинают разговор. ПИТЕР пару раз украдкой бросает на нее взгляд.

ВАНЕССА входит и садится рядом с ПИТЕРОМ.)

УИЛЛ: Эй, Джен, как дела?

ДЖЕНЕЗИС: Нормально.

УИЛЛ: Что нового?

ДЖЕНЕЗИС: Ты, наверняка, знаешь больше, чем остальные.

УИЛЛ: Все в порядке?

ДЖЕНЕЗИС: Позволь спросить тебя, я что, вернулась в школу полностью изуродованная? Выгляжу как совсем другой человек? Люди смотрят на меня, будто я вся покрыта блевотиной или что-то типа того.

УИЛЛ: Джен, ты все та же красавица.

ДЖЕНЕЗИС: Да ладно, перестань.

УИЛЛ: Что? Ты знаешь, что это правда.

(Продолжают шутливо общаться).

ДЖЕНЕЗИС: Я ничего об этом не знаю.

УИЛЛ: Извини, но ты знаешь, что люди в общем-то ПРИДУРКИ, поэтому просто игнорируй их.

(Некоторые люди поворачиваются в их сторону, когда УИЛЛ произносит слово «придурки»).

(Звенит звонок).

ПРЕПОДАВАТЕЛЬ: Ванесса, не могла бы ты раздать это?

(ПРЕПОДАВАТЕЛЬ пишет на доске фразу: «Магический реализм»).

ПРЕПОДАВАТЕЛЬ (Продолжая): Магический реализм. Кто может сказать мне, что это значит? Кто-нибудь слышал этот термин раньше?

БРЭНДОН: Да, когда вы вчера заговорили об этом.

(Класс смеется. УИЛЛ «дает ему пять»).

ПРЕПОДАВАТЕЛЬ: Тогда у вас не возникнет проблем напомнить нам значение этого выражения, мистер Мур.

БРЭНДОН: Э-э-э, мы не дошли до этого.

(Раздаются смешки).

ПРЕПОДАВАТЕЛЬ: Ладно, тогда, может, кто-нибудь хочет ему помочь?

(Молчание).

ПРЕПОДАВАТЕЛЬ: Что насчет Габриэля Гарсиа Маркеса? Кто это?

(ПИТЕР поднимает руку).

ПРЕПОДАВАТЕЛЬ (Продолжая): Да, Питер, человек культуры и человек класса, спасибо, что спас здесь коллег.

ПИТЕР: Это колумбийский писатель. Он написал «Сто лет одиночества».

(ДЖЕНЕЗИС отрывается от своего рисования).

ПРЕПОДАВАТЕЛЬ: Все верно. Ты читал это произведение, Питер?

ПИТЕР: Нет, но хочу. Я читал «Хроника объявленной смерти».

ПРЕПОДАВАТЕЛЬ: А, да, понимаю, почему ты выбрал эту.

ПИТЕР: Правда?

ПРЕПОДАВАТЕЛЬ: Очень журналистский стиль.

ПИТЕР: Наверно.

ПРЕПОДАВАТЕЛЬ: А там был магический реализм?

БРЭНДОН: Учитель, мы до сих пор не знаем, что это такое.

ПИТЕР: Думаю, в нем происходят какие-то сюрреалистичные вещи в реальном мире. Публичный дом казался каким-то магическим.

БРЭНДОН: Бьюсь об заклад, что публичный дом был магическим.

(УИЛЛ снова «дает пять» ему; ДЖЕНЕЗИС пытается не отвлекаться на клоунов рядом с ней, а сохранить свое внимание на ПИТЕРЕ).

ПРЕПОДАВАТЕЛЬ: Пожалуйста.

ПИТЕР: Я не это имел в виду.

(Некоторые из более развитых ребят смеются над тем, что он девственник).

ПРЕПОДАВАТЕЛЬ: Я понимаю, о чем ты, Питер. Итак, класс, давайте вернемся к тому, что Питер сказал о сюрреалистических деталях в реальном мире. Это ключ к магическому реализму. И мы начнем этот урок с прочтения одного из рассказов Маркеса под названием «Очень старый человек с огромными крыльями».

БРЭНДОН: Звучит сексуально.

ПРЕПОДАВАТЕЛЬ: Используйте время, чтобы прочитать его прямо сейчас и попытайтесь найти сюрреалистичное и реальное в произведении. Вещи, которые кажутся волшебными, и вещи, которые кажутся реальными.

(Класс начинает читать. УИЛЛ крутится, затем поднимает руку).

УИЛЛ: Можно выйти?

(ПРЕПОДАВАТЕЛЬ кивает и указывает на дверь. УИЛЛ поднимает толстовку и наклоняется к ДЖЕНЕЗИС).

УИЛЛ (Продолжая): Не собираюсь слушать всю эту чушь.

(ДЖЕНЕЗИС улыбается и продолжает читать).

(Через некоторое время звенит звонок).

ПРЕПОДАВАТЕЛЬ: Если вы не прочитали до конца, закончите дома. Завтра мы продолжим наш разговор.

(Ученики собирают вещи и уходят. ДЖЕНЕЗИС снова проходит мимо ПИТЕРА. Ванесса задерживается).

ПИТЕР: Привет, Дженезис.

ДЖЕНЕЗИС: О, привет.

(Удар сердца).

ПИТЕР: Тебе понравилась история?

ДЖЕНЕЗИС: Очень.

ВАНЕССА: А мне показалась отвратительной. Это ангельское существо, или кто он там, грязное и вонючее.

ПИТЕР: Вот в том то и дело. Это настоящее и волшебное.

ВАНЕССА: О.

ДЖЕНЕЗИС: Да, довольно круто. Тебе нравится писатель?

ПИТЕР: Да.

ДЖЕНЕЗИС: А сцены в борделе?

(ПИТЕР смеется).

ДЖЕНЕЗИС (Продолжает): Извини.

ПИТЕР: Думаю, автор держит интерес.

ДЖЕНЕЗИС: Похоже на то.

ПИТЕР: Ну…

ДЖЕНЕЗИС: Ну…

ВАНЕССА: Ну... я тоже думаю, что это круто. Мне просто не понравилось, где написано про куриный помет в его перьях и всякое такое.

ПИТЕР: И снова в точку.

ВАНЕССА: Давай, Питер, нам пора на историю.

ПИТЕР: Иди, я сейчас приду.

ВАНЕССА: Но…

ПИТЕР: Мне все равно, если я опоздаю.

ВАНЕССА: Ладно. Ну, пока, ребята.

(Она смотрит на них обоих и уходит. ДЖЕНЕЗИС тоже начинает уходить, но медленно, и ПИТЕР останавливает ее).

ПИТЕР: Ты... ты занята после школы?

ДЖЕНЕЗИС: Ага.

ПИТЕР: О. Ладно. Неважно.

ДЖЕНЕЗИС: Я имею в виду… Ну, я имею в виду, что после уроков должна пойти в больницу повидаться с мамой.

ПИТЕР: Она в порядке? (Пауза) Наверное, это не мое дело.

ДЖЕНЕЗИС: Нет, все нормально. Она в порядке. Я сама заговорила об этом.

(Еще одна пауза).

ПИТЕР: Ладно.

ДЖЕНЕЗИС: Я бы хотела ответить: думаю, я бы не хотела быть занятой.

ПИТЕР: Да?

ДЖЕНЕЗИС: Да.

ПИТЕР: Ладно, мне пора в класс.

ДЖЕНЕЗИС: Да, мне тоже.

ПИТЕР: Могу в другой раз спросить тебя, занята ли ты после школы. Пойдет?

ДЖЕНЕЗИС (Выпалив): Хочешь пойти со мной?

ПИТЕР: В больницу?

ДЖЕНЕЗИС: Извини, это на самом деле довольно странно, не так ли?

ПИТЕР: Не знаю.

ДЖЕНЕЗИС: Не бери в голову. Это была глупая идея.

ПИТЕР: Мне хочется спросить: хочешь, чтобы я пошел с тобой?

ДЖЕНЕЗИС: Думаю, что вроде хочу.

(Удар сердца).

(Они принимают это).

ПИТЕР: Тогда да. С удовольствием поеду с тобой в больницу.

ДЖЕНЕЗИС: Это не радостная сцена.

ПИТЕР: Мы сделаем ее такой. (ДЖЕНЕЗИС неловко переминается.) Тебе не нужно объяснять ничего из того, чего бы не хотелось.

ДЖЕНЕЗИС: Мама не очень хорошо себя чувствует. (Удар сердца) Но она не пыталась покончить с собой. (Еще удар) Извини. Это слишком тяжело? Я знаю, что люди думают.

ПИТЕР: Я ничего не думаю. Встретимся у крыла С после школы.

(Звенит звонок).

ДЖЕНЕЗИС: Мы опоздали.

ПИТЕР: Мне все равно, а тебе?

ДЖЕНЕЗИС: Мне тоже.

ПИТЕР: Хорошо.

ДЖЕНЕЗИС: Если передумаешь, я пойму.

ПИТЕР: Я не передумаю.

(Кивнув друг другу, они на прощание прикасаются пальцами. И, уходя, оба стараются не улыбнуться).

(Свет гаснет. Конец сцены).

ПЕРИОД ВОССТАНОВЛЕНИЯ МОЖЕТ ВАРЬИРОВАТЬСЯ

Я возвращаюсь в комнату. Роза сидит на полу, прислонившись к кровати и что-то печатает в телефоне. Сползаю вниз рядом с ней.

— Ты в порядке? — спрашивает она, положив телефон на ковер экраном вниз.

— В порядке? В порядке. Разве я в порядке?

— Как ты себя чувствуешь? — говорит она. — Как тебе нужно позаботиться о себе?

— Думаю, просто отдохнуть.

Роза меняет тему:

— Можно тебя кое о чем спросить?

— Да.

Она останавливается и смотрит на мой живот.

— Было больно?

— Операция?

— Да.

Было ли это больно? Сейчас все болит. Даже те места, которые физически не пострадали. Я погружаюсь в воспоминания. Щелчок. Скольжение. Напряжение. Звук резиновых перчаток и металлических колес по плиточному полу. Дрожь в коленях и бедрах.

— Тебе не обязательно отвечать.

— Это было быстро.

Роза кивает.

— И определенно это было неприятно. Спазмы. Но на самом деле не такие уж сильные. И все были очень милы.

— Я должна была быть с тобой. А не он.

— Я, типа, хотела сделать это и обо всем забыть.

— Джен, тебе не обязательно все время быть такой сильной. Это нормально, когда люди разговаривают.

Мой телефон вибрирует в сумке. Мы с Розой смотрим друг на друга. Затем я карабкаюсь за ним, чтобы успеть принять вызов.

Должно быть, это Питер. Наконец-то он пытается найти меня. Мы паниковали раньше времени. Мы все знаем, где должны быть. «Я прощаю его, я прощаю его, я прощаю его», — прокручиваю в голове, отчаянно разыскивая мобильник.

Но прежде, чем мои пальцы находят его, вибрация прекращается. Роза забирает у меня сумку и с легкостью достает оттуда телефон, будто он лежал сверху. Она смотрит на пропущенный вызов, потом на меня и качает головой.

Бабушка.

Я знала, что бабушка объявится после того, как я воспользовалась кредитной картой.

Телефон снова звонит у меня в руке, и я отклоняю вызов. Сейчас я не в состоянии. Ничего не могу поделать. Не могу справиться с одиночеством и не могу иметь дело с тем, кто предает меня. Это несправедливо. Сколько, черт возьми, жизненных уроков мне нужно выучить до восемнадцати лет? Такое чувство, будто я что-то знаю. Почему не может Вселенная, или Бог, или тот, кто помогает нам двигаться вперед, дать мне небольшой шанс? Некоторые люди моего возраста никогда не сталкивались со смертью. Никогда не влюблялись. Никогда не разбивались на миллион кусочков.

— Ну, так вы типа... — Роза прерывается, не закончив предложение.

— Что?

— Вы теперь расстались?

И тут я чувствую поражение. Все. Все внутри у меня будто превращается в желе. И откуда-то из самой глубины поднимаются слезы.

— Что случилось? — спрашивает мама, появляясь в дверях.

Но я продолжаю плакать. Плачу, плачу, плачу, пока слез совсем не остается. А потом, клянусь, плачу воздухом. Пока и воздух не заканчивается. Почемупочемупочемупочмупочемупочемупочему?

Я НЕ в порядке.

Я не в порядке, черт подери.

Я.

Не.

В ПОРЯДКЕ.

— Кажется у меня не все хорошо.

— Все хорошо, — говорит Роза и проводит рукой по моим волосам.

Это не так. Я не в порядке. Моя мама здесь. С нами. Она обнимает меня. Слишком много рук, объятий, ртов и…

— Нет, правда, не могу дышать, словно что-то давит мне на грудь. Это сердце. Мое сердце.

— Приготовить тебе чай?

— Не уходи. Не уходи. Не оставляй меня.

— Я здесь, Джен. Я рядом.

— Мы не расстались.

Роза собирает мои волосы в хвост и убирает с моего лица.

— Мы не расстались. Люди не расстаются без разговора, верно? Ведь мы еще вместе, Роза? Это просто ссора или типа того?

— Что случилось, дорогая? — спрашивает мама.

— Это просто ссора, правда? Недоразумение?

Теперь я на ногах.

Роза по-прежнему не отвечает. Она встает передо мной. Мама стоит рядом.

— Я должна пойти к нему домой.

— Не думаю, что это хорошая идея.

— Он нужен мне.

— Джен, он бросил тебя.

Мать дергает меня за ногу как маленькую девочку. Пытается вернуть обратно.

У меня снова звонит телефон.

— Почему моя мать звонит тебе?

— Мам, что ты все еще здесь делаешь? Почему ты выбираешь именно сегодняшний день, чтобы проявить заботу?

— Дженезис, то, что ты говоришь, ужасно, — произносит Роза.

Кому какое дело, если, несмотря на то, что он со мной сделал, я все еще хочу быть с ним? Наши отношения — это нечто большее. Мы выше этого. Я не могу держать это в себе. Не могу. Если я сейчас все не выплесну, то уверена, что взорвусь. Поэтому, когда все крошечные молекулы воды, составляющие мое тело, перемешиваются, нет, взбиваются вместе, даю себе волю. Я превращаюсь в сокрушительную волну прямо на полу своей спальни и все, о чем могу думать, это

бить

все

на

своем пути.

Я толкаю Розу.

Так сильно, как могу.

Она падает на пол.

— Господи, Дженезис!

Роза поднимается.

— Какого хрена ты это сделала?

И я не могу ей ответить. Я не знаю. В данную минуту действительно ничего не осознаю. Ничего. Ни комнату, в которой нахожусь. Ни подругу передо мной. Ни мать на полу. Ни человека в моем теле. Все вместе заворачивается в серые спиральные волны.

— Да что с тобой не так?

Я

Не

В порядке.

Где он?

— Алло?

Мама действительно отвечает на мой телефон?

— Мама!

— Я не уверена. Не знаю, где она была.

— Дженезис, тебе нужно успокоиться.

Затем ко мне тянутся руки, люди говорят, что мне делать. Все жужжит и воет. А я должна найти свой собственный путь. Должна найти свой путь обратно к нему. Мне необходимо поговорить с ним о том, о чем не хочется. Я должна пойти к нему.

Так я и делаю. Выбегаю из дома, оставив Розу и маму в этом непонятном вихре.

АКТ I

СЦЕНА 4

(Сцена происходит в больничной столовой. Очень яркий свет. Несколько посетителей сидят в одиночестве, потягивая кофе или ковыряют кусочки фруктов. ПИТЕР и ДЖЕНЕЗИС несут подносы).

ПИТЕР: Столик на двоих, миледи?

ДЖЕНЕЗИС: Как! Да, спасибо. Может быть, у окна?

(Они оглядываются и смеются).

ПИТЕР: Теперь смотрите сюда, мадам. Мы очень серьезно относимся к декору нашего ресторана, и для того, чтобы вы получили надлежащее впечатление от больничного кафе, мы построили ресторан под землей. Так что, боюсь, посадка около окна на данный момент невозможна. Но, может быть, я могу заинтересовать вас столиком с легким доступом к бару с овощными блюдами?

ДЖЕНЕЗИС: Как скажешь.

(ПИТЕР отодвигает стул для ДЖЕНЕЗИС. Она разыгрывает небольшое колебание).

ДЖЕНЕЗИС: Прости, что не смогла взять тебя с собой.

ПИТЕР: Не извиняйся. В зоне ожидания довольно внушительная коллекция журналов.

ДЖЕНЕЗИС: Прости, что так долго.

ПИТЕР: Все нормально.

ДЖЕНЕЗИС: Прости, что тебе пришлось прийти сюда.

ПИТЕР: Хватит. Ты не заставляла меня приходить сюда. Ты не заставляла меня делать ничего из того, чего бы я не хотел.

ДЖЕНЕЗИС: Зачем ты это делаешь?

ПИТЕР: Что? Пригласил тебя на свидание в этот прекрасный ресторан?

ДЖЕНЕЗИС: Свидание?

ПИТЕР: Признаю, что это не самое обычное первое свидание, но да, это наше первое свидание.

ДЖЕНЕЗИС: Я никогда раньше не была на свидании.

ПИТЕР: Никогда?

ДЖЕНЕЗИС: Нет. Конечно, я тусовалась в компаниях и все такое, но никогда не ходила в кино, ресторан или что-то в этом роде. С парнем.

ПИТЕР: Хорошо, тогда давай проведем его как надо.

ДЖЕНЕЗИС: Как надо?

ПИТЕР: Да. Знаешь, цель первого свидания — узнать человека поближе и посмотреть, подходят ли они друг другу.

ДЖЕНЕЗИС: Откуда ты такой эксперт по свиданиям?

ПИТЕР: Я же говорил тебе. В приемной лежит куча журналов как раз для такого молодого человека вроде меня, чтобы изучить все тонкости свиданий.

ДЖЕНЕЗИС: Думаю, у тебя было достаточно времени, чтобы стать экспертом.

ПИТЕР: На самом деле я не эксперт.

ДЖЕНЕЗИС: О.

ПИТЕР: Давай поиграем в игру «Двадцать вопросов».

ДЖЕНЕЗИС: Например, это больше, чем хлебница? Такие двадцать вопросов?

ПИТЕР: Давай сделаем версию «первое свидание».

ДЖЕНЕЗИС: Ты придумал это.

ПИТЕР: Конечно. Что такое хлебница?

ДЖЕНЕЗИС: Понятия не имею.

ПИТЕР: Сколько тебе лет?

ДЖЕНЕЗИС: Ладно, что за вариант «Первое свидание»?

ПИТЕР: Ты спрашиваешь меня что угодно, и я должен ответить. Потом я спрашиваю тебя. И так далее, до двадцати вопросов.

ДЖЕНЕЗИС: Не знаю, хорошая ли это идея.

ПИТЕР: Почему нет?

ДЖЕНЕЗИС: Не знаю.

ПИТЕР: Гарантирую конфиденциальность.

ДЖЕНЕЗИС: Ты адвокат или типа того?

ПИТЕР: Мой отец — адвокат. Но ты не волнуйся. Мы не станем глубоко копать. Позже у нас будет достаточно времени для более откровенного разговора.

ДЖЕНЕЗИС: Что ты хочешь знать обо мне?

ПИТЕР: Подожди, ты готова начать?

ДЖЕНЕЗИС: Думаю, да.

ПИТЕР: Ладно, тогда давай начнем с простого. Если бы прямо сейчас можно было бы съесть что угодно, а не этот увядший салат «Айсберг», к которому ты не притронулась с того момента, как мы сели, что бы это было?

(ДЖЕНЕЗИС задумывается).

ПИТЕР: Говори первое, что приходит тебе в голову.

ДЖЕНЕЗИС: Ладно. Индийская еда из Карри в городе.

ПИТЕР: Хорошо.

ДЖЕНЕЗИС: С моим папой.

(ПИТЕР кивает. Они сидят мгновение).

ДЖЕНЕЗИС: На Манхэттене целая улица индийских ресторанов. С рождественскими огнями и хозяевами, стоящими на тротуаре даже зимой и пытающимися заманить вас внутрь. Отец возил нас туда. Он позволил нам с сестрой выбрать ресторан. Мой выбор исходил из того, у кого на вывеске был наиболее острый перец. Мы с Элли смеялись, когда официант предлагал нам вино. И еда, ну, как мне кажется, самая вкусная, какую я когда-либо пробовала.

ПИТЕР: Твой ответ гораздо лучше, чем я ожидал.

ДЖЕНЕЗИС: Ожидал худшего?

ПИТЕР: Это и есть прелесть двадцати вопросов. Ладно, твоя очередь спрашивать.

ДЖЕНЕЗИС: Я могу задать тот же вопрос?

ПИТЕР: Конечно, если хочешь.

ДЖЕНЕЗИС: Ладно, что бы ты сейчас съел? Или тебя устраивает это блюдо с куриными палочками?

ПИТЕР: Ты уже задала свой вопрос.

ДЖЕНЕЗИС: Что?

ПИТЕР: Ты сказала: «Могу ли я спросить то же самое?» Это вопрос.

ДЖЕНЕЗИС: Так не честно.

ПИТЕР: Я шучу. Мой ответ не столь прекрасен, как твой.

ДЖЕНЕЗИС: Ну и что?

ПИТЕР: Я бы предпочел пиццу.

ДЖЕНЕЗИС: Это так по-мальчишески.

ПИТЕР: Виновен по всем пунктам обвинения.

ДЖЕНЕЗИС: Я тоже люблю пиццу.

ПИТЕР: Хорошо, тогда у тебя есть работа.

ДЖЕНЕЗИС: Какая работа?

ПИТЕР: Пока мы болтаем, твои должностные обязанности прорабатываются.

ДЖЕНЕЗИС: Мне не нужна работа.

ПИТЕР: О.

ДЖЕНЕЗИС: Нет. Извини. Не так. Я не могу забыть, где сейчас нахожусь. Просто был наплыв реальности.

ПИТЕР: Я знаю. Мне жаль.

ДЖЕНЕЗИС: Давай продолжим игру.

ПИТЕР: Ты уверена? (Она кивает) Ладно, тогда у нас третий вопрос.

ДЖЕНЕЗИС: Да.

ПИТЕР: Это лучшее свидание, на котором ты была?

ДЖЕНЕЗИС (Улыбаясь): Да. Это твое первое свидание?

ПИТЕР: Второе. Первое было в 6 классе, когда я блеванул на Лидию Пинкетт во время катания на карусели.

ДЖЕНЕЗИС: Я помню Лидию Пинкет.

ПИТЕР: После этого она бросила меня.

ДЖЕНЕЗИС: Как быстро. Мы с тобой учились в одном классе, а я даже не знала, что вы были вместе.

ПИТЕР: Быстро и яростно.

ДЖЕНЕЗИС: Ого.

ПИТЕР: Не суждено. Какая твоя любимая книга?

ДЖЕНЕЗИС: «Бойня номер пять». Какой твой любимый цвет?

ПИТЕР: Синий.

ДЖЕНЕЗИС: Мальчик, который любит пиццу и синий цвет.

ПИТЕР: Я полный стереотип.

ДЖЕНЕЗИС: Сомневаюсь в этом.

ПИТЕР: Кем ты хочешь быть, когда вырастешь?

ДЖЕНЕЗИС: Понятия не имею.

ПИТЕР: Серьезно?

ДЖЕНЕЗИС: Абсолютно.

ПИТЕР: Ну, что ты любишь делать?

ДЖЕНЕЗИС: Теперь моя очередь задавать вопрос.

ПИТЕР: Справедливо. Валяй.

ДЖЕНЕЗИС: Кем ты хочешь быть, когда вырастешь?

ПИТЕР: Ты так и будешь повторять мои вопросы?

ДЖЕНЕЗИС: Возможно. Если они мне понравятся.

ПИТЕР: Придется принять это во внимание, когда я задам свой следующий вопрос.

ДЖЕНЕЗИС: Мне стоит бояться?

ПИТЕР: О, да, бойся. Журналист, вот кем я хочу быть, когда вырасту.

ДЖЕНЕЗИС: В газете?

ПИТЕР: Что за газета? Как в былые времена, когда люди привыкли читать новости, напечатанные на бумаге?

ДЖЕНЕЗИС: Не уверена, что что-то выйдет.

ПИТЕР: Так быстро? Ну, по крайней мере, это длилось дольше, чем мое свидание с Лидией Пинкетт.

ДЖЕНЕЗИС: У нас так всегда будет.

ПИТЕР: Назови три вещи, которые ты любишь делать.

ДЖЕНЕЗИС: Это три вопроса.

ПИТЕР: Нет, только один.

ДЖЕНЕЗИС: Ну…

ПИТЕР: Думаю, ты любишь читать.

ДЖЕНЕЗИС: Почему?

ПИТЕР: Я видел, как ты читала в школе.

ДЖЕНЕЗИС: Это хороший способ ни с кем не общаться.

ПИТЕР: Ясно. Так тебе нравится чтение или это просто побег?

ДЖЕНЕЗИС: Это слишком много вопросов.

ПИТЕР: Знаю. Вернемся к первоначальному вопросу. Три вещи, которые ты любишь делать.

ДЖЕНЕЗИС: Ладно, итак. Я люблю читать. Не просто замкнуться. Также люблю плавать в океане. И мне нравится... театр. Ну, раньше нравился.

ПИТЕР: Да уж, вообще не сработает.

ДЖЕНЕЗИС: Что?

ПИТЕР: Девушка, которая читает для удовольствия, любит пряную еду, океан, театр, и жить свободно, не беспокоясь о будущем?

ДЖЕНЕЗИС: К чему ты это?

ПИТЕР: Ты — не стереотип.

ДЖЕНЕЗИС: И что ты думаешь?

ПИТЕР: Если тебе интересно, я мог бы рассказать.

ДЖЕНЕЗИС: Давай продолжим.

ПИТЕР: Чья очередь?

ДЖЕНЕЗИС: Моя. Ты веришь в Бога?

ПИТЕР (Раздумывая над вопросом): Да, верю.

ДЖЕНЕЗИС: Понятно.

ПИТЕР: Это проблема?

ДЖЕНЕЗИС: Это твой вопрос?

ПИТЕР: Да.

ДЖЕНЕЗИС: Нет.

ПИТЕР: Хорошо.

ДЖЕНЕЗИС: Так ты веришь, ну, в эволюцию?

ПИТЕР: Конечно! Ты думаешь, что никто из христиан не верит в эволюцию?

ДЖЕНЕЗИС: Нет… я… извини. Но ты веришь в ад?

ПИТЕР: Да. Ты веришь в Бога?

ДЖЕНЕЗИС: Не уверена.

ПИТЕР: Агностик?

ДЖЕНЕЗИС: Да. Это проблема для тебя?

ПИТЕР: Это твой вопрос?

ДЖЕНЕЗИС: Да.

ПИТЕР: Нет.

ПИТЕР: Почему ты не рассказала мне, как твоя мама оказалась в больнице?

ДЖЕНЕЗИС: Я думала, мы не станем углубляться.

ПИТЕР: Ты не должна отвечать.

ДЖЕНЕЗИС: У нее была плохая реакция на некоторые лекарства.

ПИТЕР: На какие?

ДЖЕНЕЗИС: На новые успокоительные. Они думали, что она пыталась покончить с собой. В какой-то момент я тоже на секунду так подумала. Элли нашла ее. Мама не делала этого. Но не так-то просто вытащить кого-то из психушки.

ПИТЕР: Ничего себе. Тяжело.

ДЖЕНЕЗИС: Да уж, нелегко.

ПИТЕР: Надо думать.

ДЖЕНЕЗИС: На самом деле, сейчас очень напряженное время.

ПИТЕР: Согласен с тобой.

ДЖЕНЕЗИС: Что насчет тебя?

ПИТЕР: А что насчет меня?

ДЖЕНЕЗИС: У тебя есть такой, как бы это сказать... багаж?

ПИТЕР: Так я сказать не могу, но я не идеален.

ДЖЕНЕЗИС: Это то, чего ты хочешь?

ПИТЕР: Это твой вопрос?

ДЖЕНЕЗИС: Да.

ПИТЕР (Взяв ее руки через стол): Да. Очень.

(Свет гаснет. Конец сцены).

ВОЗМОЖНЫ СУДОРОГИ

Я по снегу тащусь в Саут-Поинт, где живет Питер. Летом это легкая прогулка, но сейчас мне кажется, что я пытаюсь пробить барьер, сквозь который мне не следует проникать. У меня все горит. Разрывается. Толкает вперед. В морозном холодном воздухе меня окружают пузырьки крови, наполненные жаром. И вот стою возле белого забора, окружающего идеальный маленький дом Питера и его совершенную маленькую семью. Я смотрю на тени, отраженные в окне его комнаты. Я не вижу его грузовика, припаркованного снаружи, но все равно подхожу к входной двери.

Открывает младший брат Питера. Сейчас он выше меня, вытянулся за осень. Его грязные светлые волосы торчат сзади, будто он лежал на спине. Он выходит ко мне на крыльцо, держа дверь приоткрытой чуть позади него, и смотрит из стороны в сторону, избегая взгляда со мной.

— Привет, Джимми.

— Привет.

— Твой брат дома?

Он опускает глаза и смотрит на свои голые ноги, которые, должно быть, замерзли на улице.

— Нет.

Я стараюсь заглянуть ему за спину.

— Клянусь! Сама можешь посмотреть!

Он распахивает дверь шире, и я вижу телевизор. На экране какое-то шоу экстремальных видов спорта. На журнальном столике разбросаны снеки. Огромная серая кошка сидит на спинке дивана, облизывая лапы. Она останавливается и смотрит на нас с застывшей в воздухе лапой.

— Где он?

Все, что Джимми может сделать, это встряхнуть головой и прикрыть дверь обратно.

— А ваша мама дома?

— Нет, я один. — Он снова распахивает дверь. — Серьезно!

— Где твоя мама?

Я чувствую себя частным детективом или типа того. Пытаюсь сломить этого бедного парня, который явно не хочет быть вовлеченным.

— Вообще-то, она работает.

Работает. Занятая миссис Сейдж с ее пропагандистским сообществом и церковными группами, с ее благотворительными вечерами и обедами. Работа. Питер всегда говорил мне, что у меня узкий взгляд на нее: она на самом деле делала много хорошего для общества, а я была слишком жестока с ней. Я жестока с ней? Забавно.

— Что сегодня?

— Волонтерство.

— Где?

— Эсбери-Парк, — он глубоко дышит и смотрит вниз, в пол. — Джен, я буду скучать по тебе.

— Скучать по мне?

Я понимаю, что означают его слова, и не знаю, смогу ли вынести, услышав это именно от Джимми Сейджа. И все же я пересиливаю себя.

— Мне жаль, что он так поступает.

Мне хочется выжать из этого парня все ответы. Настоятельно потребовать, чтобы он рассказал то, что мог подобрать из подслушанных разговоров или, возможно, даже то, что Питер сказал непосредственно ему. Но я просто спрашиваю:

— Не мог бы ты сказать мне, где он?

— Этого я не знаю, но... — и это последнее «но» он тянет, будто падает с обрыва. Н-о-о-о-о-о-о-о-о…

Может, мы падаем вместе.

— Что «но»?

Со стороны я могу показаться спокойной, но уверяю вас, когда прыгаю с этой скалы и теряю высоту, в моей груди нарастает безумное давление.

— Я знаю, что он с Ванессой.

И я падаю в холодную, твердую грязь.

Джимми неловко и свободно обнимает меня. Мне не хочется признаваться, что приехать сюда было плохой идеей. До того, как я подошла к этой двери, у меня было тело. Теперь же я — месиво из поломанных костей.

Я поворачиваюсь, чтобы уйти, но он хватает меня за руку. Я оборачиваюсь.

— Дженезис?

— Да?

Он делает еще один глубокий вдох, а затем говорит:

— Элли когда-нибудь вернется домой?

— Не уверена в этом, Джимми.

Джимми отбрасывает этот ответ, будто он знал, что я отвечу именно так. А потом выпрямляется.

— Я скучаю по ней.

Я помню, как оба они были странными научными детьми, которые собирали жуков и изучали их. Они были так взволнованы, когда нашли американского жука-нефтяника. Они оба получили волдыри от какого-то химического вещества, которое эти жуки выделяют при раздражении.

— Она очень счастлива в городе с бабушкой и дедушкой.

Он кивает.

— Думаю, я тоже был бы счастлив.

— Так много тараканов нужно изучить.

— Знаешь, тараканы могут жить неделями без головы? — говорит он, улыбаясь мне во весь рот.

— Это отвратительно.

— Может быть, в следующий раз, мама отвезет меня в Музей Естественной Истории, и я увижу ее.

— Возможно.

Я скучаю по Элли. Скучаю по тому, как она думала, что пончики пахнут муравьями, и как она никогда не хотела чистить зубы, и как она всегда хотела смотреть старые детективные фильмы вместо мультиков.

— Когда она в следующий раз приедет, я дам знать тебе, договорились?

Он кивает.

— Хочешь, я скажу Питеру, что ты приходила?

Я пожимаю плечами, потому что действительно не знаю. Питер чувствуется призраком.

— Эй, Джимми.

— Да?

Позаимствовав реплику у Уилла Фонтейна, я говорю:

— Парень, не воспринимай никакое дерьмо из общества.

Он снова улыбается, и я ухожу.

Роза сидит в машине на обочине подъездной дорожки. Она приехала сюда вслед за мной.

— Если ты пойдешь пешком, у тебя будет пневмония. Пожалуйста, не упрямься и позволь мне отвезти тебя домой.

И тогда я снова чувствую приближение лавины слез, но пытаюсь побороть себя. Мне удается это с трудом. Я должна перестать жалеть себя. Мы молча сидим в машине. Восстанавливаем дыхание. Мое дыхание? Восстанавливаем мои кости обратно после падения. На дорогу перед нами въезжает машина.

Я наклоняюсь, чтобы меня не было видно.

Спрятав голову между колен я говорю:

— Кто там? Это он? Он нас видит?

— Это не он.

Зачем мне от него прятаться? Я пришла сюда поговорить с ним. Поднимаю голову, но слишком рано. Машина не двигается. Она стоит в нижней части подъездной дорожки, как хищник в ожидании добычи. Или пытается выяснить, какие преследователи припаркованы перед домом. Но это точно не грузовик Питера.

— Поехали! Поехали!

Роза резко газует, чтобы слинять подальше от обочины. Пронзительный звук, похожий на скрежет, звучит в моих ушах, когда я глазами встречаюсь с человеком на водительском сиденье: миссис Сейдж. Она прищуривается, чтобы рассмотреть сквозь отражение в стекле, кто сидит за рулем. Наши взгляды встречаются, и, в тот момент, как мы отлетаем, несомненно оставляя искры, она узнает меня, и ее глаза расширяются.

— Роза! Зачем ты это сделала?

— На самом деле я не думала, что это может случиться! Я думала, такое бывает только в кино. Думаешь, типа, я знаю, как сваливать?

Я оглядываюсь и смотрю, как машина миссис Сейдж становится все меньше и меньше, пока мы не поворачиваем за угол и не выезжаем на главный бульвар.

А потом мне хочется сжаться внутри своего унижения.

— Куда мы направляемся? — спрашивает Роза у меня.

— Можем поехать к океану? Мне сейчас это так нужно.

И мы едем туда. Возвращаемся в мой район и сворачиваем к пляжу.

Ближе к воде поднимается ветер. Он скользит по моим ушам, будто я в чьем-то выдохе бегу сломя голову. Мы пролезаем под ограждением, проходим набережную и заснеженные дюны. Я знаю, что есть тропинка, и нам не следует идти по дюнам, но сейчас я могу идти только прямо.

Прямо по курсу.

Наши кроссовки скрипят по снегу, засыпавшему песок. Идем туда, где вода набегает на снег, а потом возвращается обратно в океан. Я пристально всматриваюсь в серое и синее, пока не перестаю понимать, где заканчивается океан, а где небо, облака, земля и пространство захватывают свою власть.

Роза обнимает меня за талию и прижимается ко мне сбоку. Как интересно, с ней я чувствую себя по-другому. Все изменилось. Мое тело, когда я была беременна: например, моя грудь увеличилась почти в два раза. Но теперь она сдулась. Вернулась к тому, какой была. Снова поднимается ветер, разметав волосы Розы по лицу. Она поправляет их. Я закрываю глаза и чувствую, как мои волосы хлещут меня по щекам.

Миссис Сейдж знает, что случилось? Почему мы расстались?

Мы продолжаем смотреть вперед. Туда, за океан, где все сливается в серое.

— А помнишь, мы писали имена мальчиков на песке и наблюдали, как волны смывали их в океан? — спрашивает Роза.

Я не отвечаю, но помню.

— Что там произошло, Джен?

— Ничего.

Океан ничего не ждет от меня. И это мне нравится в нем больше всего.

— Ничего?

— Как думаешь, миссис Сейдж видела нас?

— Н-у-у-у, кажется, мы разбудили всех соседей.

— О боже.

— Ничего страшного, Джен.

— Думаешь, это не имеет большого значения? То, что мы так сильно перепсиховали и сбежали от женщины, которая итак уже думает, что я сумасшедшая?

— Ты права. Это было ужасно.

Мы какое-то мгновение молча обдумываем, а потом обе одновременно разражаемся смехом.

— Такое дерьмо действительно происходит только в кино.

— Добро пожаловать в мою жизнь. Хотя мне не кажется, что это кино. Скорее, трагическая постановка.

— Да, это больше похоже на правду. Что произошло до того, как мы слиняли?

— Джимми сказал, что сожалеет, что Питер так со мной поступает.

— Как?

— Расстается со мной, наверно. Он также сказал, что сейчас Питер с Ванессой.

Роза поднимает брови.

Я сижу на песке. Холодно и мокро, но мне все равно. Потом меня будто что-то ударило:

— Думаешь, они с Ванессой вместе?

— Честно говоря, не знаю. Хотя я их видела.

— Правда?

Это холоднее, чем земля подо мной.

— Не знаю, Джен. У нее всегда были скрытые мотивы. Ты же знаешь.

— Я не связала это вместе. Например, что она рассказала историю о моем отце, чтобы рассорить нас? Настроила его мать против меня, чтобы ослабить наши отношения? Чтобы она могла действовать? Это безумие.

— Кто знает? Может, и так, а, возможно, нет. Хотя это довольно бессовестно.

В этом есть смысл. Вполне логично, что, если бы Ванесса выдала мой самый темный секрет, это заставило бы Питера выбрать свою семью и их убеждения насчет меня. И тогда она будет там, чтобы поймать его? Это параноидальная психическая фигня? Или как?

Роза берет ракушку и зачерпывает ею песок.

Я знаю, что он нравился Ванессе раньше, еще до того, как мы начали встречаться. Знаю, что когда мы стали вместе, ее это ранило. Но ведь прошло столько времени с тех пор!

Я встаю и сильнее натягиваю свой капюшон.

— Хотя, может, и нет, — говорит Роза. — Иногда люди не так расчетливы. Иногда ты не предполагаешь, какой ущерб собираешься причинить. Люди не думают.

Ванесса предполагает. И думает. А с ее сладкой, как пирожное, внешностью, ее никто не заподозрит. Она просто относится к тому типу девушек, которую одобрила бы миссис Сейдж. Из хорошей семьи. Многообещающее будущее. Неужели такой план действительно сработал бы? Неужто она достаточно долго копала под меня, и он просто сдался? Разве я так сильно манипулировала, что ему потребовалось прийти в какое-нибудь место попроще, безопаснее, привычнее? Она сделает его счастливее?

А теперь я отпускаю это. Гнать мысли о нем из головы.

Мы возвращаемся снова через дюну. Проходим новые квартиры на побережье, затем более ветхие дома. Где люди разрушаются и просто продолжают надеяться. Мы идем молча и проходим мимо машины Розы. Она со мной не спорит. До моего дома отсюда идти недалеко. Все, чего мне хочется, это забраться в постель и забыть сегодняшний день. И вчерашний. И позавчерашний. Забыть, что телефон не звонит. Забыть о Питере и Ванессе, где бы они ни находились. Забыть о старых друзьях с жестокими планами. Забыть, что завтра я должна вернуться в школу. Не могу представить, как выглядят коридоры школы, как выглядят классы, где у меня проходят уроки. Все места, где мы были с Питером, стерлись из моей памяти.

Когда Питер вошел в мою жизнь, он залатал все пробелы, оставшиеся от других людей. Элли только что переехала. Мама была словно зомби. А он был уютный. Веселый. Легкий. Нормальный. Хотя я больше не понимаю, что это значит. Потому что думаю, нормальные люди не поступают так, как он вчера, когда оставил меня одну.

Теперь, когда он ушел, я знаю, что под его лоскутной работой ничего не исцелилось. И нигде нет никаких рекомендаций о том, что делать, когда ваш отец умирает, а затем ваш парень оставляет вас в Центре Планирования Семьи, пока вы делаете аборт. Где эти рекомендации? Как возможно, что я все еще хочу быть с ним? Кто скажет мне этого не делать?

Не мама. Она все еще тоскует по призраку.

Возможно, Роза.

Делайла, наверное, если я подскажу ей.

Я думала, что хочу нормального. Думала, у Питера и его семьи все нормально. Думала, это могло решить все. Теперь я просто хочу построить свою версию, что такое «нормально». И пересмотреть направления, куда идти и где поворачивать, когда все превращается в дерьмо.

АКТ I

СЦЕНА 5

(Сцена происходит в переполненном коридоре средней школы, между уроками. Студенты проходят, достают учебники из шкафчиков, собираются вместе, болтают, дурачатся и так далее. Все это непрерывно происходит вокруг главного действия.

На сцене ПИТЕР что-то ищет в своем шкафчике. Он все достает и сваливает кучей на пол. Понятно, что он не может найти то, что ищет.

ДЖЕНЕЗИС выходит на сцену справа, проходит мимо него, останавливается, оглядывается и секунду наблюдает. Пытается жестами привлечь его внимание, но он поглощен содержимым своего шкафчика.

Девушка отворачивается, и в этот момент ПИТЕР находит то, что ищет. Он запихивает все обратно в шкафчик, закрывает его, затем поворачивается и с облегчением прислоняется к стене.

Теперь он видит спину уходящей ДЖЕНЕЗИС).

ПИТЕР: Эй! Дженезис!

(Она оборачивается. Они улыбаются и робко подходят друг к другу).

ПИТЕР: Привет.

ДЖЕНЕЗИС: Привет.

ПИТЕР: Ты спешишь?

ДЖЕНЕЗИС: Э-э-э. Нет. Да.

ПИТЕР: Ладно. (Удар сердца) Как твоя мама?

ДЖЕНЕЗИС: Нормально. Без особых изменений. Но сегодня может выйти. Мои дедушка и бабушка добиваются этого.

ПИТЕР: Хорошо.

ДЖЕНЕЗИС: Надеюсь.

ПИТЕР (Неловкая пауза): Понятно. Я просто хочу сказать.

ДЖЕНЕЗИС: Что?

ПИТЕР: Ты мне нравишься.

(Пауза).

(ДЖЕНЕЗИС не понимает, как реагировать).

ПИТЕР (Продолжает): Это так. Мне плевать, кто что думает.

ДЖЕНЕЗИС: Люди уже об этом думают?

ПИТЕР: Нет, не в этом смысле.

ДЖЕНЕЗИС: Ладно.

ПИТЕР: Ты выглядишь скептически.

(Мимо проходит РОЗА, и разговор прерывается).

РОЗА: Джен! Я искала тебя! Где ты пряталась? О, привет, Питер.

ПИТЕР: Привет, Роза.

(Еще одна неловкая пауза).

РОЗА: Я... вам помешала?

ДЖЕНЕЗИС и ПИТЕР: Нет. Да, вроде того.

ДЖЕНЕЗИС: О.

РОЗА: Джен?

ДЖЕНЕЗИС: Иди вперед. Я сейчас догоню.

(РОЗА подозрительно смотрит, но все равно поворачивается и уходит).

ДЖЕНЕЗИС (Продолжает): (Обращаясь к Розе): Займи мне место.

(Обращаясь опять к Питеру): Итак.

ПИТЕР: Итак.

ДЖЕНЕЗИС: Я не понимаю. Это так неожиданно.

ПИТЕР: Ты правда думаешь, что это неожиданно?

ДЖЕНЕЗИС: Э-э-э… да. Я не в твоем вкусе.

ПИТЕР: Что ты знаешь о моем вкусе?

(Пауза).

ДЖЕНЕЗИС: Ничего. Но думаю, что это не так уж сложно.

ПИТЕР: Отдай себе должное.

ДЖЕНЕЗИС: Ты говоришь, как экстраординарный проповедник-консультант Мисс Карен.

ПИТЕР: Должно быть, она читает те же модные журналы, что и я в залах ожидания. Я просто... ну, я… вчера мне было очень весело.

(ДЖЕНЕЗИС пытается скрыть, что ей очень нравится то, что он говорит).

ПИТЕР (Продолжает): Если бы мы были в начальной школе, я бы попросил тебя быть моей девушкой.

ДЖЕНЕЗИС: Я не…

ПИТЕР: Но я не собираюсь. В журналах также написано и другое — попытаться потусоваться снова, чтобы увидеть, нравимся ли мы друг другу. Наше свидание было не только веселое, но еще и познавательное.

ДЖЕНЕЗИС: Сегодня мне нужно помочь маме обустроиться.

ПИТЕР: Тогда, когда будешь готова.

ДЖЕНЕЗИС: Я не могу сделать это.

ПИТЕР: Не можешь сейчас? Или не можешь вообще?

ДЖЕНЕЗИС: Не знаю.

ПИТЕР: Ладно.

ДЖЕНЕЗИС: Это действительно неудачное время.

ПИТЕР: Знаю. Но я здесь. И буду ждать, когда ты будешь готова.

(Свет гаснет. Конец сцены).

ИЗБЕГАЙТЕ ФИЗИЧЕСКОЙ НАГРУЗКИ

Сегодня школа.

Каким-то образом прошлой ночью мне удалось удержаться, чтобы не позвонить Питеру.

Так или иначе, он тоже не позвонил мне.

Странно, но это было намного проще.

Почему сегодня я не могу идти по коридорам как обычно? Мы могли бы встретиться лицом к лицу и больше никогда не вспоминать эти последние дни, после которых все рассыпалось на мелкие частицы и стало превращаться в новые образы, с которыми мы не знаем, как справиться.

Хочу вернуться в прошлое, когда он крепко обнимал меня, и все было таким надежным. Когда он держал меня, несмотря ни на что, даже на землетрясение.

Вжав голову в плечи, проскальзываю в класс, где первый урок — Консультация, и самым коротким путем направляюсь к последней парте в углу. Я вижу Венди из Макдоналдса, она улыбается мне. Наверное, я улыбаюсь в ответ, но не уверена насчет того, что происходит с моим лицом. Все внимание сосредотачиваю на книге «Бойня номер пять», моей палочке-выручалочке, когда не хочу ничего вокруг замечать. Иногда легче столкнуться с бомбардировками в Дрездене, чем со старшей школой.

На переменах никто ничего не говорит мне, но спиной я чувствую взгляды, направленные вслед. Они словно прожекторы. Когда ты ослеплен, а зрители видят тебя совершенно ясно. Зачем они смотрят? Что они знают? Я опускаю голову.

И тут сталкиваюсь с Розой. Буквально натыкаюсь на нее.

— Джен! Эй! Торопишься?

Примерно минута уходит у меня на то, чтобы сосредоточиться и понять, что я снова могу отчетливо видеть.

— Я не видела тебя весь день, сумасшедшая. Ты избегаешь меня?

— Нет.

Она хватает меня за руку и ведет в кафе. Сегодня пицца. Обычно Роза приносит обед из дома, но день пиццы в школе для нее словно праздник. Перерыв между бурым рисом и сырыми овощами, что обычно кладет ей мать. Видимо, у всех тоже самое, потому что очередь в два раза длиннее обычного.

Не хватает лишь одного конкретного любителя пиццы.

— Он здесь? — спрашиваю я шепотом. Вокруг нас толпятся только первокурсники, так что я не очень беспокоюсь о том, что кто-нибудь подслушает, но, чтобы обезопасить себя, мне необходимо уточнить. Роза потеряно осматривает помещение.

— Кто?

— Не глупи.

Она неожиданно поворачивается и натыкается на меня.

— Роза, кого ты ищешь? — спрашиваю я.

— Никого, — отвечает она слишком поспешно.

— Если ты заметила кого-то, кого я предпочла бы не видеть, пожалуйста, можешь просто сказать мне?

— Горизонт чист.

Я продолжаю рассматривать людей вокруг и вижу, как в кафе входит Уилл Фонтейн. Он поворачивает голову в мою сторону, а затем подходит. В руках у него скейтборд с надписью «Кости» на внутренней стороне доски. Сейчас мне абсолютно не хочется терпеть стервозное отношение Розы к этому парню. Жаль, что в кафе нет никого из его друзей, чтобы он мог пообщаться с ними вместо меня.

— Эй, девчонки?

— Привет, Уилл, — говорю я, меняя тему.

— Привет, — Роза тоже включается в беседу.

Они кивают друг другу и улыбаются.

— Джен, мне так жаль, — говорит он.

— Ты о чем?

Он открывает рот, подбирая слова и бросая торопливый взгляд в сторону Розы.

— Ну, я слышал, вы с Питером расстались. Думал, вы, ну, типа, поженитесь или что-то в этом роде.

— Мы не расстались.

Отрицание. Отрицание. Отрицание.

— О.

Кто-то сзади бормочет, чтобы мы двигались вперед к кассе.

Уилл просит буфетчицу еще три кусочка в дополнение к двум положенным на каждого студента. Она с ворчанием дает ему один.

— Это потому, что она сама хочет съесть дополнительные, — говорит Уилл, и Роза хихикает. Я смотрю на нее, а затем на оранжевый соус, намазанный на наши прямоугольные ломтики. Почему она такая дружелюбная?

Уилл с нами идет к столику, за которым мы обычно сидим. Он присоединяется к нашей компании умных и непокорных творческих единомышленников. Люди, которые поставили Ванессу в неловкое положение, когда Роза привела меня в этот мирок, наполненный синими волосами и черной одеждой, и предпочитающий Смитов поп-звездам. Уилл одним махом запихивает последние кусочки в рот и прощается с нами. Затем несколько секунд прыгает на скейтборде, пока мистер Падилла не выгоняет его.

— Что это было? — спрашиваю я Розу.

— О-о, они всегда пытаются забрать у него доску.

— Нет, не это.

— Ты о чем? — Ерзает она на скамейке.

— Расстались? Так все говорят?

Роза пожимает плечами. Но она должна знать. Я рассматриваю лица сидящих за столом. Что они знают? Они говорят и смеются над шутками, и время от времени бросают на меня сочувствующие взгляды. Только Анжали, с кем я играла в пьесе в девятом классе, спрашивает, все ли в порядке. Роза берет на себя роль докладчика.

— Сегодня мы не говорим о Питере или о чем-либо, связанном с ним.

Я не знаю, когда мы это решили, но пусть будет так.

Наш столик обсуждает предстоящие танцы. Я знаю, что Питер в организационном комитете. Мы должны были пойти туда вместе. Все за столом согласны, что танцы — это глупо.

Все, кроме Стиви. Он, напротив, выйдет на сцену, чтобы, как обычно, приударить за Розой. Хотя мы итак каждый день вынуждены наблюдать это.

— Роза, моя милая Роза, ты ведь хочешь пойти на танцы, не так ли?

— Я только что сказала, что танцы — это глупо.

Чем больше она говорит Стиви такие вещи, тем больше растет его неуправляемая страсть к ней. По крайней мере, так он говорил раньше.

— Но с правильным парнем, может, ты заговоришь по-другому? Танцевать под другой ритм? — Он облизывает пальцы и приглаживает брови, затем двигает ими вверх-вниз, как персонаж из мультфильма. — Ты позволишь мне относиться к тебе как к Королеве Бала?

Она закатывает глаза и засовывает кусочек корки в рот.

— Не отказывайся. Это будет потрясающе. — Стиви издает пукающие звуки подмышкой. Видно, люди делают так не только в фильмах восьмидесятых годов.

— Очаровательный Стиви, — говорит Анжали.

— Как только будешь готова, моя принцесса. Как только будешь готова. Итак, Дженезис! Что с Ванессой? — ляпает Стиви.

— О чем ты?

— По слухам, она слишком близко подбирается к твоему дорогому бывшему, чтобы утешить его.

Во фразе Стиви несколько моментов заставляют меня почувствовать себя, будто я сделана из фарфора, и кто-то медленно и методично фигурным молотком стучит по моей коже. Стиви, который так раздражает звуком пукающей подмышки, уже называет Питера моим бывшим? И сообщает мне информацию, которая, по всей видимости, известна всем?

— О чем ты?

— Ни о чем, Джен. Ты знаешь, как люди любят распускать слухи, — вмешивается Роза. Роза, моя лучшая подруга, говорит мне такое. Лучшая подруга, она должна сообщать мне о возможных слухах, которые, ну, я не знаю, могут подтвердить мою самую сильную паранойю, а также самым непосредственным образом повлиять на то, как мне общаться с Питером и Ванессой, учитывая, что следующий после обеда урок у меня будет совместно с этой парочкой, которые становятся слишком близки, чтобы утешиться.

Если он сегодня в школе. Если он не избегает меня. Но вернемся к медленному и болезненному разрушению моей защитной оболочки

— Какого хрена, Роза? Ты тоже слышала об этом?

Все за столом опускают головы, будто мысленно копают тоннели на свой следующий урок.

— Думаю, это неправда. Я хотела убедиться в достоверности, прежде чем рассказывать тебе.

— Роза, думаешь, мне не хотелось бы знать об этом? Тебе не кажется, что мне будет легче, если я буду знать, о чем шепчутся люди?

Чувствую, что на меня смотрят сидящие за другими столиками, но мне все равно. Пока это происходит со мной:

— Они знают что-нибудь еще, Роза?

Мой голос становится ядовитым. И Роза точно знает, что это означает.

— Больше ничего, — шепчет она.

Я хватаю свой рюкзак и вылетаю из-за стола.

Быстро пересекая зал, я изо всех сил пытаюсь сдержать взрыв внутри себя. Это выше моих сил. Как я могла подумать, что готова увидеться хоть с кем-то, и тем более зайти в потенциальную зону катастрофы, которой является класс, где будет проходить мой следующий урок? Продвинутый письменный английский с мисс Джонс, тайной, по мнению Венди, писательницей романов, которая думает, что мы не пишем от всего сердца. Но сейчас я нигде не могу найти свое сердце, так что думаю, для меня наилучший вариант — полная изоляция.

Захожу в туалет и молюсь об одиночестве. Но взамен получаю болезненную, извращенную шутку от Вселенной. В зеркале отражается единственная одинокая голова с подпрыгивающими кудрявыми волосами, которая чистит зубы зубной нитью.

Ванесса.

Она обматывает концы нити вокруг пальцев и скользит ею между своими задними коренными зубами. Потом сплевывает в раковину и поворачивается ко мне.

Передо мной стоит Ванесса, которая раньше была моей лучшей подругой. Та, которая раскрыла тайну смерти моего отца. Та, которая позаботилась, чтобы все узнали, что это был не просто особый сердечный приступ, а передозировка героином. Дочь наркомана. Та, которая посчитала, что эту информацию необходимо добавить в мою биографию.

Привет, я — Дженезис, и ты все правильно понимаешь, мой отец умер от передозировки. Он принял дозу героина которая оказалась больше, чем его организм смог выдержать, вот так он умер.

Ванесса предприняла все необходимое, чтобы все это знали.

И она использовала это, чтобы подобраться к моему парню.

Мы стоим лицом к лицу, оказавшись в тупиковой ситуации на целых двадцать секунд. Однако я не могу ничего прочесть по выражению ее лица. Это — не чувство вины. Это — не жалость. И того, и другого я бы ожидала от нее. Это также и не самодовольство. На самом деле, ее лицо не выражает ничего. Почему она не может хоть как-то отреагировать, чтобы я могла зацепиться за ее настоящие эмоции? Что она думает об уходе Питера из клиники? Она знает? Господи, если она знает, то все еще хуже. Если она была замешана в этом. Если она поддержала это.

Что, если они теперь вместе? Даже до того, как мы с ним поговорили. Последний раз я видела его в приемном покое.

Перед тем, как он оставил меня.

— Привет, Дженезис, — наконец-то говорит она.

Я просто смотрю. Чувствую, как от пальцев ног по всему моему телу поднимается вчерашняя приливная волна.

— Ты знала, что это произойдет.

— Извини, что?

— Ты должна была знать, что я гораздо больше в его вкусе.

Итак, это правда.

Волна поднимается в моей груди, и не успев что-либо осознать, я швыряю ее на пол, дергаю за волосы и царапаю шею, как дикий зверь. Ванесса сопротивляется, но не отбивается в ответ. На секунду я останавливаюсь, и мы обе ловим воздух ртом. Она лежит на спине, я — верхом на ней. Вокруг нас валяются мои разбросанные учебники.

— Отвали от меня! — пронзительно кричит она.

У меня мокро между ног. Затем я чувствую резкий удар у себя в животе, сгибаюсь пополам и слезаю с нее.

— Какого черта? — спрашивает она. Я вижу тень беспокойства на ее лице. — Я тебя даже не трогала.

Она тут же поднимается с пола, и я следом за ней. Мне хочется заползти в туалет и блевать, мои внутренности выворачивает наизнанку, но я не хочу сдаваться.

Мы смотрим друг на друга, и я замечаю легкую тень беспокойства, еще не покинувшую ее лица. Затем Ванесса подходит к зеркалу и рассматривает свои царапины на шее.

— Я тебе не верю, Ванесса.

— Что? — говорит она так невинно, что на секунду у меня возникают сомнения.

— Что тебе надо? — спрашиваю я.

— Если ты говоришь о Питере, то я хочу, чтобы ты знала, что он пришел ко мне. Он сказал, что несколько месяцев пытался поговорить с тобой.

Я позволяю ее словам просочиться сквозь трещины на моей коже. И изолирую себя обратно.

Ванесса продолжает:

— Вы не должны быть вместе, Дженезис. Просто признай это.

— Признать это? Ты хоть представляешь, что это значит? Или он? Непохоже, что он всему противостоит.

— О чем ты?

— О, разве он не сказал тебе?

— Что не сказал?

Я делаю глубокий вдох. Если она не знает об аборте, это может шокировать ее до такой степени, что, возможно, Питер станет ей противен. Но я не могу так поступить с ним. Некоторые привязанности умирают тяжело.

А сказать Ванессе — это как отправить массовое письмо всей школе.

— Все, Дженезис. Вы, ребята, никогда не подходили друг другу. Все знали.

В эту секунду я безумно ненавижу ее лицо. Я толкаю ее. Не сильно. А потом, размахнувшись, бью по лицу.

Шлепаю ее жестко и равнодушно.

Она натыкается на раковину, и, как раз в этот момент, в туалет заглядывает мисс Карен.

— Дженезис! Ванесса! Ради всего святого, что здесь происходит?

Отлично.

Собираю свои вещи и направляюсь в сторону двери, а мисс Карен анализирует, какой ущерб я нанесла Ванессе.

— А-а. Ты никуда не пойдешь, юная леди. Прямо сейчас мы втроем пойдем в кабинет мистера Ломбарди. Он разберется, что нам с тобой делать. Драка? Неужели?

— Я ничего не делала, — говорит Ванесса.

— О, правда? — спрашиваю я со всей контролируемой яростью, с какой могу справиться, — Ты ничего не сделала?

— Ничего, чтобы меня избили, нет!

— Девочки! Пожалуйста! Оставьте это для разбирательства.

Качаю головой и продолжаю идти к двери. Мисс Карен снова начинает протестовать, и я прерываю ее.

— Расслабьтесь, я знаю. Я иду в кабинет мистера Эла. Не могу здесь больше находиться.

Я больше нигде не могу находиться. Этот туалет. Эта школа.

Даже в своей собственной чертовой коже.

АКТ I

СЦЕНА 6

(Сцена происходит в библиотеке. Столы заняты студентами, по одиночке работающими над своими проектами. ДЖЕНЕЗИС, РОЗА и ВАНЕССА вместе сидят за одной партой).

РОЗА: Выкладывай.

ДЖЕНЕЗИС: Что выкладывать?

РОЗА: Не строй из себя дуру передо мной. Я своими собственными глазами видела, как на днях ты и кое-кто никак не могли наговориться.

УЧИТЕЛЬ: Девушки, сейчас время тишины.

РОЗА: Извините, мисс Хамм.

(Девушки ждут, пока учитель займется своими делами).

ВАНЕССА: О чем вы говорите?

ДЖЕНЕЗИС: Ни о чем. Мы ни о чем не говорим. Мы тихо работаем во время самостоятельного обучения.

РОЗА: Э, нет. Есть более важные вещи для обсуждения, чем Ренессанс и Реформация.

ДЖЕНЕЗИС: Мисс Хамм думает иначе.

(Пытается подать Розе сигнал, что она не хочет обсуждать это при Ванессе).

РОЗА: Он пытался пригласить тебя на свидание?

ДЖЕНЕЗИС: Нет.

РОЗА: Открыто признается в своей вечной любви и преданности?

ДЖЕНЕЗИС: Нет!

ВАНЕССА: Кто?

ДЖЕНЕЗИС и РОЗА одновременно: Никто. Питер Сэйдж.

ВАНЕССА: Что!?

ДЖЕНЕЗИС: Ничего.

ВАНЕССА: Тебе нравится Питер Сэйдж?

ДЖЕНЕЗИС и УЧИТЕЛЬ одновременно: Ш-ш-ш-ш-ш!

(Удар сердца).

(Девушки делают вид, что заняты).

РОЗА: Не только он ей нравится, но и она ему!

ВАНЕССА (Повышая голос): Это правда?

ДЖЕНЕЗИС: Я не знаю.

УЧИТЕЛЬ: Мне нужно рассадить вас троих?

ВАНЕССА: Мисс Хамм, можно выйти в туалет?

(Она выходит. Выглядит бледной).

РОЗА: Что все это значит?

ДЖЕНЕЗИС: Иногда ты такая тупая.

РОЗА: Э-э-э?

ДЖЕНЕЗИС: Она была влюблена в Питера Сэйджа с детского сада.

РОЗА: И до сих пор? Подруга, я думала, она покончила с этим после того, как он отверг ее, ну, на трех разных танцах в средней школе.

ДЖЕНЕЗИС: Я этого не помню.

РОЗА: О да. Это было печально. А потом она начала встречаться с Кайлом Пикоком.

ДЖЕНЕЗИС: Да ненадолго.

РОЗА: Я слышала, они дошли до третьего уровня.

ДЖЕНЕЗИС: Гадость. В любом случае, по всей видимости, она не закончила с Питером. Как думаешь, пойти поговорить с ней?

РОЗА: Вы уже даже не настоящие друзья. Если прошло десять лет, и что-то не удалось, то шансы таковы, что это не произойдет никогда. Правильно?

ДЖЕНЕЗИС: Мне должно быть неловко?

РОЗА: Почему? Разве что-то происходит?

ДЖЕНЕЗИС: Думаю, у нас было первое свидание. Вчера.

РОЗА: Какого черта? Почему ты мне не сказала?

ДЖЕНЕЗИС: Я сейчас говорю тебе!

РОЗА: У нас было 4 урока и обед, и ты не подумала, что мне может быть интересен этот маленький кусочек информации? Но он огромный. Даже больше, чем огромный.

ДЖЕНЕЗИС: Успокойся, Роза.

УЧИТЕЛЬ: Я больше не буду просить вас, леди.

РОЗА: Подожди секунду. Ты сказала мне, что вчера собиралась навестить маму.

ДЖЕНЕЗИС: Мы сделали это.

РОЗА: Мы сделали? Мы? Вы с Питером ходили в больницу вместе? (ДЖЕНЕЗИС улыбается и кивает) Это было твое первое свидание?

ДЖЕНЕЗИС: Да. Мы ели в кафе.

РОЗА: Ты шутишь, Дженезис Джонсон. Вот почему я люблю тебя.

ДЖЕНЕЗИС: Хотя это было странно.

РОЗА: Ну да, твое первое свидание было в больничной столовой. Это странно.

ДЖЕНЕЗИС: Эта часть была идеальной. Думаю, сегодня я была действительно странной.

РОЗА: Например?

ДЖЕНЕЗИС: Типа, я сказала ему, что сейчас для меня не самое лучшее время.

РОЗА: Да, думаю, ты права. Ну и что? А, может, на самом деле, это идеальное время. Иди и сделай, чтобы все было не странным! Иди! Сделай это сейчас!

ДЖЕНЕЗИС: Что это вдруг ты так внезапно становишься «ЗА» Питера Сэйджа?

РОЗА: Я увидела, как это расстроило Ванессу.

ДЖЕНЕЗИС: Какая ты стерва.

РОЗА: Нет, не совсем. Мне просто нравится видеть, как ты улыбаешься. О Ванессе не волнуйся. Она справится.

ДЖЕНЕЗИС: Кто знает, что будет? Наверное, когда он поймет, какая у меня в жизни чехарда, то спрыгнет с корабля.

РОЗА: Зачем тебе знать, что произойдет? И не говори так о себе.

ДЖЕНЕЗИС: Я правда не понимаю, почему я ему нравлюсь.

РОЗА: А у тебя есть бабочки в животе или какая-нибудь другая чепуха?

ДЖЕНЕЗИС: Есть.

РОЗА: Тогда иди и сделай это не странным.

ДЖЕНЕЗИС: Ладно.

РОЗА: Сейчас же! Иди!

ДЖЕНЕЗИС: Сейчас?

РОЗА: Да, почему бы и нет?

ДЖЕНЕЗИС: Потому что это звучит странно, а не нестранно.

РОЗА: Он — за соседней дверью. Иди и скажи учителю, что мисс Карен хочет поговорить с ним.

ДЖЕНЕЗИС: Его учитель не купится на это.

РОЗА: Почему нет? Ведь никто не подозревает ни о чем между тобой и Питером Сэйджем. Просто попробуй. Вымани его на секунду из класса и скажи, что он тебе нравится.

ДЖЕНЕЗИС: Это безумие.

(Роза пишет записку).

РОЗА: Сделай это быстро. Никто не заметит разницу. Кармайкл даже не обратит на это внимание.

ДЖЕНЕЗИС: Поверить не могу, что ты втягиваешь меня в это.

РОЗА: Я?

ДЖЕНЕЗИС: Зачем? Может мне не следует делать этого?

РОЗА: Нет, абсолютно следует!

(ДЖЕНЕЗИС встает и идет к выходу).

УЧИТЕЛЬ: Дженезис, ты куда?

ДЖЕНЕЗИС: В туалет.

УЧИТЕЛЬ: Подожди, пока Ванесса вернется.

(ВАНЕССА входит как по сигналу. ДЖЕНЕЗИС указывает на нее).

УЧИТЕЛЬ: Хорошо. Побыстрее, пожалуйста. Урок почти закончился.

(ДЖЕНЕЗИС выходит).

ВАНЕССА: Куда она идет?

РОЗА: В туалет. Разобраться с одним делом.

(Она улыбается.

Свет гаснет. Конец сцены).

ВОЗМОЖНЫ ПЕРЕПАДЫ НАСТРОЕНИЯ

Мистер Ломбарди — лысый, за исключением нескольких прядей волос, перекинутых по верху головы. Полопавшиеся кровеносные сосуды точечно усеивают кожу его лица, а густые седые усы прячут верхнюю губу. Он напоминает мне носорога: толстый, с широко посаженными маленькими глазками.

— У меня нет выбора, кроме как отстранить вас обеих от занятий, — говорит он без следа эмоций. И вновь безэмоциональный человек. Как бы я хотела получить хоть немного этого. Чтобы часть эмоций, словно кислота, сжигающая меня изнутри, просто немного нейтрализовалась.

— Но это нечестно! — выплевывает Ванесса. — На меня напали!

— Это правда, мисс Джонсон? Это полностью ваша вина?

Я представляю мистера Ломбарди как мультяшного носорога с небольшим моноклем в дополнение к усам, задающего мне тот же самый вопрос с британским акцентом. Это ПОЛНОСТЬЮ ваша вина?

Я молчу.

Мистер Ломбарди смотрит на нас поочередно, будто выносит свое решение посредством экстрасенсорной волны.

Из юбки мисс Карен торчит нитка, и мне хочется дернуть ее. Распустить всю.

— В таком случае, — говорит он, — мисс Стилтон, вы можете пойти к медсестре и обработать ваши царапины на шее. А потом возвращайтесь в класс.

— Я не отстранена, верно? — спрашивает Ванесса.

— Нет. Можете идти. Мисс Джонсон, а вы пойдете с мисс Карен в ее кабинет, мы позвоним вашим родителям, чтобы они забрали вас из школы.

Мисс Карен прочищает горло и смотрит в мою сторону. Я не виню носорога в том, что он не помнит, что мой отец мертв, а у мамы ненамного лучше обстоят дела. Ему есть о чем беспокоиться. Как избежать браконьеров. И поесть траву.

Ванесса встает и, глядя мне прямо в глаза, говорит:

— Ты потеряла его. Я так долго боролась с тобой, Дженезис. Но ты его потеряла.

Складываю руки. Эмоций нет. Я — словно стул, на котором сижу.

— Ты даже не представляешь, — говорит она.

И, не дождавшись от меня никакого ответа, выходит из кабинета.

— Моя мама на работе, — говорю я мистеру Л. — Я сама могу добраться до дома.

Он качает головой и раздувает щеки, затем машет рукой в сторону миссис Карен, чтобы сказать, что она должна разобраться со всем этим.

Отстранена на три дня. Как будто у детей в этой школе еще недостаточно повода, чтобы говорить обо мне. Сейчас я отстранена и кто знает, как долго это продолжится, пока не выяснится другое. Если Питер скажет Ванессе, мне конец.

— Садись, Дженезис, — говорит мисс Карен, когда мы добираемся до ее кабинета.

У мисс Карен пушистый диван с большим количеством красочных подушек. Когда на него садитесь, он как бы поглощает вас. Я была вынуждена приходить сюда раз в неделю со второго года. Это необходимо каждому, кто пережил смерть. Была и еще одна ученица в школе, потерявшая родителя. Фредерика Томпсон. Ее мама умерла от рака груди. На мой взгляд, с этим справиться намного легче. Все, что она получила, это сочувствие. Не осуждение за употребление наркотиков или за то, как эгоистично вести такой образ жизни, имея двух детей и жену, о которых необходимо заботиться и все такое. Однажды я сказала об этом Фредерике, и теперь она даже не смотрит на меня. Полагаю, это было бестактно. А еще был ученик, потерявший брата в автокатастрофе. Пьяный водитель, который сбил его, тоже умер. Если бы у этого водителя были дети, и они учились в нашей школе, они могли бы понять, что я чувствую. С единственной лишь разницей: мой отец убил только себя.

— Мисс Карен, мне действительно нужно в туалет.

Я представляю свою кровь на всех этих причудливых подушках, но она не отпускает меня. И мне требуется пятнадцать минут, чтобы убедить ее, что сегодня я не хочу говорить, но, как только мне можно будет вернуться в школу, клянусь, я расскажу ей все, что со мной происходит. Я должна убедить ее, что это все личное, не имеющее ничего общего с моей жизненной ситуацией. Мама в порядке. Теперь она работает. Теперь она заботится о себе. И мне больше не приходится справляться со всем в одиночку. Знаю, что мама не любит свою работу, но также я понимаю, что ей на пользу вставать каждый день с постели и куда-то идти.

— А как твоя сестра?

— Думаю, в порядке.

— Ты скучаешь по ней?

Что за вопрос?

— Конечно, скучаю.

— Как ты думаешь, правильно, что она пошла жить с твоими бабушкой и дедушкой, а ты нет?

Сколько раз и сколькими разными способами мисс Карен задавала мне этот вопрос? Как еще объяснить ей, что я была нужна маме? Что выбора не было? Я была полна решимости не потерять еще и ее. А это могло произойти, если бы мама потеряла всех.

Я рассмотрела все варианты:

1. Она не ладит с бабушкой и дедушкой. Борьба убила бы ее, а мне не нужен еще один мертвый родитель. (Извиняюсь! Я пытаюсь побороть свой сарказм!)

2. Мой отец был единственным человеком, которого любила мама. Она любит нас, но их любовь была какой-то сверхсильной. Такая, какой уже нет. Эта любовь ушла вместе с ним. И часть ее души тоже ушла. Часть мамы умерла. Мы должны были сохранить что-то твердое у нее под ногами. (Не в реальности, говорит мисс К.)

3. У нас есть помощь. Бабушка и дедушка оказывают нам финансовую поддержку, и в течение всего года тетя Кайла приходила к нам каждый день, обычно с Делайлой. Она не пропустила ни дня. Ни праздника, ни дня рождения, ни даже такого обыденного, как вторник. Никогда. Она связывала нас с реальным миром, в синхронизации с календарем, которым мы временно забыли, как пользоваться. (Нет ответа, но я подумала, что это положительный знак).

4. Это не слишком сильно напрягало меня. Я сохранила свои оценки, даже когда мне пришлось пропустить много занятий. Разве вы не этим все измеряете? Насколько высокие у нас оценки? (Это чрезмерное упрощение, сказала она).

5. Никто не знает маму так, как я. Особенно сейчас, когда папы нет. Думаю, я просто знала, что с ней нужно остаться, а Элли нуждалась в большей заботе. А кто окажет лучшую заботу, чем двое людей, сгорающих от нетерпения исправить ошибки, которые они совершили с моей мамой? Элли станет тем, кем, они надеялись, будет моя мама. (Она думала, что это было очень проницательно. Я тоже).

В любом случае, теперь Элли живет в Нью-Йорке и ходит в школу, где преподается отличная программа для молодых ученых. Ее интересы расширились за пределы насекомых. Она занимается химическими веществами и химическими соединениями. И судебной экспертизой.

— Когда ты ее видела в последний раз?

— Довольно давно. Наверное, нам пора встретиться и поужинать вместе.

— Это было бы замечательно. Постарайтесь организовать это.

— Хорошо, мисс Карен.

Она хотела, чтобы студенты называли ее по имени. Думала, что это поможет нам открыться ей, и быть на одном уровне. Но администрация не допустила такой фамильярности. Тогда она пошла на компромисс и поставила перед своим именем Мисс. На самом деле, я ничего не имею против мисс Карен. Она желает добра. Думаю, ее работа заключается в том, чтобы вникнуть в дело каждого. Однако это сразит ее. Мисс Карен всегда выглядит уставшей. И одежда висит на ней в морщинах и комках. Будто мы высасываем из нее жизнь.

Мне необходимо убедить ее, что я в абсолютном порядке и могу пешком добраться домой. То, что длинная прогулка в такую погоду на самом деле пойдет мне на пользу. Она соглашается, но, прежде чем я выхожу за дверь, кладет руку мне на плечо.

— Дженезис, что-то не так. Я не вижу в тебе бойца. По крайней мере, физически. Мне надо знать больше о твоей мотивации. Знаю, ты отстранена, но хочу, чтобы завтра утром ты пришла, и мы могли поговорить. После этого я отправлю тебя домой.

Выходя из кабинета мисс Карен, я смотрю на ее диван, ожидая увидеть пятно крови, но там все чисто. Быстро иду в туалет.

Выйдя, наконец, на улицу, первым делом я достаю телефон, чтобы позвонить Питеру. Конечно, он входит в число моих избранных контактов. Мама, Питер, Роза, Делайла, тетя Кайла, Элли. Неужели теперь его придется удалить? Что делать? Как человек может двигаться вперед, если он еще не пришел в себя после того, как его бросили?

Он на уроке, но я хочу оставить сообщение. Холодный воздух щиплет мою голую руку.

«Послушай, Питер, я не хочу показаться чокнутой или что-то в этом роде… — я имею в виду, я думаю, что я не сумасшедшая. Хотя и чувствую себя совершенно ненормальной. — Я просто, честно говоря, очень сбита с толку. Думаю, через полтора года наших отношений ты должен мне что-то вроде... я не знаю... объяснений или…»

Я перекладываю телефон к другому уху и прячу замерзшую руку в карман.

«Сегодня меня отстранили от занятий. Уверена, ты все узнаешь. В любом случае. Позвони мне. Пожалуйста».

Я не могу сказать «прощай». Просто не могу. Засунув руки в карманы и надев капюшон, иду прямо к океану.

Солнце на пляже, ярко сияя, ведет свою борьбу, пытаясь пробиться сквозь облака. Я иду к старой пристани и сажусь на одну из опор, похожих на стволы, что торчат из песка. Течением смыло весь снег. На земле — сотни блестящих черных раковин моллюсков, а над ними кружит стая чаек. Одна чайка поодаль клюет пластиковый стаканчик, а затем, вскрикнув, присоединяется к шведскому столу с морепродуктами.

Я стараюсь вдыхать окружающие меня ароматы, но такое чувство, что все, включая воздух, заморожено и пусто. Летом пахнет солнцезащитным кремом и хот-догами. Девушки затягивают волосы в пучки на голове и, чтобы избежать полосок на загаре, развязывают бикини на спине. Мне нравится погружать пальцы в мокрый песок. Питер искал новые веснушки на моей коже после поездки на пляж и каждую из них целовал.

Вы двое не должны быть вместе, Дженезис. Просто посмотри правде в глаза. Это слова Ванессы. Это правда? Неужели все хорошее стирается, когда появляются проблемы? Разве мы не можем все исправить? Не можем попробовать еще раз?

Я борюсь с желанием снова позвонить Питеру. Хочу первая рассказать ему о том, что случилось сегодня в туалете, но это больше не мое дело. Я теперь девушка, которая ввязывается в драки, и которую отстраняют от занятий. Питеру никогда такие не нравились.

Что, если бы я оставила ребенка? Многие девчонки так поступают и все равно заканчивают школу, и учатся в колледже. Я тоже могла бы это сделать. Мы бы поженились? Ребенок склеил бы нас снова? Миссис Сейдж смогла бы простить мое темное прошлое. Например, она могла бы нянчиться с малышом, когда мне пришлось бы идти в вечернюю школу. Может, ребенок помог бы моей маме пройти через все выпавшие ей испытания. Может, это было бы именно то, что нужно. Или еще такая, худшая мысль: что бы сделал мой отец, если бы узнал, как Питер со мной обошелся?

Я не могу поступить так с собой. Мисс Карен говорит, что так думать — не нормально.

Если оставить ребенка означало удержать Питера, почему я чувствую только облегчение? Я не могу представить, как держу малыша, которого мы сделали вместе, и наблюдаю, как он растет, а мы его воспитываем. Это было не самое подходящее время для нас. Это не должно было случиться. И он согласился, я знаю, что он согласился. Тогда почему он ушел?

Мне слишком холодно неподвижно стоять, поэтому я направляюсь обратно в город, но сначала рисую ботинком букву П на песке и смотрю, как океан слизывает ее прочь.

Должно ли мне быть грустно? Единственная печаль, которую я сейчас испытываю, оттого, что где-то во всем этом я потеряла Питера. А он уже пошел дальше? Это то, что и я должна сделать?

Мой телефон снова вибрирует в кармане. Сердце замирает, и я напрягаюсь.

Не Питер.

Делайла.

Я должна привыкнуть к тому, что это уже не Питер.

— Привет, кузина, — говорю я, переводя дыхание.

— Как делишки, сестренка? — это ее обычное приветствие.

— Так себе.

— Ты исчезла.

Думаю, это все объясняет. Я исчезла. Меня больше нет.

— Дженезис?

— А?

— Ты занята?

— Да нет, просто брожу.

— Я разговаривала с Розой.

Я понимаю, что это означает. С одной стороны, Роза вроде бы может держать рот на замке, когда дело касается таких вещах, как то, что Ванесса и Питер, наверное, вместе, но, с другой, она думает, что информировать мою кузину о том, что происходит со мной, входит в ее обязанности, и, конечно, обо всем растрезвонила.

— Алло? Дженезис, можешь сейчас поговорить со мной?

— Извини. Она тебе все рассказала?

— Да.

Некоторые вещи происходят внутри меня, что-то вроде землетрясения или ливня. Хотя я не могу развалиться. И не могу плакать, пока иду по улице.

— Ты в порядке?

Ну вот опять. Этот гребаный вопрос. Откуда мне знать?

— Сегодня меня отстранили от занятий.

— Что?

Я смеюсь. Таким глубоким грудным смехом. Он каскадом вырывается из меня, пугая проходящую на поводке, собаку. И это заставляет меня смеяться еще сильнее. Я слышу, как Делайла пытается привлечь мое внимание, но не могу остановиться. Смех и слезы, я не могу вспомнить, почему смеюсь, и это также меня убивает.

А потом я останавливаюсь.

Делаю глубокий вдох. Воздух — словно сосулька, застрявшая у меня в носу. Я замолкаю.

— Джен, ты там?

— Да.

— Что, черт возьми, произошло?

— Думаю, просто накатило.

Я перевожу дыхание.

— За что тебя отстранили?

Несколько смешков вырываются из меня, словно пузыри, всплывающие на поверхность.

— Что? — спрашивает она.

— Ну, я как бы напала на Ванессу в женском туалете.

Она фыркает.

— Да, ты помнишь Ванессу? Когда-то моя лучшая подруга? Она уже всецело встречается с Питером.

— Что!?

Я снова смеюсь, но, блин, абсолютно ничего смешного.

— Это уму непостижимо, блин.

— Что? То, что я сделала?

— Нет, то, что она сделала.

— Она ... — не знаю, как закончить это предложение. Что она? На самом деле, я не знаю. Когда-то, в некотором роде, я тоже обидела ее. Но это было совсем другое. Разве нет? Я все испортила. Я не была с ней честна относительно того, что происходит. Знаю, что это сломало ее на части, но проигнорировала. — Я не очень хорошо помню. Только, что схватила ее за горло.

— Это, гм, жутко? И в каком-то роде мерзко.

— Думаю, ты права.

— Эх, Дженезис.

Я качаю головой.

— Ты в порядке? Твоя мама знает, что тебя отстранили?

— Не знаю. Я ей не звонила. Хотя, наверно, из школы уже сообщили.

— Скорее всего.

— Возможно.

— Тебе что-нибудь нужно?

— Не знаю.

— Я возвращаюсь в Джерси. И хочу увидеть тебя.

— Да?

— Да. Мне предложили почитать в Солнечном Кафе, а еще я несколько недель не видела маму. Так что возвращаюсь домой на длинные выходные.

— Сегодня?

— Ага. Заинтересовалась? Все будет хорошо.

— Я уже в центре. И могла бы здесь побродить и дождаться тебя вместо того, чтобы идти домой.

— Да?

Делайла с четырнадцати лет читает свои стихи и рассказы в кафе Солнечное. Она вроде как знаменитость нашего маленького городка. Или, по крайней мере, все надеются, что она будет нашей ступенькой к славе после того, как напишет роман-бестселлер. Люблю слушать, как она читает.

— Мне нужно очень быстро заскочить домой, но я постараюсь прийти пораньше, чтобы мы смогли поболтать.

— Звучит неплохо.

— У меня хорошие новости, — начинает она, но тут я слышу параллельный вызов. У меня в груди поднимается жара. Словно пожар. Я смотрю на дисплей и вижу, что это все еще не Питер, а Роза звонит мне.

— Делли, на другой линии Роза. Давай просто увидимся вскоре?

— Э... ладно. До встречи.

Переадресовываю звонок на голосовую почту. Сейчас я очень зла на свою подругу. Мне кажется. Да, было совсем не круто, что она не рассказала мне о случившемся. Она не может выборочно быть болтушкой с длинным языком. Если что-то может как-то повлиять на меня, Роза обязательно должна сообщить об этом.

Я отвечаю на звонок.

— Какого черта, Дженезис? — кричит она в наивысшем диапазоне. Мне даже приходится отодвинуть телефон от уха.

— Э-э, мне сказать то же самое?

— Дженезис, серьезно, мне жаль, что я не рассказала тебе о том, что услышала. Думала, это пройдет. Мы можем оставить все в прошлом? Хочу знать, что, на хрен, произошло сегодня в туалете? И где ты, черт тебя бери? Я у тебя дома с домашним заданием. Мисс Карен разыскала меня и попросила привезти его тебе домой, но она ничего мне не рассказала. Я слышала только то, что говорят люди. Что ты сошла с ума.

Остерегайся Дженезис. Не трахайся с Дженезис. Я ловлю свое отражение в окне и хочу рвануть на себе воротник, как крутой парень.

— Когда ты ходила за домашним заданием для меня, ты видела Питера?

— Сначала ты должна ответить на мои вопросы.

— Нет.

— Джен, что случилось? Я беспокоюсь о тебе. Так сказать, о твоем психическом здоровье.

— Роза, я в порядке. Я в центре города. Дель читает сегодня в Солнечном Кафе.

— О-о-о б-о-о-о-же, — говорит она, растягивая оба слова на шестнадцать слогов. — Какая сегодня тема? Я не вынесу, если она опять будет говорить о том, чтобы сгореть насмерть. Это было слишком впечатляюще.

— Не знаю. Но, наверное, что-то подобное. Хочешь, встретимся там?

— Думаю, да. Сегодня вечером я должна, э-э, встретиться кое с кем.

— Что? Это свидание?

— Типа того.

— Кто твоя следующая жертва, Роза?

— Неважно. Сегодня вечером ты увидишь его.

— Договорились.

Таинственный парень. Отлично. Возможно, на этот раз от меня потребуется какое-то внимание.

— Эй, пока я здесь, может быть, сделать что-нибудь для твоей мамы?

— Она дома?

— Нет.

— Она в порядке. Ей ничего не нужно.

Я так думаю.

Я надеюсь.

На самом деле, сейчас мне все равно.

АКТ 1

СЦЕНА 7

(Действие происходит в школьном коридоре, только на этот раз он пустой. ДЖЕНЕЗИС и ПИТЕР медленно идут.)

ПИТЕР: Мы ведь не идем к мисс Карен, да?

(Пауза)

(ДЖЕНЕЗИС не отвечает.)

ПИТЕР (продолжая): Ты непредсказуема, верно?

ДЖЕНЕЗИС: Я готова.

ПИТЕР: Что?

ДЖЕНЕЗИС: Ты говорил, когда я буду готова.

ПИТЕР: Я помню.

ДЖЕНЕЗИС: Я готова.

ПИТЕР: Да?

ДЖЕНЕЗИС: Да.

ПИТЕР: Ну, тогда я думаю, что должен поцеловать тебя.

ДЖЕНЕЗИС: Думаю, это звучит правильно.

ПИТЕР: Нас могут увидеть и отправить в кабинет директора.

ДЖЕНЕЗИС: Ты когда-нибудь был там раньше?

ПИТЕР: Нет.

ДЖЕНЕЗИС: Я тоже.

ПИТЕР: Рискнем?

ДЖЕНЕЗИС: Да. Да. Абсолютное да.

(Они целуются. Сначала медленно, постепенно более интенсивно.)

(Свет гаснет. Конец сцены)

ПРИ ВОЗНИКНОВЕНИИ ЧУВСТВА ОТЧУЖДЕННОСТИ

ПОГОВОРИТЕ С КЕМ-НИБУДЬ

Через пару часов Роза врывается в кафе и расширенными глазами осматривает зал. К тому времени я уже полностью оттаяла и пила третью чашку чая-латте. Она быстрым шагом проходит мимо бородатого мужчины, играющего грустные песни на гитаре, через море кружек, невпопад расставленных кресел и масонских сосудов со свечами. И, наконец, останавливается рядом со мной.

— Дженезис. Привет. Я здесь впервые.

— Впервые?

Я замечаю, что ее щеки покрыты пятнами, а над губой блестит полоска пота. Игнорируя мой вопрос и стоя надо мной, Роза говорит:

— Ты все еще злишься, Джен?

Ее голос перерезает мягкую мелодию гитариста. Я предлагаю ей понизиться на 1 или 2 оборота. А лучше, на октаву.

— Роза, мне это не нравится. Сегодня было очень неприятно.

— Знаю. Я облажалась. Мне правда очень жаль, но, пожалуйста, пойми, я на самом деле думала, что защищаю тебя. Или, может, я отказывалась это принять.

Передо мной выбор: продолжать злиться на свою лучшую союзницу в главных вопросах или двигаться вперед и принять, что она хотела сделать как лучше.

Но еще до того, как она попросила прощения, я уже простила ее. Сейчас мне нужна вся моя армия в полном составе. Один солдат уже пропал без вести (а был ли Питер солдатом?), но ряды не могут из-за этого разрушиться.

— Все в порядке, Роза. Только больше не поступай так со мной. Я могу выдержать намного больше, чем...

— Среднестатистический медведь, — заканчивает она мое предложение, и мы смеемся.

Эту фразу сказал первый социальный работник, с которым мне пришлось встретиться в больнице после того случая с мамой и лекарством. Именно это заняло у меня столько времени на нашем с Питером «первом свидании», о чем он, конечно, не догадывался. Тот парень говорил со мной, будто я была маленьким ребенком. Сказал, что я умнее среднестатистического медведя. Меня это все время беспокоило, но Роза помогла посмеяться над этим.

Раздается хлопанье входной двери, и Роза резко поворачивается на звук — она внимательно всматривается и ищет глазами, и в них такая же отдаленность, как сегодня в кафе. Небо становится темно-синим, почти черным.

— Роза, что с тобой происходит?

Она раздевается и делает вид, что не слышит мой вопрос.

— Ты ела? Лично я умираю с голоду. Пойду возьму какой-нибудь суп или что-нибудь еще. Делайла уже здесь?

— Нет. Только я и мистер грустные песни МакДжи. И нет, я не голодна.

Ее лицо становится менее рассеянным и более серьезным.

— Дженезис, у тебя депрессия?

Мисс Карен спрашивает меня еженедельно, не подавлена ли я.

— Роза, сходи за едой.

Она улыбается и сжимает мой локоть. Затем ленивой походкой направляется к кассе, напевая, я бы сказала, даже чересчур громко.

Следующей в кафе заходит Делайла и плюхается на стул с другой стороны стола.

— Я хочу услышать все. Серьезно. Все. Но я еще не разобралась, что буду читать, так что ближайшие десять минут можешь просто игнорировать меня? Пожалуйста.

Мне кажется, будто я на сцене в абсурдной пьесе. Все эти персонажи с быстрыми ролями и проблемами приходят и уходят, а я застряла в этой кабинке. Думаю, в мой организм попало слишком много кофеина. Роза возвращается за стол и делит сырный гриль-сэндвич пополам.

— Вот, поделим пополам.

Смотрю на сэндвич, но мне кажется, актеры не должны делиться своей едой со зрителями. Я кладу четверть бутерброда обратно на тарелку.

— Эй, Д-э-э-э-Л-а-а-а-й-Л-а-а-а, — поет Роза, сильно растягивая губами расплавленный сыр из сэндвича.

— Ты готова сразить это заведение?

— Всегда готова, Роза. Разве не похоже?

Я не могу справиться с чувством, которое уносит меня все дальше и дальше. Не понимаю свою роль. Не знаю, что должна сказать. Делайла неотрывно смотрит в свой ноутбук, ее черная челка прилипла ко лбу. Здесь слишком жарко.

Роза макает сэндвич в миску с томатным супом и слизывает его с хлеба, перед тем, как вновь вонзить свои зубы в этот роскошный сырный кусочек.

— Боже! Обожаю бутерброды с сыром на гриле. Почему они такие вкусные? Вы можете ответить на этот вопрос?

— Роза, можешь заткнуться на минутку? — говорит Делайла, — Я должна разобраться с этим до того, как Кертис объявит начало шоу.

И сразу, словно услышав, к Делайле подходит менеджер или типа того в коричневых вельветовых брюках и пестром свитере. Делайла не сразу его замечает, глядя в свои записи, а затем поднимает лицо, на котором яркая, сияющая улыбка.

— Привет, Кертис!

— Дорогая, ты готова?

— Она всегда готова, Кертис, — говорит Роза, слишком наслаждаясь собой.

— Да, на все сто, — отвечает Делайла, бросая быстрый боковой взгляд в направлении Розы. — Просто складываю свои заметки вместе. Ведь еще нет семи, верно?

— Нет, без четверти. Если хочешь, можем передвинуть время. Этот парень никогда не останавливается, пока я не достану большой золотой крючок и не утащу его.

— К семи я буду готова.

Кертис отскакивает, и я замечаю, что он делает большой глоток кофе, который девушка-бариста с волосами цвета радуги налила ему. Он делает нелепые взмахивающие движения руками и, похоже, будто собирается проникнуть в какую-то чудесную композицию, что так приятно веет на него.

— Серьезно. Дженезис, выкладывай, — говорит Роза. — Что произошло сегодня в туалете? Ванесса выглядела так, будто ее пытались убить.

— Пожалуйста, еще несколько минут, — говорит Делайла, поднимая руку. — Я тоже хочу это услышать.

Я грызу четвертинку сэндвича. Роза взмахивает руками перед моим лицом, тяжело дышит и подпрыгивает на стуле. Она снова резко поворачивается к открываемой двери, и в кафе входит Уилл Фонтейн, задумчиво вглядывающийся в толпу. Отлично, нужно с этим разобраться.

Роза быстро шепчет:

— Это мое свидание.

Святые угодники! Бэтмен! Уилл Фонтейн. Уилл Фонтейн, которого Роза бесконечно поливала дерьмом и часами говорила о том, какой он сексуально-отталкивающий, и как, черт возьми, ему удается заполучить так много девушек, и почему, черт возьми, я всегда хочу поцеловать его. И как, черт возьми, возможно, что УИЛЛ ФОНТЕЙН и РОЗА МЕЙЕР выбрали провести свое первое свидание в людном месте именно здесь, где будет выступать моя сестра?

Теперь меня отбрасывает к той части аудитории, которая находится в самом последнем ряду. Я могу лишь отчасти видеть картину, разворачивающуюся передо мной на дальнем расстоянии. Извините, фокусирую свой бинокль, потому что Уилл только что поцеловал Розу в щеку, а она закрыла глаза и улыбнулась?

— Вижу, ты в шоке.

— Это лишь вершина айсберга эмоций, которые я сейчас испытываю.

Мне кажется, что я им это кричу.

— Эй, Джен, круто, правда? — говорит Уилл. Уилл, который орет мне вверх в ряд ZZZZ, место 1,000,009.

— Э-э-э. Да?

Улыбка расползается на лице Розы.

Так вот что происходило, пока я была одержима беременностью, сохранением секретов и пыталась вернуть устойчивость земле, треснувшей подо мной в миллионный раз! Роза разгуливала с одним из моих старых друзей! Которого она, якобы, терпеть не могла!

Теперь я слышу голос Делайлы:

— Черт, Уилл, не видела тебя целую вечность.

Они обнимаются. А я возвращаюсь на землю подо мной, как винт, уходящий в уже просверленное отверстие. Быстро и легко.

Делайла смотрит на меня, сдвинув брови за очками.

— Дженезис, мы нравимся друг другу. Прости, что ты узнала об этом вот так, — говорит Роза.

Я киваю и хочу расхохотаться. Просто умереть со смеху. Потому что, на самом деле, каким бы странным это ни казалось, оно имеет смысл. Идеальный смысл. Потому что все, что не имеет смысл, на самом деле разумно, верно? Наши с Питером отношения не должны были иметь смысла, но он был. Мы подходили друг другу. Хоть и ненадолго.

Следующими в кафе входят друзья Делайлы, и менеджер Кертис что-то шепчет в грустное ухо гитариста. Я наблюдаю, как Делайла и ее друзья быстро целуют друг друга в щеки. И все они здороваются со мной, кивнув головой в мою сторону. Не знаю, как, но их признание возвращает меня обратно в настоящее. Из абсурдной пьесы. Я здесь, чтобы посмотреть на выступление своей кузины. Моя супер-потрясающая чудесная двоюродная сестра, Делайла. Она одета в клетчатую юбку, разорванные черные колготки и выцветшую футболку Sex Pistols, но не в одну из тех глупых подделок универмага для подростков. Это действительно из семидесятых. Она очень бледная, с окрашенными черными волосами и в черных ретро-очках.

Глядя на Делайлу, я понимаю, как сильно скучала по ней с тех пор, как она окончила школу. И я больше не вижу тетю Кайлу.

— Эй, Джен, слышал, что ты сегодня изрядно надавала Ванессе, — говорит Уилл, глядя на меня и усмехаясь.

— Наверно.

— Она заслужила?

— Думаю, да.

— Ладно, не принимай все это дерьмо из общества, детка.

Роза протягивает ему четверть сэндвича, который я вернула обратно в тарелку, и Уилл съедает его одним укусом.

Потом я переключаюсь на Делайлу. Забавно видеть ее снова здесь. Она всегда мечтала выбраться отсюда и добраться до города. И вот она сидит с нами, а на соседнем стуле разбросаны ее тетради и обрывки бумаги. Делайла шутит с аудиторией о том, какая она неорганизованная, затем настраивает микрофон. Первое стихотворение называется «Ропот». Когда она читает, кто-то будто сжимает мое сердце. Сжимает так сильно, что я уверена, оно лопнет. Сжимает так сильно, что удары сходят на нет, будто бы борясь за выживание. Но не прекращаются. Даже когда очень этого хотят. Даже когда кажется, что они не могут продолжаться. Слова Делайлы пронзают меня. Слова о тоске и нарушенных обещаниях. Слова, которые описывают чувство, полностью запертое в ловушке, а затем откусившее собственную руку, чтобы вырваться, но оставившее выставленным средний палец сохранившейся руки ко всему, что осталось позади.

— Я забыл, насколько она хороша, — шепчет Уилл.

Роза с Уиллом держатся за руки, и она кладет голову ему на плечо.

Делайла читает, и я даю волю своему разуму. Думаю о мирах, в которые мы попадаем, и мирах, в которые мы перемещаемся. Делайла строит новый мир. Тот, в который она переместилась по своему выбору. Подальше от Пойнт Шелли, Нью-Джерси. И был мир, который мои родители пытались создать для нас здесь. Но этот мир был больше похож на аварийную посадку.

История начинается с того, что мои папа и мама познакомились в Ист-Виллидже в девяностых. Отец писал пьесы и время от времени выпускал их. Мама была студенткой с классическим голосом в Джульярдской школе. Она была вокалисткой в группе, и днем и ночью пела песни разбитым сердцам в самых мрачных барах. Когда родители встретились, то стали единым взрывом искусства и музыки. Мои бабушка и дедушка перестали поддерживать маму, сказав, что она попусту тратит свою жизнь на моего отца, и она бросила Джульярд и вышла на сцену на полный рабочий день. Наркотики были частью жизни, но папа увяз в этом глубже, чем она. Потом мама забеременела и запаниковала. Она обратилась к своим родителям за помощью, но они ответили, что помогут при условии, если мама оставит моего отца. Родители не приняли это условие и, скомпрометировав себя, переехали в Нью-Джерси, поближе к сестре моего отца, Кайле.

Папа пытался завязать с наркотиками в Нью-Джерси, но соскользнул. Однажды он уехал от нас на несколько недель, чтобы вернуть то чувство, которое оставил позади. Но сердце не все может выдержать. Эти перепады. Отец пытался. Пытался построить новый мир для нас здесь, в Нью-Джерси. Но он к нему не принадлежал. Они не принадлежали. Папа оставил свои мечты в городе и иногда гонялся за ними, но у него больше не было корней. Он был обрывком одуванчика из самого себя.

Я понимаю, что мама столкнулась с тем же выбором, что и я. Как бы все повернулось, если бы она тоже не сохранила своего ребенка? Что бы с ними стало? Наверное, тогда не так просто было сделать подобный выбор, ведь родители моей мамы были очень религиозными, и время было другое. У меня щиплет глаза. И я заталкиваю, заталкиваю, заталкиваю все это обратно, пытаясь вновь переключиться на слова Делайлы.

Теперь она читает историю. Я ловлю отрывки-кусочки и позволяю ее голосу быть холодным воздухом, заполняющим помещение. Сейчас мне не нужно понимать эти слова. Слушаю с закрытыми глазами. И, когда Делайла останавливается, раздаются аплодисменты.

Зал переполнен словами и вздохами.

Делайла закончила.

Я смотрю на свой телефон.

На дисплее пропущенный вызов.

От Питера.

ВОЗДЕРЖИТЕСЬ ОТ ПРИЕМА АСПИРИНА, АЛКОГОЛЯ, МАРИХУАНЫ

Мне вдруг очень хочется напиться. До такого состояния, чтобы блевать-без-остановки-в-сточной-канаве и заставить-кого-нибудь-отнести-меня-домой впервые пьяную. Налить-себе-еще-водки-и-утопить-себя-в-ней до состояния «пьяный в стельку». Я пробиваю себе дорогу между людьми, между жаром, исходящим от них, между их поздравлениями. Слышу, как Роза кричит:

— Подожди! — Но просто продолжаю двигаться вперед. Выталкиваю себя на улицу в холодную ночь, которая поглощает мое дыхание. В голосовой почте одно сообщение. Оно мигает у меня под рукой, словно бомба. Что он сказал мне? Я решаю не слушать. Решаю позвонить. Позвоню ему, и мы снова будем вместе. А если нет, то напьюсь. Хочу быть либо пьяной, либо с Питером.

Сначала я попробую Питера.

Нет времени на размышления. Нет времени анализировать, стоит ли ему звонить. Раньше мне не приходилось думать о том, чтобы позвонить ему, и я отказываюсь думать об этом сейчас. Я — путешественник во времени. Всего одну отвратительную неделю назад позвонить ему было нормальным, нуждаться в нем было нормальным.

В телефоне идут гудки, и мое ухо горит, накаляясь все сильнее и сильнее. Я, должно быть, даже источаю пар в телефонную трубку. Питер Эндрю Сэйдж, если ты понимаешь, что для тебя хорошо, в таком случае, тебе лучше ответить на звонок.

И что?

— Алло

Он берет трубку.

Я узнаю голос на другом конце линии, несмотря на то, что он звучит далеко, и сразу в моей голове исчезает пар, а лицо будто сдувается и становится меньше. Часть меня, должно быть, верила, что он не ответит. Он услышит все, что я ему сейчас скажу, но я ни малейшего понятия не имею, что хочу сказать.

Я все забыла.

— Дженезис?

Это я. Дженезис. Ладно, хоть одну вещь я помню. А затем я кричу. Но это один из тех воображаемых криков, когда из горла не выходит ни звука. Забываю, как заставить соединиться голосовые связки с языком и губами, поэтому просто задыхаюсь. Отчего из моего рта раздается булькающий звук.

— Джен.

Не делай этого. Не сокращай мое имя и не понижай голос, чтобы он звучал так нежно.

Я все еще не знаю, что сказать. Хочу раствориться в нем, дотронуться до него, почувствовать его запах. Но не думаю, что отныне мне позволено тонуть в нем. Теперь мне нужно говорить. Говорить, а не тонуть.

Так что не молчи, черт возьми.

— Э-э-э, — звук с треском вырывается у меня изо рта.

Этот разговор едва не вызывает смех. Мы, словно два животных на шоу природы, которые встретились в тундре и хрюкают, и фыркают друг на друга, пока не поймут, что им следует делать: то ли сражаться, то ли спариваться, то ли просто пройти мимо.

Мне хочется сделать все три варианта.

Я, хрюкая, бормочу:

— Привет.

— Вообще-то сейчас я не могу разговаривать, — говорит он.

И тогда я понимаю, что хочу сражаться. Я хочу вонзиться в него. С когтями.

— Питер, ты, как минимум, должен мне кое-что объяснить.

— Джен.

— Как ты мог оставить меня там?

— Ты знаешь.

— Но ты же пришел. Отвез меня. Как, черт возьми, ты мог оставить меня там?

Так, это может меня привести в никуда. Миссис Сэйдж не любит, когда выражаются.

— Тебе нужно успокоиться.

А потом я взрываюсь словно вулкан. Извергаю огонь, пепел и камни. Я не уверена, произношу ли слова, но знаю, что кричу снова и снова все те вещи, которые пыталась сказать раньше, о том, что будет, если я оставлю ребенка. Он бы все равно ушел? И не забыл ли он, что мы вместе приняли это решение? И почему он так поступил? Это так безответственно, и его мать может идти к черту. А потом я понимаю, что линия мертва.

Тупик.

Я кричу в никуда.

Что мне теперь делать? Я сказала то, что хотела. Как порядочный человек может оставить другого человека, особенно о котором он заботится? Остаться — не так сложно. Гораздо больше усилий требуется на то, чтобы уйти. Ведь уйти — значит сломать бездействие. Уход означает совершенно новое направление. Необходим совсем новый источник энергии, чтобы изменить курс, как в данном случае. Ты должен принять решение, затем встать, а затем уйти. Питер сделал все это. Принял решение, встал и ушел. В темном зале ожидания, где охрана разрешает сидеть не пациентам, где серо-лавандовые стены, телевизор в дневное время суток и флуоресцентные лампы. Дешевые идиотские журналы и мертвые глаза. Что он читал в журналах в тот раз? Вряд ли о первых свиданиях и о том, как завоевать объект симпатии. Вероятно, он читал о том, как аккуратно разорвать отношения. Или шесть признаков того, что ваши отношения не работают. Были эти признаки?

1. Вы больше не находите общий язык.

Я тоже их видела?

2. Вы хотите разных вещей от будущего.

Если были признаки, почему я хочу, чтобы ему было очень больно?

3. Ты стал зависимым.

Я перезваниваю.

4. Ты начал думать о других людях.

В ответ одни гудки.

5. Странности, которые раньше были милыми, теперь раздражают.

Я перезваниваю еще раз.

6. Ты несчастлива.

Я бросаю телефон на ледяной тротуар и пинаю его ботинком в грязный сугроб. Снова и снова я наношу удары и чертыхаюсь, пока ко мне с двух сторон не подходят Роза с Делайлой, и я опрокидываюсь на них.

Они ничего не говорят, просто тянут меня к машине Делайлы и усаживают на заднее сиденье между собой. Они не спрашивают, что это было. Я вижу, что Роза подняла мой телефон, и он лежит у нее на коленях. Мы сидим и слушаем наше дыхание. Когда в окно стучит Уилл, Роза поднимает палец и отправляет его обратно в кафе.

— Должно быть, он слетел там с катушек, — говорит Роза, и я смеюсь.

Тогда они тоже начинают смеяться. Они. Эти две самые важные девушки в моей жизни.

— Бедный Уильям, — говорю я. — В окружении поэтов. И ни одного скейтборда в поле зрения.

Роза хихикает.

— Мы можем выйти? — спрашивает Роза.

— Из машины? — уточняет Делайла.

— Нет, типа, наружу-наружу. Например, в город.

— Куда в город?

— Не знаю. Куда угодно, где можно напиться в стельку.

— Сегодня вечер среды, Роза, — говорю я.

— И что? Разве в Нью-Йорке люди не гуляют каждый вечер?

— Это правда, — говорит Делайла. — И у меня есть несколько друзей, устраивающих вечеринку в Бруклине. Но сегодня вечером я собиралась остаться у мамы…

Роза стреляет глазами в сторону Делайлы.

— Успокойся, Роза, если Дженезис хочет, я уйду.

Мне плевать, чем мы сейчас займемся. Единственное, чего мне не хочется, так это идти домой. Поэтому, пойти туда, где мы сможем напиться в стельку, как выразилась Роза, очень даже хороший вариант. Рано утром мне вставать не нужно. Сомнительный бонус. И я не под домашним арестом. Бонус — зомби-мама.

Забвение манит. Кажется, я все больше и больше становлюсь похожа на своего отца.

— Дженни, тебе нравится такой вариант? — спрашивает Роза. Я киваю. Беспамятство и анонимность. Может, я даже кого-нибудь поцелую. Докажу себе, что Питер не единственный человек на планете, который может мне нравиться. Именно так Роза и посоветовала бы поступить.

— Хорошо, тогда давайте так и сделаем, — говорит Делайла. — Но сегодня вечером я хочу вернуться в Джерси. Так что, не на всю ночь.

— Договорились!

Делайла качает головой и, смеясь, возвращается в кафе, чтобы найти Уилла и своего друга Уэйда. Я открываю голосовую почту и удаляю сообщение Питера, так и не прослушав его.

Затем мы отправляемся в район Бруклина Бушвик. Видимо, для хиппи действительно характерны чердаки, люди искусства и все такое прочее. Уэйд говорит, что это новый Уильямсберг, но ни для кого из нас кроме Делайлы, которая кивает, будто он говорит Евангелие, это ничего не значит.

В 23:45 мы въезжаем в Бушвик. Ночь. Среди промышленных зданий и автомобильных стоянок виднеется магазин с освещающей окно неоновой вывеской «Открыто», хотя здесь явно закрыто. Над дверью висит табличка с надписью «Друзья». Два «друга» вглядываются в одинокую улицу — это манекены в солнцезащитных очках и винтажных платьях. Возможно, отчаянно нуждаясь в лете. За углом находится ресторан с бетонным фасадом и запотевшими производственными блочными окнами. Какой-то мужчина, сгорбившись, и надев запятнанный белый фартук, несет мусорный мешок к бакам, возле которых восседают две крысы и невозмутимо жуют отбросы. Мы припарковываемся через дорогу. Напротив здания, где проходит вечеринка.

Нас впускают по домофону, и мы поднимаемся по широким цементным ступеням, от которых исходит запах влажности и плесени с примесью пива. Сегодня день рождения у девушки по имени Кендра. Ей 22 года. Наконец, мы входим в квартиру. Все поверхности завалены банками, кусочками лимона, пустыми бутылками. Музыка звучит слишком громко для того малого количества людей, которые ее впитывают.

Кендра целует Делайлу в щеку и раз сто благодарит ее за то, что она пришла.

— Я не знаю, куда все подевались, — жалуется она.

Парень с засаленными волосами в полурастёгнутой черной рубашке на пуговицах сенсационно сообщает Кендре, что, вообще-то, сейчас все на крыше запускают фейерверки.

— О, черт! — невнятно протягивает Кендра слова, словно замороженный лимонад. — Мы должны подняться туда!

Он смотрит на Делайлу и поднимает брови.

— Секунду назад она не хотела идти. Вот с чем мне приходится сталкиваться. Но вам, ребята, нужно выпить и подняться на крышу. Кто-то ездил в Пенсильванию и привез до хрена фейерверков.

— Черт возьми! — говорит Уилл. Роза закатывает глаза и берет его за руку. Уэйд хватает бутылку водки и смешивает ее с лимонадом для нас. Я хватаю вторую бутылку и выливаю содержимое себе в рот. Горло горит, как и глаза Делайлы.

— Полегче, девушка-ковбой, — говорит она и отнимает бутылку от моих губ.

Я открываю рот в знак протеста, но потом говорю Уэйду:

— Сделай мне покрепче, пожалуйста.

Затем мы поднимаемся все выше и выше, на крышу здания.

Водка проходит по моим венам. Люди сбиваются вместе, чтобы было теплее, а в это время в небо выстреливают искры красного, оранжевого, желтого и зеленого. Они хлопают и шипят, и все вокруг кричат, веселятся и болтают. Роза наблюдает за Уиллом. Делайла делает обход, здороваясь с людьми, которых я никогда раньше не видела. Я вижу Эмпайр-Стейт-Билдинг. Мой отец всегда говорил, как ему нравится, что можно видеть здание из любой части города. Где бы ты ни был. Ты всегда можешь найти дорогу домой.

Сегодня небоскреб освещен зеленым.

Глотаю оставшуюся часть своего напитка, в основном, чтобы согреться. В основном. Отчасти, чтобы заставить себя забыть этот телефонный звонок. «Забыть» — звучит сейчас отлично. В любом случае, самый простой вариант. Крик и вихрь фейерверка врывается мне в уши. Я приближаюсь к краю.

Рядом со мной стоит парень, укутанный в спальный мешок и курящий сигарету. Мы ловим взгляды друг друга, и он улыбается:

— Привет.

— Привет, — отвечаю я и вспоминаю свою идею поцеловать кого-то другого, но быстро проглатываю это. Я осматриваю неясные очертания крыш домов и огней.

— Знаешь, если увидеть, как выключат свет на Эмпайр Стейт Билдинг, можно загадать желание?

Я снова смотрю на него. Он продолжает вглядываться вперед. На его лице отблеск оранжевого света, и когда он поворачивает голову в мою сторону, то становится наполовину в тени.

— Это то, чего ты ждешь? — спрашиваю я.

— Небольшой перекур, — говорит он, разгоняя дым.

Мы поворачиваемся друг к другу, и на секунду наши взгляды сомкнулись. Глаза в глаза. Трепет, появившийся внутри, может заставить меня уплыть. Я оглядываюсь вокруг, в надежде отыскать кого-то, кто закатал бы меня обратно в асфальт и гравий. Но я сама по себе. И откуда взялось это чувство?

— Тогда не буду тебе мешать. Извини, — говорю я. Сама не уверена, за что извиняюсь. За вторжение в его пространство? За то, что помешала его перекуру? Или, может быть, за то, что чувствую то, чего, вероятно, не существует. То, что сама пытаюсь вызвать.

— Я не это имел в виду, — говорит он. Его рот такой притягательный.

— Пожалуй, мне надо найти своих друзей.

— Ладно, — говорит он. И, когда я начинаю уходить, то слышу его слова:

— Но ты должна знать, что эти желания всегда сбываются.

— Что?

Он показывает на здание и снова улыбается. Кажется, меня могло бы затянуть в эту улыбку, и я никогда не нашла бы выход. А может, мне это померещилось.

— Наверное, твое желание очень важное, — продолжаю я разговор.

— Почему это?

— Потому что ты здесь.

— И ты тоже.

Мы оба здесь.

И в этот момент с его плеч соскальзывает спальный мешок. Я тянусь схватить его. И он тоже. Но мы оба промахиваемся и вместо мешка ловим руки друг друга. Чувствую едва заметный разряд и быстро одергиваю руку обратно. Спальный мешок падает к нашим ногам.

Я отворачиваюсь посмотреть на Эмпайр-Стейт-Билдинг.

Все еще светится.

Распространяя свет в беззвездную ночь.

Поднимаю спальный мешок и протягиваю своему собеседнику.

— Возьми ты, — говорит он. — Здесь очень холодно.

Электрический удар превращается в озноб. Он прав. Здесь холодно. Я вижу Розу. Она стоит рядом с Уиллом, который поджигает петарды и, когда они взрываются в небе, бегает по кругу, словно собака. Роза кричит ему, чтобы он не направлял петарды на людей на крыше.

— Мы могли бы вместе укрыться — говорю я, не раздумывая. Но, как только слова слетают с моих уст, мне хочется вернуть их обратно. Я наблюдаю, как тени и вспышки света озаряют его лицо, и желаю просто зарыться в одеяло, пока он не исчезнет. Разделить?

— Звучит отлично, — говорит он, укрывая нас нижней фланелевой стороной спального мешка.

Я молчу. Прислоняюсь к нему телом и позволяю себе глубоко погрузиться в окружающее нас тепло, в алкоголь, наполняющий нашу кровь, в дыхание и пар незнакомцев.

— Твой напиток кончился.

Смотрю в свой пустой стакан.

— Кажется, я слишком быстро его выпила.

— Хочешь еще чего-нибудь?

Да, хочу. Очень, очень хочу. Мне нужно что-то другое. Хочу узнать, что значит почувствовать что-то еще. Хочу понять, какое это чувство без Питера. Хочу доказать Питеру, что могу существовать без него, если ему так хочется.

— Можем пойти и вместе остаться под спальным мешком.

— Звучит заманчиво, — говорит он.

— Стоп. Как насчет твоего желания? — Мы оба снова смотрим на зеленое светящееся здание. У меня есть несколько вещей, которые я могла бы пожелать для себя.

— Я ждал этого. — Он пахнет дымом и лимоном.

— Давай подождем, — говорю я одновременно с его фразой:

— Но все в порядке.

На этом мы и останавливаемся.

— Все в порядке, — повторяет он снова. — Они выключают свет каждую ночь. Всегда есть завтрашний день.

Всегда есть завтра. Всегда есть прямо сейчас.

Мы возвращаемся к лестнице, чтобы спуститься в квартиру Кендры. Делайла хватает меня за плечо сквозь спальный мешок.

— Джен, ты куда?

— О, Дэл, привет. Этот парень возвращает меня к алкоголю, — слова сплетаются воедино.

— Кто этот парень?

Я смотрю на него. У него волнистые каштановые волосы, немного лохматые и грязные. У него длинная щетина, как будто он не брился уже дней 5, и его губы мокрые, словно он только что облизал их. В его лице есть что-то темное и глубокое, пока он не улыбнется. Я никогда не целовала парня с растительностью на лице.

— Я — Сэт.

— Это — Сэт.

Глаза Делайлы сейчас похожи на прожекторы, освещающие нас:

— Кажется, я уже видела тебя раньше.

— Мне тоже так кажется, — говорит он.

— В школе?

— Возможно.

— Делайла, все в порядке, мы сейчас вернемся.

Потом на крышу через люк, спотыкаясь, пролезает Кендра.

— Делайла! — визжит она. — Ты когда сюда попала? Ты знакома с моим парнем, Сэтом?

— Я не ее парень, — шепчет мне Сэт. — Она просто пьяна.

Он притягивает меня ближе.

— Мой парень Шон. Вот что я сказала! — Кендра прижимается к другому парню, и порядок, кажется, восстановлен.

Мне нравится рука Сэта, обнимающая меня за талию.

Затем я слышу слова Делайлы:

— Если ты не вернешься через двадцать минут, я пойду тебя искать.

Демонстрирую Делайле знак «слово скаута».

— Я серьезно, Джен.

Машу ее беспокойству «до свидания», и мы с Сэтом продолжаем наше путешествие. Он идет сзади, его руки на моих бедрах. Я прыгаю, прыгаю, прыгаю вниз на каждую ступеньку и чувствую его.

Мы почти целуемся, но все-таки нет.

Думаю, сейчас это произойдет в любом случае.

Его дыхание бьет по моим губам.

Я отскакиваю.

Когда мы добираемся до квартиры, там никого нет. Все еще остались на крыше. Не представляю, как они там согреваются. Мы смешиваем еще выпить, не снимая спального мешка с плеч, словно плащ. Плащ на двоих.

— Тебя зовут Дженнифер? — спрашивает Сэт.

— Что?

— Делайла назвала тебя Дженн.

— О, это Дженезис, Джен.

— Дженезис. Круто. Яркое имя.

— Да, мои родители любили музыкантов. А бабушка и дедушка любят все, что касается Бога.

— Дженезис, — повторяет он.

Я делаю большой глоток водки-лимонада, и напиток, вспыхивая, расходится по моим венам. Наши глаза встречаются. Сэт наклоняется к моим губам. Преграждаю его путь своим стаканом. Он меняет маршрут и приближается к моей шее Я позволяю ему. Допиваю все, что у меня осталось. Все мое тело дрожит. Затем мы целуемся и ныряем на кухонный пол, все еще окутанные плащом — спальным мешком. Дыхание Сэта с привкусом сигарет. Я превращаюсь в лужу, которую он вытирает.

Это для тебя, Питер.

Я теряю себя в этом поцелуе. Произошел взрыв, и мы единственные, кто остался на Земле. Прижимаюсь всем телом к нему и пробегаю пальцем по кнопке на его джинсах. Хочу этого прямо сейчас. Я одержима. Мне нужно что-то еще. Нечто новое. Он убирает мою руку, но продолжает целовать меня. Делаю еще одну попытку, и он вновь отталкивает, но уже немного сильнее.

— Не торопись, — говорит он, не прекращая губами ласкать мои губы.

— Не могу, — говорю я.

— Не можешь что?

Он тяжело дышит.

— Просто не могу.

Я тоже запыхалась.

Он отодвигается от меня и упирается в шкафчик.

— О. — Я складываю руки вместе на коленях. Реальность подкрадывается.

— Хочешь еще выпить?

Я киваю. Он наливает еще.

Никакого алкоголя. Вот что сказано в инструкции. А я пью так, будто это может восстановить все, что разорвало меня на части.

Также никакого секса.

Между нами повисает неловкость. Я могу смять ее в пальцах, как пластилин.

— Извини, веду себя сейчас как полная дура, — говорю я.

Я имела в виду, что совсем потеряла над собой контроль. Питер делал меня цельной. Без Питера я избиваю девушек в туалете и позволяю мужчинам с растительностью на лице целовать меня в шею и наливать мне выпить, а затем захожу слишком далеко.

— Ты — не дура.

— Да уж. Прости.

— Не извиняйся. Мне нравится. Я хочу этого. Поверь. Ты на самом деле выглядишь очень круто. И ты великолепна.

Мы соприкасаемся кончиками пальцев и закрываем глаза. Во взгляде нарастает давление. Воздух становится тоньше. Мы становимся тяжелее. Притяжение становится сильнее. Невозможно объяснить и невозможно распознать: страх это, или возбуждение, или что-то еще, что толкает вас к кому-то другому. На этот раз никаких остановок.

Так что я ныряю обратно.

В Сэта.

И мы смешиваемся друг в друге словно водка и лимонад.

Конец первого акта.

АКТ II

СЦЕНА 1

(Действие происходит на кухне Питера. На сцене ДЖЕНЕЗИС очень быстро пьет что-то из высокого стакана).

МИССИС СЭЙДЖ: Еще лимонада?

(ДЖЕНЕЗИС и ПИТЕР обменяются взглядами).

ДЖЕНЕЗИС: Да, спасибо. Наверное, мне очень хочется пить.

(Миссис СЕЙДЖ поджимает губы).

ПИТЕР: Все нормально. На улице слишком жарко.

МИССИС СЭЙДЖ: Пойдемте, сядем. Я испекла печенье.

(ДЖЕНЕЗИС удивляется, на какую планету она попала).

МИССИС СЭЙДЖ: Итак, Дженезис, расскажи о своей семье.

ПИТЕР: Мама.

МИССИС СЭЙДЖ: Что? Это нормальный вопрос. Разве не так, Дженезис?

ДЖЕНЕЗИС: Они не делают свежеиспеченное печенье, это точно.

МИССИС СЭЙДЖ: Ну, это очень плохо.

ДЖЕНЕЗИС: Да, так и есть.

ПИТЕР: Дженезис, если не хочешь, не обязательно рассказывать о своей семье. Мама, мы обсуждали это.

(ДЖЕНЕЗИС нерешительно мнется. Младший брат ПИТЕРА, ДЖИММИ, входит и хватает с тарелки сразу три печенья).

МИССИС СЭЙДЖ: В этом доме не ведут себя как хулиганы.

ДЖИММИ: Да блин! Я умираю с голоду!

МИССИС СЭЙДЖ: Язык!

ПИТЕР: Джимми, это моя девушка, Дженезис.

ДЖИММИ: Мы встречались. Я знаю твою сестру.

ДЖЕНЕЗИС: Да, конечно. Она приходила на одну из вечеринок по поводу твоего дня рождения, ведь так?

ДЖИММИ: Точно! В Музей естественной истории.

МИССИС СЭЙДЖ: Насколько мне помнится, никто не пришел забрать ее, пока мы не вернулись домой.

ДЖЕНЕЗИС: Я ее забрала.

МИССИС СЭЙДЖ: Верно. С опозданием. Я никогда не встречалась с твоими родителями. Ты сказала, что твоего отца в те выходные не было в городе, он уехал по делам.

ДЖЕНЕЗИС: Он был драматургом. Поэтому иногда ему приходилось ездить в Нью-Йорк.

МИССИС СЭЙДЖ: Драматург. Хм.

ДЖИММИ: Почему Элли не было в школе?

ПИТЕР: Ты знаешь ответ на свой вопрос.

ДЖИММИ: Прости.

(Миссис СЭЙДЖ прочищает горло).

МИССИС СЭЙДЖ: Джимми, я сомневаюсь, что ты выполнил свою домашнюю работу.

ДЖИММИ: Ты права! Поэтому я и спустился за пищей для мозгов.

(Он тянется за другой кучкой печенья, и ДЖЕНЕЗИС смеется).

ДЖИММИ: Передашь ей от меня привет?

ДЖЕНЕЗИС: Конечно.

ДЖИММИ: Без нее все по-другому.

ДЖЕНЕЗИС: Я тебя понимаю.

МИССИС СЭЙДЖ: Ладно, Джимми, достаточно.

ДЖИММИ: До встречи!

(Он уходит).

МИССИС СЭЙДЖ: Так где была твоя сестра?

ПИТЕР: Мам, можешь просто задать ей вопросы о ней, а не обо всем, что мы с тобой уже обсудили?

ДЖЕНЕЗИС: Все нормально.

МИССИС СЭЙДЖ: Да, Питер, все в порядке. Ваша семья ходит в церковь?

ДЖЕНЕЗИС: Вы не обсуждали эту часть?

ПИТЕР: Дженезис, почему бы тебе не рассказать ей о... книге, которую ты читаешь.

ДЖЕНЕЗИС: Гм?

ПИТЕР: Или…

ДЖЕНЕЗИС: Что я…?

ПИТЕР: Дженезис — волонтер, она читает пожилым людям.

МИССИС СЭЙДЖ: Это замечательно!

ДЖЕНЕЗИС: Ну, только однажды, потому что это было нужно мне для занятий.

МИССИС СЭЙДЖ: Ясно.

ДЖЕНЕЗИС: Я не много делаю.

МИССИС СЭЙДЖ: Ясно.

ПИТЕР: Это неправда. Ты читаешь. Ты любишь океан. Ты любишь острую еду. И театр.

ДЖЕНЕЗИС: Раньше. И, в любом случае, что в этом хорошего?

ПИТЕР: Ты заботливая. И внимательная.

МИССИС СЭЙДЖ: Я надеюсь, что это приведет к какой-нибудь цели в будущем.

ПИТЕР: Ты хорошо заботишься о своей матери.

МИССИС СЭЙДЖ: Она больна?

ПИТЕР: Достаточно. Это интервью, наконец, может быть закончено, пожалуйста?

МИССИС СЭЙДЖ: Полагаю.

ДЖЕНЕЗИС: Мы не ходим в церковь, миссис Сэйдж. Мои бабушка и дедушка берут нас туда иногда, когда мы остаемся с ними, но мои родители, или... эм… моя мама этого не делает.

МИССИС СЭЙДЖ: Ты всегда можешь присоединиться к нам по воскресеньям.

ДЖЕНЕЗИС: Спасибо, миссис Сэйдж.

ПИТЕР: Ладно, мам, мы будем наверху. Пойдем.

ДЖЕНЕЗИС и МИССИС СЭЙДЖ: Приятно познакомиться. Дверь оставьте открытой.

(Они выходят. Миссис СЭЙДЖ наклоняет голову).

(Свет гаснет. Конец сцены).

НЕ СТЕСНЯЙТЕСЬ ЗВОНИТЬ ПО ЛЮБОМУ ВОПРОСУ

Я просыпаюсь с неприятным липким чувством. Это чувство идет изнутри. Глаза склеились от макияжа и утренней корочки. Рот слипся от засохшей слюны. Кожа прилипла к простыням. Мои простыни. Моя кровать. Я в своей постели, и ничего не помню о том, как вернулась сюда. Поднимаюсь и пытаюсь найти телефон, чтобы поставить его на зарядку. Все содержимое в моей голове скользит вниз к желудку, скручиваясь вместе, и я понимаю, что меня тошнит, и сейчас я блевану.

Что и происходит.

Снова и снова.

Потом я сворачиваюсь калачиком на прохладной плитке пола в ванной. Давление в голове нарастает.

Вспоминаю того парня. Поцелуи. Просто позволяю. Я помню погружение. Водка и лимонад. Еще поцелуи. Но не могу вспомнить, что я сделала. Как далеко это зашло. Когда я пытаюсь думать, мой мозг просто пульсирует в черепе. Где мой телефон?

У меня так много вопросов, и нет телефона.

И много крови на моем нижнем белье.

Звоню на свой мобильный с городского телефона, но не слышу звонка и, проверив голосовую почту, не обнаруживаю никаких сообщений. Я вытряхиваю сумку. Обертки от жвачки, пудреница с раскрошенной на кусочки пудрой, которые прилипли ко всему, что в сумке. Леденцы от девушки из клиники. Пластиковая бутылочка с одним глотком воды на дне, которую я жадно глотаю и чувствую, как вода медленно скользит внутри моего тела. Будто не хочет. Колода карт. Кусок веревки. Клочок бумаги с записанным на нем номером и сообщением:

На случай, если тебе понадобиться помощь.

— Сэт

На случай, если мне понадобится помощь?

Сейчас мне нужен мой чертов телефон, вот что мне нужно. Следи за языком.

Я еще не переоделась с прошлой ночи, но ни в карманах, ни где-либо еще мобильного нет. Черт. Следи за языком. Заткнись. Заткнись. Заткнись.

А вдруг Питер напишет мне?

Будто это единственное, о чем сейчас стоит беспокоиться. Хочу вытереть свой рот после поцелуев другого парня. Я полощу десны и язык Листерином, затем сплевываю и смотрю на появившееся синее пятно на боковой части раковины. Мои глаза путешествуют по фотографиям, которые я повесила на зеркало в ванной словно рамку. Питер и я на пляже в солнцезащитных очках и с бородами из песка. Питер и я уютно устроились на кровати его грузовика в открытом кинотеатре. Питер и я перед зимним балом всего два с половиной месяца назад. Я срываю эту последнюю карточку и пытаюсь что-то рассмотреть в его лице. Это была ночная вечеринка Розы. Когда мы совершили ошибку в ванной. Поврежденный презерватив, над которым я только посмеялась, в то время, как Питер занервничал. Было ли что-то, что я упустила до того, как все рухнуло? Его улыбка идеальна. Отработанная. Его руки обнимают меня в идеальной позе сбоку. Я не улыбаюсь. Мои глаза не смотрят в камеру.

Вот некоторые фотографии, которые так и остались никогда не сделанными:

Мы с Питером ссоримся по поводу того, сколько всего его мать не одобряла.

Питер и я, когда у нас закончились темы для разговоров.

Питер и я в клинике абортов.

Я больше не могу смотреть на его лицо. Я разрываю все фотографии с его изображением. Разрываю стопку на четвертинки, прежде чем выбросить их в унитаз. Унитаз, в котором только что была моя рвота после ночи, которую я не помню. И тогда мне становится невыносима мысль о том, что эти две вещи смешиваются вместе. Я достаю все разорванные фотографии из унитаза и раскладываю их на столешнице, чтобы они высохли.

Что со мной не так?

Я прошла через гораздо худшее, чем это. Намного хуже.

Пытаюсь позвонить Розе с городского телефона, но попадаю на ее голосовую почту. Смотрю на часы: 10:00 утра. Черт, опять. Я должна была встретиться с мисс Карен в восемь тридцать, чтобы получить дополнительную консультацию, которую она хотела провести со мной. В любом случае, мне пофиг.

Хватаю из кладовки ибупрофен. Там, где мы его держим. Как папа всегда хотел. Я помню его, сидящим на кухонном полу с бутылочкой, наполненной коктейлем из таблеток. И, чтобы проглотить эти таблетки, папе пришлось выпить пол-упаковки апельсинового сока залпом. Потом он хрустнул своими коленями и плечами и сказал мне не стареть. Я тоже глотаю апельсиновый сок, но не могу опуститься так сильно, как он. Это сжигает.

Долго принимаю горячий душ и пытаюсь поплакать, когда вода бьет по телу. Однако, никаких слез нет. Я пуста.

Завернувшись в полотенце, снова звоню Розе и снова попадаю на ее голосовую почту.

Начинаю звонить Делайле, но останавливаю себя. Боюсь, что она может рассказать о прошлой ночи. В этом деле мне нужна Роза.

Я действительно не знаю, что мне теперь делать.

И поэтому звоню своим бабушке и дедушке. Странный выбор, знаю. Но я скучаю по Элли и хочу выполнить свое обещание Мисс Карен устроить ужин. Обычный семейный ужин. Звучит как идеальное противоядие от всего этого безумия. Попадаю на автоответчик, что, должно быть, означает, что я единственный человек, оставшийся на этой планете.

— Привет? Кто-нибудь дома? Возьмите трубку, если вы там. Это Дженезис. Я хотела узнать, не хотите ли вы, ребята, прийти на ужин. Может, завтра вечером? Не знаю, что будет на ужин, но можно взять еду на вынос. Давненько это было… В любом случае, перезвоните мне… на домашний телефон.

Кто теперь?

Думаю о том, чтобы позвонить маме на работу, но в архиве очень слабый сигнал. Кроме того, не хочу ее напрягать.

Может, мне пойти в школу и поговорить с мисс Карен. Ей все равно, когда я появлюсь. Она живет, чтобы разговаривать с нами. Но, передумав, прихожу к мысли, что мне нужна помощь.

И у меня есть особый клочок бумаги, обещающий именно это.

— Алло? — его голос приглушен. Спящий.

Он прочищает горло.

— Алло? — повторяет он.

Я хочу повесить трубку. Но не делаю это.

— Привет.

— Кто это?

— Это, м-м-м, Дженезис. Из прошлой ночи.

— Дженезис! Черт, девочка, у тебя все в порядке?

— Что ты имеешь в виду?

— Типа, с твоей кузиной?

Я ломаю голову над тем, о чем он может говорить. Но так как ничего не помню о том, как попала в свою собственную кровать, мыслей по этому поводу нет.

— Что?

— Я думал, она убьет меня, когда ворвалась сюда.

— Ворвалась куда? — Думай. Думай. Думай.

— Ко мне домой. Ты серьезно? А твоя подруга-фигуристка? Я был уверен, что этот парень хотел размозжить мне лицо

— К тебе домой?

— Ко мне домой.

— Я не ходила к тебе прошлой ночью.

— Что?

— Разве мы не были у Кендры?

Он смеется.

— О, черт. Я знал, что ты пьяна, но не думал, что настолько.

Я сломлена.

— Я была в твоей квартире?

— О, да.

Я была в квартире этого парня? Никогда не бывала в квартире парней. Даже не знаю, какой должна быть квартира мальчика. Но понимаю, что происходит, когда ты идешь к мальчику на квартиру. Моя подруга-фигуристка? Ворвалась?

— Мы э-э-э-э… — не могу закончить свое предложение. Не хочу знать. Хочу знать, но не хочу этого говорить.

— Вот блин, теперь я чувствую себя полным придурком.

Фрагменты:

1. Я была в квартире молодого человека.

2. Делайла ворвалась словно сирена воздушной тревоги.

3. Уилл попытался разбить ему лицо.

4. Потом я как-то вернулась домой.

Между №3 и №4 очень много пропущено. И в других местах тоже. Я просто хочу сделать перемотку назад. Чертовски хочу. Теперь меня никто не спасет.

И теперь Питер никогда не захочет снова быть вместе.

— Мы не остановились? На кухне?

— Да, типа, на секунду, а потом снова были поглощены друг другом.

Я действительно помню это. Притяжение. Не в состоянии остановиться.

— А еще ты оставила здесь свой телефон.

— Точно! — Возможно, это все-таки спасательное агентство.

— Вот блин, Дженезис, не могу поверить, что ты не помнишь свою кузину и всю эту драму. Прости. Думаю, ты нашла мою записку.

Дерьмо. Драма с Делайлой. Я крепко зажмуриваю глаза и пытаюсь получить изображение. Даже нечеткое. Но ничего не получается. Помню, как она сказала, что придет за мной, если я не вернусь через двадцать минут. Но больше ничего не помню. Я наливалась водкой, будто это могло спасти меня от себя самой. Что я наделала? Я превращаюсь в своего отца?

— Ты живешь рядом с вечеринкой?

— Тот же дом.

— Я могу вернуться?

— Конечно.

— За своим телефоном. — Не хочу, чтобы он думал, будто я напрашиваюсь на что-либо другое. Сопротивляйся тяге. При дневном свете притяжение, вероятно, даже не существует.

— Хорошо, тогда ты знаешь, где я живу. Хотя, наверное, не знаешь.

Голос у него низкий и ровный.

— Да. Нет.

— Я буду дома, но в четыре у меня занятия.

Это будет идеально. Туда и обратно. Без задержек.

— Тогда я могу прийти к тебе пораньше.

Он говорит мне свой адрес и рассказывает, как до него добраться. И теперь мне предстоит доехать до Бруклина на поезде, чтобы получить обратно свой дурацкий телефон и увидеть какого-то парня, секса с которым я не помню. Потому что теперь у меня такая жизнь. Сплю со случайными молодыми людьми, а потом моя кузина сходит с ума, а мои друзья пытаются избить его, хотя, вероятно, это была моя вина. Реально действующая модель существования в настоящий момент.

И какова была причина не заниматься сексом после аборта? Не помню, объяснили ли мне хоть одну. Поэтому у меня опять кровотечение? Что, если теперь я никогда не смогу иметь детей? В таком случае Питер не захочет меня. Я действительно очень-очень-очень надеюсь, что не испортила, на хрен, свою жизнь больше, чем она итак уже есть.

Звонит телефон, и я жду, когда включится автоответчик.

— Дженезис? Дженезис? Ты там? — Это моя бабушка. — Дженезис, ты только что звонила мне. Ты где? Ну ладно, хорошо, думаю, завтра звучит отлично. Джен? Возьми трубку, если ты дома. Ну ладно, хорошо, увидимся завтра, дорогая. Попробую позвонить на мобильный. А теперь пока.

Рекомендации на день:

1. Добраться до Бруклина.

2. Забрать свой телефон у странного парня.

3. Найти дорогу домой.

4. Позвонить Розе и узнать все факты.

5. Вернуть все в нормальный порядок.

Я могу это сделать. Это инструкции, с которыми я могу справиться.

* * *

При солнечном свете Бушвик выглядит по-другому. Голым. Не все тебе хочется видеть после ночной пьянки. Некоторые деревья проросли сквозь асфальт, и на них нет листьев. Стены промышленных зданий покрыты граффити. Даже в разгар дня слышны звуки автосигнализации, когда владельцы выключают фары и возвращаются спать. Сильнее натягиваю свой капюшон, когда туманное изображение прошлой ночи начинает проясняться. В ресторане через дорогу вывозили мусор. Ищу номер 431 на холодной металлической коробке.

Дверь гудит, и я надавливаю, чтобы открыть ее. Помню эти бетонные ступени, этот слабый запах плесени и пива. Вижу красные пластиковые стаканчики по углам, когда поднимаюсь на четвертый этаж. Коридоры широкие и неровные, не везде закрытые гипсокартоном, с незаконченными деревянными полами. Вижу открытую дверь в конце коридора, и оттуда высовывается голова с мокрыми лохматыми волосами.

Сэт.

На самом деле, он довольно привлекательный. Думаю, что прошлой ночью я не была абсолютно мертвецки пьяной.

— Привет, — говорит он, выходя в коридор. На нем клетчатый халат, обнажающий гладкую, голую грудь. Он наклоняется ко мне. Поцеловать? Я отступаю.

— Хорошо, понимаю. Одноразовый вариант, — говорит он, смеясь.

Странно, что такого смешного в его фразе. Я не веду распутный образ жизни и не делаю одноразовых вещей. Но могу подыграть.

— Да. Одноразовый вариант. Мой телефон у тебя?

— Заходи внутрь.

Я действительно не хочу заходить внутрь. Я просто хочу забрать свой телефон и вернуться, к чертовой матери, в Нью-Джерси, а затем встретиться с Розой и услышать о том, что произошло со мной прошлой ночью. Это план. И это все, чего я хочу от сегодняшнего дня.

Придерживаться выбранного курса.

— Без обид, но ты выглядишь немного хуже, на износ, — говорит он. — Хочешь кофе?

Я чувствую запах сваренного кофе. Это может помочь с головной болью. Он поднимает руки вверх:

— Обещаю, я не буду к тебе приставать! Примерно через полчаса мне нужно уехать.

Он подводит меня к дивану и кладет одеяло мне на колени, создавая много мнимой суеты, чтобы все было идеально. Стараюсь не смеяться над его пышными жестами. По статусу он мог бы быть средневековым воином, перевоплощенным в неухоженного, непринужденного Бруклинского чувака. Это запутанная комбинация — кажется, будто в его присутствии много силы, но это не пугает. Забавно. Мне следует перестать смотреть на него. Я разглядываю его квартиру: за спиной висят три гитары. Комната освещена рождественскими огнями. Оранжевая конусная конструкция с торчащей сверху лампочкой. А на стене два огромных холста, залитых яркой цветной краской. Деревянный пол немного пыльный, но квартира комфортабельная. Я прислоняюсь к подлокотнику дивана и крепче сжимаю одеяло.

— Хочешь есть? — спрашивает он из кухни.

— Я не голодна.

Не уверена, что все так и останется.

Он скачет по кухне, убирая посуду. Я вижу, как он выбрасывает пустую бутылку из-под водки и в глубине своего горла чувствую весь путь до самого желудка. Напротив меня неоштукатуренная кирпичная стена, покрытая крошечными черными рамами с винтажными портретами. Квартира теплая, несмотря на выглядящее ледяным промышленное окно, занимающее большую часть одной стороны комнаты.

— Извини, в последнее время кухонными делами занимался мой сосед по комнате. Я буду через секунду.

Сэт двигается с легкостью. Будто ощущение прошлой ночи в его коже — это то, чем он наслаждается. Я, наоборот, хочу вырвать все это и вернуться к тому, что я знаю, чтобы быть в безопасности. Но серьезно, что это такое?

Отстраненное увлечение. Еще один термин-маркировка мисс Карен для меня.

Мысленно извиняюсь перед Мисс Карен, что бросила ее сегодня. Бьюсь об заклад, она звонила. Мне нужен мой телефон. Я должна написать бабушке, чтобы подтвердить завтрашние планы. Она, наверное, звонила еще пятьдесят раз с момента последнего сообщения. В этом смысле она как Роза.

— Я так и не ответил на твой вопрос, — говорит он, разливая кофе. — Молоко и сахар?

— Черный. Какой вопрос?

— Разве м-ы-ы-ы-..? — он тянет это мы-ы-ы-ы-ы, как я сегодня утром по телефону.

— Что?

— Ты спросила меня, был ли у нас, ну ты понимаешь… секс.

— Да, так был?

— Вау, я имею в виду, что знаю, что я не Ромео или типа того, но мне бы хотелось надеяться, что даже пьяная в стельку цыпочка запомнит что-то, если это произойдет.

— Так было или не было? — И, кстати, он похож на Ромео. Красивый. И, типа, импульсивный. И мне следует остановиться.

Он улыбается. Я хочу поцеловать его. Нет, не хочу.

— Нет.

— Почему нет?

— О, теперь ты этого хочешь?

— Нет!

Он поднимает руки и откидывается на диванные подушки. Ноги кладет сверху на мои колени.

— Ты была слишком пьяна, Дженезис. Думаю, ты горячая штучка, но не собираюсь пользоваться тобой.

— Я только что закончила отношения. — Выпустить кота из мешка.

— Ты мне сказала.

— Неужели?

Он кивает.

— Что еще я тебе сказала?

— Что ты не можешь заниматься сексом в течение трех недель.

Теперь я смеюсь.

— Я так сказала?

— Снова и снова.

Я кладу голову на руки и чувствую запах лимонного мыла от его ног.

— Могу я увидеть тебя через три недели? — говорит он, подмигивая.

Качаю головой. С улицы доносится визг автобуса, выпускающего воздух, словно вздох, и начинает сигналить. Почему он снова хочет встретиться со мной? По-моему, все, что я сделала, сильно опозорило меня.

— Я — идиотка.

Он выпрямляется и убирает с меня ноги.

— Не будь глупой.

— Нет, правда, я — полная идиотка.

— Эй, ну. Все иногда напиваются и становятся глупыми.

— Не я. Я имею в виду, для меня это не характерно.

— Добро пожаловать в Бушвик. Земля пьяных и глупых.

Снова качаю головой и прижимаю колени к груди.

— Ты была не так уж и плоха, Джен. Мне было очень весело с тобой.

— Правда?

— Ну же. Кажется, тебе тоже было хорошо. Только не говори, что я все это придумал.

Может, я все выдумала? Нет, вся эта история о том, как я пила до полной отключки — не плод моей фантазии.

— Сколько тебе лет, Сэт?

— Ну, я всем говорю, что мне двадцать один.

— Но?

— Но, на самом деле, мне девятнадцать. Помогают волосы на лице.

Из меня вырывается большой вздох облегчения, словно воздух из автобуса. Это не так уж плохо.

— Мне семнадцать.

Кажется, будто Сэт собирается выплюнуть свой кофе, но вместо этого глотает и улыбается. Не могу сказать, этот жест шутка или нет.

— Ну ладно, тогда хорошо, что я не воспользовался тобой!

— Думаешь, я идиотка?

— Нет. Ты ведешь себя намного лучше, чем я. Кстати, когда тебе исполнится восемнадцать?

— О боже. В воскресенье. Я почти забыла.

— Никто не забывает про свой день рождения. Такой стереотип.

— Я забыла до настоящего момента.

— Воскресенье будет через три дня.

— Боже.

Он смотрит на часы.

— Дерьмо. Мне пора на занятия.

Он немного поворачивает лицо, и я не могу точно сказать, что вижу.

— Ладно. Так можно забрать свой телефон?

— О, точно, телефон. Вот почему ты пришла сюда.

Он уходит, а я какую-то долю секунды испытываю трепет. Всего долю секунды. Не заслуживающая доверия секунда. Вот почему я пришла сюда. Чтобы забрать телефон. Чтобы не вернуться обратно в воображаемое. Этот парень на самом деле очень милый и я, скорее всего, никогда не увижу его снова. Да мне это и не нужно, в любом случае, потому что у него есть квартира, а я живу с мамой. Но я не знаю. Хочу ли увидеть этого парня снова? Он протягивает телефон, и когда я его беру, не отпускает. Мы играючи перетягиваем мобильник взад и вперед.

— Можем как-нибудь снова потусоваться, когда тебе исполнится восемнадцать? Пожалуйста.

Слишком рано, слишком рано, слишком рано. Я пытаюсь понять, как принимать его слова.

— Не знаю. (Смысл: я не знаю НИЧЕГО.)

Он трясет головой, а я натягиваю одеяло на плечи.

— Подождешь, пока я оденусь? Провожу тебя до поезда.

Киваю.

— Включу тебе музыку, пока буду собираться.

Он надевает одежду в стиле Джонни Кэша (потому что: еще бы!), а я допиваю свой кофе. И думаю о тете Кайле, рассказавшей, как она встретилась с Джонни Кэшем в лифте отеля на Манхэттене. А потом вновь столкнулась с ним, и он сказал: «Привет, Кайла», будто они были старыми друзьями. Затем тетя призналась, что могла бы умереть прямо тогда и там.

Я не рассказываю эту историю Сэту. Вместо этого слушаю, как он болтает о своей актерской программе, и как ему хочется участвовать в чем-то, что не является частью его учебы, поэтому завтра он прослушивается на какую-то не профсоюзную внебродвейскую вещь, которая, вероятно, не очень хороша, но просто сейчас его так раздражают студенты Нью-Йоркского Университета, что ему необходимо узнать, какие другие типы людей ставят театр в городе.

— Как ты нашел это прослушивание?

Он возвращается в комнату. На нем все еще нет рубашки, но зато теперь он в черных джинсах и армейских ботинках. По мере того, как его волосы высыхают, они начинают разлетаться от статики.

— А что? Ты хочешь приехать?

— Я? Я не могу.

Я не могу? Будто бы я никогда этого не делала. Может, это именно то, что мне сейчас нужно. Может быть, это своего рода билет из колеи. Билет в то место, о котором я забыла, когда была с Питером.

Он возвращается в ванную и подпевает музыке. Он не ответил на мой вопрос, но, в общем, какая мне разница?

Сэт забегает в гостиную и запрыгивает на журнальный столик, которым на самом деле является большой старый пыльный сундук, и танцует по кругу, одновременно синхронизируя движения губ с текстом песни.

— А вот и улыбка, моя прекрасная Дженезис. Я знал, что смогу вытянуть из тебя хотя бы одну.

— Я улыбаюсь.

— Не слишком часто.

Роза тоже так говорит. Что мне не следует все время быть такой серьезной. Не стоит так много обо всем думать. Это очень трудно отпустить. Поэтому я позволяю своим губам искривиться. Будто пробую свою улыбку, чтобы убедиться, что она работает. И чувствую себя легче. Словно хочу прыгнуть в этот воздушный поток, в котором плавает Сэт.

— Я улыбаюсь.

— Конечно, улыбаешься. Я знаю.

— Знаешь?

— Ну, прошлой ночью мы провели немного времени вместе, понимаешь?

— Хотела бы я вспомнить.

— Ты когда-нибудь выступала раньше? На сцене? Музыка? Что угодно?

— Да, я играла в некоторых пьесах.

— Я так и знал!

— Откуда ты знал?

— На самом деле, нет. Я пошутил.

— О.

— Ты должна прийти завтра.

— Я не могу.

Сэт придвигается ко мне на диване ближе, чем следует. Затем берет мое лицо в руки, будто изучает глаза и кожу. Он так близко подносит свое лицо к моему, что я чувствую запах мяты от его недавно почищенных зубов. Потом он опускает руки.

— Точно. Ты — живой, дышащий человек. Именно это они и ищут для своей пьесы.

— Да ладно!

— Могу сказать, что ты заинтересовалась.

— Нет, это не так.

— Послушай, как я это вижу. Однажды ночью два человека случайно встречаются на краю крыши. На краю крыши! Итак, они прыгнут вместе или просто отступят обратно в свои норы?

Край крыши был идеальным местом для встречи с этим парнем.

— А потом ты забыла здесь свой телефон, а потом просто так случилось, что я иду на прослушивание. Слишком много совпадений. Я могу сказать, что ты — джампер. Не отступаешь.

Я смотрю на мертвый телефон в своих руках.

— Что за пьеса?

— Черта с два я знаю.

— Серьезно?

— Я же говорил, что пускаюсь в омут с головой, забыв о всякой осторожности. Собираюсь прыгнуть. Мне не нужно устоявшееся. Я хочу что-то совсем необычное. Абсолютно из ряда вон выходящее.

— Не думаю, что это такая уж хорошая идея.

— Знаешь, не принимай решения сейчас. Но, если завтра утром ты проснешься, и все еще будешь думать об этом, то тогда тебе просто стоит пойти.

Что-то глубокое и зарытое внутри меня начинает выскребать свой путь наружу. Чего я так боюсь?

— Если же ты об этом не вспомнишь, тогда мы можем просто забыть о случившемся. Договорились?

Я снова улыбаюсь. Такое чувство, будто он перевернул меня вверх ногами.

— Договорились.

АКТ II

СЦЕНА 2

(Действие происходит в гостиной Дженезис. В луче света Дженезис, читающая на диване. Раздается стук в дверь. Она никого не ждет, но когда смотрит в окно, чтобы узнать, кто это, девушка не кажется удивленной. Она начинает выскальзывать из комнаты, но повторный стук заставляет ее подумать дважды).

ПИТЕР (Говорит через дверь): Джен! Я знаю, что ты дома.

(ДЖЕНЕЗИС открывает дверь. ПИТЕР подходит к ней, но она не реагирует. Он обнимает ее. Она позволяет ему, но остается неподвижной. Она безответна).

ПИТЕР: Дженни Пенни.

(Они продолжают в том же духе. ПИТЕР целует ее в голову и говорит всякие милые, ласковые слова, пока она, наконец, не обнимает его. Когда они размыкают объятия, становится видно, что ДЖЕНЕЗИС плакала ему в плечо).

ПИТЕР: Я боялся приходить сюда. Боялся, что ты не откроешь дверь. Боялся, что ты не позволишь прикоснуться к тебе. Ты исчезла, Джен. Где ты была?

ДЖЕНЕЗИС: Мне было очень тяжело.

ПИТЕР: Ты пропустила целую неделю в школе.

ДЖЕНЕЗИС: Я знаю.

ПИТЕР: И ты не ответила ни на один из моих звонков или сообщений.

ДЖЕНЕЗИС: Мама нуждалась во мне. На этой неделе нужно было очень много ухаживать за ней. Слишком сложно положиться на кого-то другого.

ПИТЕР: Тебе не нужно все делать в одиночку.

ДЖЕНЕЗИС: Нет, я имею в виду, что не хочу ничего на тебя возлагать.

ПИТЕР: Мне бы очень хотелось быть твоим парнем, Дженезис.

ДЖЕНЕЗИС: Я знаю.

ПИТЕР: Ты должна впустить меня. Что бы это ни было. Я смогу справиться с этим. Я никуда не уйду. И не собираюсь оставлять тебя.

ДЖЕНЕЗИС: Я знаю.

ПИТЕР: Думаю, что могу вынести намного больше, чем ты себе представляешь.

ДЖЕНЕЗИС: У тебя все так идеально. Поверь, иногда тебе не захочется видеть, что здесь происходит.

ПИТЕР: Неужели ты так думаешь? Что у меня все идеально?

ДЖЕНЕЗИС: А это не так?

ПИТЕР: Кажется, у нас есть многое, что необходимо узнать друг о друге. В обе стороны.

ДЖЕНЕЗИС: Я бы приняла строгих родителей и угрозы наказания, но и полную поддержку вместо мертвого отца и мамы, которая всю неделю была слишком напугана, чтобы оставлять ее одну.

ПИТЕР: Дженезис, я люблю тебя.

ДЖЕНЕЗИС: Что?

ПИТЕР: Да. Я люблю тебя. Впусти меня. Позволь мне быть здесь с тобой. (Она кивает)

Тебе нужны правила? Вот одно: не игнорируй мои звонки. Ты должна отвечать мне.

ДЖЕНЕЗИС: А если нет?

ПИТЕР: Тогда ты наказана.

ДЖЕНЕЗИС: Я хотела ответить на звонок.

ПИТЕР: Я думал, ты исчезла. Я должен был прийти раньше.

ДЖЕНЕЗИС: Я тоже.

ПИТЕР: Я не экстрасенс.

ДЖЕНЕЗИС: Нет, я не об этом. Я тоже. Люблю тебя.

(ПИТЕР снова обнимает ее. Они целуются).

ПИТЕР: Я люблю тебя.

ДЖЕНЕЗИС: Я могу впустить тебя. Только надеюсь, что ты готов.

ПИТЕР: Давай сделаем это. Давай так и поступим. Никакого отступления. Только вперед. Раз… два… три…

(Свет гаснет. Конец сцены).

КАК БУДЕТЕ ГОТОВЫ, ВОЗВРАЩАЙТЕСЬ

К СВОЕЙ ПРИВЫЧНОЙ ЖИЗНИ

Мы направляемся на станцию, и, услышав, что идет поезд, Сэт слетает по ступеням, а я бегу за ним. Как раз вовремя успеваем проскочить в закрывающиеся двери.

Сэт и я занимаем два места рядом, и в противоположном окне я вижу наши размытые отражения. Сэт, барабаня, стучит кончиками пальцами по металлическому поручню перед нами. Затем указывает на человека, у которого один носок оранжевый, а второй в горошек, в то время как другой человек, потрёпанный и уставший, играет на своей гармошке какую-то знакомую мелодию.

— У меня идея, — внезапно говорит Сэт. — Как насчет того, что я пропущу свой первый урок, и мы сходим что-нибудь перекусить?

Я ищу любую отговорку, чтобы не пойти с Сэтом. Необходимо подключить телефон. Надо позвонить Розе. Что еще было в моем списке?

— Выйдем на третьей Авеню. Там рядом одно из моих любимых мест. Что скажешь, Дженезис Джонсон?

Я не знаю. Я не знаю. Я не знаю. Часть меня уже в его настоящем, но другая часть хочет просто двигаться вперед, идти домой, продолжать свой план.

— Не отвечай. Нам еще предстоит путешествие, чтобы пересечь реку между Бруклином и Манхэттеном, — говорит он. — Это под водой. Но не волнуйся, ты сможешь дышать.

Я могу дышать, но прежде чем выдохнуть, автоматический голос сообщает, что мы добрались до первой Авеню. Мы приближаемся. Я наблюдаю, как позади наших отражений вспышкой пролетает свет.

Еще одна остановка до принятия решения. Нет времени взвешивать плюсы и минусы. Нет времени противопоставить одно другому. Мне просто не следует идти. Я могу остаться в этом поезде и доехать до восьмой Авеню, чтобы добраться до автовокзала. Разве у меня нет дел?

Затем голос из динамиков объявляет:

— Третья Авеню. Следующая остановка — Юнион-сквер.

Приехали.

Я встаю.

Сэт выходит.

Раздается другой, более официальный голос:

— Осторожно, двери закрываются.

Я все еще остаюсь в вагоне.

Звенит предупреждающий звонок, и двери начинают закрываться.

Сэт смотрит на меня. Выражение его лица не меняется. Я пытаюсь найти в нем поддержку, или досаду, или что-то еще, что могло бы сдвинуть меня в каком-либо направлении, но он оставил меня здесь, на краю, чтобы я приняла свое собственное решение. Двери закрываются буквально перед моим лицом.

Но в последнюю секунду я проскакиваю, и они захлопываются за моей спиной. Я слышу визг поезда, и Вселенная вращается перед моими глазами. Я моргаю, и вижу Сэта с поднятой рукой.

— Что надо, — говорит он, все еще держа руку в воздухе. — Давай, не оставляй меня зависнуть здесь.

О, дай пять. Я прижимаю свою руку к его и какое-то время держу ее там. Он хватает меня за руку и ведет по лестнице вверх, в город.

Мы двигаемся по улицам Восточной деревни. Сегодня необычно теплый день для зимы. Нам все еще нужны наши пальто и шарфы, но солнце яркое. Пешком мы доходим до площади Сан-Марко, где тротуары загромождены очками в яркой оправе и боа из перьев, полосатыми чулками и цепочками для бумажников. Мы проходим место, которое называется «Клуб поэзии Боуэри», и я представляю Делайлу у микрофона, зигзагообразно пробивающую свой путь в сердца зрителей.

— Ты уверен, что тебе не нужно идти на занятия?

— Не беспокойся об этом. А разве ты сама, юная леди, не должны быть сейчас в школе?

— Это длинная история.

Мы недалеко от Центра Планирования Семьи. Думаю, где-то в полумиле. А может меньше. Столько всего может произойти в промежутке длиной в три дня. Мир может покачнуться и остановиться, а затем, по-видимому, начать вращаться в другом направлении.

— Тебе нравится лапша?

Честно говоря, единственная лапша, которую я когда-либо ела, была сушеная лапша быстрого приготовления в упаковке с пакетиком специй в фольге, но почему-то мне кажется, что это не совсем то, что Сэт имеет в виду.

— Наверное.

— Нет лучшего времени для лапши, чем зимний день. Особенно после ночной пьянки. Поверь мне.

Он открывает дверь передо мной. Мы погружаемся в кафе на первом этаже здания с запотевшими окнами и занимаем два места у стойки. Стены тоже запотели и шелушатся белой краской. Одна стена покрыта открытками с легкими повреждениями различного уровня. Они отовсюду: от Кентукки до Таити. Мое лицо мгновенно наполняется теплом. Нет никакой музыки. Кроме нас, за столиком в углу, сидит еще один человек.

Сэт заказывает нам две чаши пасты мисо и чайник чая. Он опирается локтями на стойку и наклоняется вбок, чтобы посмотреть мне в лицо. Я смотрю прямо на поваров на кухне.

— Итак, — говорит он, — расскажи мне все.

— Все?

— Все.

— Что ты хочешь знать?

— Я уже говорил тебе. Все!

«Все» — это больше, чем я могу сейчас переварить.

— Если хочешь, можешь начать с длинной истории о том, почему ты сегодня не в школе.

— Краткий ответ? Меня отстранили.

— О, вау! Плохая девочка. Неудивительно, что ты мне нравишься.

Я ему нравлюсь? Это не очень хорошо. Кто-то на кухне звенит в колокольчик. Я смотрю, как наш официант несет дымящуюся пиалу человеку в углу, который разгадывает кроссворд в газете. Он засовывает ручку за ухо и складывает газету.

— Хотя, на самом деле, я не такая.

— Я знаю. Я знаю. Тогда почему тебя отстранили?

История, которая приводит к тому, что меня отстранили, колет язык, но у меня не было возможности осмыслить порядок событий. Что я здесь делаю, обедая с другим парнем? Что я здесь делаю, когда мне так много нужно выяснить?

— Мы можем поговорить о чем-то другом?

— Как угодно, — говорит он и расстегивает свою толстовку. Чем дольше мы сидим, тем теплее нам становится. — О чем ты сейчас думаешь?

— Я думаю о том, что не знаю, как сюда попала.

— Это просто. Поездом, на метро.

— Ты понимаешь, о чем я.

Когда он улыбается, у него во рту видна пища.

— Мои родители жили в этом районе.

— Где?

Я не отвечаю. Мне бы хотелось больше знать об их жизни здесь. Знаю, что у них была квартира на Ист-Севен и Авеню Д., и что им нужно было подняться на три пролета, чтобы попасть туда. Также знаю, что они покрыли потолок мерцающими огнями, а одна стена была окрашена, как корова. Там не так много фотографий. Просто множество историй.

— Мой отец писал пьесы.

— Тогда это в твоей крови.

— Думаю, так и есть.

Я пытаюсь игнорировать чувство, что мой отец сейчас наблюдает за мной, потому что это кажется таким банальным, но да, похоже, что это так. Будто он послал проводника, чтобы привести меня сюда, в то место, где однажды папа нашел вдохновение. Иногда я его чувствую. Его дух. Никогда не говорила об этом Питеру. И никому об этом не рассказывала.

Но потом я смотрю на Сэта, он просто парень. Только и всего. Незнакомец, правда. Может, он здесь, чтобы и отвести меня куда-нибудь, но он не послан из других миров.

— Я не играла с тех пор, как он умер.

— О, я сожалею.

Я складываю руки на коленях.

— Как он умер?

Я давно не сталкивалась с этим выбором — говорить правду или историю. В моем мире все уже знают, как он умер (спасибо, Ванесса!), но это первый случай, когда на этот перекресток попал незнакомец. Его глаза внимательно смотрят на меня.

— Героин.

— Ого.

— Да.

Мы позволяем этим словам поселиться между нами. Официант ставит две чаши лапши на стойку. В миске плавают кусочки свинины и половинка яйца всмятку, а также зеленый лук и зерна кукурузы. Сэт не притрагивается к своему блюду. Он ждет, когда я продолжу.

— Я перестала играть в театре, потому что не хотела смотреть в зал и не видеть там его.

— А чем ты занялась вместо этого?

— Наверное, влюбилась.

Я опускаю ложку в миску, и содержимое вращается по кругу. Наполняю прибор бульоном и отпиваю теплую соленую жидкость.

— Ты все еще влюблена?

— Не думаю.

Сэт открывает свой комплект палочек для еды, протирает их и берет сначала половину яйца.

— Ты когда-нибудь был влюблен? — спрашиваю я его.

Он кладет палочки на край миски.

— Да, был.

— У тебя когда-нибудь было разбито сердце?

— Полностью раздавлен.

Мы останавливаемся и снова смотрим друг на друга. Так легко открыться ему, и я не понимаю, почему.

— Итак, — говорит он, — твое сердце разбито?

— Думаю, да.

— И оно заживет через три недели?

— Три недели? О. Ну, часть меня заживет.

— Окей.

Я решаю попробовать сейчас лапшу, хотя для этого и нет изящного метода. Мне удается откусить кусочек с палочек до того, как остальное соскальзывает обратно в миску и обрызгивает нас обоих. Он смеется и просит у официанта вилки.

— Я не слишком горжусь тем, что использую вилку.

Сейчас у меня такое чувство, будто моя кожа потрескалась и теперь открыта, а сердце словно вытеснило само себя из тела.

Мы хлебаем суп.

— Почему ты хочешь играть в пьесе вдали от учебы?

— Это сложно.

— Попробуй!

Сэт вытряхивает себе в миску острый соус, а потом передает его мне. Я выплескиваю пару капель в свою тарелку и смотрю на красное пятнышко в бульоне.

— Ладно, сейчас я на втором курсе, так?

— Так.

— А в прошлом году все это казалось слишком просто.

— В каком смысле?

— Например, в стенах Нью-Йоркского Университета определенно есть конкуренция, но для меня, она, похоже, не реальна. Такое чувство, что нет никакой борьбы за то, что мы там делаем.

— А ты хочешь бороться?

— Я думаю, что мог бы.

— Почему нет борьбы?

— Я точно не уверен. Может потому, что у родителей каждого студента есть деньги, а может что-то еще. Слишком много гарантий и надежности.

— А ты?

— Я тоже.

— Откуда ты родом?

— Индиана. Штат верзил, — говорит он, смеясь.

— Что такое верзила?

— Я — верзила!

— Ладно.

Интересно, не слишком ли я любопытна. Но потом я вспоминаю, чем сама только что поделилась.

— Ты когда-нибудь хотела сюда переехать? — спрашивает он.

— В Нью-Йорк?

— Да.

— Не знаю.

— Нет?

— Сейчас я вообще ни в чем не уверена.

— А в том, что ты ешь самую вкусную миску лапши из всех, какие ты когда-либо пробовала, ты уверена?

— В этом я уверена.

— Возвращаешься обратно к жизни?

— К счастью, да. На самом деле, прошлой ночью я именно это и делала с собой.

Он улыбается и допивает остатки бульона из своей миски.

— Мне очень грустно сообщить, но мне надо идти на следующий урок. Этот я пропустить не могу. — Сэт платит за наш обед, и мы снова укутываемся в теплую одежду. Человек в углу опять вернулся к своему кроссворду. Он кивает нам на прощание.

— Могу я проводить тебя на занятия?

Сэт протягивает локоть, а я хватаюсь за него.

Пока мы идем, он рассказывает о своем переезде в Нью-Йорк, и о том, что никогда не приехал бы сюда, если бы не поймал свою девушку на измене. Он планировал остаться, и вместе они собирались переехать в Индианаполис. Но потом он узнал про ее измену, и это заставило Сэта уехать в Нью-Йорк и оставить все позади.

Мы останавливаемся перед зданием с фиолетовым флагом через дорогу от парка Вашингтон-сквер.

— Приходи завтра на прослушивание. Наши пути не просто так пересеклись прошлой ночью.

— Не знаю, готова ли я.

— Я тоже не знаю, готова ты или нет, но иногда, чтобы выяснить это, необходимо совершить прыжок. — Он смотрит на свой телефон.

— Дерьмо. Мне очень жаль. Но мне нужно бежать.

— Иди. Все нормально.

Он берет мой подбородок в свои руки и придвигает лицо к моему. Я знаю, куда он направляется, и хочу остановить его, но не уверена, что достаточно сильна. Его дыхание бьет меня по коже.

— Ты уверена, что я не могу поцеловать тебя?

— Нет.

— Нет, ты не уверена?

— Я не уверена. Думаю, не сейчас.

Он прислоняется своим лбом к моему.

— Достаточно честно. Напиши мне, и я пришлю тебе детали на завтра. Любой может прийти. Тебе не нужно ничего готовить.

Он щиплет меня за нос и зажимает большой палец между остальными.

— К тому же, я принимаю твои слова, и, возможно, ты захочешь вернуть мне должок.

Я улыбаюсь такой улыбкой, которая затмевает все изнутри. А потом провожаю взглядом, когда он входит в здание.

Поворачиваюсь и смотрю через парк, с другой стороны которого находится общага Делайлы. Здание, которое два дня назад было моим убежищем, теперь бросает гигантскую тень прямо на мои внутренности.

Кругом!

АКТ II

СЦЕНА 3

(Действие происходит на кухне. На заднем плане тихо играет музыка. На сцене ДЖЕНЕЗИС накрывает на стол, во главе которого сидит МАМА, свернувшись на стуле. За кулисами раздаются звуки приходящих в гости людей. Появляются ДЕЛАЙЛА и ТЕТЯ КАЙЛА с сумками, полными еды).

ТЕТЯ КАЙЛА: С Днем Благодарения, дорогая.

(Она обнимает ДЖЕНЕЗИС. Тоже самое делает ДЕЛАЙЛА. Потом поздравляют МАМУ перед тем, как распаковать продукты).

ТЕТЯ КАЙЛА: Дамы, я хотела приготовить сама, но было слишком заманчиво все заказать.

ДЕЛАЙЛА: Мам, все в порядке. Все выглядит восхитительно.

ТЕТЯ КАЙЛА: Ничего, Дженни? Я хотела, чтобы все это было как можно более обычным.

ДЖЕНЕЗИС: Все нормально. Я не уверена, что мама будет есть.

ТЕТЯ КАЙЛА: Мэри, как ты себя чувствуешь?

ДЖЕНЕЗИС: Сегодня она не сказала ни слова. Но она за столом, так что это уже хорошо.

ТЕТЯ КАЙЛА: Мэри, я знаю, что ты любишь День Благодарения. У меня есть батат с зефиром. Ты единственный человек в этой вселенной, который любит это блюдо.

ДЖЕНЕЗИС: Моему отцу оно тоже нравилось.

(Все смотрят на МАМУ. Она сидит неподвижно).

ТЕТЯ КАЙЛА: Ты права. Дейвону оно нравилось. Вам обоим, ребята, и вашим милым зубкам. Вы голодны?

ДЖЕНЕЗИС: Вроде.

ТЕТЯ КАЙЛА: Все нормально?

ДЕЛАЙЛА: Мам, перестань волноваться. Давай поедим. Верно, тетя Мэри?

(Она не реагирует).

ДЖЕНЕЗИС: Поверьте мне, доставить ее к столу — это уже прогресс. Не волнуйся. Когда вы уйдете, я заставлю ее поесть.

ТЕТЯ КАЙЛА: Мэри, я рада, что ты за этим столом с нами. И благодарна за это. Дейв тоже был бы рад видеть тебя с нами за столом.

ДЖЕНЕЗИС: Так странно, что Элли не с нами.

(ТЕТЯ КАЙЛА кивает).

ДЖЕНЕЗИС: Они обедают у себя дома. И нас пригласили.

ТЕТЯ КАЙЛА: Я знаю. Они нас тоже приглашали. Внимательные, правда. Все продумано.

ДЖЕНЕЗИС: Ты с ними общаешься?

ТЕТЯ КАЙЛА: Конечно.

ДЖЕНЕЗИС: О.

(ТЕТЯ КАЙЛА раскладывает еду всем на тарелки).

ДЖЕНЕЗИС: Бабушка говорила, она собирается приехать? Повидать нас?

ТЕТЯ КАЙЛА: Нет, милая.

ДЖЕНЕЗИС: Ладно.

ТЕТЯ КАЙЛА: Если хочешь, я могу отвезти тебя к ним.

ДЖЕНЕЗИС: Не знаю.

ТЕТЯ КАЙЛА: Тебе решать.

ДЖЕНЕЗИС: Я знаю.

(Еда сервирована).

ТЕТЯ КАЙЛА (Шутя): Прочтем молитву?

ДЕЛАЙЛА: Хорошая еда, хорошее мясо, хороший Бог, давайте есть!

ТЕТЯ КАЙЛА: Какой непочтительный ребенок.

ДЕЛАЙЛА: Тебе повезло.

ТЕТЯ КАЙЛА: Уверена, что это так. Так ты собираешься рассказать им, Делли?

ДЖЕНЕЗИС: Что рассказать?

ТЕТЯ КАЙЛА: Можно я?

ДЕЛАЙЛА: Нет, я сама. Я подала заявку в Нью-Йоркский Университет.

ДЖЕНЕЗИС: Это потрясающе! Почему ты не написала мне?

ДЕЛАЙЛА: Я написала. И написала, чтобы ты позвонила мне. Что у меня есть новости.

ДЖЕНЕЗИС: О. Точно. Ты писала это.

ТЕТЯ КАЙЛА: Неделя была тяжелая, верно?

ДЖЕНЕЗИС: Прости меня, Дел.

ДЕЛАЙЛА: Я понимаю. Не бери в голову.

ДЖЕНЕЗИС: Держи меня в курсе.

ДЕЛАЙЛА: Обязательно. Но избавлю тебя от подробностей, чтобы оградить от своего чертового беспокойства. Я каждый час проверяю почтовый ящик, а они, может, даже еще не открыли мое письмо.

ДЖЕНЕЗИС: Они отправят ответ по почте?

ТЕТЯ КАЙЛА: Наверное, напишут по электронной почте. Или позвонят.

ДЖЕНЕЗИС: Ты бросаешь меня в Джерси?

ДЕЛАЙЛА: Это недалеко.

ТЕТЯ КАЙЛА: Я бы очень хотела, чтобы ты также подала заявку в Ратгерский университет.

ДЕЛАЙЛА: Мне нужно быть в Нью-Йорке.

(Мама кашляет).

ТЕТЯ КАЙЛА: Я знаю. Но мне бы так хотелось, чтобы мой брат смог отвезти тебя туда посмотреть колледж.

(Молчание).

(МАМА встает и выходит).

ТЕТЯ КАЙЛА: Прости меня, Джен.

ДЖЕНЕЗИС: Все в порядке. Я проверю ее через минуту.

ТЕТЯ КАЙЛА: Мы не должны прекращать говорить о нем.

ДЖЕНЕЗИС: Я знаю.

ТЕТЯ КАЙЛА: Давай я пойду. Оставайся здесь.

ДЖЕНЕЗИС: Ладно.

(ТЕТЯ КАЙЛА наполняет миску бататом).

ТЕТЯ КАЙЛА: Возьму это с собой.

ДЖЕНЕЗИС: Хороший план.

(Она выходит).

ДЕЛАЙЛА: Ты в порядке?

ДЖЕНЕЗИС: Да, нормально.

ДЕЛАЙЛА: У нас дома мама еще больше говорит о нем.

ДЖЕНЕЗИС: Правда, все хорошо.

ДЕЛАЙЛА: Я просто хочу убедиться.

ДЖЕНЕЗИС: Знаю. Хочу кое-что сказать тебе.

ДЕЛАЙЛА: Да?

ДЖЕНЕЗИС: Да.

ДЕЛАЙЛА: О боже. Эта улыбка на твоем лице. Что происходит?

ДЖЕНЕЗИС: Ну… ладно… просто скажу это... Я влюблена.

ДЕЛАЙЛА: Охренеть.

ДЖЕНЕЗИС: Сейчас самое странное время для этого.

ДЕЛАЙЛА: Я его знаю?

ДЖЕНЕЗИС: Не думаю. Питер Сейдж.

ДЕЛАЙЛА: Питер Сейдж. Нет. Не знаю. Ну, не могу дождаться встречи с ним.

ДЖЕНЕЗИС: Обязательно познакомишься.

ДЕЛАЙЛА: Пусть получше относится к тебе, или ему придется иметь дело с твоей кузиной.

ДЖЕНЕЗИС: Я знаю. И за это люблю тебя.

ДЕЛАЙЛА: Серьезно. Я знаю, что у тебя есть Роза, и что моя мама полностью в курсе твоих дел, но также у тебя есть я. Все, что тебе потребуется.

ДЖЕНЕЗИС: И это я тоже знаю.

ДЕЛАЙЛА: Он в курсе всего?

ДЖЕНЕЗИС: Еще нет.

ДЕЛАЙЛА: Он с этим справится?

ДЖЕНЕЗИС: Вполне уверена, что у него получится.

(ДЖЕНЕЗИС смотрит в сторону комнаты своей матери. ДЕЛАЙЛА продолжает есть).

(Огни гаснут. Конец сцены).

ВЫ НЕ ОДИНОКИ

Вернувшись домой, вижу припаркованную перед входом машину Розы. Этого следовало ожидать. Она всегда приходит, если не получает ответ. Даже не успеваю подняться на крыльцо, как дверь резко распахивается, и вырисовывается силуэт моей подруги, готовой дать волю своим чувствам.

— Где ты была?

Хороший вопрос. Где я была? Я закрываю глаза, и в моей душе трепещут почти-поцелуи этого полудня.

— Уже почти восемь часов. От тебя весь день ничего не было слышно.

Я показываю свой телефон.

— Он мертв.

— Я подумала, что с тобой именно это и произошло. Мертва. Боже, Джен, нельзя вести себя, как ты вчера ночью, а потом никому не отвечать.

— Роза, у меня сел телефон. Позволь поставить его на зарядку, а потом мы разберемся, хорошо?

Она идет за мной в комнату.

— Вольно, солдат. Я дома. И никуда не собираюсь.

Я подключаю телефон и падаю на кровать. Роза молча подходит. Она дает мне короткую передышку. История прошлой ночи. Пришло время это признать.

— Неужели я вчера сильно облажалась?

Она качает головой, что означает «да». А потом мой телефон начинает бесконтрольно гудеть.

— Можешь себе представить, я написала тебе около восьмидесяти раз.

Мне пришло тридцать семь текстовых сообщений: двадцать одно от Розы, девять от Делайлы, четыре от Элли и три — от бабушки.

Ноль от Питера.

— Я сейчас не в состоянии терпеть все это. Можешь просто рассказать мне, что случилось прошлой ночью?

— Ты сегодня разговаривала с Делайлой? — спрашивает Роза.

— Роза, я только что впервые взяла свой телефон за сегодняшний день. Вчера я оставила его в доме того парня, а сегодня пошла забрать.

— Тот парень? Ты сегодня ходила к тому парню?

— И что?

— О, Джен, тебе нужно поговорить с Делайлой.

— Почему?

— Тебе нужно поговорить с Делли. Она не очень довольна твоим поведением.

— Что?

Кто? Что? Где? Когда? Почему? Как?

— Думаю, она его знает.

— И что? Типа, он серийный убийца или что? А мне он кажется очень милым парнем.

Роза смотрит на меня, будто я сошла с ума. Я действительно не понимаю, почему защищаю его. Я очень мало его знаю, и на самом деле он мог оказаться и серийным убийцей.

— Он — не маньяк-убийца. Но Делайла знает того, кто встречался с ним.

— И?

— Что?

— Он ей нравится или что?

— Ты издеваешься надо мной?

— Нет, и не шучу.

— Дженезис, твоя голова действительно так далеко от задницы?

— О чем ты?

— Дело не всегда в тебе! — Роза очень сильно повышает голос. Я уверена, что мама может нас сейчас услышать. Остается надеяться, что сегодня она не захочет вмешиваться.

— Я и не говорю, что это так!

— А ты и не должна. Потому что это итак всегда получается. Ты никогда не замечаешь, что Делайла делает для тебя. Или еще кто-нибудь.

Теперь мы обе стоим. Она прямо перед моим лицом.

— Тебе стоит обсудить, что такое быть самовлюбленной! Ты самый эгоистичный человек, которого я знаю! — выплевываю я в ответ, и мое сердце ускоряется.

— Тогда ты давно не смотрела на себя. Думаешь, никто никогда тебя не поймет. Но ВОТ НОВОСТИ! МЫ ПОНИМАЕМ! Хватит отталкивать всех, как ты это сделала с Питером.

Я останавливаюсь.

Падаю.

Она не отступает.

— Ты так думаешь, Роза? Значит, в том, что он оставил меня в ЭТОМ ГРЕБАНОМ ЦЕНТРЕ ПЛАНИРОВАНИЯ СЕМЬИ, была моя вина?

Теперь это слышит не только мама, но и все в Поинт Шелли.

— Дженезис. Пожалуйста.

— Почему ты так говоришь?

— Извини.

— Так люди говорят? Это то, что они думают? Что я оттолкнула его? Что это полностью моя вина?

— Я так не думаю, Джен.

— Тогда почему ты так сказала?

— Просто остановись. Иногда ты не видишь полную картину. Не забывай, с чего мы начали наши разговоры. Со скуки. С того, что ты не уверена, подходили ли вы на самом деле друг другу.

Она права.

И хотя мне безумно хочется вытолкнуть ее за дверь и остаться одной, я сопротивляюсь этому желанию. И беру себя в руки.

— Что случилось прошлой ночью? — спрашиваю я.

— Что ты помнишь?

— Не так много.

— Когда Делайла вернулась в квартиру Кендры, а тебя там не было, она начала беспокоиться. Не потому, что этот чувак — серийный убийца. Не потому, что он ей нравится. А потому, что она не хотела, чтобы ты совершила какую-нибудь глупость, о которой потом можешь пожалеть. Может, она переборщила. Возможно, это была чрезмерная реакция. Но она волновалась.

— Я просто хорошо проводила время.

— Джен, ты была в стельку пьяная. Всю дорогу домой нам приходилось останавливаться, чтобы тебя не вырвало в машине.

— Правда?

Она кивает.

— Правда.

— О боже.

— Да.

— А как вы меня нашли?

— Она узнала, какая у него квартира, и пошла стучать в дверь. Уилл хотел его избить, но это потому, что он идиот.

— Боюсь спросить, что происходило, когда вы нашли нас.

— Ты была в отключке в его постели. Парень клялся и божился, что ничего тебе не сделал. Что ты умоляла его отвести тебя в его квартиру, чтобы лечь спать. Он сказал, что продолжал выспрашивать, не стоит ли ему кого-то позвать, но ты сказала, что это не имеет значения. Поэтому он поверил тебе на слово. Мне, не поверишь, стало жаль его. То, как Делайла и Уилл действовали, было похоже, что они думали, будто он насильник или типа того.

Мое сердце снова поднимается.

— Он — не насильник! Это безумие!

— Успокойся, успокойся. Я тоже так не думаю. Знаю, что, когда ты выпьешь, то спишь. Мы должны были уделить тебе больше внимания.

— Он ничего мне не сделал!

— Дженезис! Я не говорю, что он сделал. Просто рассказываю, что случилось.

Я принимаю это.

— Когда мы попытались разбудить тебя, ты начала бороться с нами. Делайла была так зла на этого парня. Я хотела заступиться за него, но также хотела просто вернуть тебя домой.

— Это ужасно. Не могу поверить, что он ничего мне об этом не рассказал.

— Если бы я была на месте того чувака, то захотела бы некоторое время держаться подальше от тебя и Делайлы. Я удивлена, что вы сегодня виделись.

— Я тоже. Ничего себе! Абсолютно не могу вспомнить ничего из этого.

— Ты напилась в стельку. Прошлой ночью тебе хотелось только одного — забыться.

Невероятная история. Не могу поверить, что сегодня он снова захотел увидеть меня. Не говоря уже о том, что он пропустил занятия ради обеда со мной.

— Роза, мне нужно побыть одной.

— Пока не выйдет, Джен. Я еще не собираюсь домой. Ты не можешь продолжать убегать.

И я знаю, что не могу. Но ведь иногда бегство к чему-то ведет, верно? К тому, что мне нужно. Я возвращаюсь в кровать, и когда Роза идет в ванную, откапываю номер Сэта и отправляю сообщение: Мне не нужно думать до утра.

Он сразу отвечает: Я и не думал, что ты будешь.

Он: Встретимся в городе заранее?

Я: Хорошо. Да.

Он: Ты уверена?????

Я: Абсолютно.

Он: Не могу дождаться.

(Я: таю).

(Он: кто-то, кто не Питер).

(Я: улыбаюсь, потому что не могу сдержаться).

Роза видит меня с телефоном и спрашивает, не с Делайлой ли я переписываюсь. Прямо здесь, прямо сейчас, меня устраивает, что в моей голове нет той части прошлой ночи со всей этой историей-драмой. Мне нравится, что я все стерла. А написать Делайле — значит не стереть. Это значит, разговоры. Это значит, объяснять себя и свои поступки.

— Кому, черт возьми, ты пишешь, если не Делайле?

— О, Роза, — говорю я, — оставь это, пожалуйста. Это может подождать до утра.

— Это тот парень, не так ли?

— Роза, пропусти ситуацию.

Ей это не нравится, но в нашей дружбе такая просьба всегда в почете. Она заползает обратно ко мне в постель.

— Прошлой ночью я переспала с Уиллом, — признается она. — После того, как мы уложили тебя в постель.

Я пробуждаюсь.

— Здесь?

Она смеется.

— Нет! Моих родителей нет в городе.

— Твоих родителей никогда нет в городе.

— Это все, что ты можешь сказать?

— Нет. Я просто не знаю, смогу ли выдержать, представляя тебя и Уилла вместе голыми.

— Я просто скажу тебе одну вещь.

— Ладно, давай, — говорю я, зарывая голову в ожидании.

— Это было... потрясающе.

Я выглядываю из-под одеял и клянусь, что в ее глазах отражаются звезды.

АКТ II

СЦЕНА 4

(Действие происходит в спальне. Свет направлен на ДЖЕНЕЗИС и ПИТЕРА, целующихся в ее кровати. Играет музыка. Что-то мрачное и романтичное. Ситуация накаляется, и ДЖЕНЕЗИС отодвигается от молодого человека. Питер выпрыгивает из кровати и выключает стерео).

ПИТЕР: Джен, я не могу.

(Она не двигается в кровати).

ДЖЕНЕЗИС: Я знаю. Я знаю.

(ПИТЕР возвращается, чтобы присесть рядом. Они разделяют неловкую минуту молчания).

(Она длится).

(И длится).

(Девушка садится).

ПИТЕР: Просто…

ДЖЕНЕЗИС: Я знаю. Брак.

ПИТЕР: Знаю, что это старомодно. Но для меня это всегда было важно.

ДЖЕНЕЗИС: Тогда давай поженимся.

(Они смеются).

ДЖЕНЕЗИС: Возможно, так и будет. Как ты думаешь?

ПИТЕР: Наверное.

ДЖЕНЕЗИС: Не могу представить себя с кем-то еще, а ты?

ПИТЕР: Тоже не могу.

ДЖЕНЕЗИС: Где-то здесь математическое уравнение. Видишь, как все складывается?

ПИТЕР: Я люблю тебя.

ДЖЕНЕЗИС: Тогда поцелуй меня.

(Он целует).

ДЖЕНЕЗИС: И не прекращай. Никогда не прекращай.

(Свет гаснет. Конец сцены).

ПРИ ПОВЫШЕНИИ ТЕМПЕРАТУРЫ ТЕЛА ВЫШЕ 38º,

НЕМЕДЛЕННО ВЫЗЫВАЙТЕ ВРАЧА

На следующий день мы с Сэтом встречаемся на углу Восточной Четырнадцатой улицы и Первой Авеню. Я очень горжусь собой, что так хорошо ориентируюсь в городе. Сегодня я не затормозила, не остановилась, чтобы не усомниться в правильности своего решения. Я ничего не сказала Розе. В семь вечера я устраиваю ужин с бабушкой и сестрой, так что у меня достаточно времени, чтобы сделать свое дело и вернуться домой.

Когда я вижу Сэта, мне требуется все самообладание, чтобы не вскочить и не повиснуть на нем. Мы замираем в длинном, теплом объятии. Разделиться – словно стирание слой за слоем при стирке. Мы едва разговариваем, когда движемся по первой Авеню. Может, он нервничает. Может, он готовит себя. Я так долго не делала этого, что даже не представляю, как можно подготовиться.

Он ведет меня в бар, а не в театр. Здесь пахнет затхлой выпивкой, и у меня в животе снова все дрожит, напоминая о прошлой ночи. Раньше мне никогда не приходилось бывать в баре днем. Не то, чтобы я особо бывала в них ночью. Пространство пропитано красным цветом. Красная мебель. Красные неоновые вывески. Красные занавески. Как будто мы в старомодном притоне или в подпольном баре. Место, которое поглощает свет и выплевывает пыль.

Какая-то чудовищно высокая дама, одетая во все серое, с огненными, ярко-красными волосами, раздает бумаги. Но даже с жаром от ее волос, я ощущаю холод вокруг нее. У нее жесткий взгляд. И суровое выражение лица. Лысый мужчина, одетый в плохо сочетающиеся шотландку и круглые винтажные очки, сидит в углу, концентрируясь и рассматривая все вокруг напряженным, пристальным взглядом. Мой первый инстинкт – спрятаться в противоположном углу. Вне поля зрения.

Здесь гораздо больше людей, чем я ожидала. Все в помещении будто бы немного потрепано по краям. Я вижу девушку-подростка в зале и немного расслабляюсь. Я сажусь рядом с Сэтом на черный стул с разорванной виниловой подушкой и начинаю заполнять анкету для прослушивания.

Имя.

Это просто.

Адрес.

Хм. Должна ли я указать, что живу в Нью-Джерси? Думаю, это не имеет значения, но по какой-то причине чувствую себя странно. Будто бы в этом есть какая-то предвзятость или что-то типа того. Так что я лгу и записываю адрес Центра Планирования Семьи. Странно? На данный момент я знаю только два нью-йоркских адреса – тот и адрес Делайлы. Но мне не хочется указывать адрес в Нью-Йорке. Кажется Сэт хочет отделить себя от школы, так что я тоже так делаю.

Далее следуют более подробные статистические вопросы: электронная почта, номер телефона и т. д. И я заполняю их соответствующим образом.

Рост.

Также легко, пять футов и восемь.

Вес.

Боже, это немного личное, не так ли? Но ладно. Медсестра в клинике, когда я была беременная, сказала мне, что я слишком худая. Бьюсь об заклад, теперь я вешу меньше. С тех пор многое покинуло мое тело.

Возраст.

Придется написать здесь еще одну ложь. Я заглядываю в анкету Сэта, чтобы посмотреть, какой возраст он указал: девятнадцать или двадцать один. Он закрывает свой листок, будто я пытаюсь списать у него тест, а потом смеется.

– Что случилось? – спрашивает он.

– Просто интересно, что ты написал о своем возрасте.

Он убирает руку. Двадцать два. Я качаю головой и ставлю в своей анкете 19.

Он снова смеется, но одобрительно кивает.

Тип голоса.

Пение? Альт. Как Мама.

Приложите резюме или укажите три последние постановки, в которых принимали участие.

Дерьмо.

Это было так давно, что, конечно, не может выглядеть в выгодном свете. Могу ли я заполнить пространство в течение последних нескольких лет, в котором говорится:

Скорбящая по отцу после его смерти.

Слишком драматично?

А как насчет следующего:

Отвергнутое прошлое, пока оно не прокралось обратно ко мне одной пьяной ночью в Бруклине.

Я могла бы указать показ в Самодеятельном Театре Пойнт Шелли. С режиссером, игравшим сцену смерти от куриной кости. Хотя я не могу вспомнить его фамилию. И это было так давно, и в Нью-Джерси. Я могла бы указать спектакли, в которых я участвовала в школе после этого. Но это старшая школа, и мне не кажется, что я должна привлекать к этому какое-либо внимание. Думаю, я просто оставлю это место незаполненным.

Официальное образование?

Опять дерьмо. И все-таки, почему я здесь? Что они увидят сквозь мои ответы? Ладно, я брала уроки игры на фортепиано. Я пишу «Классическое пианино». Не думаю, что это сулит мне что-то хорошее.

Тогда дальше:

ПОЖАЛУЙСТА, ПЕРЕЧИСЛИТЕ ВСЕ, ЧТО ВАС НЕ УСТРАИВАЕТ НА ПЕРИОД ОТ НАСТОЯЩЕГО МОМЕНТА ДО ДАТ ИСПОЛНЕНИЯ, А ТАКЖЕ, ЯВЛЯЮТСЯ ЛИ ЭТИ ПРОТИВОРЕЧИЯ ГИБКИМИ ИЛИ НЕТ.

Я просматриваю расписание. Все репетиции проходят ночью, так что это хорошо. Может, мне не нужно говорить им, что днем я посещаю старшую школу. Старшая школа. Это произошло сегодня, и я полностью отстранена. Питер был там. И он знает, что меня отстранили. И меня не было на Продвинутом Письменном Английском, чтобы увидеть, будут ли он и Ванесса теперь сидеть друг с другом, как это раньше делали мы. Я снова осматриваю комнату. Здесь полно людей, которые царапают свои анкеты. Стульев больше нет, поэтому некоторые сидят на потрескавшемся черном полу. Я вижу, что несколько человек уже закончили и вернули свои анкеты огненно-рыжеволосой леди.

Я записываю, что у меня противоречие с дневным временем по будням до даты выступления, но это решаемо. Ведь так, верно? Если бы только они действительно нуждались во мне. Я не хочу быть непреклонной.

И в этот момент меня поражает мысль, что я действительно хочу сделать это.

Хочу попасть на эту сцену. Она может быть изношена и потрепана, но она работает. У меня снова появляется такое зудящее чувство, будто мой отец как-то ответственен за этот день, но стряхнем это наваждение.

Следующий вопрос в анкете – заинтересует ли меня какой-либо другой аспект этой постановки, если я не войду в актерский состав: технический персонал, освещение, звук, установка конструкций, макияж, билетер, реклама, договора. Я не хочу показаться нелепой, так что просто отмечаю технический персонал и установку конструкций. Хотя, уверена, что сделаю все, что они попросят. Не то, чтобы у меня был какой-то опыт в этом. Затем я отмечаю макияж. Просто для прикола.

Огненная Леди собирает анкеты у тех, кто еще не сдал их. Некоторые приложили портфолио. И у Сэта оно есть, но он говорит, что мне не о чем беспокоиться. Я вижу, что портфолио есть не у всех. И у девушки-подростка есть. Она пытается улыбнуться мне, но я игнорирую ее. Сама не знаю, почему. Огненная Леди говорит мне встать и показывает в сторону парня на противоположном конце комнаты, чтобы он сделал то же самое, а потом дает нам лист бумаги со сценой, чтобы мы могли подготовиться. Стороны, как они называют это. Я смотрю на Сэта, который жестами показывает мне двигаться. Питер ни за что не поверил бы, если бы увидел меня здесь.

Тип такого парня, как Сэт, миссис Сэйдж назвала бы хулиганом, потому что у него длинные волосы. Или этот парень, который собирается прочитать сцену со мной, у него татуировка кинжала на предплечье толстыми черными чернилами. И мне не кажется, что хулиган будет достаточно сильным словом для миссис Сэйдж.

– Привет, я – Тоби, – говорит мой партнер-хулиган по сцене.

– Дженезис.

– Думаю, ты читаешь роль Руби.

– Похоже на то.

– А я – Феликса.

– Знаешь, о чем эта пьеса?

– О любви. О чем же еще? И сексе. И жестокости. Это все, что я действительно знаю. Но Каспер Магуайр – гребаный гений.

– Это тот лысый парень?

– Ты не знаешь его?

Я качаю головой.

– Откуда ты?

– Э-э-э ... из Нью-Джерси.

Тоби смеется. Вообще-то, я не пыталась рассмешить этого парня. Я понимаю, что не должна была этого говорить, поскольку, по-видимому, живу в Центре Планирования Семьи.

Мы пробегаемся по сцене четыре раза, прежде чем нас вызывают на обозначенный как сцена участок. В слабом свете, проскальзывающем снизу из-под окна, занавешенного черными шторами, виднеется след засохшей лужи. Я прижимаю палец к этому следу, и он прилипает. Красные огни светят нам в глаза.

– Ты находишься в аду, – говорит Каспер (по-видимому, Великий).

Каспер – голова, парящая в дыму. Как могущественный Волшебник из страны Оз, когда он весь большой, зеленый и громкий. Только Каспер шепчет. Я не видела, чтобы Каспер говорил с кем-либо с тех пор, как вошла в эту комнату, кроме Огненной Леди. Мисс Карен назвала бы его поведение угрюмым. Она говорит, что я тоже так веду себя, но иногда я должна просто улыбаться, и это может изменить мое настроение.

– Извините? – говорю я.

– Руби. Она, ты, в аду в этой сцене. Ты полностью разрушена. Ты только что потеряла единственного человека, которого любила. Ты можешь себе это представить?

Я с трудом глотаю. И киваю.

Он кивает в ответ. Я смотрю вниз, чтобы убедиться, что мои ноги твердо стоят на земле. Так и есть. И это не потому, что они прилипли к засохшему алкоголю. Я должна подумать. Я должна понять, что стоит за этими словами, которые собираюсь сказать человеку, о котором переживаю. К которому что-то чувствую. Закрываю глаза и думаю об этом, пока вдыхаю и выдыхаю. Вдох. Выдох.

– Как только будешь готова, – мягко говорит Каспер. Но его голос похож на рычание. Мягкое рычание.

Поднимаю глаза и вижу, что Тоби терпеливо стоит и ждет. Я действительно актер в данную минуту, и это наполняет меня электричеством. Поднимаю голову, и он начинает.

– Руби, слишком поздно. Такое чувство, будто мы уже умерли, а теперь мы – призраки.

А потом Тоби, то есть, Феликс, превращается передо мной в Питера, и я на секунду останавливаюсь. Останавливаюсь, затем вспоминаю слова, ответы, которые находятся на бумаге в моих дрожащих руках. Я моргаю, сильно.

– Тогда почему мы не можем быть призраками? Я буду кем угодно, чтобы остаться с тобой. Кем угодно. Вот, возьми мое сердце. Возьми мою кожу. Возьми мои волосы. Мне ничего не нужно, если тебя нет рядом. Вернись ко мне, Феликс. Я не хочу оставаться живой, если ты выйдешь в эту дверь. Меня больше ничего не волнует. Мне все равно. Мне все равно. Меня не волнует, меня не волнует, я не…

Затем Тоби / Феликс / Питер берет меня за предплечья, и я позволяю себе обмякнуть в его руках. Я могла бы заплакать, но борюсь с этим. Потому что знаю, это то, что сделала бы Руби. По крайней мере в данный момент. И только что я с ней познакомилась.

Остальная часть сцены пролетает. Я сражаюсь против человека, который бросает меня. Я разрываю себя и истекаю кровью.

Когда мы добираемся до конца сцены, то оба задыхаемся.

Я возвращаюсь обратно в себя, в эту красную комнату. Где лысый мужчина строчит заметки в блокноте размером меньше ладони.

Мы с Тоби смотрим друг на друга. Затем возвращаемся к Касперу Магуайру. Он закрывает свой блокнот и кладет на стул рядом с собой.

– Останься там, – говорит Каспер, указывая на Тоби. Затем мне:

– Ты закончила.

– Закончила? – говорю я с трудом, потому что мне кажется, будто все дыхание покинуло мое тело.

– Закончила, – затем он зовет другую девушку читать вместе с Тоби.

Огненная Леди останавливает меня, чтобы проверить, правильно ли она записала мой номер телефона, а затем сообщает мне, что завтра днем они опубликуют список актеров перед баром, или я могу дождаться звонка. Я оглядываюсь на Сэта, но он слишком занят репетицией своей сцены, и решаю ускользнуть, не попрощавшись. Может быть, я даже не вернусь, чтобы проверить, кто прошел. Может быть, я не отвечу на звонки. Возможно, я слишком размечталась, что мое место здесь, а на самом деле, я – просто глупая девушка из Нью-Джерси, которой нужно играть с детьми своего возраста.

Ускользнуть не получается. Сэт появляется передо мной, как по волшебству.

– Куда идешь? – спрашивает он.

– Мне сказали, что я закончила. Кажется, я все испортила.

– Испортила? Вряд ли, Джен, я видел тебя там. Это было…

Я не позволю ему закончить:

– Ну, он больше не хочет смотреть, так что с меня хватит.»

– Будешь меня ждать?

Я смотрю на дверь. Мой побег. Потом на часы на стене. Сейчас всего лишь около шести. Дерьмо. Мои дедушка, бабушка и сестра будут у меня дома через час. Если я уйду прямо сейчас, то лишь немного опоздаю.

– Да ладно. Я скоро закончу. Подожди меня. Или тебе есть чем получше заняться?

– Хм.

Занятие получше?

Сложно представить, что существует какое-либо другое место кроме именно этого. Трудно представить, что есть люди, которые ждут меня дома, хотя я знаю, что это правда.

– Не уходи.

Может, Каспер в последний раз посмотрит на меня и запомнит. Может, если я посижу здесь и подожду, меня еще раз прослушают. Партнерша Сэта зовет его обратно.

Мисс Карен назвала бы это оправданием. Прекрасно. Я оправдываюсь. Но я к тому же отпускаю ситуацию. Начинаю писать своей семье, но меня прерывает голос Сэта и его сцена прослушивания. Поворачиваюсь, чтобы посмотреть. Он в паре с высокой девушкой с длинными волнистыми черными волосами и небольшим акцентом, который я не могу определить. У нее ярко-красные губы, как и ее свитер. Сэт сжимает ее щеки руками, отчего ее губы становятся выпуклыми, как у рыбы, и так сильно наклоняет назад ее голову, что мне кажется, будто сейчас свернет ей шею. Девушка отклоняется, она выглядит испуганной. Несколько слезинок появляются в уголках ее глаз.

– Ты никогда не поймешь, как сильно я тебя люблю, – шепчет он ей в рот. Так близко к ней, что я едва его слышу. Его голос как шипение. Потом он отпускает ее, и она падает на колени.

– Пожалуйста, – умоляет она, – Пожалуйста, не оставляй меня.

У меня еще не было возможности умолять Питера. Он не дал мне этого. Сэт плюет на пол.

Каспер их останавливает.

Как он мог? Сейчас самое интересное.

Все останавливаются. Мы оказались внутри этого момента, момента потери для пары на сцене.

А потом у Сэта происходит переломный момент. Его лицо превращается в свое собственное или, наоборот, трансформируется из своего, или творится что-то сверхъестественное, потому что клянусь, всего минуту назад он не был Сэтом.

– Спасибо большое за возможность, – говорит он Касперу.

Дерьмо. Я никого не поблагодарила.

– Да. Следующий, пожалуйста, – рычит Каспер.

Сэт пожимает плечами и собирает свои вещи. Огненная Леди также уточняет его номер телефона. И вот мы снова на улице. Он кричит в воздух.

– Это было потрясающе! – смеется он, подхватывает меня и начинает кружить. – Побежали!

– Побежали?

– Да! Давай бежать! Ты когда-нибудь бежала по тротуарам Нью-Йорка, переполненным людьми? Это самое лучшее!

У меня нет времени подумать, нет времени задать вопросы, нет времени усомниться.

Мы бежим. Бежим куда-то.

Куда угодно.

В никуда.

Всюду.

Когда мы бежим, мир вокруг нас размывается в серые полосы и огни. Город плывет вверх в сине-черно-оранжевых сумерках. Сэт резко останавливается, и я попадаю прямо ему в руки. Как раз в тот момент, когда мне больше не кажется, будто я в кино или в пьесе, или в мечтах.

Я смотрю на его лицо. Я вижу его дыхание. Даже если бы мне захотелось, и то я бы не смогла отделиться от его объятий. Мы – просто здесь, позволяем парящемуся вокруг нас городу застывать в замерзших зданиях, тротуарах и деревьях.

– Я не собираюсь тебя целовать, – говорит он, и его голос – это дыхание и лед.

– Ладно, – говорю я.

– Никакого протеста?

Не знаю, как протестовать. Даже не знаю, где я нахожусь. Даже не знаю, сделана ли я из плоти и костей или из воздуха и пыли.

Я опускаю голову ему на грудь и вдыхаю. Лимонное мыло. Постиранное белье. Дым.

– Мне нужно домой, – говорю я.

Он не протестует. Может, он тоже забыл, как это делать.

Мы идем к поезду, не касаясь друг друга, хотя было бы так естественно вложить свою руку в его. Я пытаюсь вспомнить, какие у Питера руки на ощупь. Уверена, что он держал меня по дороге в клинику. Или нет? Не могу вспомнить.

Смотрю на Сэта, который также, кажется, погружен глубоко в свои мысли. Воздух сильно парит вокруг нас.

У входа на станцию он берет меня за руки.

– Я позвоню тебе, – говорит он с полуулыбкой, – Ладно?

Я киваю в знак согласия.

– Ну и замечательно.

– Мне бы очень этого хотелось.

– Хорошо.

– Выясним все завтра.

– Да, выясним.

– Пока, Сэт, – он отпускает меня. – Большое спасибо.

– Ты сделала это сама.

Он посылает мне воздушный поцелуй, и я спускаюсь по лестнице. Достигнув нижней ступеньки, я оборачиваюсь и смотрю в свет внешнего мира, но он уже ушел.

АКТ II

СЦЕНА 5

(Действие происходит в церкви. На сцене ПИТЕР и ДЖЕНЕЗИС следуют за мистером и миссис СЭЙДЖ и ДЖИММИ по проходу, но на приличном расстоянии.)

ПИТЕР: На самом деле тебе не обязательно было приходить.

ДЖЕНЕЗИС: Я хотела этого.

ПИТЕР: Это много значит для моей мамы.

ДЖЕНЕЗИС: А для тебя это много значит?

ПИТЕР: Да.

ДЖЕНЕЗИС: Вот что меня заботит.

ПИТЕР: Знаешь, она не такая уж плохая.

ДЖЕНЕЗИС: Я знаю это.

ПИТЕР: Дай время. Она впустит тебя.

(Они садятся. Достают псалтыри. Начинает звучать музыка. Слышно пение хора. ДЖЕНЕЗИС наблюдает за ПИТЕРОМ, когда он поет. У нее на глаза наворачиваются слезы. ПИТЕР берет ее за руку.)

ПАСТОР: Боже, дай мне спокойствие,

Чтобы принять то, что я не могу изменить;

Смелость, чтобы изменить то, что я могу;

И мудрость, чтобы понять разницу.

(Свет гаснет. Конец сцены)

НЕ ИСКЛЮЧЕНО НАСТУПЛЕНИЕ ПЕРИОДА ЭМОЦИОНАЛЬНОГО ПАРАЛИЧА

Пока я еду домой в автобусе, вся эйфория от прослушивания крутится и завязывается в узлы. Я — не тот человек, который указан в анкете. Если бы они знали мой настоящий возраст, то подумали бы, что я — всего лишь ребенок? Не восприняли бы меня всерьез? Я уже так давно не чувствую себя ребенком. С тех пор, как умер мой отец, хотя до этого все так и было. С тех пор, как он ушел, и моей маме потребовалось от меня, чтобы я не была ребенком. Она не знала, что делать с детьми. Элли была ребенком. Я была в переходном возрасте. Я была единственной, кто делал покупки в продуктовом магазине и вез еду домой в бабушкиной тележке. Я была единственной, кто стирал нашу одежду и простыни, а также проверял, чтобы мама продолжала в полной мере выполнять назначения врача.

Я всегда была в таком подвешенном состоянии. Но я не могла заботиться и о маме, и еще об одном ребенке. И когда в тот день мама оказалась в больнице, и мы должны были убедить всех, что она не пыталась покончить с собой, а просто врачи дали ей неправильную комбинацию лекарств, что ни одно сердце не может принять то, что ей было предписано, ну, мы были слишком сломлены, чтобы крепче держаться за Элли. Бабушка с дедушкой забрали ее. А я продолжала стирать наши носки и подписывать чеки на коммунальные услуги.

Она не пыталась покончить с собой.

Но бабушка настаивала.

Сейчас мне не хочется идти домой. Возвращение домой — это возвращение назад. Если я не останусь на этой волне, то боюсь вновь опуститься на дно океана.

Понимаю, что правильно было бы всех предупредить и написать смс, что я уже еду. Но что-то останавливает меня, не могу даже просто достать телефон из сумки. Мисс Карен может многое сказать по этому поводу. Еще одно оправдание. Еще одно отстранение. А как насчет того, чтобы просто держаться за то, отчего чувствуешь себя хорошо? Как насчет того, чтобы изо всех сил продвигаться вперед?

Почему я оставила Сэта? Неужели мы на самом деле встретились всего лишь прошлой ночью? С тех пор должны были пройти годы, океаны, целые вселенные. Может, поэтому я и не могу вспомнить.

И потом: картинка. Болтовня. Выплюнутая из его окна водка, словно фонтан. Сильный смех. Сброшенная с кровати куча одежды. А потом кувырки в кровати с этим парнем и надежные объятия.

Частичка ночи, которую я каким-то образом выкопала из темного месива своего мозга.

Я держусь за это воспоминание и на минуту прогоняю его. Могу чувствовать его на зубах.

Тогда вспоминаю кое-что еще. Легкость. Комфорт. Что-то необъяснимое и неопределимое. Что-то игривое и мечтательное.

Я не могу этого сделать. Я не могу этого сделать. Я не могу упасть. Я не могу увлечься чем-либо, когда я так потеряна, или, по крайней мере, думаю, что должна быть потеряна. Я должна упасть к ногам Питера и умолять его принять меня обратно. Ведь именно этого я хотела всего несколько часов назад. Не так ли?

Мы держались за руки?

В какой момент я действительно потеряла его?

Я вновь вернулась в Уолмарт, как и несколько дней назад. Я опаздываю, и я не написала смс. Мне предстоит хорошая длинная, холодная прогулка, чтобы вернуться домой. Опускаю голову и прохожу через это. Если мир в Нью-Йорке казался парящим, то этот ощущается камнем.

АКТ II

СЦЕНА 6

(Действие происходит в переполненном коридоре старшей школы. Студенты шепчутся и указывают на ДЖЕНЕЗИС, когда она проходит мимо. Настроение сказочное и действие сопровождается музыкой. Но постепенно девушка становится все более растерянной и испуганной, что отражается на ее лице. Пока она не встречается с ПИТЕРОМ. Они берут друг друга за руки).

ДЖЕНЕЗИС: Что это? Где я?

ПИТЕР: Дженезис, они знают. Кто-то рассказал.

ДЖЕНЕЗИС: О чем?

ПИТЕР: О твоем отце.

ДЖЕНЕЗИС: Какая им разница?

ПИТЕР: Люди любят сплетни. Постарайся игнорировать их.

ДЖЕНЕЗИС: Они не позволяют мне расслабиться.

ПИТЕР: Ты со мной.

ДЖЕНЕЗИС: Как, черт возьми, они узнали? Ты кому-нибудь говорил?

ПИТЕР: Нет. Я бы никогда не посмел.

ДЖЕНЕЗИС: Нет?

ПИТЕР: Ты же знаешь.

ДЖЕНЕЗИС: Об этом знают немногие. Бред какой-то.

(Толпа вокруг пары снова увеличивается, музыка нарастает, пока они не оказываются за кулисами).

(Внезапно музыка прекращается, и гаснет свет).

ВЫДЕЛИТЕ ДОПОЛНИТЕЛЬНОЕ ВРЕМЯ ДЛЯ ДОМАШНЕГО ОТДЫХА

Действие этой пьесы происходит в доме. В доме, в котором полно людей, ожидающих тебя. В доме, полном людей, которые ждут, даже если никто не придет. Возможно, этот дом, полный людей, волнуется, возможно, сердится, возможно, сыт по горло твоим эгоизмом.

В обычный день ты бы не поехал в Нью-Йорк и не позволил бы себе, чтобы тебя закружило в чьем-то вихре.

В обычный день ты остался бы дома, чтобы проверить маму и убедиться, что она функционирует как человек.

Так вот, под тобой, я имею в виду себя. Здесь мне придется принять какую-то ответственность. Я должна принять то, что не могу изменить, как-то так было в той молитве, которую я услышала в церкви. Молитва Умиротворения. Но что это на самом деле? Кто говорит, что мы не можем изменить то, что не можем принять?

Вот я, Дженезис Джонсон, безмятежная звезда своей собственной чертовой драмы, и все ждут моего входа.

Я пропустила свой выход, поэтому остальным пришлось импровизировать.

Вот что НЕ произойдет:

Бабушка: Дженезис, я так рада тебя видеть! Ты выглядишь такой счастливой и здоровой!

Мама: Дженезис, я чувствую себя достаточно хорошо, чтобы твоя сестра вернулась домой и жила с нами!

Элли: Дженезис, ты лучшая старшая сестра во всем мире!

Так вот, в любом случае, эта пьеса никогда не существовала. Но я не знаю, что меня там ждет. Не думаю, что буду наказана или что-то подобное, но оставить маму наедине с ее родителями так надолго — это действительно скопление динамита, ожидающее взрыва.

Мне ничего не видно в окна моего дома, потому что они покрыты инеем. На крыльце мерцает оранжевый свет, будто предупреждая: будь осторожна.

Я открываю входную дверь. Она оказывается не заперта. Какая-то часть меня ждет, что сейчас я окажусь в эпицентре торнадо или затоплена приливной волной. Слишком поздно спасать кого бы то ни было, кроме себя!

Или, может быть, это дом, полный ледяных скульптур, каждая из которых сидит в раздраженной позе, готовая бесконечно стучать пальцами ног в нетерпении.

Но вместо этого слышна музыка? И смех? Тепло?

Персонажи:

Бабушка Полина

Дедушка Джо

Сестра Элли

Мама Мэри (да, я знаю)

Они сидят за кухонным столом, каждый держит в руке карты. Стол покрыт пустыми контейнерами от Китайской еды, а раковина полна посуды. У моей мамы и дедушки бокалы, наполненные вином.

Они выглядят как семья.

И почему-то этот образ шокирует еще больше, чем все, что мое дикое воображение могло бы нарисовать.

На самом деле, они даже не замечают, что я вошла. Я смотрю, как Элли делает ход, который заставляет маму бросить свои карты на стол, а бабушка с любовью треплет волосы моей сестры. Она отклоняется, а потом замечает меня.

— Джен! — Элли с визгом подбегает ко мне.

Затем все меняются, подтягиваются.

— Ну-ка, посмотрите, кто, наконец, удостоил нас своим присутствием, — говорит бабушка.

— Очень мило, что ты пришла на собственную вечеринку, — поддерживает ее дедушка.

Я перевожу взгляд на маму, чья улыбка угасает, и у меня появляется то старое знакомое чувство, что я — источник ее печали.

Без меня все было бы по-другому.

Но она встает и присоединяется к нашим объятиям.

Мама, сестра и я стоим и обнимаемся.

И в мире нет лучшего чувства.

Я думаю о Питере. Интересно, как бы его наказали за такое поведение, и каким-то образом в моей альтернативной реальности это воссоединяет нашу семью.

Мое нежелание смягчить свое отсутствие здесь могло привести к взрывам, но почему-то этого не произошло.

— Твоя мать убедила меня не звонить в полицию, — говорит бабушка.

— В полицию?

— Ты опоздала на два часа, а твой телефон переключает прямо на голосовую почту. Да, в полицию.

— Человек должен отсутствовать в течение сорока восьми часов, прежде чем они что-либо сделают, — говорит моя сестра.

— Да, Элли.

— Я была уверена, что тебя похитили и держали под дулом пистолета, чтобы ты не позвонила нам и не впутала в какую-нибудь сумасшедшую и опасную ситуацию, — продолжает она.

— Ты посмотрела слишком много криминальных шоу, — говорит бабушка.

— Я смотрю судебно-криминалистические шоу.

— Наш маленький ученый.

Это странная пьеса.

— Именно поэтому я всегда ношу блеск.

Я смотрю на Элли и вижу, что ее веки действительно покрыты блестками.

— Сдаюсь в этой борьбе, — говорит бабушка. — Мне сказали, что так ты выражаешь себя.

— Не понимаю, — говорю я.

— Ну, — отвечает Элли, — если я вдруг стану жертвой преступления, эти блестки передадутся преступнику в качестве следов от меня. И, возможно, он не проявит достаточной осторожности, чтобы смыть их, как скажем, кровь.

— Элли! — восклицает мама.

— О, да, это то, что у нас в последнее время на руках.

— Это из-за того, что сейчас ты живешь в городе? Тебе страшно? — спрашивает мама.

— Нет. Блестки просто выглядит очень хорошо, тебе так не кажется?

Она крутится по кругу, и мне хочется смеяться, но в тоже время я ненавижу, что она может чувствовать себя напуганной.

— Никто не причинит тебе вреда, — обещает бабушка.

Никто нас не тронет. Это самое дерьмовое обещание, которое взрослые когда-либо давали. Так много всего может навредить нам; и важно то, как мы позаботимся о себе после этого. Реабилитация. Я не могу рассказать Элли обо всей той боли, через которую прошла за последние семьдесят два часа, но я знаю, что она понимает такую же глубокую и жестокую боль, что и я, ту, которая оставила отвратительный рваный шрам. Мы получили одинаковые раны.

Мне все равно нравится, что ее механизм защиты — блестки. Может, мне тоже стоит нанести немного блеска, чтобы никто не навредил мне. Или, если это случится, по крайней мере, злоумышленники будут пойманы.

— Посмотрите на Джен. У нее остался след после объятий. Поверни лицо.

Я поворачиваюсь и думаю, что блестки улавливают свет.

— Теперь она помечена.

— Хорошо, маленькая мисс детектив, почему бы тебе не выяснить, где была твоя сестра последние два часа?

Элли достает из заднего кармана блокнот. Ну вылитый Шпион Хэрриет.

— Факт: Дженезис вернулась на место преступления в девять часов вечера. С опозданием на два часа.

— Место преступления?

— Ну, образно говоря.

Образно говоря? Когда моя младшая сестра выросла?

— Факт: разыскиваемая была бесконтактна. Что за слово?

Никто ей не отвечает.

— Бесконтактна.

— Я нахожусь на судебном разбирательстве? — спрашиваю я.

— Тебя не судят, — вступается мама. — Я уже объяснила своей матери, что в этом доме мы живем в доверии.

— И по-видимому, никакой учтивости.

О нет. Началось, броски наземных мин. Наступит ли кто-нибудь на одну, вот в чем вопрос.

— Мне очень жаль. На самом деле. Я потеряла счет времени. Вот и все.

— Где ты была?

— Никакого допроса, — повторяет мама.

Но вопросы все равно начинаются:

Где ты была?

Почему ты не позвонила?

Зачем ты нас пригласила, если не собиралась быть здесь?

Как ты сейчас справляешься с домашней жизнью?

И затем:

Ты принимаешь наркотики?

Запись визга.

— Извините, что вы просили?

Я смотрю на Элли, которая так сильно грызет свои ногти, что уже практически добралась до руки.

— Я должна задать этот вопрос, учитывая историю твоего отца, — говорит бабушка. — Мы обеспокоены твоим нестабильным поведением.

— Нестабильным поведением?

— Думаешь, школа не позвонит нам, если у тебя проблемы?

Если честно, я об этом никогда не думала. Обычно у меня не бывает неприятностей. Я открыто говорю своим бабушке и дедушке, какие оценки получаю по успеваемости, но я не знала, что они были в курсе повседневных дел.

— И оплата кредитной картой в Нью-Джерси Транзит? Два дня подряд? Куда ты ездила?

Процесс продолжается.

— Ты знала, что ее отстранили, Мэри?

Моя мать не отвечает. Она царапает руки и смотрит в сторону выхода из комнаты.

— Просто сейчас нам понятно, что следовало спросить у тебя раньше, Мэри.

— Спросить меня что? — уточняет мама у бабушки.

— Употребляли ли вы наркотики? Мы знали, что он принимал. Но подозревали, что и ты тоже. Мы должны были помочь.

— Я собираюсь спать.

Я не знаю эти истории. Никто мне никогда их не рассказывал. Так что пришлось выяснять все самой. И в течение нескольких лет это было похоже на крики под водой. Отчего сейчас мама пробуждается к жизни? Мне хочется кричать, чтобы она не ложилась спать теперь, когда, наконец, она здесь, она присутствует. Она может быть здесь? Мы можем оставить Элли? Что мы можем сделать сейчас? Не прячься. Не ложись спать. Измени то, что не можешь принять.

Но кто я такая, чтобы говорить это? Я могла бы быть здесь два часа назад.

— Отлично. Мы уезжаем.

— Мы уезжаем? — спрашивает Элли.

— Да.

— Почему папа не попросил кого-то о помощи? — продолжает моя сестра. — Почему он был таким эгоистом?

Я хочу встряхнуть ее. Я хочу оторвать ее от бабушки и дедушки, и от всего того, что они могут ей ответить. Любое искаженное изображение, которое они могут дать о нем. Я хочу, чтобы она помнила поездки в Мэриленд и лошадей на пляже. Я хочу, чтобы она помнила, как у него за ухом всегда была спрятана сигарета, но мы никогда не видели, чтобы он курил. Я хочу, чтобы она помнила его пьесы. Я хочу, чтобы она помнила, как пела песни «Who Put the Bomp» и «The Flying Purple People Eater» и танцевала по кругу на кухне. Я не хочу, чтобы она помнила только, что он был наркоманом, который оставил свою семью.

— Он пытался, дорогая, — говорит мама. — Но иногда никто не слышит.

Я не хочу, чтобы в памяти Элли осталось лишь то, каково нам было, когда он уходил, и мы даже не знали, когда он вернется. Пусть даже она всегда будет помнить тот момент, когда он не вернулся, и это уже никогда нельзя будет изменить.

— Мы могли бы, не так ли? Почему нас было недостаточно?

— Мы были, милая.

Бабушка, дедушка и Элли покидают сцену с правой стороны. Мы с мамой сидим в тишине. Жду, когда кто-нибудь напишет следующую сцену.

(Звонок в дверь).

Мы смотрим друг на друга. Они вернулись?

Я открываю дверь. На пороге — моя бывшая лучшая подруга и похитительница бойфренда, ВАНЕССА.

АКТ II

СЦЕНА 7

(Действие происходит в кабинете Мисс Карен).

МИСС КАРЕН: Итак, тебе абсолютно нечего сказать мне о сегодняшнем дне?

(ДЖЕНЕЗИС качает головой).

Никто не ведет себя странно по отношению к тебе? Нет ничего необычного в поведении?

(ДЖЕНЕЗИС снова качает головой).

Я не понимаю, почему ты меня сегодня отталкиваешь.

(Никакого ответа).

Ладно, давай не будем говорить.

(Никакого ответа. МИСС КАРЕН встает и шагает по кругу, продолжая монолог. ДЖЕНЕЗИС остается неподвижной и молчаливой).

Я скажу тебе все, что знаю. Договорились?

(Нет ответа).

Я знаю, что раньше ты мне не все рассказала.

(Нет ответа).

Я знаю, что я не глухая.

Я знаю, что люди говорят о тебе.

И понимаю, как обидно находиться в центре этих разговоров, но это не твоя вина.

(ДЖЕНЕЗИС отворачивается).

Я знаю, ты очень любила своего отца, и не важно, как он умер, просто он больше не с тобой.

Ведь потерять кого-то из родителей — одно из самых трудных испытаний, через которые человеку приходится проходить.

Я знаю, что люди начинают говорить раньше, чем узнают всю историю.

Я знаю, что они никогда не поймут, что ты чувствуешь.

В нашем обществе наркомания гораздо более распространена, чем люди говорят об этом.

Я знаю, что ты не единственный человек в этой школе, которому пришлось иметь дело с такими вещами.

Конкретно употребление героина может быть одной из тайных, молчаливых зависимостей.

И я понимаю, что гораздо больше людей используют наркотики, чем мы можем отследить.

Но это не твоя обязанность следить за ним, Дженезис.

Ты меня слышишь? Это не так.

ДЖЕНЕЗИС: Если вы — такая умная, может вы знаете, кто рассказал?

МИСС КАРЕН: Да, знаю.

ДЖЕНЕЗИС: Знаете?

МИСС КАРЕН: Мне сказали по секрету.

ДЖЕНЕЗИС: Ну, теперь очевидно, что это больше не секрет, потому что вся школа говорит обо мне. Не думала, что так может произойти. Мне всегда казалось, что люди драматизировали, когда говорили: «вся школа говорит о тебе». На самом деле это чертовски возможно. Так кто рассказал?

МИСС КАРЕН: Понимаешь, оттого, что ты узнаешь ответ на свой вопрос, ничего не изменится.

ДЖЕНЕЗИС: Вы шутите? Это все изменит!

МИСС КАРЕН: Я рада, что сейчас ты со мной разговариваешь.

ДЖЕНЕЗИС: Пожалуйста, скажите мне, что это был не Питер.

МИСС КАРЕН: Хочешь поговорить о твоих отношениях с Питером?

ДЖЕНЕЗИС: Нет.

МИСС КАРЕН: У тебя есть основания полагать, что Питер может предать такую информацию?

ДЖЕНЕЗИС: Нет.

МИСС КАРЕН: Человек, который рассказал, просто беспокоился о тебе.

ДЖЕНЕЗИС: Ерунда.

МИСС КАРЕН: Дженезис.

ДЖЕНЕЗИС: Это так. Тот, кто это сделал, не беспокоился обо мне. Иначе, он держал бы свой рот на замке.

МИСС КАРЕН: Почему ты мне не сказала?

ДЖЕНЕЗИС: Потому что это не Ваше дело.

МИСС КАРЕН: Дженезис.

ДЖЕНЕЗИС: Кто это был?

МИСС КАРЕН: Я думаю, что такая информация тебе ничуть не поможет.

ДЖЕНЕЗИС: Это УБИВАЕТ меня.

МИСС КАРЕН: Как ты думаешь, кто это был?

ДЖЕНЕЗИС: Вы скажете мне, если я права?

МИСС КАРЕН (Вздыхая): Давай двигаться дальше, Дженезис.

ДЖЕНЕЗИС: Питер?

МИСС КАРЕН: Ты сказала, что не думаешь, что это был он.

ДЖЕНЕЗИС: Кто-то из моей семьи?

МИСС КАРЕН: Давай сосредоточимся на реальном вопросе здесь.

ДЖЕНЕЗИС: Это был Уилл?

МИСС КАРЕН: Уилл Фонтейн знал?

ДЖЕНЕЗИС: Наши мамы, типа, лучшие подруги. Почему на этот раз вы ответили?

МИСС КАРЕН: Я не ответила.

ДЖЕНЕЗИС: Ванесса?

МИСС КАРЕН: Дженезис, тебе нужно успокоиться. Тебе нужно перенаправить свою энергию.

ДЖЕНЕЗИС: Должно быть, это была Ванесса. Никогда не прощу ее за это.

(ДЖЕНЕЗИС выбегает из кабинета, оставляя мисс КАРЕН вращающейся в своем кресле).

(Свет гаснет).

ИСПЫТЫВАЕТЕ ЛИ ВЫ СОЖАЛЕНИЯ?

Ванесса, что ты здесь делаешь?

Теперь моя очередь задавать вопросы. Допрашивать. Я беру на себя ответственность за сценарий.

Вот только не знаю, о чем хочу спросить ее. На самом деле, мы так давно не разговаривали. Выхожу на крыльцо и закрываю за собой дверь. Чувствую, как влага просачивается в носки.

— Я была настоящей сукой в туалете, — говорит она.

Ладно, она может начать.

— Мне хотелось, чтобы ты подумала, будто мы с Питером вместе. Признаю это.

Я вздрагиваю от звука его имени из ее уст.

— Не понимаю, с какого момента у нас все пошло не так.

Почему Ванесса говорит то, что я хочу услышать от Питера?

— Я вижу, что ты расстраиваешься. Мы можем поговорить об этом? Обо всем? Я понимаю, что тебе многое предстоит выяснить. Я прощаю тебя за то, что ты на меня напала.

Все еще не знаю, что сказать.

— Думаю, вы именно так справляетесь с проблемами в этом доме, верно? Просто запираете все внутри?

— Почему ты так говоришь?

— Она спрашивает!

Я так крепко сжимаю руки, что они дрожат. Я просто киваю и пытаюсь думать о холоде. На крыльце дует сильный ветер.

— Ванесса, тебе нужно уйти.

— Да, мне не следовало приходить. Не знаю, что тебе сказать. Ты явно ненавидишь меня. Не понимаю.

— О, ты не понимаешь? — Я возвращаюсь обратно к ней. — Ты не понимаешь, почему я не хочу дружить с тем, кто систематически разрушал нашу дружбу, чтобы заполучить моего парня? Это был твой план, когда ты рассказала всем о моем отце?

— О чем ты говоришь?

— Я все выяснила. И поняла, почему ты сказала.

— Не понимаю.

— Ты сказала о том, что у моего отца была передозировка, чтобы миссис Сэйдж не одобрила наши с Питером отношения. Чтобы у нее было что-то реальное, за что можно держаться. Настоящая причина ненавидеть меня. Она бы никогда не позволила своему сыну быть с девушкой, которая родом из такой семьи, как моя, верно? Идеальный способ разлучить нас.

— Ты вообще меня слушаешь?

— Что?

— Он не хочет меня. И никогда не хотел. И никогда не захочет. Я так долго ненавидела тебя за то, что единственный, кто был мне нужен, достался тебе. Так что, моя вина перед тобой лишь в том, что я ревновала. Я вела себя глупо. Хотела, чтобы ты знала, каково мне было, когда я узнала о вас, ребята. Помнишь? В библиотеке. В тот день мое сердце взорвалось. И вы это знали. Ты знала это.

Ванесса плачет.

— Я не разрушала нашу дружбу, Дженезис! Ты бросила меня, когда появилась Роза, — продолжает она. — И я рассказала только потому, что беспокоилась о тебе. Они спросили, почему тебя так долго не было в школе. Они вызвали меня. Они вели себя так, будто уже все знали. Я была напугана до смерти. Мне пришлось все рассказать Но больше всего я боялась за тебя. Вот и все.

Я молчу.

Мы смотрим то ли друг на друга, то ли в пространство между нами, и я говорю:

— Почему ты сказала, что у нас в любом случае никогда ничего не получится?

— У вас с Питером?

— Очевидно.

— Как ты думаешь?

Я думала. Я была уверена, что у нас получится. И никогда не думала о жизни с кем-либо еще, кроме него.

— Ты знаешь, что он любит тебя.

Правда? Неужели «любить» значит «исчезнуть»?

— Он не вступил в другие отношения. Со мной. С кем угодно. Сейчас он скорее кажется растерянным. И немного сбитым с толку. Совсем не Питер.

— Знаешь, почему мы расстались? — понятия не имею, почему я задаю этот вопрос в данную минуту. Наверное, в надежде на небольшое освобождение. От давления. От всего.

— Думаю, пожалуй, вы просто отдалились друг от друга.

Я качаю головой.

— Что-то большее?

— Да.

— Не хочешь рассказать мне?

Я качаю головой. Хотя вроде как и хочу. Но понимаю, что не могу. Это было бы несправедливо по отношению к нему.

— Конечно, это не обязательно. Но ты можешь.

Она касается моего плеча, а я смотрю вниз на наши ноги.

— А если по правде, ты именно поэтому все рассказала?

Она опускает руку и медленно уходит, так и не ответив на мой вопрос.

Я скрещиваю руки и смотрю, как Ванесса уменьшается.

Когда я возвращаюсь в дом, мама переместилась на диван в гостиной.

— Мам, ты в порядке?

Она улыбается мне в ответ своей самой грустной улыбкой. Той, которая означает так много вещей. Она — мастер грустной улыбки.

— Тебе приходится так со многим справляться, Джен.

— Я поступила правильно, разве нет?

— Ты сделала больше, чем правильно. Я тебе не нужна.

— Мне не нравится, когда ты так говоришь.

— Это правда. Ты прекрасно заботишься о себе с тех пор, как... — Но вместо того, чтобы закончить фразу, она снова выдавливает грустную улыбку.

— Мам, скажешь мне, если тебе что-нибудь понадобится?

— Не ты должна спрашивать это у меня. А я у тебя.

Я мечтала об этом разговоре. Клянусь, что это так. Клянусь, я мечтала, чтобы мама сказала мне именно эти слова, а еще, чтобы внезапно вернулся отец, и Элли была здесь, и мы бы жили, как чертова нормальная семья с настоящими улыбками, которые появляются от любви, а не от боли.

И после этого мне необходимо спросить ее:

— Ты когда-нибудь... чувствуешь его? Как будто он здесь?

Ее глаза наполняются слезами, и она опускает лицо.

Я слушаю ее дыхание.

Она не отвечает.

Я целую ее лоб и нюхаю то место, где волосы встречаются с кожей. Солнцезащитный лосьон для лица Oil of Olay и Pantene два в одном. Сколько себя помню, она всегда так пахла. Уверена, что могла бы определить эти запахи даже с закрытыми глазами.

— Однажды все будет хорошо, правда? — спрашиваю я ее.

— Я работаю над этим.

Чтобы не плакать, я киваю в ответ и ухожу в свою комнату.

Пишу Розе, мне не терпится рассказать ей о Ванессе. Она немедленно перезванивает, но я переключаю ее на голосовую почту.

Я: Мы можем поговорить утром?

Роза: Я сейчас приеду.

Я: Звучит отлично.

Роза: Ты в порядке?

Все всегда хотят знать, в порядке ли я. А я просто не знаю.

Просто не знаю.

Но каким-то образом мир продолжает вращаться. Вращаться, вращаться, вращаться.

АКТ II

СЦЕНА 8

(Действие снова происходит в кафе Morning Thunder Café. В центре за столиком ДЖЕНЕЗИС и РОЗА).

РОЗА: Не могу в это поверить! Просто не могу поверить! Ты сорвала ягодку Питера Сэйджа! Это чудо земное!

ДЖЕНЕЗИС: Тссс! Роза! Заткнись!

РОЗА: Ой, не могу! Ты только что до глубины души потрясла весь нравственный порядок в мире. Только что ты вырвала бедного Питера Сэйджа из райского сада. Ты — Ева из Пойнт Шелли. Ты –…

ДЖЕНЕЗИС: Роза, пожалуйста. Расслабься.

РОЗА: Черт возьми! Ты тоже потеряла девственность!

ДЖЕНЕЗИС: Ты хочешь услышать об этом или что?

(Проходит СЕРВЕР с картошкой фри и колой).

РОЗА: Да! Каждую деталь!

ДЖЕНЕЗИС: Это было идеально.

РОЗА: Боже. Конечно, так и было.

ДЖЕНЕЗИС: У него были ключи от семейного пляжного домика Кэла.

РОЗА: Меня сейчас вырвет.

ДЖЕНЕЗИС: Свечи и все такое. Все выходные мы провели, типа, как семья в своем доме. Готовили еду и сидели у костра и, ну, ты понимаешь…

РОЗА: Вы делали это не раз?

ДЖЕНЕЗИС: Несколько раз!

(Они смеются).

РОЗА: Вот это моя девочка. (Стук сердца) А чем твоя мама занималась все выходные?

ДЖЕНЕЗИС: Тетя Кайла приходила.

(Они едят).

ДЖЕНЕЗИС: Роза, я люблю его.

РОЗА: Знаю, что любишь. Это мило. А также отвратительно. Но мило.

ДЖЕНЕЗИС: Думаю, мы всегда будем вместе.

РОЗА: Это потому, что ты девушка, которая только что все выходные занималась сексом. Посмотрим.

ДЖЕНЕЗИС: Посмотрим. Но я почувствовала это, понимаешь? Как будто это был наш дом в будущем. И именно так все и будет у нас.

РОЗА: Никогда не слышала, чтобы ты так говорила.

ДЖЕНЕЗИС: Я хочу, чтобы ты тоже влюбилась.

РОЗА: Кто, я? Ба. Мне это не нужно.

ДЖЕНЕЗИС: Нам всем нужно.

РОЗА: У меня есть ты. Мне не нужен парень.

ДЖЕНЕЗИС: Ты найдешь его.

РОЗА: Посмотрим.

ДЖЕНЕЗИС: Посмотрим.

(Входит УИЛЛ ФОНТЕЙН и встречает на своем пути обеих девушек. РОЗА реагирует с отвращением. ДЖЕНЕЗИС дружелюбно).

(Свет гаснет).

ЖЕЛАТЕЛЬНО, ЧТОБЫ У ВАС БЫЛА ГРУППА ПОДДЕРЖКИ

По дому плывет запах раскаленного масла. Раз это не мама с маслом в кастрюле, значит, должно быть, на кухне Роза. И это немного пугает. Но когда я туда прихожу, то вижу яйца, сыр, зелень, хлеб в тостере.

— Что все это значит?

Она отрывает взгляд от рецепта в телефоне.

— Я не могла заснуть. Мне не терпится услышать о Ванессе.

— Так ты принесла завтрак?

— Я решила приготовить фриттату.

— Что?

— Фриттату. Это как пирог без теста.

Я заглядываю ей через плечо и замечаю в смеси немного яичной скорлупы. Я опускаю палец, чтобы достать ее оттуда.

— Ты кое-что забыла.

— А он думал, что может научить меня разбивать яйцо одной рукой.

— Он?

Роза краснеет. Я смахиваю кусочек скорлупы с ее носа и уворачиваюсь от шлепка.

— Позволь показать тебе, чему я научилась.

— Учитывая, что в последний раз, когда мы ели твою еду, это была сгоревшая овсянка, я собираюсь начать молиться прямо сейчас.

— Питер был бы так горд.

Ну а потом я немного тону.

— Мне жаль, — говорит она, отставляя яичную массу и выключая плиту. — Прошло слишком мало времени.

Я отступаю назад и облокачиваюсь на стойку.

— Нет, все в порядке. Все в порядке.

Это один из тех случаев, когда хорошо ничего не значит, но оставим это.

— Ладно.

— Ладно.

— Ладно, называй меня сумасшедшей, но я не знаю, как пользоваться твоей кофеваркой.

— И ты еще делаешь пирог без теста?

— Эй! Это сложная технология.

Я включаю кофеварку, сажусь за кухонный стол и наблюдаю, как Роза потеет над рецептом фриттаты.

Она достает еще один кусочек скорлупы из взбитых яиц.

— Так что насчет Ванессы прошлой ночью?

Началось. А в ее крови еще нет кофеина.

— Выкладывай.

Я рассказываю ей о нашем разговоре. О том, что до Ванессы дошли слухи о том, что они с Питером якобы встречаются, и хотя это было неправдой, ей захотелось понаблюдать за моей реакцией. Затем о том, что это она рассказала в школе о моем отце и о домашней ситуации, потому что беспокоилась обо мне. А не по какой-то другой злонамеренной причине. Я пропустила ту часть рассказа, где она упрекнула меня в том, что я бросила ее ради Розы.

— И ты поверила ей?

— Да. На самом деле поверила. Я почти рассказала ей об аборте.

— Вау.

— Знаю.

— Думаешь, она хочет снова стать друзьями?

— Не могу ответить.

— Но они не вместе.

— Нет.

Роза наливает кофе в две кружки.

— Тебе все еще нездоровится?

Нездоровится? Проверяю тело. Когда я пошла в туалет, то не заметила никаких следов и, вообще, чувствую себя относительно нормально. Может быть, я уже прошла через это. Возможно, мое тело восстановилось гораздо быстрее.

Теперь, что касается сердца.

— Ты скучаешь по нему?

Он. Я скучаю по нему. Правда, скучаю. Даже когда кто-то начинает заполнять это пустое пространство, я все еще задаюсь вопросом, где он и что делает.

— Да.

Роза кладет свою фриттату в духовку и ставит кофе на стол. Я знаю, она хочет спросить меня о Сэте. Она с изяществом кружит вокруг этой темы, но в ее глазах горят искорки любопытства. Интересно, смогу ли я уклониться от ее расспросов. А еще сбежать сегодня днем в город, не сказав об этом Розе. Не то, чтобы я не расскажу вообще; просто пока не хочу. Не хочу, чтобы все лопнуло, как мыльный пузырь.

— Джен, что ты делаешь сегодня вечером?

Сорвалось.

— Никаких планов.

— Понятно, хорошо.

— Почему хорошо?

— Может, мы сможем потусоваться.

— Да, возможно.

— Если я не буду слишком занята, — говорит она, подмигивая.

— Фу, гадость. Позволь напомнить тебе, что ты говоришь об Уилле Фонтейне.

— Он пригласил меня покататься на роликах. Это так абсурдно и в тоже время мило.

— Согласна.

Как только таймер на духовке отключается, Роза получает сообщение от Уилла, что он хочет встретиться с ней пораньше. Она переводит взгляд с телефона на фриттату, потом на меня и снова на телефон.

— О, Роза, просто иди.

— Но завтрак!

— С каких это пор ты завтракаешь?

— Точно. — Она собирает свои вещи, затем подходит и обнимает меня на прощание. — Действительно, может, потусуемся все вместе позже.

— Да, возможно, — повторяю я, зная, что она просто пытается быть милой. Она увязнет в Фонтейн-стране, и мой путь в город (и к Сэту) будет свободным и простым. — Пока, неразлучник.

— Замолчи, — говорит она и выбегает за дверь.

Я слышу сигнал телефона.

Сэт: Сегодня результаты!

Все эти поездки в город туда-обратно вызывают у меня легкое головокружение. И результаты звучит так по-медицински. По крайней мере, те, которые я обнаружила в последнее время, мне не очень понравились. Особенно две розовые полоски. Но теперь это результаты прослушивания. Вчера я прослушивалась на вне-Бродвейское шоу. Разве не это вчера произошло?

Сэт: Встретимся раньше и пойдем вместе?

Дженезис: Хорошо. Где?

Сэт: Кофейня на Боуэри и 2-ой. Забыл название. В 4 вечера?

Дженезис: Увидимся там.

Я заглядываю в комнату мамы. Она читает.

— Там фриттата, которую сделала Роза, а в кофейнике кофе.

— Спасибо.

— Ты в порядке?

Мама кивает.

— Люблю тебя, Джен-Джен.

Она не называла меня так целую вечность. Мы смотрим друг на друга, но я знаю, что разговор дальше не пойдет. Мы не будем говорить о вчерашнем вечере. Мы не будем говорить о том, как я рассталась со своим парнем, сделала аборт и приняла участие в пробах для спектакля в городе. Я не скажу ей, что иногда, если открыть себя чуть больше, кто-то еще может удивить тебя, пусть даже это мальчик с лохматыми волосами и огромной улыбкой. Но вместо этого я просто говорю:

— Тоже люблю тебя.

*   *   *

В автобусе через проход от меня спит мужчина с открытым ртом и держит очки на груди. Я даже вижу серебряные пломбы в его задних зубах. Прохладный воздух просачивается через окно в перегретый салон.

Я почти решилась написать Делайле, но так и не могу заставить себя.

Автобус добирается до автовокзала, и выброшенные пассажиры двигаются кто куда. Однажды Роза рассказывала мне, что, когда она отправилась в Пуэрто-Рико, то при посадке все пассажиры аплодировали. Эти же упавшие духом люди в автобусе из прибрежного Нью-Джерси не кажутся слишком взволнованными, добравшись до Манхэттена. Никаких аплодисментов.

К тому времени, как я добралась до портового управления, а затем на метро до кофейни, где Сэт назначил встречу, на часах 15:37. Просто я пришла чуть раньше. Небо — словно хмурое, холодное серое покрывало над городом. И люди сегодня, кажется, передвигаются очень медленно. Такое чувство, что воздух слишком густой и сквозь него трудно пробраться.

В ожидании Сэта я заказываю чай Эрл Грей и добавляю молоко и мед. Первый глоток обжигает язык, отчего мой рот становится каким-то нечетким. Я позволяю себе посидеть за чаем и, чтобы скоротать время, копаюсь в телефоне. Сообщения Делайлы со среды начинаются с совсем простеньких «ищу тебя», а затем развиваются до «ТВОЮ МАТЬ, ОТВЕТЬ МНЕ!».

Я кладу телефон рядом с чаем, который слишком горячий, чтобы пить. Когда я была ребенком, мой отец говорил, что однажды отвезет меня в Париж. Что я не представляю еду, людей, музыку, андеграундный театр. Меня всегда смущало это слово, андеграунд. Я представляла себе группу людей, которые зарылись в землю и наполнили миры музыкой, а вся их кожа стала зеленой, как в картине Тулуза-Лотрека.

Теперь, пожалуй, я сама на пути в театр андеграунда. Хотя он и не под землей, а наверху в баре.

Сейчас 15:54. Дверь звенит каждый раз, когда открывается, но Сэта до сих пор нет. Интересно, нервничает ли он. А что будет, если он пройдет, а я нет. Или наоборот. Я пытаюсь представить, как буду приходить в город ночью вместе с этими зелеными андеграундными людьми и играть с ними в спектакле. Интересно, какой Каспер как режиссер. И почему все говорят, что он такой сумасшедший, в то время, как на прослушивании он едва говорил. Просто смотрел из тени. И слишком быстро останавливал людей. И, вероятно, вообще не заметил меня, потому что я просто ребенок, пытающийся проникнуть в их мир. Пытающийся отыскать их портал.

Через несколько минут колокольчик на двери снова звенит, и в кафе входит Огненная Леди. Сегодня она полностью в бирюзовом с головы до ног, а не в сплошном сером как вчера. У нее ярко-пурпурная помада, и она входит в кафе, словно гепард. Я опускаюсь на свое место, потому что не хочу, чтобы она меня заметила. Но она — большая кошка, и сразу подкрадывается ко мне. Не здороваясь, она сразу переходит к делу:

— Ты вчера была на прослушивании.

Это не вопрос. Поэтому я молчу. Но, кажется, киваю в ответ. Я смотрю в ее глаза, которые кажутся фиолетовыми. У нее легкий немецкий акцент. Но, возможно, я это только придумываю.

— Ты пойдешь смотреть результаты в пять часов.

Опять же, не вопрос. И снова это слово: результаты. У меня возникает чувство, что речь идет о том, сколько месяцев мне осталось жить.

Хотя, в некотором роде, это не так уж далеко от истины.

— Ты проглотила язык?

Я не шучу. Она действительно так и сказала. Я выдавливаю из себя:

— Нет.

— Хорошо. Если хочешь узнать, у меня здесь список.

Может, она думает, что мне необходимо посмотреть, чтобы спасти себя от позора, узнав, что я не прошла пробу в отличие от остальных.

Колокольчик на двери снова звенит. Я смотрю в надежде, что это Сэт, но нет. Часы показывают 16:07. Он опаздывает.

И вот теперь передо мной выбор. Посмотреть самой? Или подождать Сэта, чтобы посмотреть вместе? Я — мошенница. Я не должна этого делать. Это его идея, не моя. Мне следует посмотреть список и убраться отсюда, пока он не пришел. Или вообще я не должна смотреть. А просто уйти. Пульс. Сердце. Дыхание. Ответ прямо передо мной. Прямо в ее руке. Сэт опаздывает. Может, нормально, если я посмотрю. Я смогу лучше подготовиться к его реакции.

Но я в тупике.

Потерпевшая крушение.

И почему мой чай еще такой горячий, чтобы пить?

— Я не знаю. Я жду кое-кого.

— Как хочешь, — говорит она и щелкает языком. — Дженезис Джонсон.

Она помнит мое полное имя. Я отрываю взгляд от чая и оглядываюсь назад, затем смотрю на список в ее руке, потом на колокольчик, звенящий на входной двери, на свой телефон, на чай, на список, на входную дверь, на свой телефон.

— Сколько тебе сейчас лет?

Дерьмо. Что я указала в своей анкете?

— Девятнадцать.

— Прошло не так много времени.

— Извините? — О, нет. Я все испортила своей ложью?

— Я помню тебя.

Ну, это радует. Учитывая, что прослушивание было только вчера, я надеялась, что она вспомнит меня.

— Я была на похоронах, — говорит она.

Извините. Извините. Что? Я была только на одних похоронах. Когда мне было пятнадцать.

— Я никогда не забываю лица, — говорит она мне. — А я наблюдала за тобой весь день.

Там было много его старых друзей. Я была замкнута. Был большой раскол между семьей и старыми друзьями. Как противоположные стороны поля боя.

— Это невозможно.

— Нет ничего невозможного, Дженезис Джонсон. Ничто не является совпадением.

Сейчас она напоминает мне Дух прошлого Рождества. Как будто она проведет меня через деревню и покажет жизнь моих родителей здесь. Без детей.

— Вы знали моего отца? — Как я могла случайно попасть в эту часть его мира? В этот кусочек его тайного мира? Ему знакома эта женщина с огненными волосами? Как? Я пытаюсь взглянуть на внутреннюю сторону ее рук. Посмотреть, есть ли у нее следы, которые были у него. Кровоподтеки и дыры, которые я никогда не понимала. Но у нее длинные рукава.

— Прости, что отвлекаю тебя. Я знала, что это ты была вчера. Тебе не было известно, что это за место? Кем были мы?

Я качаю головой:

— Нет. Я пришла со своим другом, Сэтом.

Она медленно кивает.

— Окей.

Это все, что она говорит, после эта женщина уходит. Мне хочется остановить ее, но ради чего? Ответы? По-видимому, когда вы начинаете отрывать пластыри, все больше вопросов наводняет ваш путь. А это совпадение слишком сильное. Настолько сильное, что кажется, будто меня направлял мой мертвый отец, но я не верю в такого рода вещи. Питер сказал бы, что это Бог? Он пытался объяснить мне Бога, но я так и не поняла. Я никогда его не чувствовала.

Сейчас 16:23 вечера, а Сэта все еще нет.

Может, все-таки, стоило взглянуть. Тогда не пришлось бы сталкиваться с этой женщиной опять. Я могла бы просто вернуться домой и не беспокоиться о Сэте. Не беспокоиться о крученых мячах, которые я, кажется, постоянно бросаю.

Звенит колокольчик.

Не Сэт.

Тогда мой телефон вибрирует.

Сэт: Так жаль! Поезд в метро — отстой. Иду пешком. Встретимся в театре?

Я делаю глоток чая. Идеальный и сливочный. Наконец.

Пишу в ответ: Увидимся там.

АКТ II

СЦЕНА 9

(Действие происходит в спальне ПИТЕРА. Свет направлен на ДЖЕНЕЗИС и ПИТЕРА, которые голыми лежат в постели под покрывалом).

ПИТЕР: Однажды я женюсь на тебе, Дженезис Джонсон.

ДЖЕНЕЗИС: И сделаешь из меня честную женщину?

ПИТЕР: А вот это может быть довольно сложно.

ДЖЕНЕЗИС: О, прекрати.

ПИТЕР: Я действительно люблю тебя. И мне это нравится.

ДЖЕНЕЗИС: Это потому, что мы сейчас занимаемся сексом.

ПИТЕР: Нет, серьезно. Никогда бы не подумал, что я способен на такие чувства.

ДЖЕНЕЗИС: Полностью с тобой согласна.

(Он игриво толкает ее. И снова молодые люди в тишине).

ПИТЕР: Ты моя вечная девочка.

ДЖЕНЕЗИС: Что это значит?

ПИТЕР: Это значит, что я уверен — буду любить тебя вечно. Ты станешь тем же самым, что и вечность. Моя вечная девочка.

ДЖЕНЕЗИС: Это так банально.

ПИТЕР: Но тебе нравится.

ДЖЕНЕЗИС: Пф.

(Они целуются).

ПИТЕР: Видишь? Ты, несомненно, моя навсегда.

ДЖЕНЕЗИС: Это очень долгое время.

ПИТЕР: Ничего, я с этим справлюсь.

ДЖЕНЕЗИС: Питер, я нравлюсь твоей маме?

ПИТЕР: А ты что думаешь сама?

ДЖЕНЕЗИС: Не знаю. Но я, типа, пытаюсь. Я ходила с вами в церковь.

ПИТЕР: Мама — не самый простой человек.

ДЖЕНЕЗИС: Расскажи мне.

ПИТЕР: У нее просто непоколебимая мораль.

ДЖЕНЕЗИС: А я безнравственная?

ПИТЕР: Ну, это слишком сильное слово.

ДЖЕНЕЗИС: Она представляла кого-то другого для тебя?

ПИТЕР: Джен, я люблю свою мать, но она не может выбирать, с кем мне быть.

ДЖЕНЕЗИС: Очевидно, она знает о моем отце.

ПИТЕР: Да.

ДЖЕНЕЗИС: И, наверное, думает, что я тоже наркоманка или типа того.

ПИТЕР: Она не думает, что ты наркоманка. (Стук сердца) Ты знаешь, что она работает с наркоманами в Центре Надежды Эсбери Парк? Ну, добровольцем.

ДЖЕНЕЗИС: Неужели?

ПИТЕР: Да.

ДЖЕНЕЗИС: Чем она там занимается?

ПИТЕР: Восстановление и забота, основанные на религии и вере.

ДЖЕНЕЗИС: Почему ты никогда не говорил мне этого?

ПИТЕР: Не знаю. Ты никогда не спрашивала.

(ДЖЕНЕЗИС принимает это во внимание).

ПИТЕР (Продолжая): Веришь или нет, она просто хочет помочь людям.

ДЖЕНЕЗИС: Почему она не работает?

ПИТЕР: Она так привыкла.

ДЖЕНЕЗИС: А что она делала?

ПИТЕР: Она была детской медсестрой.

ДЖЕНЕЗИС: О. Почему перестала?

ПИТЕР: Потому что у нее появились свои дети. И мой отец делал достаточно, чтобы поддерживать семью.

ДЖЕНЕЗИС: Она знает, что мы занимаемся сексом?

ПИТЕР: Нет.

ДЖЕНЕЗИС: Она, наверное, хотела бы, чтобы ты был с кем-то вроде Ванессы.

ПИТЕР: Прекрати, Джен.

ДЖЕНЕЗИС: А у нас все, очевидно, серьезно.

ПИТЕР: Вечность — это довольно серьезно.

ДЖЕНЕЗИС: Я не шучу.

ПИТЕР: Не забывай, ты развращаешь ее старшего сына.

ДЖЕНЕЗИС: Я не делаю ничего из того, чего бы тебе не хотелось.

ПИТЕР: Я знаю. И это самое главное.

ДЖЕНЕЗИС: Не могу поверить, что ты позволил мне развратить тебя в твоем собственном доме.

ПИТЕР: Там было свободно.

(Они целуются. Раздается звук гаражной двери. ПИТЕР выпрыгивает из кровати).

ПИТЕР: Дерьмо! Дерьмодерьмодерьмодерьмо. Она рано вернулась домой.

(ДЖЕНЕЗИС собирает свою одежду. Во всяком случае то, что может найти).

ПИТЕР: Быстрее, Дженезис. Это на самом деле нехорошо.

ДЖЕНЕЗИС: Я тороплюсь. Я делаю так быстро, как только могу.

(Но она не может найти свою рубашку. ПИТЕР психует).

МИССИС СЭЙДЖ (Голос приближается): Питер? Ты дома?

(Паникующие лица).

(Свет гаснет).

РЕЗУЛЬТАТЫ

Сэт сидит на черных металлических ступенях, ведущих к бару. Его лицо обмотано клетчатым шарфом, как у бандита, а волосы торчат в разные стороны. Увидев меня, он встает, и мы встречаемся на первой ступеньке. Интересно, мне следует обнять его, или поцеловать в щеку, или как?

Я ничего не делаю.

— Еще не началось. — Показывает он на дверь.

Следующим приходит Тоби, хулиган.

— Нервничаете? — спрашивает он.

Так называется это чувство? Нервничать? Я лишь пожимаю плечами, а он улыбается. На моих губах вкус меда.

Следующая появляется Огненная Леди, если, конечно, она не просто плод моего воображения. У нее такой сильный взгляд, что я чувствую его в своих глазницах. Мне и правда кажется, будто она может видеть меня насквозь. Она знала меня в прошлой жизни.

Сэт смотрит на нее, потом на меня, как будто пытается расшифровать возникший между нами сигнал, такой иностранный язык.

Эта женщина делает один шаг и зажигает тонкую сигарету.

— Что это было? — спрашивает Сэт.

— Что?

— То, как она только что смотрела на тебя. Было похоже, будто ты заперта в каком-то странном дерьмовом экстрасенсорном восприятии.

— О, я столкнулась с ней в кофейне.

— И?

Я спускаюсь на тротуар.

— Она спросила, не хочу ли я узнать результаты.

— И?

Сэт тоже прыгает вниз.

— Я сказала нет. И что я хочу подождать.

— Девочка, ты чокнутая.

Мы оба смотрим вверх и наблюдаем, как она делает длинную затяжку. Сигаретный дым смешивается с холодным воздухом. Огненная Леди медленно разламывает сигарету двумя заостренными ногтями, и светящийся незатушенный кусочек падает на металлическую ступеньку. После чего она достает все тот же список из своей сумки, прикрепляет его к двери и входит внутрь.

Сэт без колебаний бежит узнать результат. А мне не хочется толкаться в толпе, поэтому я держусь позади, решив подождать. Всего на мгновение. Тоби показывает мне свои поднятые большие пальцы, когда спускается вниз. Но не уверена, к кому из нас двоих относится этот жест.

Сэт возвращается обратно ко мне, и я пытаюсь прочесть по его лицу. «Разве ты не собираешься смотреть?»

Какого черта я здесь делаю? Интересно, очевидно ли, что я дрожу? Самое странное, что, даже когда я шла в клинику, я не была так напугана. А, скорее всего, должна была. Но факт в том, что Питера здесь нет. И он не был на связи. То, что сейчас я пытаюсь открыть себя, лишь подтверждает, что я приняла правильное решение. Если он столь легко может бросить меня, когда все так непросто, в таком случае, как мы вообще должны были растить ребенка? Но теперь это не важно. В данную минуту мне нужно переместить одну ногу перед другой, прочитать список и узнать, действительно ли я поворачиваюсь в новом направлении. Действительно ли могу двигаться вперед самостоятельно.

Я так старательно контролирую свои нервы, но даже кровь внутри меня дрожит.

— Иди, Дженезис. Ты не будешь разочарована. Я серьезно.

Я поднимаюсь по ступенькам к списку актеров. Вот как я это вижу:

Глжлкждсглкж

Лвкежт и ГЖГЖГОЖЖОСОСЖД

Склждглик

Лскдгжел Вскждлж

Егвжлжл

Флжсдионклсклдфжклхнцжскжгфкджсглвк

Гакжвнжен

Блахблах Блах

Гжлдкдкдк

Ктософкслфждкл; лсдк; флсдк; влдск; кв млкцхнм

Мне не сразу удается сфокусировать глаза и понять смысл букв. И тут я вижу следующее:

Гвендолин

Дженезис Джонсон

Кто такая Гвендолин? Кажется, я говорю это вслух. А, может, нет.

Черт возьми.

Я совершенно точно буду играть в этом спектакле.

ЧЕРТ ВОЗЬМИ.

Я СОВЕРШЕННО ТОЧНО БУДУ ИГРАТЬ В ЭТОМ СПЕКТАКЛЕ.

Не знаю, стоит мне кричать от радости или разразиться слезами. Сэт не ждет, пока я спущусь с лестницы. Он бегом поднимается наверх, обнимает меня и говорит:

— Поздравляю, Гвендолин.

Я не увидела в списке его имени. Но, пока мои глаза не сфокусировались, я вообще ничего не видела.

— Ты есть в списке? Ты прошел?

— Перед тобой — уважаемый член коллектива.

— Сэт, да! Мы сделали это!

Мы сделали. Я сделала. Но как, черт возьми, мне удалось сделать это?

— Давай сходим куда-нибудь поесть. Я умираю с голоду! — говорит он.

А я вот совершенно не голодна. Но это нормально.

Под списком актеров, которые прошли пробы, я прочитала запись о том, что первая читка сценария состоится в понедельник вечером, в 19:30, в баре. Первая читка. Я замечаю ту девочку-подростка с прослушивания. Она немного сжимается, когда смотрит список, а потом поворачивается ко мне.

— Какую роль ты получила?

— Гвендолин.

— Счастливая.

— А ты?

Она качает головой.

До сих пор не понимаю, плакать мне или кричать. Но я готова сделать все это.

* * *

— В это невозможно поверить. Каспер Магуайр. Каспер, блин, Магуайр. Это так здорово.

Сэт крошит сухарики в чечевичный суп. А я смотрю на свой сэндвич с жареным сыром. Он рассказывает, а я парю. Я до сих пор ничего не знаю о Каспере Магуайре. Мне все еще верится с трудом в то, что Огненная Леди рассказала мне. Раньше я пыталась представить, какой была жизнь моего отца здесь. Когда он оставил нас, я поднимала себе настроение, представляя это волшебное место. Теперь я в этом участвую. И не просто участвую, а глубоко погружена в это. С одной стороны, я как бы немного сбита с толку, что теперь могу заглянуть в то, что он здесь делал. С другой стороны, что бы он ни замышлял, в итоге оказалось смертоносным, вот и все.

Интересно, знает ли Огненная Леди мою маму?

Мне так хочется рассказать все Питеру. Просто, чтобы увидеть его реакцию. Но он не заслуживает того, чтобы знать.

— Спасибо тебе, Сэт.

— Ты выполнила свою работу. Ты совершила прыжок.

— Если честно, я на самом деле так взволнована этим.

— Приготовься к серьезному безумию, мой друг.

— Я хочу этого.

— Конечно, хочешь.

— Хочу.

Расправившись с едой, Сэт предлагает отпраздновать нашу победу.

Как только мы выходим из ресторана, у меня начинает звонить телефон. Он буквально разрывается. Одно за другим приходят сразу несколько сообщений от Розы. Я пытаюсь игнорировать, но они наваливаются на меня.

SOS

Ты нужна мне

Пожалуйста, приходи сюда сейчас

Не могу поверить, что я такая идиотка

Как я вообще могла подумать, что смогу встречаться с Уиллом Фонтейном?

ОН НЕВЕРНЫЙ ЛЖИВЫЙ НЕУДАЧНИК!!!!

Я получаю все это, пока Сэт вызывает нам такси.

Когда я усаживаюсь на заднее сидение машины, у меня снова звонит телефон. Роза. Снова игнорирую.

Сэт называет таксисту свой адрес, но водитель говорит, что не знает, как передвигаться по Бруклину, так что нам придется направлять его.

Роза звонит непрерывно. Я продолжаю отклонять вызовы, но каждый раз чувствую, что раню ей сердце.

— Похоже, кто-то действительно хочет с тобой связаться.

— Да.

— Просто ответь. Не обращай на меня внимания.

Так я и поступаю. Мне следовало сделать это немедленно.

— Ты где? — спрашивает Роза по телефону. Ее голос хоть и слабый, но все-таки довольно требовательный.

— Я в городе.

— В городе? О.

— Ты в порядке?

— Нет, чертовски не в порядке, и мне нужна моя лучшая подруга.

— Что случилось?

— Уилл.

— Что случилось?

— Я никому не могу доверять, клянусь. Как только ты положишь трубку, клянусь, все изменится.

— О, Роза.

— Ты нужна мне прямо сейчас. Пожалуйста. Я не прошу многого.

Я смотрю на Сэта, который наблюдает за этим обменом репликами. Мне не хочется оставлять его. Но понимаю, что придется это сделать.

— Ты с Делайлой?

— Нет.

— А с кем?

— Ни с кем.

— Бред. Это тот парень, не так ли?

— Возможно.

— Дай мне поговорить с ним.

— Ни за что, Роза.

— Пожалуйста. Только на секунду.

Должно быть, я совсем сошла с ума, потому что передаю телефон Сэту.

— Алло?.. Привет, Роза... Мм... о, правда?.. Нет, все в порядке!.. Окей… Окей… Окей... Хорошо, пока.

Он кладет трубку и возвращает ее мне обратно.

— Что? Ей больше нечего было мне сказать? — спрашиваю я.

— Нет, но у нее такой расстроенный голос. Тебе нужно идти.

— Я знаю.

— Что ты хочешь сделать с этим такси?

— Я бы хотела, чтобы ты поехал со мной.

— Правда?

— Да.

— Тогда я поеду. Водитель, в Пойнт Шелли, Нью-Джерси, пожалуйста.

— Ты совсем сошел с ума?

— Возможно.

— Я не могу себе этого позволить.

— Мы воспользуемся моей кредитной картой. Пусть это будет мой подарок тебе.

— Прямо какой-то праздник.

— Может быть, так и будет. Я никогда не бывал в Пойнт Шелли.

— Роза убьет меня.

— Звучит как перспектива.

— Давай просто пойдем на автовокзал.

Таксист перемещается и пытается прервать наш разговор:

— Извините. Извините. Куда вы собираетесь? Я не езжу в Нью-Джерси.

— Пожалуйста, сэр. У нас семейные проблемы. Мы должны добраться туда как можно быстрее.

Они ведут переговоры о цене, а я сижу как идиотка, потея в своем зимнем пальто. Я не должна была принимать этот жест. Это слишком много. И нужно ли Сэту на самом деле иметь дело с драмой Розы?

Просто перестань думать, Дженезис. Просто позволь этому произойти. Потому что, честно говоря, с тех пор, как ушел Питер, и до настоящего момента, все вокруг становится немного более логичным.

Причем самыми бессмысленным способом.

АКТ II

СЦЕНА 10

(Действие происходит в доме Дженезис. В темноте раздаются рыдания. Свет направлен на ДЖЕНЕЗИС и ПИТЕРА, входящих в дом девушки. Молодые люди смеются и веселятся).

ПИТЕР: И тогда мистер Вилароса ничего не смог сказать! После этого не было никаких споров. Еще одна маленькая победа для простых людей Пойнт Шелли Хай.

ДЖЕНЕЗИС: Питер?

ПИТЕР: Но Митч Дженнингс начал принимать его сторону…

ДЖЕНЕЗИС: Питер?

ПИТЕР: Что?

ДЖЕНЕЗИС: Ты что-нибудь слышишь?

(Они останавливаются).

(Приглушенные рыдающие звуки).

ДЖЕНЕЗИС: Мама?

ПИТЕР: Она не на работе?

(ДЖЕНЕЗИС выходит. Слышно, как она зовет мать).

ДЖЕНЕЗИС (Из-за кулис): Мама? Ты там?

(Стук. Стук. Стук).

Мам, открой дверь.

(Рыдания прекращаются. ДЖЕНЕЗИС барабанит в дверь. Слышен стук).

Мам, что случилось? Впусти меня, пожалуйста. Впусти меня.

(Во время этого мы наблюдаем реакцию Питера. Он не выглядит обеспокоенным, но немного раздражен, будто устал постоянно иметь с этим дело).

ДЖЕНЕЗИС: Мама?

(Свет гаснет).

ОКРЕПНУВ, ПРОДОЛЖАЙТЕ СВОЮ РЕГУЛЯРНУЮ ДЕЯТЕЛЬНОСТЬ

Вы никогда не замечали, какое большое пространство посередине заднего сиденья автомобиля? И не заметите, пока не захотите быть ближе к человеку рядом с вами. Мне так хочется положить голову Сэту на плечо и наблюдать, как огни города мерцают над рекой. Это пространство — не только словно широкая река, но и будто силовое поле, в которое я не могу проникнуть.

Но потом он сам придвигается и берет меня за руку. Так, словно это расстояние и вовсе ничего не значит. А почему должно? Я смотрю на наши руки вместе и чувствую, как искры стреляют мне в кисть. Сквозь кости. Наши пальцы переплетены, и Сэт большим пальцем поглаживает мою ладонь. Мне хочется отодвинуть руку, потому что настолько приятно, даже слишком приятно.

— Поездка займет некоторое время, так что можем пока расслабиться, не так ли? — говорит Сэт и просит водителя включить радиостанцию с классическим роком.

Мы оба смотрим в окно и наблюдаем, как все пролетает мимо. В данный момент я чувствую только Сэта. Его запах окружает меня, держится за меня. Запах прачечной и парня. Запах парня. Мне нравится. Я хочу его съесть. Музыка становится громче.

— Кажется, у нее невидимое прикосновение, да, — поет он мне на ухо.

— Genesis, — говорю я.

— Как ты.

— Моя тезка, — говорю я со смехом. — Знаешь эту песню?

— Конечно.

Затем мы начинаем петь вместе: «И теперь кажется, я влюбляюсь, влюбляюсь в нее…»

Мой папа играл эту песню для меня. Еще один признак? Еще один дымовой сигнал из других миров? Это совпадение. На классической рок-радиостанции постоянно крутят песни Genesis.

Сэт закрывает глаза, когда поет и подтанцовывает кулаками.

Я впускаю все это в себя, через свою кожу.

Когда заканчивается песня, начинается реклама, и водитель выключает радио.

— Какой лучший день рождения ты можешь вспомнить? — спрашивает Сэт у меня.

И первое, что мне приходит в голову, что я не знаю ответ на этот вопрос. Должно быть до того, как умер отец. Потому что после его смерти я едва помню, как праздновала этот день.

— Мой первый день рождения.

— Ты помнишь его?

— Нет, но бьюсь об заклад, что это было потрясающе.

— Не хочешь отвечать?

— Наверное. А твой?

— Хочешь знать?

Я киваю.

— Думаю, что это был мой восемнадцатый день рождения.

— И мой приближается.

— Я знаю.

А потом мне вдруг все становится понятно. У Розы нет проблем с Уиллом. Это же заговор. Должно быть, они именно это обсуждали по телефону. И вот почему мы едем на такси до самого дома Розы.

Я вижу, что Сэт едва сдерживает улыбку. Он отворачивается, но слишком поздно. Я все понимаю.

— Ты должен быть актером. У тебя какое-то непроницаемое лицо, — говорю я.

— Не понимаю, о чем ты говоришь.

— Как ты узнал, что у меня день рождения?

— Ты сама сказала, когда была у меня дома!

— О, черт. — Так и было. У меня паранойя. Но, если серьезно, именно так действует Роза. У нее нет кризиса. — Мы едем на вечеринку-сюрприз, не так ли?

— Ты действительно хочешь, чтобы я тебе сказал?

— Это означает «да».

— Да.

— Не могу поверить, что ты мне сказал!

— Ты догадалась!

Я даже и не знаю, какие эмоции должна испытывать в данную минуту: разозлиться или быть польщенной.

— Я бы предпочла знать. Все нормально.

— Ты уверена?

— Да. Проклятие. Роза! Не могу поверить, что не вычислила это раньше. Полагаю, здесь много чего происходит.

Сэт не отвечает. Он просто смотрит на свои сложенные руки. В какой момент мы перестали держаться за руки? Я не помню, чтобы отпускала его.

— Что было такого замечательного в твоем восемнадцатилетии? — спрашиваю я его.

— Это была ночь, когда я решил переехать в Нью-Йорк.

— А разве ты принял это решение не тогда, когда...?

— Ага.

В ночь, когда он узнал, что его девушка изменяет ему.

— Это случилось в твой день рождения?

— Да, так и было.

— И это был твой лучший день рождения?

— Ну, это привело меня сюда, не так ли?

Затем мы подъезжаем к дому Розы.

— Мы можем вернуться назад? Мы можем развернуться и вернуться в Бруклин? Я заплачу за это.

— Прости. Но голос Розы звучал довольно серьезно. И думаю, что это может быть моим первым испытанием.

Интересно, Делайла здесь? Я не разговаривала с ней с той Бруклинской вечеринки. Но было бы странно, если она хотя бы не заскочит на мой день рождения.

Я думаю о том, какой должна была быть Делайла, когда ворвалась в квартиру Сэта. Интересно, испугался ли он.

— Сэт, о той ночи…

Он закрывает мне рот рукой, и снова возникают искры. Они выстреливают мне в челюсть и в горло.

— Но я хотела извиниться, если кто-то вел себя как псих или…

Тогда его губы касаются моих. Он целует меня. Я позволяю себе попасть в эту ситуацию, будто это самое удобное место, где можно быть. Мы будто падаем сквозь пол такси и опускаемся под землю. Где люди зеленые, а музыка — это воздух. Я целуюсь с ним, как будто на переднем сиденье не сидит человек, ожидающий, что мы заплатим. Я целую его, как будто нет дома, полного людей, которые ждут момент, чтобы крикнуть «Сюрприз!» И когда мне кажется, что я могу просто раствориться в себе, я мягко толкаю его грудь, чтобы отодвинуть от себя. Какую-то секунду мы оба сидим, сохраняя пространство между нами, только теперь это всего лишь дюймы. Мы переводим дыхание.

— Извини, — говорит он.

— Нет, — все, что я могу ответить.

— Мне хотелось сделать это с того самого момента, как ты появилась в моих дверях, чтобы забрать свой телефон.

Огонь. Брызги. Волшебство.

Игнорируй это.

Нет, отодвинь это.

— Что сделать? — спрашиваю я, улыбаясь.

— Поцеловать тебя, я тогда не шутил.

Держи себя в руках. Взрывы ведут к беспорядку.

— Давай пойдем и посмотрим на эту вечеринку, — говорю я.

— Это должен был быть сюрприз.

Он снова целует меня. Но на этот раз наши губы едва соприкасаются, а носы встречаются, и ни один из нас не двигается и не дышит. Таксист прочищает горло, а Сэт протягивает ему кредитку, не отрывая своего носа от моего.

Когда мы выходим из такси, он снова берет меня за руку. Этот дом перед нами полон людей, которые никогда не видели, чтобы я держалась за кого-то, кроме Питера. Инстинктивно я осматриваюсь в поисках его грузовика, но, конечно, он нигде не припаркован. Если вечеринка была запланирована больше недели назад, тогда, наверное, Питер должен был привести меня сюда.

Интересно, я хоть кого-нибудь знаю в этих стенах?

Я не звонила в дверной звонок Розы с тех пор, как впервые пришла к ней домой в седьмом классе. Уверена, что сейчас все смотрят через окна. Ожидание в тени.

— Просто представь, что ты идешь на сцену, — говорит он. — Ты достаточно репетировала. Ты знаешь эту роль.

— Какую роль?

— Ну, я никогда не видел этого, но представляю, как Дженезис Джонсон будет удивлена, что ее друзья устроили все это для нее. Я представляю, как она будет чувствовать себя польщенной и говорить «спасибо» снова и снова. Она обнимет кучу людей, которые будут очень рады, что приготовили этот сюрприз. Затем она выйдет на кухню и нальет себе довольно крепкий напиток, и, возможно, в конечном итоге, окажется без сознания в постели незнакомца.

— А можешь ты просто налить мне такой напиток, пока я буду обниматься?

— Конечно. А в качестве грандиозного финала у меня только один вариант — кровать незнакомца.

Я не могу решить, то ли мне смеяться, то ли вешать голову от стыда.

— На самом деле, это не я, понимаешь?

— Мы с тобой еще недостаточно хорошо знаем друг друга, Дженезис. Не стоит так сильно волноваться.

Я открываю входную дверь Розы, на которой до сих пор весят рождественские колокольчики. Я уже приготовилась, чтобы …

(Молчание)

Никто ничего не говорит, никто не выпрыгивает. Я включаю свет и вижу пустую гостиную. Я смотрю на Сэта, который пожимает плечами и следует за мной на кухню. Что, черт возьми, происходит? Я думала, что все поняла.

— Что происходит? — спрашиваю я его.

— Понятия не имею.

Мы опоздали? Роза планировала вечеринку-сюрприз для меня, но никто не пришел?

— Роза? — кричу я. Это невыносимо.

Она заходит на кухню. Под глазами у нее черные следы от макияжа.

— Джен. Наконец.

— Роза?

У нее красные и опухшие глаза, и, скорее всего, она на самом деле сейчас расстроена, а я — полная кретинка. Но нет. Я так запуталась.

— Роза, что происходит?

Она падает в мои объятия, уткнувшись головой в меня. Я смотрю на Сэта поверх ее головы, и он в который раз пожимает плечами.

Затем со всех сторон раздаются крики, и хотя я ожидала этого, все равно подпрыгиваю и тяну Розу за собой на пол.

Она истерически смеется и откатывается от меня. Тем временем масса голосов, которые просто кричат «Сюрприз!», медленно приближается. А мне хочется прикрыть голову и провалиться сквозь пол.

— Встань, Дженезис. С Днем Рождения, мать твою.

Я вижу Уилла. Я вижу Анджали. Я вижу Стиви. Я вижу всех людей, с которыми мы сидим за обедом. Нет только одного лица, но думаю, что я уже привыкаю к этому.

— Я знала, что ты обо всем догадаешься, — говорит Роза.

— Я почти не догадалась!

— Ну, зная тебя, я понимала, что в какой-то момент ты, как обычно, догадаешься. Поэтому я подумала, что такой дополнительный элемент сюрприза будет забавным. Как будто ты думаешь, что такая умная, а на самом деле оказывается, что никакой вечеринки нет.

Я стою и обнимаю ее.

— Спасибо, Роза.

— Всегда пожалуйста, Джен. А теперь давай веселиться, — говорит она, надевая мне на голову праздничную корону.

Сэт протягивает мне красный одноразовый стаканчик, наполненный льдом и чем-то розовым. Я выпиваю его слишком быстро.

— Эй, притормози, Джен, — говорит Роза. — Эта вечеринка для тебя. Ты должна пробыть здесь хотя бы какую-то часть.

— Хорошо.

— А еще можешь переночевать у меня. Я предупредила твою маму.

— Как мне кажется, Уилл — вовсе не неверный и лживый неудачник?

— Нет.

Я сжимаю локоть Сета.

Кто-то включает музыку в гостиной, которая частично объединена с кухней. Уилл пробирается к нам. На нем бейсболка задом наперед и толстовка с капюшоном, на котором изображен скелет, катающийся на скейтборде.

— Как жизнь, чувак, — говорит он и кивает в сторону Сэта.

Сэт протягивает руку. Я помню, Роза сказала, что Уилл хотел избить его, когда они нашли меня в его квартире. Наблюдаю, надеясь, что Уилл просто протянет свою руку в ответ.

— Я — Сэт. Приятно познакомиться.

Они пожимают друг другу руки. Я ставлю свой напиток.

— Да, приятель. Прости за ту ночь. Я просто присматривал за подругой своей девушки, понимаешь?

— Я — не твоя девушка, — говорит Роза и на ее щеках появляется новый, нехарактерный румянец.

— Как скажешь. Значит, будешь.

— А я — не подруга твоей девушки, — говорю я.

— А вот это правда. Джен — мне больше как сестра.

Нужно сменить тему.

— Роза, ты пригласила Делайлу?

Она переминается, но не отвечает.

— Пригласила?

— Да, Джен, но не уверена, что она придет.

— Не уверена, или она точно не придет?

— Не уверена. Серьезно. Вы разговаривали?

Я качаю головой. Затем поднимаю свой стаканчик и смотрю на лед, тающий в розовой жидкости.

— Она может прийти. Никогда не угадаешь.

Это просто абсурдно. Мы даже не ссорились.

— У меня еще один глупый вопрос, — говорю я Розе и отвожу ее в сторону от парней.

На что Роза фальшивым учительским голосом отвечает:

— Нет глупых вопросов, есть только глупые ответы. Подожди, так говорят?

— Питер знает об этой вечеринке? — спрашиваю я приглушенным голосом.

— Конечно, Джен. Ведь все было запланировано несколько недель назад.

А вот теперь я выпиваю все, что у меня в стакане, до дна. Его здесь нет. И не должно быть. Это было бы слишком запутанно. Но все же. Это жалит. Вечеринка планировалась в то же время, когда и наша маленькая поездка в город.

Мы перемещаемся в гостиную, и несколько одноклассников заманивают меня в свой танцевальный кружок. Я соглашаюсь. Продолжаю играть свою роль. Вижу, что Сэт без проблем общается с незнакомцами. А еще я замечаю, что здесь нет Ванессы. Не то, чтобы она тоже должна быть. Но просто это еще один удар по самолюбию. Отсутствие этих людей. Делайла. Ванесса. Питер.

Сэт ловит мой взгляд и приближается ко мне, покачивая бедрами и виляя коленями. Он похож на пластилиновую фигурку. Мы прижимаемся друг к другу, покачиваясь под музыку. Я чувствую, как все смотрят на нас и удивляются. Но я тоже словно сделана из глины и создаю себе новую форму.

Анджали улыбается мне, а затем перебрасывает волосы под музыку. Роза и Уилл присоединяются к нам на специально отведенном танцполе. Из стерео динамиков раздается праздничный микс Розы. Мы танцуем под старую песню Дэвида Боуи. Когда он поет: «Мода! Повернись налево!», мы все следуем песне. Но тут я чувствую, как все надвигается на меня. Эта комната, люди. В ушах появляется шум, и кажется, будто воздух в комнате истончается. Я отлучаюсь в ванную, извлекая себя из клубка танцующих тел. Сэт хочет идти за мной, но я говорю ему, что скоро вернусь.

— Поскорее верни свою задницу обратно, — говорит Роза. — У нас еще много танцев впереди.

Я показываю ей свой большой палец и поднимаюсь по ступеням.

Как только я оказываюсь в ванной, у меня начинает кружиться голова, и мне приходится держаться за край раковины. Я пытаюсь вдохнуть воздух. Последний раз я была здесь, когда у Розы была вечеринка. В тот раз, когда все пошло не так. Испорченный презерватив, смех и безответственность. Если бы я обратила внимание, то, возможно, заметила бы, что Питеру было не все равно. Что заниматься такими вещами в ванной, на самом деле, не в его стиле. Я настояла. Я подтолкнула его. Я хотела этого. Теперь понимаю, что он нервничал. Именно я пустила все на самотек и втянула его в это. Именно я проигнорировала все реальные проблемы, которые были.

Например, мы практически скрывали наши отношения от матери.

Например, мы боялись быть тем, кем были на самом деле.

Неужели, было так плохо? Настолько плохо, чтобы бросить все это без разговора, без поцелуя на прощание?

Я не могу пойти туда прямо сейчас. Это мой день рождения. Я здесь, чтобы повеселиться. С людьми, которые любят меня и заботятся обо мне.

Я смотрю на себя в зеркало и снимаю дурацкую корону. Затем набираю в ладони воду, пью, вытираю рот и выхожу из ванной.

Сэт ждет меня снаружи.

— Ты все-таки пошел за мной.

Он кивает.

— Спасибо тебе, Сэт.

— Перестань благодарить меня.

Потом он снова меня целует. Я могу вдохнуть этот поцелуй. Ведь это поцелуй, от которого паришь а не падаешь.

— Эй, возвращайтесь к нам! — кричит кто-то снизу.

— Джен, спускайся сюда!

Я запрыгиваю Сэту на спину, и он вприпрыжку начинает спускаться по лестнице, смеясь и несколько раз чуть не уронив меня. Но все же его хватка достаточно крепкая, и обошлось без падений. А потом снова начинает свой глупый танец с виляющими коленями, а я умоляю опустить меня. Все смеются и тоже танцуют. И, наконец, я позволяю себе повеселиться и с легкостью хорошо провести время. Просто танцевать, покачиваясь, целуясь и смеясь. У меня никогда не было такой веселой вечеринки на день рождения.

И тут раздается звонок в дверь.

Стиви идет открыть. Все кричат, смеются.

В дверном проеме показывается, ясный как день, Питер.

НИЧЕГО НЕ ВВОДИТЕ

Это одна из тех сцен в кино, в которой музыка со скрипом прекращается, и все вдруг смотрят на тебя. Лишь с маленькой разницей — музыка продолжает звучать. Я спрыгиваю со спины Сэта и точно понимаю, что узнаю этого человека в дверях. А также, что, несмотря на всего несколько прошедших дней, он для меня словно незнакомец. Его лицо будто свисает над черепом, оно выражает всю печаль, или смятение, или, может быть, он постарел на 100 лет.

Я смотрю на Розу. Может, она перехватит его. Но она тоже в тупике. Мы все застряли.

Перехвата не вышло.

Передо мной стоит тот, кто стоит.

Это вторжение. Это несправедливо. Он не может прийти просто, когда захочет.

Не может.

Никто ничего не говорит, и мне очень хочется, чтобы музыка выключилась сама по себе. Этой сцене не совсем подходит поп-музыка. Может, найдется какой-нибудь идиот, который выключит музыку? Это же так очевидно.

Приходится мне самой сделать это.

И сразу становится тихо.

Сэт касается моей руки. Все искажено. Он не должен быть замешан в этом. Что он здесь делает?

И под «ОН», думаю, я имею в виду их обоих.

Питер входит в гостиную. Он выглядит не просто старым, а скорее, испуганным. Его обычная уверенность словно высосана комнатой, заполненной людьми, которые на моей стороне. Хотя они даже не предполагают, почему должны быть на моей стороне. И почему, кстати, здесь должны быть стороны?

Должна ли я ненавидеть этого человека, стоящего передо мной?

Кажется, у меня не получается разжечь никакую ненависть.

Я знаю, что эта ненависть где-то внутри меня, но она не может найти выход.

Сейчас ненависть сделала бы все намного проще.

Я смотрю на Сэта и губами говорю «Извини».

Не понимаю, за что извиняюсь.

Ненавижу это.

Я ненавижу все это.

Затем Роза прекращает наше коллективное оцепенение:

— Ты издеваешься надо мной?

Роза двигается вперед, Сэт назад. И кажется, будто в том месте на моем теле, где была его рука, может остаться вмятина.

— Сейчас не время, Питер, — говорю я, но в тоже время делаю шаг вперед к нему.

Он протягивает руку, чтобы коснуться моего лица. И у меня откуда-то из самой глубины, из самого закопанного, затонувшего, мертвого места, поднимается дрожь.

— Не надо.

Иногда «не надо» означает все, кроме того, что должно.

— Джен, я действительно облажался.

— Ни хрена ты не облажался, твою мать.

Это говорит Роза. Она не будет это терпеть. А я словно плыву сквозь невидимый мед.

— Что ты здесь делаешь? Ты не можешь так поступать. Ты не можешь просто появиться. Так не делается.

— Роза, я сама справлюсь, — говорю я.

— Так разберись с этим, — она снова поворачивается к Питеру. — Какая часть твоих действий на прошлой неделе заставила тебя думать, что ты все еще приглашен? Серьезно.

— Я знаю. Но сегодня твой день рождения и… Джен.

Я просто качаю головой. Я качаю головой и хочу закрыть глаза. Я хочу заставить его уйти. Вот он реально настоящий, физический Питер Сэйдж. Мой парень? Официально мы еще не расстались. Я имею в виду разговор.

Я снова смотрю на Розу. Потом на Питера. Везде, кроме Сэта.

— Давай выйдем и поговорим.

Он кивает, и я выхожу, ни на кого не глядя. Я знаю, что Роза своим взглядом разрезает меня на куски. Не знаю, что думает Сэт, или делает, или чувствует, или что-то еще. Но знаю, что не вернусь на эту вечеринку, сама не понимая, почему.

Мы подходим к входной двери, и я оборачиваюсь назад, в комнату. Всего один взгляд.

Я чувствую себя разрушенной.

* * *

Я сажусь на пассажирское сиденье грузовика, и Питер трогает машину. Мы ни слова не сказали с тех пор, как покинули вечеринку. С моей стороны совсем неправильно так поступать, но я ничего не могу поделать. Я так скучала по нему. Мне хочется быть сильнее этого. Хочется направить себя по новой траектории, но как, если эта еще не закончена. Занавес не закрыт. Либо мне необходимо сделать это сейчас, либо я должна открыть его заново для второго акта. Или мы уже в третьем акте?

АКТ III

СЦЕНА 1

Питер Возвращается В Мою Жизнь.

Прошлое и Настоящее Воссоединяются.

Хватит Оглядываться Назад.

Интересно, что Роза сейчас говорит Сэту?

Грузовик останавливается. Мы вернулись. Наше место. Наше секретное забытое место. Я знала, что он привезет нас именно сюда. Ниже раскинулся черный бесконечный океан. Небо покрыто густыми темными облаками, скрывающими звезды. Вокруг темно. Все.

Остановившись, мы продолжаем молчать. Но мы целуемся. Целуемся, потому что это значит, что нам не нужно разговаривать. Его губы холодные и темные, а я задыхаюсь в его устах. Но продолжаю целовать его. Целовать и плакать. Целовать так сильно, чтобы почувствовать себя снова рядом с ним.

— Я скучаю по тебе, Дженезис.

— Как это возможно? Как ты можешь говорить, что скучаешь по мне?

Он ничего не отвечает. Мы взываем друг к другу.

— Ведь именно ты ушел. Ты.

Хотя, я тоже ушла. Когда мы оставили друг друга? Определенно, это произошло еще до клиники. Не было никакого конкретного момента. Это была постепенно проникающая печаль, которая так медленно просачивается и съедает половину тебя, прежде чем ты что-либо заметишь. Легче обвинять момент.

Целоваться легче, чем разговаривать.

Игнорировать легче.

Мы можем это исправить? И должны ли?

Если бы было больше света, я бы смогла увидеть его щеки: горят ли они от бурлящей крови или выцвели и совсем белые. Если бы было больше света, я смогла бы прочитать, что написано на его лице, прочитать его смятение или грусть, или облегчение, или то, что он чувствует, но я не могу. И от темноты я задыхаюсь. Нет света. Нет понимания.

— Почему ты ушел?

— Я же говорил, что, если ты сделаешь это, я оставлю тебя, — отвечает он.

И его ответ словно вскрывает меня, выпускает что-то дикое.

— Заткнись. Просто заткнись.

— Я говорил тебе! Я же говорил!

— Но мы вместе приняли такое решение.

— Это ты приняла решение, Джен. А я согласился позволить тебе решить.

— Тогда почему ты появился у меня утром? Почему отвез меня туда? Какая в этом причина?

— Я хотел быть с тобой. Очень хотел. А потом я больше не знал, как это сделать. Это самое худшее из того, что я когда-либо делал.

Я кричу. И мой крик достает до Луны, которой сегодня не существует. Я кричу, чтобы он заткнулся, заткнулся, заткнулся. А потом он обхватывает меня руками и крепко держит, и я снова и снова повторяю нет, пока мои слова не превращаются в шепот. Он так знакомо пахнет. Он знает, как держать меня. Он знает, как успокоить всю мою ярость. Это так же просто, как тихо шептать мне на ухо Ш-Ш-Ш. Сильный, надежный человек, который предлагает мне упасть. Упасть на него и позволить ему быть моей поддержкой. Это самое удобное место. И я почти потеряла его. Я почти потеряла Питера.

— Я не мог этого сделать. Я не думал, что смогу пройти через это.

Я понимаю. Это то, что он сказал мне. Я знаю, что он все мне рассказал. Я знаю, что он остался со мной, даже когда его мать сказала не делать этого. И даже, когда ему было что терять.

— Я так по тебе скучаю, Дженезис. Я совершил огромную ошибку. Ты моя вечная девочка. Ты — моя вечность. Я знаю, почему тебе пришлось это сделать. Я знаю, это было ради нашей вечности.

— Это было ради нас. Сейчас неподходящее время. Просто не время.

Все в его лице выражает отторжение. Это самый печальный взгляд, который я у него когда-либо видела.

— Я облажался, Дженезис. Прости меня.

— Не надо, Питер.

Потом мы снова целуемся. Теперь его рот не похож на черную дыру. Он мягкий. Более безопасный. Питер отклоняется, выпрямляется и говорит:

— Ты была там с парнем?

— Питер.

— Да?

Я заправляю волосы за уши.

— Да.

— Дженезис, мы еще не расстались.

— О чем ты? Конечно, мы расстались. А если точнее: ты меня бросил. Ты не можешь вот так сбежать, а потом надеяться, что я останусь.

— Я никогда не хотел оставлять тебя.

— Но ты оставил.

— Да, оставил.

— О чем ты сейчас говоришь? Что хочешь быть со мной?

— Я — с тобой.

Как он может говорить все то, что я хотела услышать от него всего три дня назад? Неужели какая-то жидкая мечта, в которой мы висели в доме Розы, разлилась на темное шоссе Нью-Джерси? Неужели мы только что вернулись в безопасное место?

Неужели я проснусь и не пойму, где я?

Мы сидим в тяжелой тишине, позволяя всему утонуть в прошлом, наверное, это называется «несколько световых лет». Утонуть в прошлом вместе.

— Мне нужно выбраться отсюда, — говорю я.

— Куда тебя отвезти?

Я не могу вернуться на вечеринку после того, как я со всеми там поступила. Поэтому просто говорю:

— Домой.

Питер включает зажигание. Я прислоняю голову к холодному стеклу. Мы погружаемся в темноту.

Я смотрю на часы.

Полночь.

Сейчас действительно мой день рождения.

АКТ IV

СЦЕНА 1

(Действие происходит в смотровой в Центре Планирования Семьи. ДЖЕНЕЗИС сидит на краю кушетки, одетая для операции. ДОУЛА сидит рядом с ней в кресле, ДОКТОР на стуле перед ней).

ДОКТОР: У вас есть еще какие-нибудь последние вопросы перед началом операции?

ДЖЕНЕЗИС: Нет. Я готова.

ДОКТОР (Просматривая документы в папке): Ты уверена, что тебе не нужен наркоз?

ДЖЕНЕЗИС (в зал): Я хочу ответить следующее: «Я уверена. Мне нужно это почувствовать. Я должна понимать, что это реально. Мне нужно почувствовать, как он уходит. Мне нужно почувствовать, что я делаю выбор, и это мой выбор». Но я просто киваю.

(ДОУЛА берет руку ДЖЕНЕЗИС. Слышен громкий стук).

ДЖЕНЕЗИС: Что это за шум?

ДОКТОР: Это всего лишь обогреватель, милая. Старое здание.

ДЖЕНЕЗИС: О.

ДОКТОР: Поставь ноги в скобы. И подвинь таз ко мне.

(ДЖЕНЕЗИС выполняет).

ДОКТОР: Мне нужно определить положение твоей матки.

(Стук начинается снова. ДЖЕНЕЗИС сжимает ноги).

ДОКТОР: Милая, это всего лишь обогреватель. Постарайся расслабиться, хорошо? Сейчас я введу два пальца, а потом надавлю на живот.

(Пауза).

ДОКТОР: С тобой все в порядке, милая?

ДЖЕНЕЗИС (Тихим голосом): Может хватит называть меня «милая»?

ДОКТОР: Что?

ДЖЕНЕЗИС: Ничего.

ДОКТОР: Это зеркало. Когда я открою шейку матки, чтобы добраться до ее полости, ты можешь почувствовать спазм.

(ДЖЕНЕЗИС смотрит в потолок).

ДЖЕНЕЗИС (В зал): Вы не можете увидеть картинку у меня перед глазами: тропический пляжный пейзаж. Мне следует быть там, а не здесь.

(ДОКТОР вводит местную анестезию, и ДЖЕНЕЗИС свободной рукой судорожно сжимает смятую бумагу под собой. ДОУЛА крепко держит другую руку девушки).

ДОКТОР: Хорошая работа, милая. Чувство жжения, которое ты ощущаешь, это нормально. Через секунду все закончится. И ты уже ничего не почувствуешь.

(ДОКТОР достает металлический расширитель.): Это для расширения шейки матки.

(Она начинает работу. ДЖЕНЕЗИС двигает руку к животу).

ДОКТОР: С тобой все в порядке, милая?

(ДОКТОР оттягивает маску в сторону. ДЖЕНЕЗИС кивает).

ДОКТОР: Ты уверена? Помни, если ты почувствуешь себя слишком некомфортно, то должна обязательно сказать мне.

ДЖЕНЕЗИС: Я в порядке. Уже почти закончилось?

ДОКТОР: Почти.

(ДОКТОР вставляет пластиковую трубку, и раздается жужжащий звук аппарата. ДЖЕНЕЗИС жужжит).

(Аппарат останавливается).

ДОКТОР: Все в порядке.

(ДОКТОР удаляет зеркало).

ДЖЕНЕЗИС: И это все?

ДОКТОР: Вот и все. Лейла проводит тебя в послеоперационную палату. Ты примешь назначенные антибиотики, и, когда почувствуешь, что готова, мы обсудим рекомендации для восстановительного периода. После чего ты сможешь уйти.

ДЖЕНЕЗИС: Ладно.

ДОКТОР: Ты отлично справилась, Дженезис.

(Пауза).

ДОКТОР: В ближайшие недели, ты, вероятно, много чего почувствуешь. Но никто не имеет права критиковать то, что ты сделала со своим собственным телом. Я просто хочу тебе напомнить, что сегодня ты сделала выбор, который был правильным для тебя, хорошо?

ДЖЕНЕЗИС: Я знаю.

ДОКТОР: Хорошо. Теперь иди отдохни. Не торопись.

ДЖЕНЕЗИС: Спасибо Вам.

ДОКТОР: Не за что. С тобой есть кто-то, чтобы проводить домой, верно?

ДЖЕНЕЗИС: Да. Мой парень. Он в приемной.

(Свет полностью гаснет).

ВОЗДЕРЖИТЕСЬ ОТ ПЛАВАНИЯ

Обратно в город дорога проходит в тишине. Никакой музыки. Никаких голосов. Просто звуки мира за пределами машины. Мы подвешены в размытом движении вокруг нас. Я не знаю, что поддерживает меня. Я не знаю, что удерживает меня от взрыва, но клянусь, если Питер откроет рот, если он хотя бы посмотрит в мою сторону, меня может разорвать. Я держу руку на дверной ручке.

Мне хочется всю вину взвалить на Питера, но понимаю, что не права. Я испытываю чувство стыда за то, что покинула вечеринку в честь своего дня рождения, которую Роза организовала для меня. За то, что оставила парня, который потратил так много денег, чтобы привезти меня на такси, даже не зная никого из тех, кто пришел отмечать этот праздник вместе с нами. Это — все моя вина. Может, мы заслуживаем друг друга.

Питер делает следующий жест губами: он пытается не улыбнуться, а вместо этого его губы как бы выдвигаются. Раньше я думала, что это мило.

Я снова в грузовике Питера. Мое кресло. Мое место.

Когда мы приезжаем к моему дому, свет везде выключен. Мама, должно быть, спит. Интересно, помнит ли она, что у меня сегодня день рождения. Выйдет ли она когда-нибудь из своего бассейна печали. Она меня не ждет. Роза и это тоже устроила.

Никто из нас не выходит из машины.

Это тот момент, когда вся сцена в темноте, и слабый прожектор фокусируется всего на двух людях, которые влюбились друг в друга, которые дали друг другу обещания, которые не знают, в каком направлении повернуть, которые потеряли последние страницы своих сценариев и теперь должны импровизировать.

— Я не хотел уходить. Но я уже говорил, что не смог с этим справиться.

Он начал.

Я продолжаю:

— Ты действительно хотел, чтобы у нас с тобой родился ребенок?

— Нет.

— Но ты понимаешь, что произошло?

— Да.

— Ты рассказал своей маме?

— Да.

Я не могу в это поверить. После всего. После того, как он умолял меня держать все в секрете, он рассказал своей маме?

— Она запретила мне с тобой разговаривать.

— Однажды она уже пробовала это.

— Я знаю. Но на этот раз она говорила серьезно.

— И ты защищал меня?

— Дженезис, ты понимаешь, что мне тоже пришлось принять трудное решение? Ты знаешь, всю мою жизнь мне говорили, что это смертный грех? Что это убийство? Это самое худшее, что только можно сделать.

— И что я должна чувствовать?

— Оставить тебя — разрывало меня на части, но я не мог остаться.

— Куда ты пошел?

— Домой.

— И твоя мама спросила, почему тебя не было в школе? И ты рассказал ей все?

— Да.

— Значит, она победила.

— Ты не представляешь, как тяжело мне это далось.

— Мне очень жаль. Ты знал, во что ввязываешься.

— Ты всегда так говоришь, Дженезис. Ты всегда думаешь, что никто не может справиться с этим, и ты — единственная, кто борется.

— А с чем ты, возможно, мог бы бороться?

— Я люблю свою семью, Джен. Ты можешь не соглашаться со всем, что мы делаем, но они воспитали меня. Они сделали меня. И ты любила меня за меня. Веришь или нет, но это не соревнование между тобой и моей матерью.

— Питер, я действительно люблю тебя.

— Я тоже люблю тебя, Дженезис. Всем своим сердцем. Я просто испугался.

Молчание.

— Мне бы хотелось посмотреть наши отношения на повторе и увидеть, где они на самом деле сломались, — наконец говорю я.

— Я тоже этого желаю.

— Однако мы не можем.

— Я знаю.

— Мне жаль, что я позволила своей семье встать на пути.

— Я сделал то же самое.

Неужели любовь должна быть такой жесткой? Это всегда так?

— Я хотела, чтобы это было всем.

— Это и было всем.

— Я не знаю, как быть без тебя.

Наши лица так близко друг от друга, мы будто собираемся поцеловаться. Мы так прекрасно целовались. Прекрасный, пылкий, душераздирающий поцелуй. Я хочу верить, что чувствовала настоящую любовь. Что моя любовь к Питеру и его любовь ко мне была настолько реальна, что могла прорваться через горы и частично моря и все такое.

И возможно, так и было.

Наши губы встречаются. Потому что они должны. И это какое-то другое прощание. Такое, которое означает «привет» чему-то новому.

Он провожает меня до двери, потому что всегда это делал. Я хочу держать его здесь, держаться за него всю ночь. Но он уже опоздал. Он уже задерживается дольше, чем должен.

Мы входим в мой дом, и внезапно мне становится холодно. Тихо, душно. Будто мы ныряем в глубокий конец, проходя через дверь. Меня пронзает желание проверить маму. Но я борюсь с этим, потому что в данный момент хочу быть с Питером. Я хочу, чтобы он знал, что иногда это может быть о нас, а не о наших семьях. Но здесь слишком тихо. Слишком холодно.

— Мне нужно проверить ее.

Он кивает.

И когда я открываю дверь в ее спальню, вижу маму на полу, а не в постели, с пустой бутылочкой от таблеток, валяющейся рядом с ней, и всю перепачканную в рвоте, я кричу так громко, как может кричать человек, когда ему на голову обрушивается приливная волна.

Остальное сплетается следующим образом:

Я не могу видеть, потому что мои глаза полны слез.

Я не могу говорить, потому что у меня в горле полно клея.

Я не могу дышать, потому что не знаю, может ли дышать моя мать.

Тогда ЩЕЛЧОК! Я начинаю давить ей на грудь, как мы учились на тренировках, и делаю искусственное дыхание. Питер вызывает скорую, и в те минуты, которые на самом деле вечны, я дышу за нее, заставляю ее сердце биться. Я не собираюсь отпускать.

— Останься здесь. Останься здесь. Останься здесь. Останься.

Куда она хочет уйти?

— Останься здесь, мамочка. Ты не можешь меня бросить. Ты не можешь.

Я — ее дыхание, пока не появляется скорая и не берет все на себя. Огни, носилки, воздушный компрессор, поездка через Пойнт Шелли, все это размыто, мелькает, сливается, вращается.

Когда мы приезжаем в больницу, я должна позволить забрать ее. Я должна позволить врачам работать над ней. Теперь я бессильна. Мне не остается ничего, только ждать.

И Питер крепко держит меня, пока я жду.

АКТ V

СЦЕНА 1

Я просыпаюсь. Моя голова на плече у Питера. Я накрыта тонким бордовым одеялом. Это приемный покой. Пахнет хлоркой и чем-то сладким, похожим на клубнику. Питер просыпается со мной и притягивает меня к своей груди. Холодный металлический подлокотник между нами разделяет наши тела.

— Она…? — как мне закончить это предложение?

Мертва?

Жива?

В сознании?

Успокоилась?

Разочарована?

— С ней все будет в порядке, Дженезис. Она еще не проснулась, но, похоже, нет повреждений мозга, печени или чего-то подобного.

Видимо, врачи с нами разговаривали. Очевидно, я настояла, чтобы остаться спать здесь, в больнице, и никому не звонить. По-видимому, врачи позвонили родителям моей матери, и они будут здесь в любой момент.

Видимо, на этот раз, как только она проснется, ее не отпустят.

— Пойдем в кафетерий, — говорит Питер.

Я иду за ним, будто это так просто, будто это единственное, что я умею делать. Питер приносит нам кофе. Он спрашивает, не голодна ли я, но я качаю головой.

— Столик на двоих у окна?

А смеяться сейчас нормально? А смеяться на всем протяжении жизни? Я не смеюсь. Но улыбаюсь.

— Как раньше.

— Лучшее первое свидание в моей жизни.

— Питер?

— Да?

— Большое тебе спасибо. Просто... спасибо тебе.

Он больше не выглядит столетним. Он похож на того, кого я люблю. На того, кто заботился обо мне, когда я нуждался в этом больше всего, и кто, вероятно, всегда будет. Но также, как будто я смотрю на него сквозь испачканное стекло. Несовершенная картина.

— Что происходит прямо сейчас?

— Я не знаю.

— Я больше не могу это делать, Питер.

Шесть слов. Шесть слов, которые не звучат жестко или холодно. Шесть слов для нас обоих.

— Я хотел бы вернуть то, что сделал с тобой.

— Дело не в этом.

Мы не можем стереть это. Но каким-то образом нам это было нужно. Каким-то образом это подтолкнуло нас, изменило наш курс, заставило нас ясно видеть вещи.

— Я здесь для тебя, если тебе что-нибудь нужно, — говорит он мне.

— Я знаю.

— Это все?

Наверное, мы оба задаем этот вопрос одновременно. Мне кажется, мы помогли друг другу и ранили друг друга, мы нужны друг другу, но мы должны распутаться. Он был мне нужен. Я выжила благодаря ему.

Я думаю о том, чтобы поцеловать его. Прощальный поцелуй. Идеальный финал. Здесь.

Он наклоняется, но я кладу два пальца на его губы. Вот и все. Его глаза блестят от слез, и он сглатывает.

— Со мной все будет в порядке, — говорю я.

— Я знаю, что это так.... У меня только один вопрос к тебе.

— Давай.

— Это больше, чем хлебница?

Смех, похожий на бульканье, вырывается из меня. Двадцать Вопросов. Мы еще раз обнимаемся. Немного дольше, чем следует.

Потом я смотрю, как он уходит.

Наш кофе стоит нетронутым с несколькими последними следами пара, плавающими над черной жидкостью.

АКТ V

СЦЕНА 2

Я возвращаюсь в приемный покой. Моя сестра бросается ко мне и обнимает. Мы все — руки и слезы. Элли — та, кого все хотели больше всего защитить. Маленькая девочка, которая никогда не знала, что происходило. Маленькая девочка, которая никогда не поймет. Сейчас она даже не того возраста, какой был у меня, когда умер отец, но она знает гораздо больше, чем я когда-либо. Я отодвигаюсь от нее, но крепко держу за руку.

Мои бабушка и дедушка тоже там. Они жестом предлагают мне сесть рядом с ними.

Сестра отпускает меня. Я сажусь через два сиденья от них.

— Дженезис, ты в порядке? — спрашивает бабушка.

И вот мы снова возвращаемся к этому вопросу. А, может, все, что случилось, еще не вполне дошло до меня. Думаю, я довольно успешно справляюсь с задержанными ответами. Ты в порядке? Нормально ли быть в порядке, когда на прошлой неделе было следующее:

1. Аборт

2. Расставание

3. Попытка самоубийства

4. Расставание, часть вторая

И где-то внутри всего этого я встретила другого парня. Что это за Вселенная? Где я приземлилась?

— Дорогая, там была записка, — говорит бабушка. А я об этом даже не подумала.

— Где она?

Мне очень хочется встать. Но я борюсь с этим желанием.

— В данный момент — у полиции.

Полиция. Вчера вечером были полицейские. Задавали очень много вопросов. Хотели знать каждую деталь. Тем не менее, прошлой ночью не было никаких подробностей. Только инстинкты.

— Что там было написано?

Она смотрит вниз. Вниз, вниз, вниз на свои колени и начинает трясти и тянуть свой свитер вверх с двух сторон от лица. Она с чем-то борется. И выглядит это так, будто это что-то, с чем она борется, пытается выцарапать свой путь из нее, путь, который она крутит и дергает. Мой дед одной рукой берет ее за руку, а другой — обнимает сзади. Обнимает и держит, пока она не прекращает. Я еле сдерживаю слезы в горле. Элли падает на пол и зарывает голову мне в колени.

— Я хочу, чтобы ты знала следующее: когда и если ты увидишь эту записку, ничто из этого не является твоей виной. Ничто из этого.

— Что там написано?

— Дженезис, здесь нет твоей вины.

Элли обхватывает мои ноги руками. Она смотрит на меня, подбородок на моем колене, глаза широко открыты.

— Она написала, что на этот раз ты будешь готова принять все на себя. На этот раз ты не будешь так сильно нуждаться в ней.

На этот раз.

Бабушка только что произнесла то, что не говорил никто из нас. Никогда. То, что мы все так крепко держали в себе закопанным.

В этот раз означает, что это был последний раз.

И все это знали.

— В первый раз, когда она попала в больницу, мы должны были оказать ей необходимую помощь. Ты была слишком молода. Ответственность не должна была лежать на тебе.

Бабушкины серые глаза покраснели, а макияж размазался на морщинках ее кожи и внизу, у кончика носа.

— Она нуждалась во мне.

— А ты нуждалась в нас. Больше. Мы попытались вытащить ее из психушки. Наверное, слишком рано. Но ради тебя мы позволили, чтобы это произошло.

Я хочу выйти отсюда. Нет сцены справа. Нет сцены слева. Только прямо, через зал, через публику, наружу, чтобы дышать, чтобы солнечный свет ударил по мне и напомнил, что иногда из сценария можно вырваться. Иногда приходится. Но сейчас мне нужно быть здесь, в нем. До конца.

Сценарий все это время был: не попыткой самоубийства, не попыткой самоубийства, не попыткой самоубийства, просто плохой реакцией на таблетки. Она не хотела покидать нас, но все равно мы должны были бороться, чтобы удержать ее.

— Это наша вина. Мы бросали ее так много раз... — она задыхается от своих слов.

Элли все еще сидит на полу. Слушает. Ждет.

— Бабушка, — говорю я.

— Так много раз. Мы совершили столько ошибок.

Какая-то часть моей суровой бабушки растаяла, и все, что я вижу, это ее сердце. Гигантское сердце, плачущее и истекающее кровью в приемном покое.

— Когда она была беременна тобой, Джен, мы могли бы помочь тогда. Кто знает, может, все было бы по-другому. Кругом.

Я стараюсь глотать, но слюны нет, только воздух.

Тогда я позволяю всем этим словам осесть вокруг нас.

* * *

Когда через несколько часов, наконец, приходит доктор, мы все спим. Здесь Делайла и тетя Кайла, и мама Уилла, Бренда. Мы все вскакиваем. Мы все волнуемся. Нашу кожу покалывает в ожидании.

Она очнулась.

И она хочет меня видеть.

АКТ V

СЦЕНА 3

Сердце моей мамы бьется. Я слышу это на мониторе. Ее руки покрыты синяками от того, что у нее все время брали кровь. Ее тело полно активированного угля, чтобы поглотить яд. Она дышит самостоятельно. Ей нельзя есть, но она подключена к КАПЕЛЬНИЦЕ.

Я убираю волосы с ее глаз, и она открывает их. Когда она смотрит на меня, я наблюдаю за ее увяданием. Я видела в фильмах, как люди в больнице ложатся в постель к пациенту, и это все, что мне хочется сделать. Прижать ее хрупкое тело к себе. Чтобы соединить наши сердцебиения. Но я не делаю этого. Я глажу ее волосы и плачу, как будто стою над ее гробом.

— Мамочка.

— Джен-Джен.

— Привет.

Она улыбается, но выходит какой-то хмурый взгляд. Я вижу боль, пульсирующую в ее коже.

Она закрывает глаза.

А когда открывает их, то говорит:

— Я чувствую его все время.

Моего отца.

— Мамочка.

— Я чувствую. И я так сильно по нему скучаю.

— Я знаю. Я тоже.

Она кивает, снова закрывая глаза.

Я не знаю, с чем она сейчас может справиться. Я не знаю, с чем могу справиться я. Мне хочется рассказать ей обо всем. О том, куда недавно отвез меня Питер. Когда я смотрю на свою крошечную мать синего цвета, все, чего я действительно желаю, так это, чтобы она была здоровой. Я хочу, чтобы она хотела дышать, побеждать, бороться. Хочу, чтобы она увидела меня на сцене. Хочу показать ей, как отпустить. Я никогда не хотела, чтобы мы забыли моего отца, но я хочу, чтобы она чувствовала, что все будет хорошо. И почему-то я думаю, что здесь у меня был ускоренный курс обучения, и я могла бы помочь. Но на этот раз по-другому.

Так что я просто сижу с ней, держу ее за руку и смотрю, как она спит. Приходит Элли, и мы обе забираемся к маме в койку. Здесь недостаточно места, но это никого не волнует. Я снова смотрю на монитор, показывающий работу ее сердца: БИП, БИП, БИП.

ВНИМАТЕЛЬНО ПРОЧИТАЙТЕ ВСЕ РЕКОМЕНДАЦИИ

ДЛЯ ВОССТАНОВИТЕЛЬНОГО ПЕРИОДА

На следующий день Делайла подвозит меня до города. Я пытаюсь отменить первую читку, чтобы остаться с мамой, но Делайла и слышать ничего об этом не хочет.

Я не общалась с Сэтом с тех пор, как бросила его на вечеринке. У него нет возможности узнать, что со мной произошло с тех пор, как я видела его в последний раз. Сейчас мне восемнадцать. Учитывая, как все прошло, это не кажется таким уж захватывающим. С Розой мы переписывались. Она хотела приехать в больницу, но я попросила ее подождать.

Делайла подъезжает к автобусной остановке, чтобы высадить меня. И мы обе говорим одновременно:

— Послушай…

А затем снова вместе:

— Извини…

Потом говорю только я:

— За что ты извиняешься?

— В ту ночь я погорячилась. А потом не отпустила ситуацию. А потом меня... не было рядом с тобой.

Она давится последней частью своего предложения.

— Дэл, я вела себя на вечеринке как полная безответственная идиотка. Ты имеешь полное право расстраиваться из-за меня. Я знаю, что ты волновалась.

— Не знаю, Джен. Сейчас все это кажется таким незначительным после всего, что произошло.

— Твои чувства не мелочны.

— Я знаю. Просто я должна была протянуть руку. И не должна была пропустить твой день рождения.

— Меня это даже не волнует.

— Дело в том, и это звучит так смешно, чтобы говорить сейчас, но я действительно была взволнована кое-чем той ночью. И мне очень хотелось тебе об этом рассказать. А потом нас поглотили твои обстоятельства, и ты даже не спросила меня, как я.

— Я — полная дура.

— Ты — не дура.

— Я часто веду себя так.

— Это правда.

Мы обе слегка хихикаем.

— Кроме того, то, как ты появилась в моем общежитии, а затем исчезла. Ты даже не оставила записку, когда ушла. Не написала мне. Я понятия не имела, что происходит.

— Это была сложная неделя.

— Знаю.

Я смотрю в окно. Кто-то убирает распродажу — убирает пластинки, куртки, флаконы с духами, картину с цветком в вазе.

— Так что это?

— Что?

— Твои хорошие новости. Пожалуйста, расскажи мне, — а затем добавляю. — Мне это нужно.

Ее лицо меняется; облака рассеиваются.

— Ну, я начинаю публикацию стихотворения.

— Что?! Как здорово!

— Это просто школьный литературный журнал, но я только первокурсница, так что это круто. Но, когда говорю это, то как-то глупо звучит. И уж точно не стоило так злиться на тебя.

— Это большое дело. Мне нужен твой автограф на моем экземпляре. Пожалуйста.

Делайла усмехается.

— Мне очень жаль, Дэл. Я знаю, мы итак слишком много навалили на тебя. Думаю, что действительно мне нужно тебе сказать, так это спасибо.

Еще многое предстоит сказать. Но некоторые вещи лучше выражаются через взгляды, жесты и прикосновения, и, глядя на нее, я знаю, что мы снова на нужном пути.

— На этот раз мы сделаем лучше.

— Обязательно.

— Конечно.

— Конечно.

— Люблю тебя, кузина.

Позади нас подъезжает автобус. Я обнимаю Делайлу, выскакиваю из машины и смотрю, как она уезжает к следующему углу и поворачивает налево, исчезнув из поля зрения. Ветер поднимается и напоминает мне о том, что пора двигаться.

Теперь в театр. Я должна думать об этом месте не то, что оно забрало моего отца, а то, что оно дало ему жизнь. Да, сюда он приходил неделями подряд, оставляя нас позади. Это место, куда он приходил, и где он пропадал. Здесь он был, когда ускользнул в последний раз. Но здесь было что-то, что ему было нужно, к чему он стремился.

Я иду и впитываю зимнее солнце. Все вокруг кажется тише. Такси не сигналят друг другу. Стройка завершена к вечеру. Все спокойны.

Мы с Сэтом одновременно подходим к нижней части черной металлической лестницы. Его губы изгибаются, а затем он прячет улыбку и убирает руки в карманы.

— Привет.

— Привет.

— С днем рождения.

— Это было вчера.

— Знаю.

Пауза. Мы позволяем разговору упасть на холодный бетон у наших ног.

После чего он поднимает его обратно.

— Я весь день хотел тебе позвонить. Но с другой стороны, мне также хотелось оставить тебе пространство, чтобы разобраться во всем.

Пауза.

— Так что?

— Что?

— Разобралась?

— О боже. Да? Нет? Может и так.

— Мне знакомо это чувство.

— Если ты имеешь в виду того парня, который появился тогда, то ответ — да. Наконец-то, я все поняла.

— Я рад.

— Мне жаль, что втянула тебя в это.

— Ничего, я справлюсь.

Он никогда не узнает, через что я прошла, пока я не поделюсь с ним. Он никогда не сможет справиться со мной. Также и я никогда не узнаю, через что он прошел, пока не спрошу. Но, вместо того, чтобы сказать все это, я произношу следующее:

— Только время покажет.

И мои глаза наполняются слезами. Случайно.

Мы смотрим друг другу в глаза, а потом он обнимает меня, максимально сильно прижав к себе. Пока мне не становится тяжело дышать.

— Надеюсь на это, — говорит он и отпускает меня. — Твоя вечеринка вроде как отстой.

— Это точно, — смеюсь я в ответ. Слегка. — Но, возможно, это привело меня сюда.

— Возможно, так и было. — Он останавливается и смотрит в небо. Чистая синева. Затем переводит взгляд на меня. — Ты готова?

— Да.

Мы поднимаемся по лестнице, и он лишь дотрагивается до моей руки, но не держит ее.

Внутри, в середине зала, где мы прослушивались, установлен стол. Мы занимаем места рядом друг с другом и молча наблюдаем, как входят остальные. Приезжает Тоби, затем красивая девушка, с которой прослушивался Сэт. Та девушка-подросток тоже заходит и улыбается мне.

— Они позволили мне быть в группе, — объясняет она.

— Так держать, — говорит Сэт и дает ей «пять».

Когда все уже в сборе, в зал входят Каспер Магуайр и Огненная Леди, которую на самом деле зовут Мелина. Мелина смотрит на меня своими жесткими фиолетовыми глазами, и мне все еще интересно, что она может рассказать мне о прошлом, но думаю, что впереди еще достаточно времени, чтобы узнать.

— Спасибо всем, что пришли, — говорит Каспер. Его голос низкий и ровный. — Я не буду много говорить перед тем, как мы начнем. Мы не будем ходить по комнате и рассказывать что-то милое о себе. Мы собираемся окунуться в работу с головой. Следующие четыре недели ваши сердца и души принадлежат этому сценарию и этим персонажам. Возможно, я даже не узнаю ваших настоящих имен. Вы готовы?

Каспер смотрит прямо на меня, отчего у меня начинает гореть лицо, и вот-вот подступят слезы. Но я все же сдерживаюсь. И он спрашивает:

— Ты в порядке?

Я не должна быть в порядке.

И нет никаких гарантий.

Но, наконец, мой ответ — да.

ЭПИЛОГ

СЛЕДУЮЩИЙ ПРИЕМ

Я наклоняюсь и расслабляю руки, вращая ими. На вдохе медленно поднимаюсь вверх с закрытыми глазами. Другие актеры делают наклоны, растяжки, дышат. Но мы все молчим. Мы уже разогрели наши голоса. Мы уже выучили строчки, препятствия, динамику персонажей. Мы достаточно потели и истекали кровью над этим сценарием, и теперь мы готовы представить его миру.

Толстый бархатный занавес блокирует звуки, исходящие от зрителей в зале. Я проговариваю в голове свои строки. Я позволяю персонажу Гвендолин заполнить пространство внутри меня.

Сэт сжимает мне руку и шепчет:

— У тебя получилось.

Затем он быстро и нежно целует меня в щеку.

— Всем занять свои места, — кричит режиссер.

Сэт отпускает мою руку. Я выхожу на темную сцену. Занавес открывается.

Я — первая, кого увидят зрители.

Я стою на сцене, смотрю в темноту и жду, когда голоса в зале успокоятся. Они размыты тенями, но я знаю, кто сидит там, и кто будет ждать меня после вызова на поклон. И я бы не сделала все это без нее. Или без любого из них.

Я делаю еще один глубокий вдох.

Свет софитов озаряет сцену.