Аматка

ПОЕЗД

В автоматическом поезде, отправлявшемся в Аматку, Бриларс’ Ваня Эссре Два — ассистентка по информационным вопросам из компании «Эксперты Гигиены Эссре» — была единственной пассажиркой. Как только она поднялась по ступенькам, дверь за ней закрылась и поезд рывком тронулся. Ваня перехватила ручки саквояжа и футляра с пишущей машинкой и ногой пропихнула чемодан через раздвижную дверь. По ту сторону царила полная тьма. Она пошарила по стене и нашла рядом с дверью выключатель. Замерцал неяркий желтый свет.

В узком пространстве пассажирского вагона было пусто, если не считать коричневых виниловых кушеток вдоль стен да багажных полок, заваленных одеялами и тонкими подушками, тоже достаточно широких, чтобы на них можно было спать. Вагон строился для миграции, для перевозки первопроходцев на новые рубежи, но сейчас его вместительность оказывалась ни к чему.

Ваня оставила багаж у двери и посидела на каждой из кушеток — одинаково жестких и неудобных. Обивка выглядела гладкой, но на ощупь оказалась неприятно грубой. Ваня выбрала кушетку в дальнем правом углу, откуда хорошо просматривалась остальная часть вагона, и поближе к общему тамбуру. Все отдаленно напоминало оставшуюся в далеком прошлом спальню в Интернате Два: те же виниловые матрасы под простынями, тот же застоявшийся запах тел. Только тогда в комнате было полно детей и их голосов.

Она заглянула в крошечный тамбур. Единственное окно в вагоне находилось на стене справа — низкое и широкое, с закругленными краями и рулонной шторкой. При взгляде вблизи оказалось, что это не обычное окно, а белый экран, который зажегся при нажатии кнопки. Вероятно, ему следовало заменять дневной свет. К полу под экраном были прикручены стол и четыре стула. В одной из двух высоких кабинок по другую сторону тамбура располагался крошечный туалет с умывальником, в другой — небольшая кладовая с консервами и свежими корнеплодами. Все было помечено большими, легко читающимися буквами: УМЫВАЛЬНИК, КЛАДОВАЯ, СТОЛ. Здесь слабо попахивало нечистотами — то ли из туалета, то ли от контейнеров, которые ехали в голове состава.

Ваня достала чемодан и расстегнула пряжки — одна из них выглядела так, будто вот-вот оторвется. Это было пожертвование от кого-то, кто унаследовал его от другого кого-то, и так далее. В любом случае, долго он не протянет — слово ЧЕМОДАН почти не читалось. Ваня, конечно, могла подновить буквы, но тогда возникает вопрос, что случится раньше: то ли баул развалится от износа, то ли растворится, стоит Ване убрать его с глаз. Ей точно следует утилизировать чемодан.

— Чемодан, — прошептала Ваня, чтобы он хоть чуть дольше сохранил форму. — Чемодан, чемодан.

Она перевернула спинку кушетки, чтобы освободить ложе под ней, и застелила кровать взятыми с собой простынями. Им тоже скоро понадобится новая пометка.

Консервы из кладовой, видимо, предполагалось есть не разогревая. Ваня нашла ложку и сняла крышку с одной из банок. Согласно этикетке, она содержала «рагу на основе микопротеина». Под этим подразумевалась однородная безвкусная паста, которая прилипала к нёбу. Ваня одолела половину содержимого банки и поставила ее обратно в кладовую. Овощи были свежими и оказались вкуснее. Она порезала целую брюквину на кусочки поменьше и неторопливо один за другим их съела.

Вагон плавно покачивался; сквозь пол доносился ритмичный стук, и, хотя это должно было означать, что поезд движется вперед, оценить скорость не выходило. Оконный экран потускнел. Ваня посмотрела на часы на запястье; секундная стрелка застряла на одном часе и дергалась. Она забыла выполнить инструкции: ей следовало оставить часы дома или сдать на вокзале. Смотреть на часы в поезде не стоило. В пространстве между колониями механические предметы временами вели себя не так, как им полагалось, если только их не сделали из хорошей материи. С поездом, конечно, ничего не случится, но с маленькими часиками могло статься всякое. Ваня сняла их и положила в карман.

Она вернулась в основной вагон и переоделась в спальные вещи. Одежда снова становилась Ване слишком велика. Ее груди, заметно опав, начинали свисать на ребра, живот чуть выдавался уже не от жирка, а из-за дряблой кожи и вялой мускулатуры, мышцы ног стали уже не так сильны. Она знала, что и ее лицо похудело на тот же нездоровый манер — его теплый бронзовый оттенок пожелтел и поблек, отступив в тень за потускневшими глазами и волосами неопределенного мышастого тона; Ваня выглядела старше своего возраста. Ее начальница, Иллас’ Ёйдис, обращалась с ней с преувеличенной заботливостью. Это важная миссия, сказала она, поэтому не торопись{1}. Нет необходимости спешить. Это важная миссия, которую благословил комитет. В конце концов, Ваня была в своем роде первой ласточкой.

Ваня оставила включенным потолочный свет и забилась под одеяло. Все знали, что снаружи ничего нет, кроме пустой степи: колышущаяся трава, какие-то пригорки и гребни. Отсутствие окон служило всего лишь мерой безопасности. Она попыталась забыться в покачивании поезда. Место в углу должно бы было давать чувство защищенности, однако не давало. Стены были слишком тонки — такая хрупкая оболочка между Ваней и невидимым ландшафтом, через который она проезжала.

ПЕРВАЯ НЕДЕЛЯ

—

ПЕРВОДЕНЬ

Ваня смотрела с порога, пока поезд подъезжал к станции Аматки — незамысловатому бетонному массиву во внешнем кольце колонии. Колония по сравнению с Эссре казалась маленькой, но форма узнавалась: низкие серые кубы и прямоугольники домов, расположенных концентрическими кольцами вокруг центрального здания, восемь улиц, расходящихся от центра к внешнему кольцу куполообразных зданий теплиц. За ними — желтоватая серость бескрайней тундры.

Она скинула чемодан на перрон, где тот и приземлился с глухим стуком. Ваня сошла с поезда и поежилась. Воздух был сырым, заметно холоднее, чем в Эссре. На платформе перрона ожидала группа рабочих, чтобы разгрузить два товарных вагона, прицепленных в конце поезда, и погрузить поддоны и тюки, которые аккуратными рядами стояли на бетоне.

—

По перрону к Ване приближалась женщина в синем комбинезоне и куртке. Из-под ее черной шапки выбивались завитки рыжеватых волос. Она была, пожалуй, на полголовы выше Вани, зеленоглазая, похоже — ее ровесница.

— Добро пожаловать в Аматку. Уллторс’ Нина Четыре. — Когда она улыбнулась, стала видна небольшая щель между передними зубами.

— Бриларс’ Ваня Эссре Два, — приняла протянутую руку Ваня.

По платформе разлилась тошнотворная вонь: рабочие начали выгружать из товарного вагона большие бочки с фекалиями.

Нина проследила за Ваниным взглядом:

— Это для грибных ферм. Вы присылаете нам дерьмо и получаете обратно грибы. Практично, правда? — Она усмехнулась.

— А-а. — Ваня прочистила горло. — Да.

Нина улыбнулась.

— Ну, пойдемте. Это недалеко. — Она одной рукой подхватила чемодан. — Вы встретитесь с остальными дома.

Они покинули платформу и направились к центру колонии; Нина не умолкала. По ее словам, она была рада получить квартиранта; ее домохозяйство впервые выбрали в лотерее солидарности. А поскольку посетителей в Аматке было совсем мало, случай выходил чрезвычайный. Ваня воздержалась от невежливых вопросов о компенсации домочадцам, но Нина все равно ей сказала: им дадут выходные.

— И замечательно, что вы так рано предупредили, — добавила она. — В результате у нас было время подготовить вашу комнату.

Ваня моргнула:

— Целую комнату? Отчего?

Нина пожала плечами.

— Какое-то время она пустовала. Олоф, парень, который жил там раньше, в прошлом году переехал.

— В Эссре мы живем в комнатах по двое. Иногда даже по трое.

— У нас некоторое время стало не хватать людей.

— Не хватать? Никогда раньше не слышала о нехватке. А почему?

Нина на миг сомкнула губы, прежде чем дать ответ, прозвучавший, как заученный текст:

— Произошел несчастный случай. Мы потеряли сотню товарищей. Теперь это в прошлом, мы оправляемся от случившегося, и комитет решил, что мы не станем это обсуждать. Я рассказываю вам просто затем, чтобы вы были в курсе. И больше здесь говорить не о чем.

Нина сделала паузу.

— Текстильная мастерская, — произнесла она и указала на ближайшее к ним здание.

— Текстильная мастерская, — автоматически повторила Ваня.

Они уже миновали тепличные корпуса и вышли к заводскому кольцу, составленному из плавно изогнутых одноэтажных зданий с маленькими окнами и широкими дверями. На фасадах строений черными прямоугольными буквами были помечены их названия и назначение.

— Овощная переработка, — продолжила Нина, указывая на следующее здание.

— Овощная переработка.

— Фабрика медицинских принадлежностей. — Эта была немного меньше остальных.

— Фабрика медицинских принадлежностей.

Ремонтная мастерская, типография, бумажная фабрика. Нина указывала на каждое здание, называя их по очереди, а Ваня повторяла за ней. Фабрики были меньше, чем в Эссре, но выглядели так, словно о них лучше заботились. Выведенные на них надписи на вид казались свежими и влажными.

Улицы были почти пусты. Немногие проходившие по ним люди куда-то поспешно шагали, и лишь голос Нины отдавался легким эхо. Ваня остановилась и вытащила из кармана наручные часы.

— Который теперь час?

— Десять тридцать.

Часы все еще работали. Правда, они на шесть часов не то спешили, не то отставали. Ваня подвела их и с трудом надела холодными и неуклюжими пальцами. Она натянула рукава на кисти рук и подхватила футляр с пишущей машинкой.

Женщины миновали фабрики и вошли в жилое кольцо, где трехэтажные дома отделялись друг от друга узкими аллейками. Сквозь окно ближайшего дома Ваня заметила двух мужчин у кухонной раковины: один мыл посуду, а другой ее вытирал.

Нина показала рукой:

— Кухни, как видите, находятся на первом этаже, и ванные комнаты тоже. На двух верхних этажах по три комнаты.

Ваня кивнула.

— Кухня и ванная на первом этаже, по три комнаты на верхних этажах

— На двух верхних этажах, — поправила Нина.

— Извините. На двух верхних этажах. Я плохо выспалась в поезде.

Нина похлопала ее по плечу и указала на длинный интернат, который виднелся дальше вдоль изгиба жилого кольца. Они продолжили двигаться внутрь к первому кольцу. Целую четверть его окружности занимала клиника, которая заставляла прочие строения выглядеть карликами. А в самом центре возвышалась башня, не требовавшая Нининых пояснений. Ваня точно знала, что это: офис коммуны.

Нина обратила ее внимание на магазины: аптека, продукты, одежда, инструменты, предметы домашнего обихода, лавка всякой всячины.

— Вы ведь взяли с собой кредитную книжку?

Ваня вытащила из нагрудного кармана анорака маленькую зеленую книжечку. Ее сделали из хорошей бумаги, переработанной целлюлозы из старого мира. Личные документы были слишком важны, чтобы использовать простую микобумагу.

— Я получила аванс в кредит следующего месяца. И специальный кредит для товарных заборов.

— Для чего?

— Я хочу сказать, закупки местных товаров для компании. Чтобы я могла набирать предметы для изучения. Это по рабочему заданию.

Нина поскребла подбородок.

— Знаете, нам ведь на самом деле так и не сказали, что вы у нас будете делать.

— Я помощник по информационной поддержке. — Ваня убрала книжечку. — Я должна выяснить, какими средствами гигиены здесь пользуются. Мыло и все такое. Так в компании поймут, какие продукты им имело бы смысл здесь продвигать.

Нина хмыкнула.

— Полагаю, в основном пользуются собственной продукцией коммуны. Не знаю, как там в Эссре, но здесь после того, как разрешили свободное производство, ничего особенно не изменилось. Местный народ — он предпочитает знакомые вещи. Но почему вам пришлось самой ехать в такую даль, чтобы это выяснить? Разве в Эссре всего этого и так не знают?

Ваня покачала головой.

— Думаю, в администрации знают. Но получать от них информацию — песня долгая; приходится отправлять запросы то по таким формам, то по этаким формам. Сейчас слишком много новых компаний. Причем моя руководительница хотела большего, чем просто цифры. Она хочет знать, чего хотят люди. И вот я здесь.

— Сколько вас там, в этой…

— Эксперты Гигиены Эссре, — сказала Ваня. — Зовите ее просто ЭГЭ.

— Сколько таких работников в ЭГЭ?

— Двадцать, но я первая, кто рискнул выбраться из Эссре по этой новой программе.

— Вау, — сказала Нина. — И вы хотите, чтобы мы пустили наши кредиты на покупку вашего мыла.

— Да.

— Зачем? Я хочу сказать, в чем разница?

— Не знаю, — ответила Ваня. — Потому, что оно новое.

— Не уверена, что это к лучшему, — сказала Нина. — Мы пришли.

Они пересекли центр и добрались до жилых домов по ту сторону. Нина повернула вдоль строя зданий и открыла третью дверь справа с надписью ДОМОХОЗЯЙСТВО НОМЕР 24. Она опустила чемодан в маленькой прихожей и отворила дверь на кухню.

В скудно обставленной комнате на первом этаже — гостиной, совмещенной с кухней, — было только два небольших окна. Под тем, что выходило на улицу, стояли плита и кухонный стол с полками и врезанной раковиной. В углу тарахтел небольшой холодильник. На полках кладовой без дверей, рядом с холодильником, аккуратными рядами выстроились банки и тщательно запечатанные пакеты. Все выглядело старым и подержанным, но тщательно промаркированным. Ваня вспомнила свою кухню с поцарапанными и потрепанными этикетками — здесь все не так. Длинный обеденный стол у дальней стены покрывала ярко-желтая скатерть, чуть ли не светящаяся посреди серого фона.

У раковины стоял стройный мужчина в клетчатой рубашке, заправленной в зеленый комбинезон, и держал в руке дымящуюся чашку. Он отставил ее и подошел поздороваться с Ваней.

— Это Йонидс’ Ивар, — сказала Нина. — Ивар, Бриларс’ Ваня.

— Добро пожаловать. — Ивар легко и сухо пожал Ване руку и коротко с ней переглянулся, прежде чем отвести взгляд темных воспаленных глаз. — Здравствуйте. И до свидания. Я ухожу на смену.

Он прошел в прихожую мимо Нины, которая погладила его по спине.

— Ну, это был Ивар, — сказала Нина, когда он закрыл за собой дверь. — Он работает на грибных фермах. Он на самом деле очень милый, просто слегка немногословен.

— А вам не нужно идти на работу?

— У меня выходной. Так что, если хотите, чтобы я сводила вас куда-нибудь или еще что-то, только попросите. Если нет, то я, наверное, почитаю у себя в комнате.

Они с Ниной осмотрели кухню, которая выглядела точно так же, как и у Вани дома. Все по очереди закупали еду согласно списку покупок, вывешенному на дверце холодильника. За кухней шла ванная. Затем Нина провела Ваню обратно в прихожую и вверх по узкой лестнице к жилым комнатам. На двери на площадке второго этажа значилось только одно имя: ДВЕРЬ. ЗДЕСЬ ЖИВЕТ САРОЛС’ УЛЛА ТРИ.

— Вот здесь живет Улла, — сказала Нина. — Она работала доктором.

— Она одна занимает весь этаж?

— Думаю, для вас это странно, но да, занимает.

Ваня пожала плечами:

— Понятно.

— Мы заглядываем к ней каждый день, ходим по комнатам и все размечаем. Примем помощь от вас с большой радостью. Она немного дряхлеет, но с ней все в порядке. — Нина продолжила взбираться по следующему лестничному пролету. — Иначе, Ваня, придется оставить часть домов пустыми.

Комната Вани была стандартного размера, но обставлена на одного человека вместо двоих. На кровати у дальней стены расположился толстый матрас, а под ее высокой рамой — достаточно места для хранения вещей; стеганое одеяло, поношенное покрывало и подушка лежали аккуратно сложенными в изножье кровати. Привычную вторую кровать заменяли маленький письменный стол у окна и стул, но шкафов для хранения вещей оставалось все же два, и Ваня могла занимать оба.

Нина поставила чемодан на кровать.

— Располагайтесь как дома, не буду мешать. — Она ушла в свою комнату по соседству.

Ваня поставила саквояж и пишущую машинку у дверей и обошла комнату. Она прикасалась к каждому предмету, читала этикетку на нем и вслух произносила его название. Закончив, она поставила тяжелую машинку на стол и сложила рядом с ней содержимое сумки — папки, бумагу для машинки и блокноты. Наконец, Ваня разобрала чемодан: набор простыней, которыми она застелила матрас, полотенца, спальная одежда, несколько комплектов нижнего белья, брюки, свитера и пара комбинезонов, которые она сложила и положила в один из шкафов. Чемодан еле поместился под кроватью. Поразмыслив, она надела еще одну пару брюк и самый толстый свитер из привезенных. Особенно теплее ей от этого не стало.

— Вам нужна подходящая одежда. — Это вернулась и встала, прислонившись к дверному косяку, Нина.

Ваня натянула свитер на бедра, рубашка под ним сморщилась.

— Вы правы. Но я плохо понимаю, что мне нужно. Тут всегда так холодно?

— Ага.

— К этому можно привыкнуть?

Нина усмехнулась и покачала головой.

— Не-а. Зато прекрасно выучиваешься одеваться по погоде. — Она оторвалась от дверного косяка и вернулась в свою комнату.

Ваня села за стол, сняла крышку футляра с машинки и заправила чистый лист. Нажав поочередно клавишу за клавишей и повторив каждую букву и цифру, она уверилась, что все в рабочем состоянии.

В открытую дверь постучали, и вошла Нина с листком в руке.

— Вот, — сказала она. — Я составила список вещей, которые мы тут носим. Чтобы вы знали, что брать.

Ваня просмотрела список.

— Спальный колпак?

— По ночам еще холоднее.

Ваня поблагодарила ее и снова вернулась к столу, чтобы разложить бумаги. Немного спустя она забрала с кровати покрывало и завернулась в него так, что виднелись только голова и руки. Температура в доме стояла ненамного выше, чем на улице.

Ее задачей было выяснить все, что ЭГЭ следовало знать о гигиенических привычках и потребностях в Аматке. Вот и все. Ваня просила пояснить подробнее, но Ёйдис, ее начальница, пожала плечами.

— Мы никогда раньше этим не занимались, Ваня. И никто раньше не занимался. Мы первопроходцы, понимаешь? Прямо как наши предки. Ты, Ваня, удостоилась чести быть пионером этого проекта. Ты идеально подходишь. Я уверена, ты найдешь верное решение.

Ваня до сих пор не вполне понимала, с чего это она так идеальна для задания. Ёйдис ссылалась на ее «спокойное благоразумие», однако Ваня подозревала, что дело скорее в Эрне и ее способности убеждать. Эрна сказала, что Ване следует сменить обстановку, а затем претворила слово в жизнь. Она всегда оставалась старшей сестрой. Кумовство вообще-то не разрешалось, но Эрна быстро поднялась по служебной лестнице в ЭГЭ и каким-то образом сумела устроить на должность Ваню.

Ваня положила на стол перед собой две папки и вынула из сумки толстую ручку-маркер. Она пометила одну папку СОДЕРЖАНИЕ: ОТЧЕТЫ, а другую СОДЕРЖАНИЕ: ЗАМЕТКИ. Потом Ваня взяла в руки и полистала блокнот. Этот был из микобумаги, блестящей и новой, с датой срока утилизации, впечатанной в правом нижнем углу каждого листа. Времени должно хватить, чтобы заполнить весь блокнот и, прежде чем его придется утилизировать, переписать из него все важное.

Предполагалось, что Ваня будет высылать отчеты раз в неделю. Она подхватила карандаш и вышла в коридор, чтобы постучаться в Нинину дверь.

—

Отчет 1

Следующие заметки сделаны по следам первой встречи с одной из моих домохозяев, Уллторс’ Ниной Аматка Четыре.

Домохозяйство состоит из трех человек: Нина, Йонидс’ Ивар Четыре (техник на ферме) и Саролс’ Улла Три (врач на пенсии). Нине 34 года, она работает медсестрой в клинике Аматки. Она сообщает мне, что Ивару 32 года, и он работает техником в камерах для выращивания грибов. Оба воспитывались в Интернате Четыре в Аматке. Они произвели вместе двоих детей, Нинивс’ Тору Четыре и Нинивс’ Иду Четыре, восьми и шести лет соответственно. Девочки живут в Интернате Четыре и навещают их по выходным.

Общее отношение к гигиене в Аматке несколько иное, в основном из-за холода и связанной с ним специфики. Каждому домохозяйству выделяется норма горячей воды, которой редко хватает, чтобы наполнить более одной ванны. По этой причине товарищам по хозяйству часто приходится согласовывать купание. Нина утверждает, что члены ее домохозяйства принимают ванну от раза в неделю до раза в декаду. В прочих случаях для мытья используют намыленные махровые мочалки. Нина также сообщает мне, что мыло, которое они обычно используют, трудно смыть только водой и мочалкой.

Что касается средств гигиены, то в домохозяйстве используются исключительно стандартные товары коммуны. Нина, похоже, отрицательно относится к товарам из внешних источников. По ее мнению, важно поддерживать базовый стандарт, но она отказывается дальше распространяться на эту тему.

ВТОРОДЕНЬ

Ваня проснулась под звуки грома. В маленьком окне светлело небо (что-то среднее между чернотой и серым дневным светом). Она подождала, пока в стекло не застучит дождь. Ничего не произошло, вместо того — снова гром.

Она легла спать рано, вскоре после обеда. Они ели вареную репу и морковь с острыми жареными грибами — такого сорта, маленького и круглого, Ваня никогда еще не встречала. За столом к ним присоединилась Улла, которая оказалась женщиной старой и ссутулившейся, но с острым взглядом. Она задавала бесчисленные вопросы об Эссре: сколько людей там сейчас живет, во что они одеваются, кто входит в комитет, и, прежде всего, действительно ли независимое производство — такая стоящая идея? Походило на то, что население Аматки не баловали новостями из остальных колоний.

Ваня отвечала как могла. На последний вопрос она ответа не нашла, кроме официальных лозунгов: стимулировать новаторский дух людей и поощрять совместное развитие. Это просто моя работа, сказала она, я делаю то, что мне говорят. Улла покачала головой и подивилась, как Ваня может быть такой безразличной. Экая ты никчемная, сказала она, и Ваня уставилась в свою тарелку. Нина заметила Улле, что ей следовало бы думать, прежде чем говорить, а Улла ответила, что для этого слишком стара.

Ваня извинилась, помыла свою тарелку и столовые приборы и удалилась к себе в комнату, где легла в постель не раздеваясь. Никто к ней не входил — видимо, и в Аматке уважают закрытые двери. Она долго не спала, разбирая сказанное и сделанное, придумывая всевозможные едкие возражения, которые могла бы выставить в ответ. Эссре и его комитет были амбициозны и думали о будущем; независимое производство стало необходимым шагом в расширении колоний. Люди были готовы пробовать, тщательно контролируя усилия. В Аматке, кажется, все идет хорошо, что бы ни думала Улла. Или Улла не верила в своих товарищей?

Ванины ботинки стояли рядом с кроватью; она, по крайней мере, разулась. Ваня откинула одеяло и вздрогнула от внезапного холода. Она неуклюже натянула обувь, достала из шкафа полотенце и мочалку и спустилась вниз.

Ивар сидел за столом с раскрытой книгой, лежащей перед ним на столе, и ел. Он кивнул ей и ткнул большим пальцем в сковороду и дышащий паром кофейник, стоявший на плите. Ваня кивнула в ответ и пошла в ванную. Места хватало как раз для унитаза, раковины и ванны. Третья полка на стене была ее, хотя не то чтобы у нее было что-то, кроме кое-каких умывальных мелочей и зубной щетки. Она потянулась к своей туалетной сумке, пробормотала «сумка для туалетных принадлежностей» и открыла ее.

Увидев содержимое, Ваня дернулась и чуть не уронила сумку в раковину. Дно сумки покрывала густая масса. Это раньше была зубная щетка. Ваня оказалась беспечна. Она заметила это в поезде: буквы «ЗУБНАЯ ЩЕТКА», вытравленные на ручке, начали терять четкость. И, тем не менее, она решила, что щетка еще немного продержится.

Ваня заставила себя застегнуть молнию. Теперь, когда она знала, что находилось внутри, пальцы, держащие сумку, покалывало. Ей внезапно привиделось, как содержимое убегает и скользит по ее рукам вверх. От этой мысли у Вани запылало в горле. Она вышла из ванной, держа туалетную сумку обеими руками.

— Ивар?

Рука Ивара с вилкой остановилась на полпути между тарелкой и ртом.

— Да?

— Мне нужно утилизировать вот это. — Она повернулась, чтобы показать ему сумку.

Ивар посмотрел на то, что было в ее руках, затем на нее и коротко кивнул. Он встал из-за стола, подошел к шкафчику под раковиной и вытащил коробку, потом открыл крышку и протянул коробку Ване, которая осторожно положила туалетную сумку на дно. Затем он снова закрыл крышку и ушел. Ваня услышала, как открылась и закрылась входная дверь. Ивар вернулся и сел за стол.

— Прошу прощения, — сказала Ваня.

Ивар впервые улыбнулся ей легкой улыбкой, не размыкая губ, и его лицо смягчилось.

— Не стоит беспокойства. Обязательно поешьте чего-нибудь. — Он вернулся к своей книге.

Ваня взяла чашку с тарелкой и посмотрела в окно. Дождь так и не начался. На сковороде она нашла разогретые остатки вчерашнего обеда, в кофейнике — кофе, да такой крепкий, что почти коричневый на цвет. Ваня дала гуще осесть и попробовала. Кофе был приготовлен из какого-то неизвестного в Эссре гриба с незнакомым вкусом: пряным, сладким и кислым одновременно. Она наполнила тарелку и села напротив Ивара. Судя по тому, что она смогла понять из перевернутого текста, он читал о тепличном растениеводстве.

Опустошив тарелку, Ивар встал и закрыл книгу.

— Я сейчас ухожу на смену, — сказал он. — Нина уже на своей, она ушла рано. Этим вечером ваша очередь готовить. Но покупать в магазине вам ничего не нужно. В кладовке полно.

Ваня кивнула:

— К какому времени?

Ивар пожал плечами.

— Мы будем дома примерно к пяти. — Ничего больше не говоря, он вымыл тарелку и вышел.

— Давайте-давайте пометим все здесь, — запела Ваня себе под нос, водя взглядом по комнате. — Стол, стул, кофейник в этой комнате есть; плита, холодильник, и кладовка вон там. Пометим тут все, что дорого нам.

—

«Песенка-пометка» входила в жизнь всех и каждого с первого дня в интернате. Когда Ваня была маленькой, день пометки в интернате был лучшим из дней недели.

Ее учитель Йонас ходил по комнате, указывая на предметы один за другим. Иногда было трудно подогнать название вещи под ритм песни, и они смеялись. Ванин голос звучал звонче всех. Затем они пели «Песню первопроходцев» и «Когда я вырасту». Потом наступало время поспать.

И только намного позже им объяснили смысл всех этих именований вслух и пометки. Это был особенный урок. Перед этим уроком дети потратили несколько дней, подновляя таблички и ярлычки, распевая дополнительные куплеты пометочных песен. Учитель Йонас внимательно следил за ними, наказывая беспечных. Наконец дети собрались в классе. Лекция была короткой. Учитель Йонас стоял у стола с напряженным и мрачным лицом. Пока он говорил, висела такая совершенная тишина, что можно было расслышать собственный пульс. Сильный голос учителя звучал приглушенно:

Давным-давно, когда первопроходцы сюда пришли, они построили пять колоний. Теперь осталось только четыре.

По окончании урока дети весь остаток дня с новыми силами подкрашивали таблички и этикетки, и пели пометочные песни. Это больше не было игрой.

Ваня пришла в кладовку, ей поручили прометить ручки-маркеры и линейки, и она взялась за работу с ответственностью. «Ручка ручка ручка ручка ручка ручка», — выпевала она, касаясь маркеров одного за другим, пока поток слов не перевернулся и не стал звучать вроде «чка-ру чка-ру чка-ру чка-ру чка-ру чка-ру», и ряд ручек задрожал и чуть не превратился во что-то другое, и Ваня поняла: вот как это случается, и в груди у нее закололо. В этот момент дверь кладовой открылась, и в дверях оказался Учитель Йонас. Он посмотрел на строй ручек, потом на Ваню, и сказал: «Я все видел». Затем он схватил ее за руку и повел в класс.

Остальные дети уже сидели на своих местах, за исключением Эрны, стоявшей возле учительского стола с напряженным выражением лица. Учитель Йонас подтолкнул Ваню вперед себя и поставил ее рядом с сестрой. Ваня уставилась на свои туфельки и принялась ждать. Он, наверное, рассказажет остальным о том, что увидел, и ее отошлют прочь. Молчание казалось бесконечным. Она собралась уже поднять глаза, когда Учитель Йонас заговорил:

— Отец Вани и Эрны, Анварс’ Ларс, взят под стражу по обвинению в подрывной деятельности. — По классу прокатился легкий гул. — Мы только что говорили о пятой колонии и о том, что происходит, когда правила нарушаются. Теперь вы все понимаете, как это ужасно. Поистине ужасные, ужасные вещи. Разве вы хотите уничтожить нашу коммуну, разрушить все, что мы с таким трудом строили? — Он повернулся к Ване и Эрне. В голове у Вани зашумело. Голос учителя доносился словно издалека. — Очень важно, чтобы вы, девочки, отреклись от своего отца и его действий. Ведь вы же не хотите быть предателями, как он?

— Нет. — Это сказала Эрна.

— Тогда говорите вслед за мной: «Как верный член коммуны, я отрекаюсь от Анварс’ Ларса и его дел».

Эрна повторила его слова, ее голос был так чист и громок, что Ваня слышала его даже сквозь нарастающий гул в ушах. Ваню пришлось вести через предложение слово за словом три раза, пока Учитель Йонас не удовлетворился. Затем им разрешили вернуться на свои места.

Учитель Йонас произнес речь о том, как важно немедленно сообщать о нарушениях и отстраняться от любого, кто попытается причинить вред общине. После урока Учитель Йонас отвел Ваню к чиновнику из комитета.

—

«Учитель Йонас рассказал нам о том, что случилось с ручками, — сказал чиновник. — Ты всего лишь ребенок. Ты не знала, что сделанное тобой — неправильно. Теперь ты лучше понимаешь».

«Да, — ответила Ваня, опустив глаза. — Теперь я лучше понимаю».

«Мы будем приглядывать за тобой», — сказал чиновник.

—

Ване было пора зарегистрироваться в коммуне Аматки. Она вышла из дома, надев две пары брюк, с тремя свитерами под анораком и своими блокнотами в саквояже. Ваня натянула рукава анорака поверх кистей рук. Небо посветлело до светло-серого. Чуть дальше по почти пустой улице шла женщина в ярко-желтой спецодежде; она тащила от двери к двери тележку, собирая коробки для утилизации. Ваня, вздрогнув, отвернулась и пошла в сторону центра.

У муниципального управления Аматки были скругленные углы и небольшие, утопленные в стены окна. Как и все центральные здания во всех колониях, его построили из бетона — того редкого материала, который первопроходцы привезли с собой. И, как и все остальное из старого мира, бетон не нуждался в пометке, чтобы сохранять форму. Здание выглядело солидно, успокаивающе. Мемориальная доска у входа гласила: «Центральное здание, спроектированои возведено через 15 лет после Прибытия. Да здравствуют первопроходцы! Да здравствует коммуна Аматки!»

Сразу же за входом сидел позади стойки долговязый администратор. Ваня показала ему свои порядком захватанные бумаги и получила два экземпляра многостраничной формы для заполнения. Полное имя, возраст, место жительства, временный адрес в Аматке, профессия, имена детей и их место жительства. Образование, стаж работы и другие навыки. Известно ли ей, что она может быть мобилизована, если коммуне потребуются какие-либо из ее навыков во время ее проживания в Аматке? Случались ли у нее какие-либо болезни или другие обстоятельства, о которых следует сообщить коммуне?

Наконец Ваня передала заполненные формы администратору, который наклонился над стойкой и пролистал их. Он потыкал ручкой в одно из полей:

— Вот здесь. Вы не заполнили раздел «Дети и их место жительства».

— Нет, — сказала Ваня.

Администратор побарабанил ручкой по полю, куда Ваня вписала свой возраст.

— Понятно.

Ваня уставилась в пол. Ее щеки пылали.

Он попросил ее кредитную книжку и проштамповал ее негромкими, но сильными ударами.

— Добро пожаловать в Аматку, — сказал он, возвращая ей книжку. — Вы зарегистрированы как посетитель и можете свободно перемещаться в пределах колонии. Благодарю.

— Я бы еще хотела заполнить запрос на информацию из архива. — Ваня избегала его взгляда.

— Следующий этаж, первая дверь направо. — Администратор повернулся и продолжил штемпелевать документы.

На следующем этаже Ваня еще раз предъявила свои бумаги и заполнила запрос на список местных независимых предприятий. Ей сказали, что процедура займет несколько дней, она поблагодарила клерка и ушла.

—

Покончив на этом с необходимыми формальностями, Ваня заглянула на склад одежды с Нининым списком покупок в руке. Побродив среди рабочего и верхнего платья при входе в магазин, она в конце концов нашла дорогу в секцию свитеров, нижнего белья и мелких вещей. В это время дня в хранилище было мало посетителей; тишину нарушал только продавец, который двигался от полки к полке с маркером, бормоча над каждым предметом одежды.

Ткани здесь водились другие, материал под Ваниной рукой на ощупь грел. Большая часть одежды была однотонной и яркой. Ваня, полностью одетая в коричневое, заколебалась. Она вспомнила синий комбинезон Нины и зеленую рубашку Ивара, и выбрала одежду в оттенках синего и зеленого: пижаму, белье подлиннее, толстую рубашку, рукавички, носки, шарф и шапку-ушанку с ремешком под подбородок. Она примерила кое-что перед зеркалом. В шапке Ваня выглядела немного странно — из-под краев выбивались волосы, а уши шапки торчали в стороны. Она слегка сдвинула шапку назад, связала уши и подобрала волосы. Так стало смотреться немного лучше. Она пощупала свой тонкий анорак. Он проносился на локтях и плечах, но на нем была свежая маркировка, и пока сойдет так. Брюки ее все еще оставались достаточно приличными, и теперь, когда они стали такими свободными, в них нашлось достаточно места для нижнего белья.

Ваня не получала от компании дополнительного кредита на одежду, но со своей обычной непритязательностью со временем накопила сумму, вполне достаточную для покупки всего выбранного.

—

Аптека находилась дальше, через пару дверей. Продукция располагалась на полках согласно категориям, большинство ее — в упаковках красного с белым цветов коммуны. Несколько фармацевтов обслуживали посетителей в задней части магазина. Ваня медленно ходила вдоль полок, читая этикетки. Ассортимент практически совпадал с Эссре, но в иных пропорциях. Жители Аматки явно страдали кожными проблемами: целый отдел посвящался экземе, грибковым инфекциям и другим кожным заболеваниям. В сравнении с ним отдел общей гигиены выглядел скудным. Ваня похватала все коробки, не раскрашенные в цвета коммуны, и заполнила бланк выборочной закупки, который ей вручил один из фармацевтов.

— Вы ввозите какую-нибудь независимую продукцию из Эссре? — спросила она, пока аптекарша — молодая женщина с волосами, собранными в тугой пучок, — упаковывала вещи в коричневый пакет.

Аптекарша приостановилась с так и не вынутой из пакета рукой.

— Нет. Не знаю, к чему это нам. Мы едва сбываем продукцию местного производства. Я имею в виду, от независимого бизнеса. Так что я не знаю, как будет уходить что-нибудь из Эссре.

— Почему люди их не разбирают, как думаете?

— Вы ведь не здешняя? Они новые. Люди не любят нового, из него никогда не выходит ничего хорошего.

Фармацевт упаковала последние покупки и поискала что-то под прилавком. Наконец она достала пару брошюр и сунула их в пакет.

— Это тоже возьмите.

—

Ваня приволокла свой тяжелый груз домой. Она поставила пакеты на стол в кухне и нашла в кладовой немного кофейного порошка. Он хранился в банке с неподходящей крышкой и выглядел самодельным. Наверное, Ивар принес с работы кофейные грибы, сам высушил и смолол. Ваня наполовину заполнила кофейник водой, добавила пару ложек порошка и поставила кофейник на огонь. Пока он закипал, она вынула все из пакета и разобрала бутылочки, банки и тюбики, разложив их на столе. Итак, всего она добыла 32 продукта от двух разных производителей. Сваренный наконец кофе получился бледно-желтого цвета. Ваня достала из сумки блокнот и начала переписывать названия производителей и продуктов, а также перечни содержимого. Это занятие успокаивало.

Внезапный смех заставил ее вскинуть глаза. У кухонной двери, вскинув брови, стояла Нина. Та посмотрела на баночки и пузырьки на столе, потом на Ваню, и снова засмеялась — без малейшего намека на недружелюбие.

—

Отчет 1. Первоначальный отчет о продукции и производителях

Ниже следует предварительный отчет в связи с моим первым посещением магазина и аптеки, а также нескольких коротких опросов. Я все еще жду полного списка от муниципального офиса, но пока выявила в секторе гигиены двух независимых производителей. Оба специализируются на продуктах более дорогих и качественных, чем муниципальные. Они не находятся в прямой конкуренции друг с другом, поскольку сориентировались на разные области продуктов.

Несколько человек, с которыми я разговаривала, выражают неприязнь к продуктам, которые производятся не самой коммуной, но дают лишь туманные объяснения, почему это так. По распространенному выражению, они просто не хотят «новых штучек».

—

Первый Независимый Аптекарь Аматки

Высококачественные средства гигиены, стоящие дополнительных кредитов. В составе продуктов — экстракты растений и грибов. Упаковка элегантная, в приглушенных тонах. По мнению аптеки, это самый популярный альтернативный ассортимент.

Названия продукции и описания

Качественный Пояс. Держатель вкладышей для менструального цикла. В упаковке1 шт. Пояс, застегивающийся на талии, с петлями для крепления менструальных прокладок. Материал несколько тоньше и мягче, чем собственные пояса коммуны. Пояс и прокладки стираются обычным образом.

Качественные Прокладки 1. Короткие менструальные прокладки, очень тонкие, в упаковке 4 шт.

Качественные Прокладки 2. Менструальные прокладки средней длины, очень тонкие. В упаковке 4 шт.

Качественные Прокладки 3. Удлиненные менструальные прокладки, тонкие и хорошо впитывающие. В упаковке 2 шт.

Мыло для Волос 1. Мыло для жирных волос и от перхоти. Ингредиенты от собственной продукции коммуны существенно не отличаются.

Мыло для Волос 2. Мыло для сухих волос. Содержит экстракт сыроежки пещерной.

Крем для Волос. Смягчающая пропитка для волос. Содержит экстракт слизистого трюфеля и соевое масло.

Качественное мыло. Жидкое мыло. Содержит экстракт сыроежки пещерной.

Качественный крем. Крем для кожи. Содержит соевое масло и экстракт слизистого трюфеля.

—

Косметика от Олбрис’ Ларса

Товары, связанные с косметическим уходом. Стоят дополнительных кредитов, кроме случаев, когда они предписаны врачом. Ассортимент состоит в основном из тональных кремов, маскирующих кремов и пудры для кожи. Обращает на себя внимание очень широкий ассортимент маскирующих кремов для скрытия шрамов, поверхностных вен и повреждений от холода. По сообщению аптеки, товары покупают мужчины и женщины в равных пропорциях.

Названия продукции и описания

Макияжный Крем 1. Легкий тональный крем.

Макияжный Крем2. Среднеокрашенный тональный крем.

Макияжный Крем3. Темный тональный крем.

МаскирующийКрем Красный. Гримирующий крем для скрытия посиневших участков, таких как синяки или темные круги под глазами.

МаскирующийКрем Желтый. Скрывает участки покраснения, например экзему, шрамы и прыщи.

Полная Маскировка. Густой гримирующий крем для скрытия язв, поверхностных вен и т. д.

Мыло от Угрей. Специальное мыло для жирной кожи и от прыщей.

Стикот Угрей. Крем-стик против отдельных пустул.

Мыло для Бритья Обогащенное. Мыло для бритья сухой кожи.

БритваЭкстра-Легкая. Тонкая опасная бритва, которая весит меньше, чем бритва собственного производства коммуны. Продается с точильным бруском.

—

Прилагаю ассортимент местных продуктов вместе с копией формы выборочной закупки. Также прилагается брошюра с рекомендациями аптеки по уходу за собой. Как видите, инструкции отличаются от инструкций Эссре в нескольких пунктах, особенно в отношении частоты умывания и рекомендаций в отношении холодной погоды.

Всего наилучшего,

Бриларс’ Ваня Два.

—

Приложение: Гигиеническая Брошюра

Издатель: муниципальная аптека Аматки

—

Умывание

Кисти, ступни и подмышки следует мыть водой с мылом каждое утро. Промывать промежность и лицо следует каждое утро только водой. Руки следует дополнительно мыть после каждого посещения туалета и перед каждым приемом пищи. Ванны следует принимать раз в неделю. Следует избегать чрезмерного купания, так как это может повредить защитный слой естественных жиров. Это особенно важно для людей, склонных к экземе.

Бритье и стрижка

Мужчинам, носящим бороду, следует подстригать ее раз в неделю. Мужчины, которые бреются, должны делать это один раз в день. Мужчины с темным волосяным покровом могут при необходимости побриться еще раз во второй половине дня. Фармацевтика не рекомендует гражданам брить другие части тела.

Интимная гигиена (для мужчин)

Половые органы нельзя мыть с мылом, а только водой. При мытье осторожно оттяните крайнюю плоть назад, чтобы убедиться, что область под ней промыта. Рекомендуется подсушивать их на воздухе, чтобы уменьшить риск зуда.

Интимная гигиена (для женщин)

Половые органы нельзя мыть с мылом, а только водой. Во время менструации следует использовать изготовленные для этой цели прокладки и держатели. Прокладки следует менять каждые четыре-шесть часов. Использованную прокладку замачивают в холодной воде, а затем стирают так же, как и нижнее белье.

Гигиена полости рта

Зубы следует чистить щеткой и зубным порошком утром и вечером, чтобы предотвратить образование кариеса.

Разное

Для предотвращения сильного потоотделения и запаха можно использовать порошок талька. В холодную погоду втирайте в лицо и руки особо жирный крем, чтобы избежать экземы и трещин на коже.

ТРЕТЬЕДЕНЬ

Ваню снова пробудил гром, и она уже не смогла заснуть. Она натянула свитер и брюки поверх спальной одежды и спустилась на кухню. Согласно расписанию на холодильнике, у Нины и Ивара на работе сегодня утренние смены, и им понадобится завтрак. Ваня достала снизу посудного шкафа кастрюлю и порылась в кладовой. На средней полке стояли два мешка с хлопьями: повседневный черный боровик и — чуть помягче — бледные полипоры[1]. Она зачерпнула боровиковых хлопьев в кастрюлю и добавила две части воды. Пока каша варилась, Ваня заварила новый кофе на остатках вчерашней гущи.

— Привет. — Нина завернулась в большую зеленую шаль поверх комбинезона.

Она подошла к холодильнику и достала тарелку:

— Вот остатки, можно их поджарить.

Они молча стояли бок о бок, помешивая в кастрюле и поглядывая за сковородой. Рукав Нины, поддевающей остатки еды на сковороде, мягко коснулся Ваниной руки.

Ивар спустился как раз к завтраку и накрыл стол на троих.

— Он не такой крепкий, как твой, Ивар, — сказала Нина, отхлебывая кофе. — Я, может, даже разок обойдусь без колик в животе.

— Кофе слишком крепким не бывает, — парировал Ивар.

— Потребление кофе в Аматке в пять раз выше, чем в других колониях, — заметила Ваня.

— Откуда вы знаете? — спросила Нина.

— Я как-то вычитывала гранки отчета о потреблении кофе. У меня такая наклонность… подцеплять всякие факты.

— Ха, — сказала Нина. — Пять раз, надо же? И половина из этого — Ивара.

— Я самолечусь. А не то я бы смотреть не смог на грибную ферму. — Ивар допил свой кофе и налил себе еще чашку.

— Ивар плохо ладит с темнотой, — сказала Нина.

Ваня повозила в каше ложкой.

— А вы не можете сменить работу? Разве у вас нет ротации?

Ивар пожал плечами.

— Официально есть. Но уже много лет никому не разрешают менять работу. — Он вытер какую-то желтую дрянь из уголка глаза. — Комитет заявляет, что для ротации не хватает граждан.

— Я уверена, они делают что могут, — сказала Нина.

Ивар встал.

— Спасибо за завтрак.

Нина налила себе еще кофе. Ваня попробовала съесть еще каши — она остыла и липла к нёбу.

— Я так злюсь на Ивара, — наконец произнесла Нина. — Знаю, что не должна, а злюсь. Он торчит там, в темноте, день за днем, и ему становится все хуже и хуже. Он, наверное, мог бы заняться чем-нибудь еще, если бы просто поговорил в комитете. Если бы он просто попытался чуть упорнее. — Нина ткнула пальцем в сторону двери. — Он как будто сдался.

Ваня поерзала на своем месте:

— Ну, это не мое дело. — Она соскребла остатки каши обратно в кастрюлю. — По-моему, я сегодня утром слышала гром, — сказала она. — Снаружи.

Нина моргнула.

— Что? Ах, это. Это лед тает.

Ваня медленно поставила тарелку обратно на стол.

— Лед?

Нина объяснила, что озеро, лежащее сразу за восточной окраиной Аматки, ночью замерзало, а утром оттаивало. Так стало случаться последние пять лет. Когда небо темнеет, на воде образуется лед. Примерно через час лед становится достаточно толстым, чтобы по нему можно было ходить. Воздух не стал холоднее обычного; что бы это ни было, оно повлияло только на воду в озере. А на рассвете лед снова лопается. То, что слышала Ваня, было шумом таяния. Когда Ваня спросила, видела ли Нина это собственными глазами, та кивнула.

— Конечно, поначалу ходить туда и смотреть было запрещено, — сказала Нина. — Но к тому времени, как это продолжалось уже шесть месяцев без изменений, комитет решил, что нам следует звать лед «нормальной вариацией». Так что — вот что это сейчас такое. Нормальная вариация.

— Вы, должно быть, интересовались, не мог ли кто-нибудь… ну, что-нибудь сделать.

— Разумеется. А может быть, кто-нибудь и сделал. Но я об этом ничего не знаю. И с тех пор больше ничего не происходило.

— Только озеро?

— Только озеро. — Нина встала. — Мне пора идти на смену.

Ваня выпила еще чашку кофе и вымыла посуду после завтрака. Потом она переоделась в новое белье, завязала шапку и вышла на улицу. Она бесцельно прогуливалась, медленно двигаясь в сторону северо-востока, к окраинам колонии. В воздухе стояла промозглость, было непривычно дышать в такой сырости. Все здания и проходившие между ними люди влажно отблескивали.

В конце концов Ваня добралась до тепличных зданий во внешнем кольце, их продолговатые купола наполовину просвечивали, внутри них бледно зеленели растения. Между рядами медленно перемещались растениеводы, поливая и пропалывая. Изнутри доносились напевающие и бормочущие что-то голоса. За теплицами — тундра. Вдалеке небо сливалось с землей; на мгновение ей показалось, как будто колония плавает на острове в пустоте. От этой мысли у Вани свело в животе. Она повернулась и пошла обратно в колонию со всей возможной быстротой, только что не сбиваясь на бег. Пройдя мимо жилого кольца, Ваня вошла в первое же попавшееся общественное здание, не обращая внимания, что написано на фасаде.

Она оказалась в коридоре с вешалками вдоль стен. Серая дверь в дальнем конце была помечена как «ДВЕРЬ В БИБЛИОТЕКУ». Ваня повесила анорак и шапку на один из крючков и открыла дверь.

Небольшую комнату заполняли книжные стеллажи, а посередине уместился стол для чтения. За небольшой стойкой рядом с дверью сидел пухлый мужчина в очках с рыжеватой бородкой и редеющими вьющимися волосами. Он заполнял маленькие учетные карточки.

Когда Ваня затворила дверь, он отложил ручку и взглянул вверх кроткими карими глазами:

— Добро пожаловать.

— Спасибо. — Ваня осталась стоять где стояла и оглядела комнату.

— Вы ищете что-то конкретное?

— Я посетитель коммуны, — сказала Ваня. — Из Эссре.

— И пришли сюда. — Библиотекарь заметно просветлел. — Вы знакомы с авторами Аматки?

— Что? Нет.

Библиотекарь поднялся и подошел к стеллажу посредине дальней стены. Он склонил голову и прошелся по полкам указательным пальцем, пока не нашел тонкий томик. Он вытащил его и осторожно протер обложку.

— Поэзия, — сказал он. — Если вы хотите узнать Аматку, то должны почитать наши стихи. Вот это написала Беролс’ Анна. Очень сжато и выразительно, очень типично для нашей культуры. — Он протянул Ване книгу.

Ваня повертела книгу в руках. Книга «О Теплице 3» была напечатана двадцать лет назад: триста шестьдесят пять стихотворений, описывающих Теплицу 3 в мельчайших подробностях. Ваня открыла книгу на случайной странице.

в пять двадцать два

в свекольном кругу

смена неясного

режуще-острым

длинные гряды

известковой земли

звуки воды

вбираемой корнем

— Она пользуется популярностью? — спросила Ваня.

— Весьма, весьма, — ответил библиотекарь. — Не так популярна, как «О Теплице 5», это самая популярная на сегодняшний день, но та сейчас на руках. Однако вы можете читать их в любом порядке: они написаны так, чтобы читатель мог начать с какой угодно.

Согласно справке на форзаце, серия состояла из восьми книг, каждая из которых описывала по теплице во внешнем кольце.

— Анне потребовалось десять лет, чтобы завершить цикл, — добавил он. — Финальный том самый непростой. Чрезвычайно плотный стих. Чрезвычайно плотный, — повторил он, кивая для убедительности. — Я рекомендую начать с одной из других частей.

Ваня отложила книгу для себя и прошлась по полкам. Подборка очень походила на ту, что в Эссре. Большинство полок было заполнено документалистикой, историей колоний и биографиями Героев: граждан, которые послужили колониям своими выдающимися действиями и жертвами. Ваня сняла со стеллажа «Детям — О колониях». Они читали ее в классе. Ваня всегда хотела съездить и посмотреть другие колонии, она мечтала посидеть на побережьях Балбита или увидеть огромные фабрики в Одеке.

Колония Один, Эссре, — это административный центр всех колоний. Здесь главный комитет принимает решения, которые затрагивают всех нас. Комитет собран из делегатов, избранных народом во всех колониях.

Колония Два, Балбит, — это место науки и исследований; наши ученые неустанно работают над поиском безопасных и достижимых способов улучшить качество жизни. Балбит стоит на берегу Южного океана. Ваш учитель предоставит всю необходимую информацию об Океане.

Колония Три, Одек, — центр промышленности. Здесь производится все, что может понадобиться гражданину: мебель, одежда, инструменты и многое другое.

Колония Четыре, Аматка — сельскохозяйственный центр. В пещерах под колонией растут грибы многих видов. В зависимости от вида их можно использовать для чего угодно: от бумаги до еды.

Колония Пять когда-то была вторым сельскохозяйственным центром, который экспортировал зерно в другие колонии. Эта колония потерпела катастрофическую неудачу и больше не существует. Ваш учитель предоставит всю необходимую информацию.

Ваня обратилась к поэтической секции. В Эссре ей не находилось аналога. Цикл стихов Беролс’ Анны был лишь одним из многих. Среди других названий попались «О восьми грибных камерах» Идарс’ Ивара, «О переменах тела» Торус’ Бритты и толстый том в красном переплете, помеченный только словами «О поездах».

Она вернулась к полкам с документальной литературой и выбрала небольшой томик под названием «Краткая история Аматки». Попросив у Вани документы и просмотрев их, библиотекарь напечатал небольшой библиотечный билет и зарегистрировал взятое на абонементе. Затем он вернулся к своим учетным карточкам и, казалось, мгновенно забыл о ней.

Улица снаружи была почти пуста; время для полуденного перерыва еще не наступило. Ваня пошла домой.

ЧЕТВЕРТОДЕНЬ

Прокатился раскат грома, и Ваня села в кровати прямо. Наступило утро, в комнате стоял холод. Ванино дыхание вырывалось белыми клубами. Она натянула брюки и рубашку поверх ночных одежд. Было слишком холодно, чтобы даже думать об умывании.

Аматка выглядела безлюдной, совсем как на общественной ферме у родителей. Каждый раз, когда Ваня с Эрной ходили навестить их, Эрну, казалось, все устраивало; она легко порхала вокруг родителей, беспрекословно принимая изменение обстановки. Ване же не хватало общежитской спальни и галдежа других детей. Их мать, Бритта, была замкнутой и неприступной. Она разговаривала со своими детьми командами: «ешь, сядь прямо, ложись спать», и без крайней необходимости к ним не притрагивалась. Ларс был другим. Он давал Ване держаться за его руку, иногда даже залезать к нему на колени, но снова ссаживал ее, когда рядом появлялись другие взрослые. Бритта говорила, что ему не следует нянчиться с детьми — это могло бы сделать их невротиками.

На ночь он всегда сам укладывал детей в постель. В тот раз Эрна сразу заснула. Ларс наклонился и поправил волосы на Ванином лбу. Его борода защекотала ей щеку, когда он придвинул лицо еще ближе. От прошептанных им слов пахло алкоголем: «Никто не знает, где мы. Но нам не позволяют об этом говорить».

Тем вечером он остался сидеть на краю ее кровати, и долго разглядывал Ванино личико. «Мы друг друга понимаем, ты да я», — проговорил он. А потом он, как ей казалось, потрезвел и начал рассказывать ей историю о том, как люди нашли дыру в мире, прошли сквозь нее и оказались в этом месте. Но где находится «это место», не знал никто, даже комитет.

—

Внизу, на кухне, было пусто. Она нашла в холодильнике немного остатков каши, которую разогрела на сковородке и в одиночестве съела. Официального вида записка на столе сообщала ей, что запрошенный материал уже можно получить в офисе коммуны.

—

Администратор проверил записку и документы Вани и сходил за тонким коричневым конвертом. Ваня приняла его и вышла из центрального здания. Столовая рядом с огромной аркой клиники выглядела завлекательно. Внутри было незамысловато и аккуратно, вдоль расположенных в ряд окон стояли маленькие столики и стулья с зеленой обивкой. Меню предлагало кофе и алкоголь, маринованные грибы, несколько горячих блюд. Ваня заказала себе кофе и села за стол, чтобы открыть конверт.

Список производителей, который она запросила несколькими днями ранее, оказался очень коротким, в нем не было названий сверх тех, что она уже нашла. К своим запискам она могла добавить только информацию о корпоративной организации, дате основания и доходах. Все производители сообщали о стабильной выручке в течение нескольких лет. Непохоже, чтобы люди бурно требовали новых продуктов. Ваня вздохнула про себя.

— Не может быть, чтобы все обстояло так плохо, — произнес голос сзади.

Это была Нина. Под глазами у нее темнели круги, но она улыбалась.

— Здравствуйте, — сказала она. — Я обычно здесь ем после ночной смены. — Она села на стул напротив и ткнула в конверт. — Что это?

Ваня пожала плечами.

— Список производителей гигиенических средств. Не слишком захватывающее чтение.

Нина рассмеялась. У стойки позвонил в колокольчик повар. Нина встала и вернулась с тарелкой, заваленной хашем и вареными бобами. Ваня листала бумаги, а Нина методично переправляла еду в рот.

— В самом деле, почему вы устроились на такую работу? — спросила Нина с набитым бобами ртом.

Ваня сложила и вновь расправила очередную страницу.

— Э-э… не знаю.

— Не хочу показаться бестактной, но это довольно странное занятие. Расспрашивать людей о том, как часто они моются?

— Угу… конечно, оно не такое уж героическое.

Нина взмахнула вилкой.

— Я говорю не о том, что это скучно само по себе, но по вам не похоже, чтобы вам нравилось вращаться среди людей. Я про все такое — заводить небольшие разговорчики, приветливо выглядеть. Вы скорее похожи на Ивара, в том смысле, что предпочитаете уединение — поправьте меня, если я ошибаюсь. Тогда зачем браться за работу, на которой вынуждены общаться с людьми? Или вам ее навязали?

Ваня все сгибала и сгибала бумагу.

— Я и не знаю, что на это ответить.

Нина отложила вилку. Она положила руки на стол и подалась вперед.

— Тогда давайте попробуем так, — сказала она. — На кого вы учились?

— Информационный ассистент. — Ваня не поднимала глаз, но чувствовала, что Нина за ней наблюдает.

Нина кивнула:

— В этом есть свой смысл. А чем вы занимались до того, как начали работать в ЭГЭ?

— Писала брошюрки для образовательного блока. Знаете, такие маленькие памятки.

— «Как оставаться здоровым», «Общие правила ухода за одеждой» и тому подобное?

— Да, вот именно. На самом деле было даже забавно.

— И как вы оказались в ЭГЭ?

— Это все Эрна. Моя сестра. Она знала основателя компании. Она считала, что мне следовало выйти из четырех стен и познакомиться с людьми. — Ваня развернула бумагу и перегнула в обратную сторону. — И мне предложили собеседование.

Нина подвинула в поле зрения Вани пустую тарелку.

— И что вам это дает?

— Э-э. Все нормально. Или… думаю, это к делу не относится.

— Ладно, Ваня, вам бы надо немного расслабиться. Я понимаю, что вы приехали по делам, но вам здесь рады. Мне правда приятно, что вы у меня в гостях.

Ваня подняла взгляд. Нина придвинулась еще ближе, склонив голову набок. Она улыбнулась, когда Ваня встретилась с ней взглядом. В зелени ее радужек переливались коричневые искорки, из уголков глаз разбегались тонкие морщинки. Они стали еще глубже, когда Нина улыбнулась снова.

— Ну вот и ты, — сказала Нина. — Привет.

— Привет.

— Я серьезно. Я рада, что ты появилась.

Ваня почувствовала, как ее лицо вспыхивает и снова уставилась на стол.

— Я рада быть здесь, — промямлила она.

— Если не считать того, что ты терпеть не можешь свою работу, — добавила Нина.

— Если не считать. Не думаю, чтобы она мне хорошо удавалась. То есть… мне никак не разъясняли, что я должна делать. Я попыталась провести кое-какие исследования, но… я даже не знаю, чего они хотят. — Ваня провела пальцем по кофейнику. — Что, если я сделаю все неправильно? Что, если я проведу здесь три недели и вернусь с бесполезной для них информацией?

Нина засмеялась.

— Ты ни при чем — это работа у тебя полный абсурд. Ну ладно. Если не возражаешь, я тебе помогу. — Она ткнула в измятый лист в Ваниной руке. — У тебя там есть статистика. Мы устроим тебе несколько походов на рабочие места. Можно начать с клиники, а затем ты проведешь полевое исследование с Иваром. А потом мы уговорим Уллу рассказать немного о том, как все было в ее молодости, чтобы ты уловила исторический аспект. И тогда у тебя будет прелестный небольшой отчетик для своего босса.

Ваня обдумала.

— Действительно, звучит неплохо.

— Тогда решено! — Нина встала. — Я иду домой, немного поспать. Завтра у меня дневная смена, сможешь тогда пойти со мной в клинику.

После ухода Нины Ваня какое-то время не двигалась с места. Непринужденность Нины одновременно и беспокоила и раскрепощала. Врать ей было невозможно. Если Ваня не будет осторожна, Нина скоро поймет, с какой неудачницей связалась, и сразу же отступится. Заранее это понимать — оно даже как-то успокаивало.

Она оторвала страничку от своего блокнота и набросала коротенькое письмо.

Дорогая Эрна!

Нахожусь в Аматке уже несколько дней. Здесь холодно, но мои хозяева приветливы. Я занимаюсь исследованием. Не знаю, сколько времени оно займет, но у меня билет на обратную поездку через три недели, так что к тому времени все должно быть закончено. Я надеюсь, что с Пером все в порядке, а Пиа и Дорит хорошо себя ведут в интернате.

Ваня свернула листок и сложила вещи в саквояж. Выйдя из столовой, она снова повернула к центру, направляясь к маленькому универсальному магазинчику, где купила пару бус, сделанных из крапчатой озерной гальки. Она зашла на почту и отправила Эрне письмо и подарки.

—

Вернувшись в свою комнату, Ваня завернулась в розовое одеяло и положила на кровать рядом с собой обе библиотечные книги. В «Краткой истории Аматки» описывались пионеры и их тяжелый труд по строительству колонии — причем дважды. Согласно книге Аматка сначала была построена как прибрежная колония в стиле Балбита. Вскоре после начала строительства уровень воды в озере внезапно поднялся, что вынудило колонию переехать. Большинство строительных материалов удалось перевезти подальше от воды, но часть пропала.

Один из разделов книги посвящался Героям — первопроходцам, вложившим в дело колоний исключительно упорный труд и инициативу. Бенинс’ Яра и ее группа, шпалой за шпалой построившие железную дорогу от Эссре до Аматки. Харас’ Самир, блестящий ученый, который предотвратил эпидемию, синтезировав лекарство из грибов. Данлас’ Оке, который организовал первый интернат. И Председатель Хедда, величайшая героиня из всех. Когда старый мир пришел в упадок и был обречен на гибель, Председатель Хедда нашла путь в новый мир и привела туда своих людей. Нигде так толком и не объяснялось, где именно находился старый мир и на что он был похож. Это было неважно. Они находились здесь, в новом мире, где построили идеальное общество.

Другой раздел книги описывал литературу Аматки, особенно ее поэзию. Берольс’ Анне отводилась целая страница. На иллюстрации она представала с торжественным выражением лица, на пороге среднего возраста, с суровыми темными бровями над милым лицом. Согласно подписи, Берольс’ Анна погибла в числе других при пожаре в Развлекательном Центре Три. Ваня полистала книгу, пока не нашла главу с соответствующим заголовком.

В третьедень двенадцатого месяца 90-го года п. П.[2] вспыхнул пожар в Развлекательном Центре Три, где собралась почти сотня горожан, чтобы принять участие в ежегодном фестивале музыки и поэзии в Аматке. Пожар начался с гардеробной, где случилось короткое замыкание электрической сети и воспламенилась драпировка на стенах, породив огромное количество дыма. Огонь быстро перекинулся на остальную часть зала. Окончательное число погибших составило 103 человека, при этом большинство жертв скончались от отравления дымом. Мы скорбим о наших товарищах и чтим их память тем, что смотрим в будущее и благодарим их за многочисленные вклады в жизнь коммуны.

«Смотрим в будущее» означало, что тема более не подлежала обсуждению. Возможно, авария произошла по чьей-то вине: где-то было принято решение, которое выставило бы комитет в неприглядном свете. Или люди горевали слишком сильно и слишком долго. Это тоже было неправильно. Следует быть благодарным и глядеть вперед.

Ваня отложила книгу и открыла «О Теплице 3». Сначала текст читался с трудом. Каждую фразу обтачивали до тех пор, пока не оставались только абсолютно необходимые слова. Каждое из оставшихся слов ложилось исчерпывающе точно; его можно было выдернуть из текста, и оно все еще несло бы в себе достаточно смысла. В поэзии Берольс’ Анны все становилось совершенно и самоочевидно цельным. Мир обретал согласованность в жизненном цикле растений, в шуршании грабель по земле. Стало легче дышать. Ваня прочла книгу от корки до корки. Когда она до конца прошла вслед за Теплицей Три через весь год, от урожая до урожая, в комнате стемнело. Внизу кто-то загремел кастрюлями и сковородками.

— Ты не помогла бы Улле с пометкой? — крикнула Нина через плечо, когда Ваня спустилась вниз. — Нам нужно этим заниматься пару раз в неделю.

— Конечно, — сказала Ваня.

—

Улла отворила дверь почти сразу, как только Ваня постучала.

— Нина сказала мне помочь вам пометить вещи, — сказала Ваня.

— Ах, — сказала Улла. — Я ведь не могу справиться с этим в одиночку, и правда. Как любезно с вашей стороны.

Она провела Ваню в небольшой коридор с открытыми дверями во все три комнаты. Две комнаты были совершенно пусты, а третья — комната прямо под Ваниной — обставлена. У Уллы стоял стол с двумя стульями, кровать и шкаф; все поверхности загромождали книги.

— Ну что, как вы находите Аматку? — спросила Улла.

— Здесь хорошо, — ответила Ваня.

— Я слышала, с вами случилось неприятное происшествие.

Ваня кивнула:

— Случилось.

— Это не дело, — заворчала Улла.

— Я понимаю, — сказала Ваня. — Простите.

— Ой, не извиняйтесь. В конце концов, один раз — это всего лишь случайность. — Улла подмигнула ей.

Ваня прошлась по другим комнатам, чтобы пометить светильники, подоконники и двери, затем вернулась в комнату Уллы. Улла уже была занята пометкой своих вещей, одной за другой. Стало ясно, зачем ей требовалась помощь: вещей у нее было больше, чем у кого угодно из Ваниных знакомых. Ваня повернулась к левой стене и шаткой полке на ней.

Между экземпляром «О переменах тела» и «Биографией Председателя Хедды» вклинился тоненький томик со словом «Анна», написанным от руки на корешке. Никакого «О», просто «Анна», как будто книга звалась Анна. Нельзя было называть книгу иначе, чем КНИГА, или начинать название с чего-нибудь, кроме «О…». Называть объект чем-то другим, даже случайно, запрещалось.

Ваня вытащила и раскрыла книгу. Стихи, написанные от руки выцветшими синими чернилами на чем-то, похожем на хорошую бумагу:

мы говорим

о новых мирах

мы говорим

о новых жизнях

мы говорим —

отдаться

стать

Улла мягко забрала книгу из рук Вани.

— Это личное, моя дорогая, — сказала она.

— Берольс’ Анна?

Улла кивнула:

— Да, она самая.

— Но книга же рукописная, — сказала Ваня.

— Это был подарок. — Улла сунула книгу между другими томами.

— Что она подразумевает под «стать»?

Улла оглядела Ваню с головы до ног, словно оценивая.

— Может быть, однажды я вам скажу, — наконец вымолвила она.

— Я читала о пожаре, — сказала Ваня.

Рот Уллы скривился:

— Верно. Пожар.

— Что там случилось?

— Ничего. В конце концов, мы смотрим в будущее. — Улла отвернулась. — Давайте продолжим с пометкой, моя дорогая.

ПЯТОДЕНЬ

Снаружи еще не рассвело. Нина и Ваня неспешно завтракали поджаренной кашей. Нина приготовила кофе — острый и ярко-желтый.

— Я договорилась, что смогу ходить с тобой все утро, — сказала Нина. — А после мне придется позаботиться о пациентах.

Улицы были почти безлюдны. Под уличными фонарями скопились лужицы янтарного света. Рядом с белой аркой здания клиники все остальное выглядело крохотным.

Нина провела Ваню через боковой вход. Они вошли в низкое помещение, которое почти полностью занимали два серых транспортных экипажа с трафаретными надписями ТРАНСПОРТНОЕ СРЕДСТВО на боках. Нина увлекла ее сквозь двойные двери за гаражом. С другой стороны начинался длинный коридор с дверями, расположенными вдоль белых стен через равные промежутки. Шепот приглушенных голосов и шарканье ног, перемежающиеся механическим гудением. В воздухе пахло дезинфицирующим средством. Ваня забыла, как тяжел был этот запах, и как от него ей сводило ребра.

— Ты в порядке? — спросила рядом Нина.

Ваня автоматически кивнула.

Нина продолжила путь по коридору.

— Кстати, это отделение неотложной помощи, — сказала она через плечо.

— В нем очень спокойно, — заметила Ваня.

— Здесь редко начинается какая-то деятельность.

Нина резко повернула налево и открыла дверь на лестничную клетку. Они поднялись на два пролета и вышли в новый коридор. Тут было пооживленнее: персонал в белых комбинезонах, пациенты в креслах-колясках и на каталках. Нина подвела Ваню к столу, где ее попросили расписаться. Ваня получила небольшую бирку с надписью «КАРТОЧКА ДЛЯ ПОСЕТИТЕЛЕЙ» и последовала за Ниной в комнату, где выстроились шкафы и полки, забитые рабочей одеждой. Нина достала два белых комбинезона и один из них вместе с парой бахил передала Ване. Сама она открыла какой-то шкаф и достала пару белых комнатных туфель.

— Ты можешь оставить свою одежду здесь.

Ванин комбинезон оказался слишком велик. Нина натянула свой и улыбнулась, видя, как Ваня подворачивает рукава и штанины.

— Неважно, какой выбирать размер — они никогда толком не подходят. — Нина указала на собственный комбинезон, который был слишком коротким в рукавах, но слишком длинным в ногах. — Важно, что они не слишком обтягивают зад. А то было бы неловко наклоняться к пациентам. — Она подмигнула.

Ваня достала из саквояжа блокнот и карандаш и повесила сумку в шкаф.

— Я готова.

Когда они вернулись в коридор, их обдало запахом дезинфектанта, и у Вани что-то перевернулось в желудке.

— С тобой действительно все в порядке? — снова спросила Нина. Она подалась ближе. — Ты побледнела!

— А, всего лишь запах, — Ваня приложила руку к животу.

— Просто дай мне знать, если тебе потребуется наружу.

Ваня выпрямилась.

— Нет, не нужно. Приступим?

Нина нахмурилась и посмотрела на нее. Затем кивнула и пошла дальше по коридору.

—

Они провели все утро, посещая разные отделения. Население Аматки страдало от болезней, порожденных образом жизни, и производственных травм: больные спины от работы в теплицах и на грибной ферме, сердечно-сосудистые заболевания, остеопороз. И депрессия, повсюду депрессия.

— Здесь немного темнее, чем в Эссре, ты заметила? — спросила Нина.

Ваня покачала головой:

— Думаю, рассвет и закат начинаются примерно тогда же, что и обычно.

— Нет, не в этом дело. Дневной свет слабее. Девяносто процентов от яркости в Эссре.

— Кто сказал?

— Департамент исследований.

— О-о. — Ваня задумалась. — Как это ощущается?

— Ощущается? Я к этому привыкла. Но ты должна была заметить, что здесь тусклее.

— Может быть, чуть-чуть… Да нет. Не особенно.

— Ладно. Во всяком случае, так оно и есть. Вот почему мы завели световые кабинеты. — Нина распахнула двойные двери.

Коридор, в который они перешли, освещался ярче. Через маленькие окошечки в дверях с обеих сторон открывался вид на комнаты, полностью обставленные белой мебелью. Внутри каждой из них в белых креслах полулежали люди в белых халатах, обернув ноги в белые одеяла. Из потолочных ламп лился голубовато-белый свет.

— Сюда, когда потребуется, может прийти любой, — сказала Нина и кивнула на ближайшую к ним дверь. — Некоторые приходят каждый день. Большинство приходит примерно раз в неделю или раз в две недели.

— А это помогает? — Ваня покосилась на пациентов. Большинство читали книги или погрузились в беседы.

— Помогает. По большей части. И не забывай, что еще у нас есть кофе. — Нина подмигнула Ване. — Но, сдается мне, все мы немного меланхолики, даже те из нас, кто не болен.

—

Нина оставила Ваню в кладовой и пошла разобраться с каким-то служебным делом. Ваня занялась описью разложенных на полках предметов гигиены: мыла, медицинского спирта, крема, лубриканта, дезинфицирующих средств. Стесненность в груди, вызванная пропитавшим коридоры запашком, медленно рассеивалась, однако, когда открылась дверь и вернулась Нина, поползла обратно.

— Как успехи?

Ваня нахмурилась, глядя на свой список.

— Не уверена, что это пригодится. Вы пользуетесь только продукцией коммуны. Есть ли вещи, запасов которых вы не держите? Которые могли бы вам понадобиться?

Нина поцокала языком.

— Не думаю.

Ваня поставила бутылочку с лосьоном обратно на полку.

— Я закончила. Давай двигаться.

— Осталось посмотреть всего несколько отделений. Сюда.

Они спустились по лестнице и попали в еще один белый коридор, где на двойных дверях значилось «ДВЕРИ В ОТДЕЛЕНИЕ РЕПРОДУКЦИИ». Нина распахнула двери, дав дорогу очередной волне запахов антисептика. Резкий душок прянул Ване в ноздри и спустился в живот, вызвав новый спазм. Нина остановилась, положив руку на правую створку, и оглянулась через плечо.

— Что-то не так?

Ваня покачала головой и сказала:

— Нам туда не обязательно.

— Почему это?

— Давай просто скажем, что мы закончили.

Нина посмотрела на Ваню, а затем на табличку на двери.

— Ну хорошо.

Она повернулась и направилась в обратную сторону, Ваня последовала за ней. В коридоре они были одни; стук Нининых туфель эхом отдавался от стен.

— У тебя есть дети, Ваня? — Нина понизила голос.

— Нет. — Ответ прозвучал резко.

Голос Нины еще больше смягчился.

— Ты ведь совсем недавно побывала в таком отделении, правда?

Ваня покосилась на нее. Нина смотрела без того выражения болезненной жалости на лице, как у ее сестры или Марьи, а напротив, немного устало. Ваня кивнула и сжала губы, чтобы они не дрожали. В глазах у нее защипало.

Нина вздохнула и провела ладонью по Ваниной руке.

— Это тяжело.

— Да. — Ваня отстранилась.

— Я уверена, они сделали для тебя все, что могли. Иногда так бывает. Это случается чаще, чем думают люди.

Ваня хмыкнула и скрестила руки на груди.

— Я должна тебя предупредить: в эти выходные придут наши дети, — сказала Нина, когда они дошли до конца коридора. — Если с этим какие-то трудности, то… мы могли бы найти другое решение.

— Нет. Дело не в этом.

— Тогда в чем?

— Э-э-э… — Ванино лицо разгорячилось и теперь покалывало. Слова не складывались в предложения. Она несколько раз вдохнула и выдохнула. — Дело не в этом. Меня не заботят твои дети. Это… Мне все равно.

Нина замерла и нахмурилась, глядя на нее.

— Я пойду. Спасибо, — сказала Ваня. — Я сумею найти дорогу в раздевалку.

Нина медленно кивнула. Насупленность не отступала.

— Пожалуйста.

Ваня пошла обратно тем же путем, которым они пришли, борясь с порывом пуститься в бег. Когда она проходила мимо двойных дверей, те открылись, пропуская санитара с креслом-каталкой, в котором сидела женщина в бумажном халате. Ее виски были выбриты и покрылись коркой. Она слепо смотрела в пространство. Санитар бросил на Ваню настороженный взгляд и двинулся мимо нее.

О женщине «позаботились», как «позаботились» о Ларсе, как «позаботились» обо всех, кто говорил что-то неуместное. В колониях не существовало смертной казни, однако диссиденты не должны были подвергать опасности общество. Операция, разрушающая речевой центр головного мозга, была элегантным решением. Последние несколько шагов к выходу Ваня пробежала.

Холодный воздух на улице омыл Ванины ноздри от больничного запашка. Людей снаружи в это время дня было мало, но она все еще чувствовала клаустрофобию. На нее давила вся колония с ее постройками. Ваня пошла домой, чтобы собрать сумку.

—

Ваня шла на восток вслед за массивным водоводом. Справа и слева от нее здания теплиц отмечали периметр Аматки. За пределами теплиц лишь раскидывалась тундра да узкая тропинка вела вдоль ирригационного трубопровода. Озеро виднелось широкой серой полосой на горизонте. Оно разделило землю и небо, позволяя отличить одно от другого.

Прогулка до залива оказалась дольше, чем следовало из слов Нины. По тундре дул легкий ветерок, и звуки Аматки за Ваниной спиной постепенно стихли. В ушах звенело от тишины.

—

Однажды Ваня уже оказывалась снаружи колонии — вне защитной скорлупы цивилизации или транспорта. Само по себе выходить из колонии не запрещалось, но блуждать за пределами узкой безопасной зоны категорически не рекомендовалось. Добропорядочные граждане держались внутри кольца теплиц. Только чудаки отваживались по собственной воле зайти дальше.

К востоку от Эссре, в степи, было место, о котором все знали, но упоминать о котором считалось не принятым. Ларс говорил о нем иногда — только с Ваней и только шепотом, когда Ваня и Эрна приходили погостить на выходные.

—

По словам Ларса, когда первопроходцы прибыли, то обнаружили, что они не первые. В степи, к востоку от того, чему предстояло стать Эссре, они наткнулись на группу пустых зданий. Кто бы там ни жил когда-то, он не оставил иного следа. Архитектура была чужеродной, пропорции нечеловеческими: огромные, неуклюжие дома под странными углами. И несмотря на то, что на зданиях не было ничего похожего на пометки или надписи, они оставались в полной сохранности. Место было запретным, но все знали, что именно сюда помещают преступников: подальше от всех, в месте, которое они не смогут разрушить. «Интересно, кто тестроители, — выдыхал Ларс, — и почему нам нельзя туда ходить. Никто не знает, где мы. Но нам не позволено обэтом говорить».

А потом Ваня пришла домой на выходные, и Бритта сказала ей, что Ларса увезли. Он был изменником, и его следовало «унять». Ваня знала, куда его увезли. Она выскользнула из дома и выбежала в степь. Она шла, кажется, целых несколько часов, прежде чем огни Эссре за спиной наконец погасли. К тому времени, когда Ваня достигла вершины невысокого холма, небо посветлело до серого. Впереди местность понижалась, спускаясь в ровную долину. И там стояли они, эти странные здания. Она подступала к ним, не вполне понимая, что собирается найти.

—

Здесь, в тишине за пределами Аматки, слышался тихий плеск волн о скалистый берег. Легкий ветерок принес с собой запах чего-то влажного и вместе с тем бодрящего; должно быть, так пахнут озера. Немного южнее пляжа возвышался угловатый ломаный силуэт: первая Аматка — та, которую так и не достроили.

Ваня нашла большой плоский валун у кромки воды. Она бросила сумку на землю и достала два покрывала; одно из них она разложила на валуне, в другое завернулась сама и села смотреть, как меркнет свет.

Процесс шел так быстро, что все совершалось на глазах. Вода у кромки побелела, и белизна с потрескиванием стала разбегаться по озеру, словно паутина. Вода под ней, поначалу темная, как бы затуманивалась. Примерно через час лед прояснился и превратился в бездонную, безупречную черноту.

Ваня оставила свои покрывала и сумку и проверила лед ногой. Неровная и твердая поверхность давала хорошее сцепление; лед отзывался на Ванины шаги грубоватым скребущим звуком. Небо над ней потемнело, но отраженные в нем отсветы огней Аматки доставали до самого озера. Ваня сделала еще несколько шагов по льду и оглянулась через плечо. Вдалеке желтым с белым сияли пузыри теплиц. Она снова повернулась к озеру, спину ей пригревал свет Аматки. Ни цивилизации в той стороне, ни человеческой жизни; только лед, тундра и всепожирающая тьма. На мгновение ей показалось, что она увидела мерцающее отражение с другого берега озера, такое слабое, что оно с легкостью могло быть одной из тех вспышек, которые чудятся глазу в темноте.

Ваня потерла глаза рукавичками и вернулась на пляж. Тьма за ее спиной затягивала. Она как можно скорее сложила покрывала в сумку и пошла — почти побежала — к теплому свету ферм.

ШЕСТОДЕНЬ

Следующим утром, не особенно рано, в Ванину дверь постучал Ивар. Кофе, который он приготовил, был даже крепче вчерашнего. Нина уже ушла на работу.

— Вы бывали раньше в грибных камерах? — спросил Ивар, когда они сели завтракать.

— Никогда.

— Так посмотрите, — сказал Ивар. — Думаю, вам будет любопытно.

—

Вход в грибные камеры лежал к юго-западу, в середине третьего квадранта. В невысоком надземном здании разместились столовая, раздевалки и офисы. Ивар провел Ваню в комнату, заставленную полками, и подобрал обоим комбинезоны, резиновые сапоги, перчатки и шапки.

Когда они переоделись в защитную одежду и Ивар проследил, чтобы Ванины штанины и рукава были правильно заправлены в сапоги и перчатки, он открыл дверь в другом конце комнаты. Широкая, тускло освещенная лестница зигзагами уходила вниз.

Внизу путь преградила тяжелая дверь, и Ивар распахнул ее. Белые стены коридора за дверью заливали мягким светом висящие на них бра. Резкий запах моющего средства ужалил Ваню в ноздри. Когда Ивар толкнул дверь в другом конце коридора, из мрака за порогом по ним хлестнул влажный холод.

Свет тускнел постепенно, и привыкнуть к полумраку оказалось нетрудно. Сводчатый туннель тянулся докуда могла рассмотреть Ваня; по обеим его сторонам тянулись широкие полки. Все поверхности покрывал слой грунта, из него вылазили белые круглые грибы.

— Не везде темно, как тут, — сказал позади нее Ивар. — Это всего лишь секция светочувствительных грибов.

Ваня кивнула.

— Я понимаю, — добавила она, сообразив, что Ивар мог не увидеть ее жеста.

Из-под пластов духа сырости, почвы и моющего средства пробивался какой-то тошнотворный запашок, вставший у Вани поперек горла.

— Фу, — сказала она. — Воняет.

Ивар подошел к ней и потыкал в ближайшую полку.

— Это удобрения. Грибы выращивают на компосте из фекалий.

Они двинулись вдоль полок. В конце концов свет стал ярче и они вошли в зал, где на полках росли грибы с широкими шляпками, повыше и пухлее. Стены покрывали дисковидные наросты. Пара техников на узких лестницах занимались тем, что аккуратно отламывали глыбы от стены.

— Полипоры? — спросила Ваня.

Ивар кивнул:

— Точно. Это бледные полипоры — их дробят на кашу и на заварной крем. Та самая каша, что мы ели утром.

— А вы их и для чего-то другого можете использовать?

— В общем-то, нет. Они очень жесткие и жилистые, так что съедобными их выходит сделать только так.

Они подошли к развилке туннеля. На стеллажах появились новые грибы: бурые агарики с низкими широкими шляпками, желтые переплетающиеся клаварии, росшие высокими гроздьями, и маленькие черные лисички, похожие на воронки. Были и грибы, которых она не признала: грибы с толстыми стеблями и крошечными шляпками, грибы, покрытые слизистой оболочкой, грибы, распластавшиеся по стене. Ивар их всех перечислил и описал, что с ним делают. Один из туннелей с пола до потолка зарос огромными полипами, самые крохотные из которых были размером с тарелку. Основа для микобумаги, как пояснил Ивар.

— Есть и другие секции, — сказал он, — для медицинских целей. Однако туда мы посетителей не пускаем, некоторые грибы ядовиты.

— Как велики эти подземелья? — спросила Ваня.

— Примерно размером с Аматку.

Следующая дверь открывалась в большую, ярко освещенную комнату, почти полностью занятую четырьмя блестящими цилиндрами в центре. Ивар пояснил:

— Здесь мы выращиваем микопротеин.

Он подвел Ваню к маленькой лестнице, прислоненной к ближайшей стороне цилиндра, и открыл небольшой люк. Через толстое окошечко Ваня увидела коричневую массу, покрывавшую внутреннюю часть цилиндра.

— Пока выглядит не очень аппетитно, правда? — сказал Ивар. — После обработки будет лучше.

Они покинули комнату через дверь с другой стороны и попали в ту часть туннеля, из которой вышли в самом начале. Ваня остановилась, чтобы дать глазам приспособиться к внезапной темноте. Перед ней вновь медленно появились грозди белесых грибов.

Выйдя на поверхность, они вернулись в раздевалку, и Ивар взял защитную одежду Вани и сбросил ее вместе со своей в люк. Они вымыли части тела, которые не защищал сплошной кусок ткани: запястья, лодыжки, голову, волосы.

В столовой подавали рагу из корнеплодов с микопротеином, накладывая его в большие миски. Фермеры ели так, как и работали, — в неторопливой тишине. Ваня с Иваром сели за один из длинных столов. Ваня обнаружила, что понижает голос почти до шепота.

— Как у вас обстоят дела с предметами гигиены?

— Именно. Вот та причина, почему я хотел, чтобы вы у нас побывали. — Ивар кивнул в сторону других посетителей столовой. — Посмотрите на их руки и шеи.

Более чем у половины фермеров на шее и вокруг запястий виднелись изрядного размера красные пятна. У некоторых сыпь переросла в полноценную экзему, шелушащуюся и на вид мокнущую.

— Это стиральные порошки в прачечной и мыло, — сказал Ивар. — Нам приходится убивать любые споры и микроорганизмы, чтобы они не распространялись за пределы ферм. Некоторые виды очень агрессивны. Но фунгициды такие сильные. У людей появляется сыпь.

— Что будет, если споры выберутся наружу? — спросила Ваня.

— Есть виды, которые склонны поражать здания, — ответил Ивар. — Что-то типа сухой гнили. Нарушают структурную целостность.

— Вы не жаловались в комитет на фунгициды? — Ваня напомнила себе, что надо бы переправить часть рагу в рот.

— Конечно, жаловались. Но ничего не меняется, — Ивар помрачнел.

Ваня кивнула.

— Я доложу в компанию.

Она взглянула на Ивара. В грибных камерах он был спокоен, почти весел. Вернувшись в столовую, он снова стал хмур.

— Почему вы пошли работать в камеры, Ивар?

Ивар слегка пожал плечами:

— Я люблю растения. — Он зачерпнул ложкой рагу. — И спокойствие.

— Но там темно.

— Я пытался перевестись в теплицы. Но комитет мне не даст.

Ванина ложка брякнула о миску.

— Опять комитет.

— Даже не знаю, есть ли какой-то смысл пытаться снова. Я уже на крючке. Когда это случится, тогда и случится, вот что я думаю. — Ивар положил ложку и поднялся. — Мне нужно возвращаться вниз. Вы ведь найдете выход, верно?

Ваня кивнула. Она еще какое-то время посидела после ухода Ивара. Фермеры-грибники двигались так, будто по-прежнему не покидали камер, — медленно и методично. По этажу разносился негромкий гул разрозненных разговоров. Позже, на улице, Ваня обнаружила, что посторонние шумы в ушах стали ее раздражать.

Ваня пришла домой и обнаружила за обеденным столом Нину и Уллу. Напротив них сидели две девочки в красных интернатских комбинезонах, они одновременно повернули головы и посмотрели на входящую Ваню. Обе унаследовали пышные кудри Нины: у старшей девочки с насыщенным коричневато-черным оттенком Ивара, у младшей — тона красный металлик, такие наверняка были в детстве у Нины. Они сосредоточенно наблюдали за Ваней.

— Это Тора и Ида, — сказала Нина. — А это Ваня, о которой я вам говорила. А теперь, девочки, поздоровайтесь с Ваней. Поднимаемся.

Девочки немедленно встали. Обе протянули правые руки.

— Нинивс’ Тора Четыре, — сказала старшая.

— Нинивс’ Ида Четыре, — сказала младшая, шепелявя через дырку от выпавшего переднего зуба.

— Бриларс’ Ваня Эссре Два, — пожала каждой руку Ваня.

Тора с Идой внимательно осмотрели ее и вернулись за стол.

— Тора и Ида как раз рассказывали мне, чему они выучились за неделю. — Нина достала из кухонного шкафа чашку и налила Ване кофе.

Ваня уселась во главу стола и отхлебнула из чашки. Глаза девочек — пара карих и пара зеленых — были прикованы к ней.

Нина улыбнулась им.

— Чему же еще вы научились?

— Мы заучивали наизусть грибы, — объявила Тора.

— И форму мира, — добавила Ида.

— В наши дни они все учат наизусть. — Нина сделала глоток кофе. — Очевидно, полагают, что у них больше не будет книжек. Учителя заявляют, что без них дети учатся быстрее.

— Бросить пользоваться книгами? — нахмурилась Ваня.

— Подите наверх в комнату Уллы и займитесь пометкой, — сказала детям Нина. — Вы не против, Улла?

Улла пожала плечами.

— Если это их как-то отвлечет…

Тора с Идой покинули стол без единого слова.

— Что-то творится с хорошей бумагой, — сказала Нина. — То же самое и в клинике. Мы получаем все меньше и меньше хорошей бумаги, поэтому вынуждены вещи типа расписаний и процедур просто зазубривать. Нам даже пришлось начать использовать микобумагу для медицинских записей.

— Но это не сработает.

— Нет. Мы должны привлечь еще людей только для того, чтобы перепечатывать записи, прежде чем для старых наступит дата утилизации.

Ваня бросила взгляд на Нину.

— Но почему? Думаешь, она кончается?

— Они говорят, что хорошая бумага требуется для чего-то другого.

— А вы не думали спросить их, почему? — сказала Улла.

Нина пренебрежительно махнула рукой.

— Я уверена, что они скажут нам, если это важно. А пока нам, наверное, не следует этого обсуждать.

— Но это же хорошая бумага, с ней все нормально. Это же не микобумага, — сказала Ваня. — Мы можем обсуждать хорошую бумагу сколько угодно.

— И все же, — сказала Нина.

— Мы все знаем, что рано или поздно что-то случится, — сказала Улла. — У нас заканчивается хорошая бумага.

— Я не дура, — оборвала ее Нина. — Я просто не пойму, что вас заставляет об этом говорить.

Сквозь потолок доносились высокие голоса девочек: «Кровать! Стул! Шкаф! Лампа!» Нина обняла рукой Ваню за плечи. Ваня внезапно остро ощутила ее аромат: сладкий, пряный, и таящий под собой намек на нечто, чего Ване не удалось выразить. Сквозь ткань рубашки проникало тепло Нининой руки.

— Слышите, как славно у них выходит? Все у нас будет хорошо, — сказала Нина. — А теперь хватит на этом заостряться.

Обоих — и Ивара, и Нину — сильно физически тянуло к детям. Родительская рука все время или лежала у Торы с Идой на плече, или обнимала их за талию, или ерошила пальцами им волосы. В ответ девочки спрыгивали с колен, на которые их сажали, выскальзывали из-под руки и уклонялись от пальцев; вместо этого они льнули друг к другу. Язык их тел говорил в совершенный унисон. Перед сном они пожелали спокойной ночи и побежали вверх по лестнице, прежде чем родители успели ответить.

— Каждый раз, когда они нас навещают, кажется, будто они забыли, кто мы, — сказала Нина, когда звук шагов стих. — Но со временем они оттаивают.

По мнению комитета, слишком близкие отношения родителей с детьми не вели к добру. Они обязаны были поддерживать общение раз в неделю, чтобы удовлетворить эмоциональные потребности, которые, к сожалению, все еще преследовали многих и могли, если их полностью игнорировать, без нужды вызвать неврозы. Но слишком крепкая связь делала детей зависимыми и менее склонными к солидарности с коммуной.

В интернате Ваня всегда мечтала о выходных, когда Ларс встанет в дверях общей спальни, а она выйдет — но не слишком торопливо — к нему, возьмет его за мозолистую руку, и он посмотрит на нее сверху вниз глазами, на которые набегают слезы, и скажет: «ну вот и ты». Однажды он опустился на колени и обнял ее. Тогда Учитель Элин вывел его в коридор и долго с ним разговаривал. После того случая Ларс просто брал ее за руку.

СЕДЬМОДЕНЬ

Седьмодни отводились для благотворных развлечений с семьей и друзьями, и у большинства горожан был выходной день. Родители могли проводить время со своим потомством, если хотели. Любой желающий мог сходить в один из развлекательных центров чтобы поиграть в игры, попеть вместе песен и насладиться восхитительным седьмоденным обедом.

Ваня отклонила приглашение Нины с Иваром присоединяться, сказав, что подойдет позже. В любом случае ей туда нужно только к вечеру. Она сунула книгу в карман анорака, чтобы было чем оправдаться по приходу в центр, и вышла из дома без особой цели на уме.

В окне библиотеки горел свет, и дверь была не заперта. Внутри с термосом и стопкой книг сидел за своим столом библиотекарь.

— Сегодня Седьмодень, — сказал он, не поднимая глаз.

— Извините, — ответила Ваня. — Я ухожу.

Она сделала паузу. Поза библиотекаря выглядела как-то странно: одновременно ссутулившаяся и напряженная. Когда Ваня никуда не ушла, он поднял глаза — они воспалились и припухли, на щеках остались белые потеки соли. Он прочистил горло, попытался улыбнуться и хрипло заговорил:

— Вы брали «О Теплице 3», кажется. Понравилось вам?

Ваня кивнула.

Библиотекарь потер глаза, всхлипнул и встал.

— Думаю, лучше найти вам что-нибудь еще, раз уж вы здесь.

Ваня проследовала за ним в секцию поэзии. Библиотекарь провел пальцем по полке. Между книгами зияли зазоры, которых Ваня раньше не замечала. Она оглядела комнату. На некоторых стеллажах пустовали целые секции. Библиотекарь протянул Ване небольшой томик с вытисненной на обложке надписью «О Теплице 7».

— Спасибо, — сказала Ваня. — Последние дни люди много брали на дом? — добавила она и махнула книжкой на полки вокруг.

Библиотекарь снова прочистил горло.

— Нет. — Он подошел к своему столу, взял самую верхнюю книгу и пролистал не глядя. — Это я их отбраковываю. — Он положил книгу на место, снял очки и прикрыл руками глаза.

Ваня тихонько стояла у стеллажа со стихами. Было неприлично вмешиваться в личные дела других людей. Но то, что он сидел в одиночестве в библиотеке в Седьмодень, и по его лицу текли слезы… Библиотекарь глубоко вздохнул и шмыгнул носом.

— С вами все в порядке? — наконец спросила Ваня.

Библиотекарь судорожно вздохнул.

— Я занимаюсь отбраковкой. — Это прозвучало как всхлип.

Он несколько раз вдохнул-выдохнул, порылся в одном из карманов, вытащил скомканный носовой платок и вытер лицо и бороду. Затем высморкался и снова надел очки.

— Я занимаюсь отбраковкой. — На этот раз его голос прозвучал ровно; его выдавали только слезы на глазах. — Комитет приказал мне удалить отсюда половину книг, — продолжил он. — Все, что не… существенно… подлежит уничтожению и переработке. Потому что комитету потребовалась хорошая бумага.

— Зачем? — нахмурилась Ваня.

— Не знаю! — Библиотекарь махнул рукой в сторону стеллажей. — Эти книги исчезнут навсегда, чтобы комитет обзавелся… бланками или особенной бумагой, чтобы они вытирали ей свои жирные задницы. — Он судорожно вздохнул. — А я должен решать, какие из них уничтожить. И их не восстановят, понимаете? Они никогда не вернутся назад. Никогда. — По его щекам снова потекли слезы. — Все, что просто… бесполезное развлечение. Все то, что живет только для того, чтобы вам стало хорошо. Ему придется уйти.

— Это ужасно, — откликнулась Ваня, и по всему ее телу прошел легкий шок оттого, что она сказала вслух такое.

Библиотекарь остановился и хлопнул себя по лбу.

— Ох, что я болтаю? Я ничего этим не хотел сказать. Вы же это понимаете, правда? Что я ничего под этим в виду не имел. Конечно, комитет решил во благо коммуны. Вы же знаете, верно? Я просто расстроился. Давайте оставим все как есть? Я не имел в виду того, что сказал. Ладно?

— Но я согласилась с вами.

Они молча поглядели друг на друга.

— Согласились, значит, — медленно проговорил библиотекарь.

Спина у Вани зудела, словно сзади за ней кто-то стоял. Она оглянулась через плечо. Никого, конечно. Но в любой момент мог кто-то и оказаться.

— Мне нужно идти, — сказала она и протянула руку. — Бриларс’ Ваня Эссре Два.

Библиотекарь взял ее руку и крепко сжал.

— Саминс’ Евген.

— Мы говорили сегодня о книгах.

Евген неожиданно улыбнулся ей.

— Если захотите поговорить о книгах еще, найдете меня здесь.

—

Вернувшись на улицу, Ваня сунула руки в карманы. В левом лежала «О Теплице 7». Она забыла записать взятое на абонемент. Это подождет. Странная энергия пронизывала ее. Что, если кто-то их подслушал? Ваня напомнила себе, что нужно бы дышать.

Двойные двери Развлекательного Центра Два были распахнуты настежь, голоса и музыка выливались на улицу. Внутри граждан, поделенных на команды, вовлекали в увеселительные мероприятия. То была насыщенная программа на целый день: гонки в мешках, скачки на трех ногах, метание колец, игры с мячом, танцы. Уже можно было разобрать звук старинного танцевального мотива: «Вот идет она и сеет, а фермер глаз не оторвет».

Вскоре подойдет время муниципального ужина. Детей, пришедших без родителей, рассадят среди других домохозяйств. Все встанут и споют «Песню первопроходцев», затем сядут есть. Дети станут всем рассказывать, чему они научились в интернате за неделю, их старшие выслушают и похвалят детей за усердие.

Ваня ступила внутрь и назвала служащему при входе свои имя и адрес. Она прошла в главный зал, не потрудившись повесить анорак в гардеробной. Зал был длинным и узким; через расположенные высоко вверху квадратные окна в комнату лился последний серый вечерний свет. Под каждым из окон висели плакаты с мудрыми изречениями Героев. Длинные столы в глубине зала уже были уставлены тарелками и приборами. От кухонных дверей до самой сцены в другом конце комнаты доносились ароматы кухни. В пространстве между сценой и столами танцевали вставшие в круг дети, а их родители стояли рядом и хлопали в такт себя по бедрам. Ваня постаралась найти себе место за столами подальше. Она мельком увидала Нину и Ивара, которые неловко играли со своими дочерьми среди толпы. Ваня позволила какофонии захлестнуть себя и спокойно просидела до времени достаточно позднего, чтобы стало приличным улизнуть.

—

Уже придя домой, Ваня нащупывала выключатель света, и тут ее нога с хлюпаньем во что-то угодила. От звука по ноге пронесся озноб. Ваня заставила себя очень медленно поднять ногу, и после включила свет.

Это все чемодан. Он спрятался из виду под кроватью, и она не помечала его несколько дней. Чемодан так износился, что текст на крышке почти стерся. Ване следовало утилизировать его, а теперь было уже поздно. Беловатое вязкое месиво, в которое он распался, растеклось почти на половину пола, оно прилипло к подошве Ваниного ботинка. И ничего, кроме ботинка, между Ваней и этой субстанцией. Она не знала, что будет, если прикоснуться к слизи, но если Ваня не начнет действовать быстро, это перекинется на другие вещи. Ваня отчаянно рванула шнурки и сбросила ботинок. Она ринулась вниз по лестнице и столкнулась с Ниной в гардеробной. Чтобы не упасть, Ваня схватилась за Нинины плечи, отбросив последнюю назад к входной двери.

— Что? Что случилось? — вскрикнула Нина.

— Не ходи наверх, не ходи наверх! — Ванино сердце судорожно колотилось о ребра. — Там на полу слизь!

Нина медленно выдохнула через нос.

— Оставайся здесь. Я позову уборщиц.

Ваня села на ступенях лестницы. Вошел Ивар; он был один. Он взглянул на нее, а потом выше, на лестницу. Ваня покачала головой, и Ивар сжал губы, а потом отправился на кухню.

Вернулась Нина, ведя за собой двух уборщиц в желтых комбинезонах. Они несли лопаты и ящики. Нина отвела Ваню на кухню, чтобы уборщицы смогли пройти.

Нина жестом показала Ване сесть рядом с Иваром и налила ей чашку холодного кофе.

— Девочки уже в интернате? — произнесла Ваня — просто чтобы разбавить молчание.

— Нам здесь нельзя без уверенности, что мы пометили вещи, — сказала Нина.

Ваня уставилась в чашку.

— Это был старый чемодан.

Нина фыркнула:

— Тогда тебе должно было хватить соображения утилизировать его.

— Мне жаль. Я не думала, что это случится так скоро.

— Может быть, в Эссре все по-другому, — сказал Ивар. — Скажем, можно там позволить себе быть чуточку небрежной. Я имею в виду — потому что вас там больше. Больше людей, которые могут помечать вещи.

— Здесь это не работает, — вставила Нина.

— Я поняла, — сказала Ваня. — Пожалуйста, простите меня. — Она подтянула босую ногу себе на колено и согрела ее в руках.

Они молча сидели над своими чашками. Уборщицы несколько раз спускались и поднимались по лестнице. Со третьего этажа доносился скрип и скрежет. В конце концов на кухню заглянула с потным лицом одна из уборщиц.

— Мы закончили, — сообщила она. — Оно почти не расползлось.

— Расползлось? — воскликнула Ваня.

Другие посмотрели на нее.

— Она из Эссре, — пояснила Нина после краткой паузы.

— А-а, — сказала уборщица. — Эй, помните это — ПОЧА-УЧА?

— Помечай часто, утилизируй часто, — машинально откликнулась Ваня.

— Здесь это значит — часто. Или оно расползется. А вы приглядывайте за ней, ага? — Уборщица помахала им и вышла.

— Ну, что. — Ивар отодвинул свой стул. — Пойдемте тогда, посмотрим, что к чему.

Угол, где стояла кровать, пустовал. Инструменты уборщиц оставили на полу длинные борозды. Ботинка Вани нигде не было видно.

— Это такое «почти»? — сказала Ваня. Она сделала шаг в комнату. Ступню без ботинка покалывало.

Ивар издал короткий смешок.

— Оно всегда «почти».

Ваня оглядела комнату. Будет довольно неуютно спать на полу. И так близко к месту, где все случилось.

— Ты можешь спать в моей комнате, — предложила Нина. — Завтра мы добудем тебе новую кровать.

—

Ваня раньше не бывала в комнате Нины; дверь всегда была закрыта. Комната выглядела аскетичнее и строже, чем по ее догадкам. Безукоризненно заправленная кровать, шкафы закрыты, никакого стола. На стене висел плакат со старинным вечерним стихом:

Ночь придет —

мы твердо знаем:

встретим прежний

мир с утра.

День придет —

мы твердо знаем:

нынче то же,

что вчера.

Нина разделась до зеленых трусов и ночной рубашки, которая удобно облегала ее плечи и предплечья. То были красивые плечи — широкие и округлые. Нина не носила бюстгальтера, ее груди свободно двигались под ночнушкой. Ваня отвернулась и сняла с себя верхний слой одежды, аккуратно сворачивая и укладывая ее. Она боялась обернуться.

— Придется лежать на боку, — сказала Нина. — Спать на спине — не хватит места. — Она уже устроилась в постели, лицом к стене.

Ваня скользнула под одеяло рядом с Ниной и уставилась в комнату.

— Ты не сердишься? — спросила она.

— Я это пережила давным-давно, — пробормотала Нина. — Но если ты утянешь на себя одеяло или будешь храпеть… Вот тогда…

— Мне все равно очень жаль.

— Или станешь еще извиняться. Вот тогда…

— Прости, — сказала Ваня, прежде чем смогла остановиться.

Нина лягнула ее.

— Последнее предупреждение. Доброй ночи.

Ваня слышала, как становилось глубже и замедлялось Нинино дыхание, слышала шелест простыней, когда у засыпающей Нины подрагивали ноги. День был долгим и заснуть не должно было представлять труда. История с чемоданом вымотала, а делить кровать она привыкла. Но тепло, исходящее от Нининой спины, было таким осязаемым. Оно шло вниз по Ваниным ногам, и подошвы ее стало покалывать. Ваня отстранилась, оставаясь к Нине как можно ближе, и все же не касаясь с ней спинами. Она долго лежала без сна.

ВТОРАЯ НЕДЕЛЯ

—

ПЕРВОДЕНЬ

Ваня проснулась, лежа на спине, на щеке чувствовалось Нинино дыхание. Она открыла глаза и успела уловить, как Нина быстро закрывает свои… Нина лежала на боку, прижав руки к груди. Один из ее локтей задевал Ванино плечо, колено касалось бедра Вани. Две точки соприкосновения обжигали ее кожу сквозь слои ткани. Ваня снова закрыла глаза и не двигалась. Наконец Нина вздохнула и села. Она соскользнула с изножья кровати на пол, где принялась искать носки.

— Носок, носок, туфля, туфля. Брюки, рубашка, — бормотала она над одеждой, подбирая предмет за предметом. — Брр. Холодно. С добрым утром!

— С добрым утром. — Ваня потянулась. Тело болело, как будто она пролежала в напряжении всю ночь.

Нина открыла гардеробный шкаф и вынула пару ботинок.

— Вот, мои запасные. — Она поставила их у кровати.

— Большое спасибо, — промямлила Ваня.

— Забирай их. Пусть хоть кто-то пользуется, так будет лучше.

Ваня оставалась в постели, пока Нина не оделась и не спустилась на кухню. Она вылезла из-под одеяла и подобрала со стула свою аккуратно сложенную одежду. Ботинки оказались на размер больше, но ходить в них было можно. Ее руку и ногу покалывало там, где ее тело соприкасалось с Нининым. Если сегодня новую кровать не доставят, то вечером им придется снова делить постель. Поначалу она не узнала ощущения, которое вспыхнуло у нее ниже живота. Это было так давно.

На кухне Улла наливала в чашку темный терпкий кофе.

— Доброе утро. — Она одарила Ваню легкой улыбкой.

— Доброе утро, — ответила Ваня.

— Еще одно происшествие, а? — Улыбка Уллы превратилась в странную усмешку.

— Мне жаль, — сказала Ваня. — Правда.

— Вы больше не в Эссре, моя дорогая! — погрозила ей Улла.

— Я знаю. Простите.

— Не извиняйтесь. С этим все. — Улла помедлила. — На что это походило?

— Что «на что походило»?

— Когда чемодан растворился. На что это походило?

Ваня пожала плечами.

— Вообще ни на что особенно не походило. Просто… густая жижа.

— Я думала — вы исследовательница.

— Что вы хотите сказать?

— Я бы ожидала определенной любознательности, — ответила Улла. — Хорошему исследователю все интересно. Даже то, что может показаться ужасающим.

— Я любознательна, — сказала Ваня. — Но не собиралась стоять там и глазеть.

— Что же, — проговорила Улла, — вот то, в чем мы отличаемся. Я бы воспользовалась шансом понаблюдать.

— За чем понаблюдать?

— Как оно себя ведет, — медленно сказала Улла.

Что-то в ее глазах заставило Ваню вздрогнуть.

— Итак, — сказала Улла совершенно другим голосом, — вы и у меня тоже хотели взять интервью? Нина сказала, что вы, возможно, захотите поговорить со старым доктором.

— Я дам вам знать, — сказала Ваня. — Сейчас мне нужно писать отчет.

— Пишите, — ответила Улла. — Вы знаете, где меня найти.

—

Завершение следующего короткого отчета заняло некоторое время, потому что Ваню продолжали отвлекать воспоминания о Нине и ее тепле на спине, но наконец это было сделано. Ваня вложила отчет в конверт вместе с первыми записками. Коробка, которую она принесла из аптеки, была достаточно велика, чтобы вместить все образцы продукции и конверт. Кроме того, она была еще и достаточно легка, чтобы Ваня могла в одиночку отнести ее в почтовое отделение рядом с вокзалом, что Ваня и проделала. Клерк проинформировал ее, что поезд из Эссре уже подходит для погрузки-разгрузки, и пристроил Ванину посылку на одном из поддонов, отправляемых на перрон.

Ваня вышла на платформу. Пути уходили на юг прямой линией, пока не исчезали, поднявшись на невысокий холм. Поезд спускался с холма, и рельсы издавали свербящий звук, от которого у Вани встопорщились волоски на шее. По мере приближения поезда шум становился все громче; когда поезд, наконец, прибыл на платформу, шум стал таким громким, что Ване пришлось закрыть уши. Поезд был сделан из хорошего металла, который не заменялся с тех пор, как прибыли первопроходцы, поцарапанного и истертого, много раз перекрашенного. Часть краски на пассажирском вагоне пузырилась и отслаивалась, как от сильного жара. Когда Ваня видела вагон в последний раз, такого не было. Что-то там, должно быть, произошло. Все знали, что мир за пределами колоний опасен, но комитет никогда не вдавался в детали. Ваня думала о том, как сама ехала в маленьком вагончике, не ведая о мире за пределами защитной оболочки поезда, и о том, кто или что могло сделать что-то подобное с поездом из хорошего металла.

—

Аматкинский Интернат Три насчитывал сто семнадцать обитателей в возрасте от шести месяцев до пятнадцати лет. Директор Ларсбрис’ Олоф не возражал против неожиданного визита Вани; он был счастлив показать ей здание и рассказать о здешних гигиенических порядках. В воздухе жилой зоны дома стоял насыщенный запах виниловых матрасов и мыла — был банный день. Дети сидели рядами в длинных ваннах, утопленных в подвальные полы, и каждый оттирал спину сидящего перед ним. Тем, кто оказался в конце ряда, оттирал спину старший брат или сестра. Вечно устраивались гонки, чтобы не оказаться в конце ряда: старшие всегда терли слишком сильно, стремясь отыграться за то время, когда они были маленькими сами и им насаживали синяков их старшие.

— Атопическая экзема, угри, перхоть, — говорил директор, проводя Ваню обратно наверх. — И грибковые инфекции. Вот мы здесь с чем имеем дело. Мы могли бы использовать что-нибудь более эффективное против перхоти. Мыло для волос, которое у нас есть, не годится — оно только сушит и заставляет зудеть кожу головы. Наверное, сделано в Эссре. Понятно, что они никогда здесь не были и понятия не имеют, что здесь за климат. Без обид.

Ваня рассмеялась. Смех должен был означать: «не правда ли, из какого жуткого места я приехала».

Они перешли к классным комнатам. В трех залах — по одному на каждую возрастную группу — на длинных скамьях лицом к учителю сидели ученики. Из дверей двух залов доносился только приглушенный голос преподавателя, читающего лекцию, но из третьего послышалось пение хора. В Интернате Три наверняка были одаренные ученики или опытный педагог, потому что от мелодий, выскользнувших сквозь щель в двери, у Вани защипало в глазах. Там пели вариацию на тему «Песни первопроходцев» в замедленном, до почти неторопливого, темпе. Опираясь на сильный четвертый голос, третий и второй голоса сплелись в диссонансе, который был не совсем диссонансом, и над ними первый голос поднялся до высоких нот, которые каким-то образом проникли к Ване сквозь ухо в горло, не давая дышать. Боль не утихала, пока Олоф не увел ее за угол и из пределов слышимости.

Ваня лишь наполовину прислушивалась к рассказу Олофа об интернатской кухне и соблюдении там гигиенических предосторожностей. Когда тот закончил, она поблагодарила его за экскурсию и покинула. Ваня выбрала путь, который привел ее к классам. Пение стихло. Несмотря на это, она на мгновение приостановилась — на случай, если они начнут петь снова. Вместо этого дверь распахнулась, и из нее высыпало три десятка детей старшего возраста. Они перебранивались, орали, как все подростки, толкались локтями и пялились на Ваню. Не было никаких признаков того, что кто-то из них только что участвовал в творении звука, настолько прекрасного, что он ранил. Ваня направилась домой с чувством, что из нее так или иначе устроили посмешище.

—

К вечеру кровать еще не прибыла. Четверо членов домохозяйства поужинали вместе; беседа состояла в основном из легкой болтовни Нины и едких комментариев Уллы. Ваня машинально отвечала на адресованные ей вопросы. Она поймала себя на том, что избегает взгляда Нины. Время отхода ко сну долго заставляло себя ждать. Они молча разделись. На этот раз Ваня осторожно подавалась назад, пока одна из ее лопаток не коснулась Нининой спины. Нина не отстранилась, но и ближе не подвинулась.

—

Отчет 2: Заключение

Ниже следует краткое обобщение наблюдений, обследований и интервью, не вошедших в отчет 1.

Сотрудники клиники Аматки используют исключительно собственную продукцию коммуны. Старший врач, когда ее попросили выразить мнение о продуктах других производителей — таких, как «Первый Независимый Аптекарь Аматки», — ответила, что эти продукты появились недостаточно давно, чтобы оценить эффекты от длительного использования. Таким образом, руководство клиники не заинтересовано в новых продуктах.

Сотрудники грибных ферм Аматки выразили потребность в более щадящем стиральном порошке. Фунгициды в моющем средстве, используемом для их защитной одежды, вызывают у многих фермеров сыпь и шелушение кожи. Кожные реакции можно лечить с помощью кремов, но с прекращением лечения они возобновляются. Никаких других потребностей не высказывалось.

Мое общее впечатление по-прежнему таково, что, если не считать фермеров-грибников, при обсуждении инноваций и новой продукции возникает принужденная атмосфера. Создавать что-либо сверх муниципальных продуктов первой необходимости, похоже, было нелегко. Внедрение еще более новых товаров может представить большую трудность. Тем не менее, я продолжу свои исследования.

С наилучшими пожеланиями,

Бриларс’ Ваня Два

ВТОРОДЕНЬ

Книжные полки в библиотеке были переставлены, чтобы лакуны не так бросались в глаза. Евген сидел за столом и заполнял учетные карточки. Когда Ваня вошла, он поднял глаза и сдержанно улыбнулся. Он уже выглядел не настолько опустошенным.

— И снова здравствуйте, — сказала Ваня.

— Добро пожаловать обратно, — отозвался Евген. — Как у вас идет с номером семь?

— Очень нравится.

— Подержите пока стихи у себя. Они становятся все лучше с каждым перечитыванием.

— В прошлый раз я забыла их как следует зарегистрировать. — Ваня положила книгу на стол.

— Верно-верно. — Евген достал библиотечную карточку из кармашка под обложкой и что-то написал на ней.

— Вы читали что-нибудь из ее других стихов? — спросила Ваня.

Евген поднял взгляд.

— Каких других стихов?

Ваня замялась.

— Я слышала… Я слышала, что она писала и другие стихи.

Евген повертел библиотечную карточку в пальцах.

— Ничего такого не публиковалось, — сказал он в конце концов. — Кроме гимна.

— Гимна?

— Да. Но его не принято считать частью ее работ. — Евген пожал плечами. — Могу вам показать.

Он прошагал к стеллажу на другой стороне комнаты и вытянул тонкий буклет:

— Вот.

На буклете значилось «Книга песен лучших поэтов Аматки». Евген раскрыл его, перевернул пару страниц и протянул Ване. По форме это была речевка: солист затягивает, хор ему отвечает.

Мы избрали комитет

чтоб заботился о нас

Благодарны мы ему

за спокойствия дары

Благодарны мы ему

за надежные бразды

Благодарны мы ему

что указывает нам

Как нам жить

как нам жить

Мы за то благодарим

наших рулевых

Ваня взглянула на Евгена.

— Он кажется несколько… — начала она, — …саркастичным?

Евген натянуто улыбнулся.

В комнате воцарилась неловкая тишина. Несколько раз Евген, казалось, собирался заговорить, но останавливал себя.

— Послушайте, — сказала в концов Ваня. — Я хотела поинтересоваться, нет ли у вас какой исторической информации о… о гигиеническом обиходе?

Евген моргнул.

— Гигиеническом?

— Да. Потому что здесь я, собственно, в командировке — от гигиенической компании. И я думала, что, может быть, у вас нашлись бы какие-нибудь книги или документы о вещах подобного рода.

Евген на несколько секунд уставился в пространство, затем сказал:

— Гигиена… нет, никаких книг нет. Но есть подшивки писем. — Он встал, обошел свой стол и направился к двери в дальнем конце комнаты. — Идите за мной.

Они пришли в длинную узкую комнату, почти что коридор. Полки, бегущие вдоль стен, были уставлены аккуратными рядами серых коробок. Ваня прошлась вдоль полок. На коробках не виднелось пометок «КОРОБКА» — только годы и тематика на шероховатой поверхности.

— Откуда взялись эти коробки? — спросила она. — Неужели?…

Евген кивнул:

— Хорошие коробки. Они здесь были с самого начала.

Он вытянул коробку и вручил ее Ване.

— Что это? — Ваня выпрямила руки, чтобы ухватить коробку получше.

— Письма и дневники. Кое-кого из людей, что пришли мне на ум.

— Вы знаете этот архив на память?

Евген потянулся за другой коробкой.

— Я сортирую все документы, которые поступают, когда кто-нибудь умрет. Все биографические тексты должны сохраняться.

— Но вы же не всегда здесь были, правда? Откуда вы знаете о них так много?

— Мне нравится читать. — Евген качнул своей коробкой в сторону двери.

Он поставил коробку на стол посреди библиотеки, Ваня поставила свою поверх той. Евген достал из кармана пару тонких перчаток и протянул ей.

— Как я уже сказал, письма и дневники, — сказал Евген и открыл первую коробку. — В этой письма некоего Кеттунс’ Даниэля. Он часто писал брату в Эссре о какой-то экземе, которой он болел. Его брат отослал письма сюда пару лет назад, после смерти Даниэля. — Он указал на другую коробку. — В этой — записи и письма первопроходцев. Некоторые из них упоминают о… э-э, телесных проблемах.

— Это ведь бумага, все это? — спросила Ваня. — Хорошая бумага?

— Она самая. И я не дам комитету ей завладеть. — Евген скорчил рожу. — Пока что.

— Это хорошо.

— У меня в термосе есть кофе, — сказал Евген. — Если вам вдруг захочется.

Ваня улыбнулась ему. Он осторожно улыбнулся в ответ и снова сел за стол. Потом слышался только скрип его карандаша по учетным карточкам.

Как и сказал Евген, Кеттунс’ Даниэль адресовал все письма брату, Викунс’ Тору в Эссре. Самое старое письмо он написал десять лет назад, последнему было три года. Даниэль писал примерно по письму каждые два месяца и почти исключительно о состоянии своего тела.

Дорогой брат!

Надеюсь, у тебя все хорошо. Здесь в последнее время дела обстоят тяжеловато. Экзема и все такое усиливается. Я как можно меньше умываюсь и натираюсь жирным кремом, но она продолжает распространяться. Врач говорит, что это не псориаз, но мне кажется, что это он и есть. Я читал об этом в библиотеке. Меньше купайтесь и продолжайте увлажнение, — вот что мне говорит доктор. Считается, что я должен принимать ванну только раз в две недели, а в остальное время просто протираться намыленным куском ткани. Врач говорит, что интимное мыло — самое лучшее, но мне не нравится запах. И потом, я должен пользоваться жирным кремом. Я его втираю и втираю, но только чувствую себя сальным. Крем всего лишь ложится поверх сыпи. Ну, хватит об этом.

Ваня перелистывала странички. Подробные описания гигиенических процедур Даниэля, его суждения о различных мылах и кремах, его размышления о себе. Он нигде не упоминал об ответах брата. Но с экземой неизменно становилось все хуже.

Что ж, я не знаю, что делать. Ничто не помогает. Эта корка экземы уже на обратной стороне коленей, на спине и на сгибах рук, она перешла мне на голову. Кожа кажется ломкой и болит, когда я ее трогаю. Короста на коже черепа чешется и шелушится. Врач говорит, что это может быть психосоматическая реакция. Он хочет сказать, что я истерик. Он не сказал «истерик», но я-то буквально слышу, что именно это он думает. Он спросил меня, как я себя чувствую. «Прекрасно, — сказал я, — если не считать экземы». Я не хочу туда больше возвращаться. Когда мне приходится показывать им все свои недостатки и болячки, я себя ощущаю таким маленьким. Вроде как я плакса. Мне почти жаль, что у меня не сломана нога или что-нибудь в этом роде, потому что тогда, по крайней мере, со мной было бы определенно что-то не так. Тогда они могли бы сказать: «у вас сломана нога», и ее поправить.

Даниэль перебрал различные методы лечения: его отправляли в клинику на цикл теплых грибных припарок. Он пробовал диету, из которой поочередно исключались грибы, корнеплоды или бобы. Ничего не выходило. Его суставы и мышцы начали болеть. Он писал все реже и реже.

Я просыпаюсь рано утром и просто лежу, не зная, что мне с собой делать. Я думаю о временах, когда мы были маленькими и играли на железнодорожных путях. Ты помнишь, как мы клали вилки и ножи на рельсы и ждали, когда поезд их расплющит? Мы прождали весь день. Никакого поезда не видать. Мы ошиблись с днем. Но ты говорил про то, чтобы однажды сесть в этот поезд, доехать через тундру до Эссре и стать там кем-то особенным. Надеюсь, ты стал кем-то особенным. Думал я и о другом. Другое воспоминание:

Остальная часть письма отсутствовала. Ваня пролистнула страницы. Письмо на дне коробки насчитывало нескольких коротких строк. Оно датировалось несколькими месяцами после предыдущего.

Теперь стало совсем тяжело. У меня больше нет работы. Говорят, я слишком болен, чтобы работать. Все, чем я занят — это сижу дома и смотрю в окно. Я думаю о тебе. Почему ты не ответил?

— Простите, — громко сказала Ваня. — Вы не знаете, что случилось с Даниэлем? От чего он умер? Потому что он ведь умер не от экземы, да?

— Я хорошо это помню, — отозвался из-за стола Евген. — Он лег под автоматический поезд. Люди об этом говорили несколько месяцев.

Ваня открыла следующую коробку, в которой лежали заметки, принадлежащие перу разных людей. Бумага была тонкой, часть листов — вовсе хрупкими. От документов пахло сухостью и плесенью одновременно. Она листала журналы записей, письма, немногочисленные дневники. Большую часть составляли письма. Кое с чем Ване повезло: инженер в письмах обсуждает с коллегой разработку продукции коммуны, врач в дневнике прохаживается по чрезмерному использованию мыла. Через какое-то время она заметила у своего локтя чашку с кофе. Дневник врача внезапно обрывался, последнюю треть вырвали.

Нижнюю треть коробки заполняли письма от некоей Дженни. Дженни была первопроходцем — не только заселяла Аматку из Эссре, но и родилась с той стороны, до колонизации. Она детским размашистым почерком писала письма матери.

Из первого письма Ваня узнала, что мать Дженни не участвовала в колонизации. Дженни все равно ей писала, чтобы сохранить о ней память. Она подробно описывала колонизацию, рисуя свою жизнь: долгие поездки на неудобных сиденьях в вагонах, которые ломались один за другим; временные лагеря; «упорный умственный труд» по строительству Аматки. Ниже этого специфического упоминания страницу просто разрезали пополам. Когда письмо продолжилось, Дженни жаловалась на отсутствие вещей первой необходимости и на то, что им приходилось месяцами обходиться без элементарной гигиены и медицинских припасов.

Я так устала стирать прокладки для месячных. Я устала от прокладок из ткани и неприятного запаха у людей изо рта. Было бы так замечательно хоть раз попользоваться одноразовой прокладкой или — о роскошь — тампоном! И почистить зубы.

Ваня приметила слова «одноразовая прокладка». В этом письме тоже не хватало нескольких страниц. Наконец она встала, чтобы размять спину. В животе ощущался смутный дискомфорт. Она, должно быть, проголодалась.

— Нашли что-нибудь? — спросил из-за стола Евген.

— Да, довольно много. Но в некоторых местах не хватает страниц.

— Это значит, что их отредактировали.

— Отредактировали?

Евген откашлялся. У Вани опустились уголки рта. Евген посмотрел на нее и кивнул. Снова наступила тишина.

— Это ваша работа? — спросила Ваня.

— Да. По крайней мере, когда поступают новые материалы.

— Тогда вы знаете, что в них говорилось.

Он снова прокашлялся.

— Иногда мне думается… — начала Ваня, глядя на Евгена.

Если она его неверно истолковала в последний приход сюда, это могло плохо кончиться. Она собралась с духом и продолжила.

— Иногда мне думается, что было бы неплохо узнать, можно ли было выбрать другой образ жизни. Если бы можно было узнать, что на самом деле произошло раньше. А потом составить собственное мнение.

Евген встретил ее взгляд. Он собирался ответить, и тут в гардеробной хлопнула дверь. Он немедленно начал складывать бумаги обратно в коробки. Пока новый посетитель расспрашивал Евгена о биографических описаниях, Ваня выскользнула за дверь.

—

Кровать не привезли. Они лежали спиной к спине. Если Нина находила это неудобным, то она этого никак не показывала. Если ей нравилось делить постель — этого тоже не было заметно. То, что она разглядывала Ваню в то первое утро, вероятно, было совпадением. Ваня лежала без сна, чувствуя тепло тела Нины там, где они соприкасались, пытаясь успокоиться размышлениями о том, что ей запомнилось из «О Теплице 7».

Было что-то эдакое в языке Берольс’ Анны, как будто она понимала и слова и предметы гораздо глубже, чем кто-либо иной. Стихи были не просто рифмами-пометками или описаниями окружающего. У Вани родилось ощущение, что теплицы более не нуждаются в пометке, настолько окончательно слова Берольс’ Анны закрепили их форму.

ТРЕТЬЕДЕНЬ

И снова Улла мгновенно открыла дверь, словно поджидала с другой стороны. Она провела Ваню в свою комнату.

— Присаживайтесь, — сказала Улла. — Я вам достану чего-нибудь выпить, иначе выйдет невежливо.

Ваня подождала, пока Улла вытаскивала из своего шкафчика бутылочку и две чашки. Наконец та села и плеснула из бутылки по чашкам. Это было вино с кисловатым букетом, которого Ваня не узнала.

— Что это? — спросила она.

Улла подмигнула ей.

— Добрая штука. Ну, приступим, спрашивайте меня.

— Действительно. — Ваня подобрала блокнот и ручку. — Саролс’ Улла Три, доктор на пенсии. Ваша специализация?

— Врач общей практики, — отвечала Улла. — На пенсии пятнадцать лет.

— И чем вы занимаетесь сейчас?

— Жду смерти или лучших времен.

Ваня оторвала глаза от блокнота.

Улла подняла свою чашку и усмехнулась.

— Еще я гремлю своей таблетницей в оздоровительной палате вместе с другим старичьем.

— Итак. — Ваня прокашлялась. — Вы помните, как познакомились с новыми средствами гигиены?

Улла засмеялась.

— Да, средства гигиены. Конечно. Да, я помню. Мы все думали, что это глупо. Все поголовно пользовались собственной продукцией коммуны, а потом появились эти две новые компании. И будут еще, насколько я понимаю. Из Эссре?

— По идее — да.

— Но, знаете ли, нет никакой разницы. — Улла налила себе еще вина. — Новые производители, новые этикетки. Пакость, из которой они все делают, в точности та же самая.

— Это совершенно неверно, — осмелилась возразить Ваня. — Использование, помимо прочего, экстракта пластинчатых грибов…

— Экстракта пластиииинчатых, — передразнила Улла. — Ну конечно же. А главный ингредиент какой?

— Ну… мыльная основа. И кремовая основа.

Улла приподняла бровь.

— А из чего они сделаны? Потому что экстракты грибов и бобовые масла — далеко не всё.

— Они… — не сдавалась Ваня. — Они поступают с заводов в Одеке.

— Это верно. — Улла похлопала Ваню по руке. — И что же они производят на заводах в Одеке? Что за субстанцией они пользуются, чтобы сделать все, что у нас есть, вплоть до последней чашки?

Ваня сглотнула.

Улла колко ей улыбнулась.

— Разве не странно, когда человек так пугается, когда, скажем, чашка распадается в вязкую жижу? А в следующий миг он весь натирается чем-то, сделанным из той же жижи.

— Это не одно и то же! — запротестовала Ваня. — Это… кремовая основа. А то… оно…

— Вы знаете, что это. Все, что выходит с заводов в Одеке, сделано из одинаковой дряни.

Все смешалось, словно чашка перед ней начала оплывать, а стол внезапно провисать.

— Стол, — рефлекторно пробормотала Ваня, — чашка.

— Именно! — сказала Улла. — Вы знаете, как это работает. Все знают, как это работает.

— Зачем вы со мной так? — В горле у Вани стоял кислый привкус.

Вновь едкая улыбка.

— Затем, что нахожу это забавным. Ведь так забавно, когда вы прекрасно знаете правду, и при этом приходите сюда и пытаетесь делать вид, как будто ваши… эксперты, или как их там зовут, что они делают что-то такое, что взялось не оттуда же, откуда все остальное. Столы и чашки. Крема, одежда и… чемоданы. — Последнее слово прозвучало уже шепотом.

— Вы сами сказали — все знают. — Ваня отодвинулась вместе со стулом.

Улла смотрела на нее не мигая.

— Но разве вы ни разу не полюбопытствовали? — спросила она. — Если просто изменить согласную или… оговориться. Лишь раз. — Она указала на Ванину чашку. — Нож, — прошипела она.

Слово как ножом ударило Ване в уши. Она не могла оторвать взгляда от чашки. Та сохраняла форму.

Улла рассмеялась:

— Смотрите, как вы напугались!

— Я могла бы… я могла бы сообщить о вас. — Ваня поднялась на ноги и отстранилась от чашки.

— Давайте. Только не стойте как идиотка. Идите и сообщайте. — Улла взяла чашку Вани и поднесла ее к губам. — Только не думаю, что станете.

— Отчего же нет?

Улла посмотрела на Ваню поверх ободка чашки.

— Оттого, что я думаю, что кое-кто, дающий двум своим вещам раствориться в течение всего лишь одной недели… может быть не слишком в восторге от порядка вещей, если вы понимаете, о чем я. — Она прихлебнула вина. — Кроме того, разве вы не слышали? Я стара и не в своем уме.

—

Ваня провела день в своей комнате за столом, завернувшись в пуховое одеяло. Все, что ей было видно из окна, — это крыши и за ними обводы теплиц. Перед ней лежала раскрытая «О Теплице 7», наполненная уютными описаниями мира, успокаивающими все сильнее с каждым разом, как она их перечитывала. И все же слова Уллы не оставляли ее: «кое-кто, дающий двум своим вещам раствориться в течение всего лишь одной недели, может быть не слишком в восторге от порядка вещей». Похоже, что и Улла не слишком в восторге. И если судить по тому гимну и рукописным стихам, то и Беролс’ Анна тоже. С ней было связано больше, чем стихи о теплицах и несложная эпитафия в учебнике истории. Улла что-то знала. И чего-то хотела. Чего — вот вопрос.

ЧЕТВЕРТОДЕНЬ

— Дистиллят Номер Один, сорок шесть об.% спирта. Изготовлено из репы, — вслух прочла Ваня.

— Самый популярный спиртной напиток в Аматке после Дистиллята Номер Четыре, — пояснила Нина. — Среднее потребление три целых семьдесят пять сотых литра на человека в год.

— Откуда ты знаешь?

— Оттуда, что у меня есть больные с циррозом печени. Вокруг полным-полно цирроза.

— В Эссре — два с половиной литра, — сказала Ваня.

— А ты откуда это знаешь?

— Писала брошюрку о воздержании. — Ваня протянула ей чашку.

Нина фыркнула и налила Ване снова. Стоял полдень. Где-то час назад Нина пришла домой и с гулким стуком поставила на стол бутылку: «У меня завтра выходной. Давай выпьем».

Этим и занялись. Нина сварила крепкий кофе и долила в чашки столько дистиллята, что от поднимающегося пара у Вани пощипывало в ноздрях. Ликер был жестче, чем в Эссре, и заставлял расходиться по груди резкое тепло. Нина с порозовевшими щеками рассказывала истории про пациентов с нелепыми травмами.

У Вани потихоньку расслаблялись плечи. Самой ей рассказать смешного было нечего, но она наслаждалась, слушая Нину.

— Так славно видеть, как ты смеешься, — заметила Нина.

Ваня вспыхнула.

— Что, а обычно я не смеюсь?

Нина покачала головой.

— Нет. И это просто обидно, потому что у тебя все лицо начинает светиться. Ты все время такая серьезная, в тревожных морщинках.

Ваня поскребла ногтем этикетку на бутылке.

— Может, и так.

Нина протянула руку и остановила ее беспокойные пальцы:

— Эй. Что с тобой приключилось?

— Что ты имеешь в виду — «со мной приключилось»?

— Сама знаешь — когда мы были в клинике. В фертильном отделении.

— А. Это.

— Не хочешь выговориться?

— Там не о чем особо говорить.

Нина взяла бутылку и смешала им по новой порции кофе с дистиллятом.

— Со мной это тоже было, — сказала она. — До того, как у меня появилась Тора. Мы с Иваром занимались осеменением дома, знаешь, одной из этих мерзких штуковин…

— Осеменением? — спросила Ваня. — Я думала, вы…

— Что? Нет-нет, — засмеялась Нина. — Ты еще не задумывалась, почему у нас отдельные комнаты?

— Я думала, это для того, чтобы было меньше пустого места.

Нина снова рассмеялась и покачала головой.

— Нет-нет-нет. Знаешь, мы лучшие друзья со времен интерната. Мы всегда жили вместе. Просто практичнее было сделать пару детей вместе, вместо того, чтобы стоять в очереди в клинике или пытаться подцепить кого-нибудь в центре досуга.

— Понятно. — Ваня вновь принялась ковырять бутылочную этикетку.

— Как бы то ни было… мы уже довольно долго старались с этим шприцом. И тогда я подумала, что наконец-то сработало. Но у меня почти сразу случился выкидыш. Это было ужасно.

— Но почему? — тихо спросила Ваня. — Что в этом было ужасного?

— Потому что я надеялась, понимаешь? И потому что хотела иметь детей и, ну, внести свой вклад. Сделать от себя для коммуны. Что мне по способностям, так? — Нина пожала плечами. — Но потом появились Тора и Ида. Наверное, я пытаюсь сказать, что в следующий раз все может пойти лучше.

— Следующего раза не будет, — сказала Ваня. Она прихватила край этикетки большим и указательным пальцами и потянула за него. — Они сдались. Ничего не вышло.

Нина вздохнула.

— Очень жаль это слышать.

Ваня отодрала уголок и катала его в пальцах. Она допила свой напиток.

— Но дело не в этом.

— Тогда в чем дело? — Нина склонила голову.

— Я вот что имею в виду. Что, если кто-то не хочет? — Слова, казалось, выговаривались сами по себе. — Если кому-то не хочется иметь детей. Он ждет и вроде как надеется, что может обойтись без этого. А потом этому человеку исполняется двадцать пять лет, и начинаются вопросы, и они заводят его в комнату к консультанту, который объясняет, что это долг каждого перед общиной, и, наконец, этот кто-то уступает, идет в фертильное отделение и пожимает руку какому-то жалкому мужчинке, которому приходится мастурбировать в чашку, чтобы докторам было чем оплодотворить этого самого человека, и человек сдается и упирается ногами в подножники гинекологического кресла, потому что вынужден. Нет. Выбора. — У нее не было слов. Она закрыла лицо руками.

Нина встала со стула и пересела к Ване. Она без слов привлекла ее к себе и обняла.

Какое-то время спустя Ваня выпрямилась и утерла лицо рукавом рубашки.

Нина положила руку Ване на колено.

— Мне так жалко тебя, Ваня, что ты страдаешь. Мне правда жалко. Но мы оба знаем, почему так устроено. Это для того, чтобы мы выжили.

Ваня встала. Комнату слегка покачивало из стороны в сторону.

— Я ухожу.

Она поднялась в свою комнату и затолкала в саквояж пару покрывал. На выходе она заглянула в кухню. Нина сидела, подперев рукой подбородок, и снова подливала себе в чашку.

—

Сырой озерный воздух освежал, хотя окружающее все еще оставалось отстраненным. Ваня брела на север вдоль берега. Тундра, лишайник, трава. Она подошла к полоске земли, где группа валунов дала укрытие от ветра и место, чтобы сесть. Ваня расстелила покрывало и уселась, прислонясь спиной к одному из больших камней. Сгущались сумерки. На пляж медленно набегали волны. Плеск воды о камень был непривычен и одновременно успокаивал. Глаза немного растравило от слез и алкоголя. Ваня завязала уши шапки под подбородком, прислонилась головой к камню и прикрыла глаза.

Они всегда были участливы. Доктора, медсестры, техники. С неизменной вежливой заботой провожали ее в комнату, констатировали, что пора, осматривали. Медсестра держала ее за руку и мягко вдавливала ее плечи обратно в кресло, когда Ваня паниковала. Они пытались утешить ее, приговаривая, что нервничать — это нормально, что она такая хорошая девочка, пока пытались подсадить внутрь нее маленького паразита.

Звук шагов заставил Ваню снова открыть глаза. Стало темнее, и волны успокоились. В нескольких шагах от нее кто-то стоял. В тускнеющем свете было трудно различить черты лица, но очертаниями фигура походила на старуху в комбинезоне. Она держала за конец что-то, похожее на палку или трубку, которую она погрузила в воду. Женщина поворотилась. Было слишком темно, чтобы разглядеть ее лицо. Она кивнула Ване и отвернулась к озеру.

Когда вода побелела, старуха подняла руки так, что конец той штуки, что она держала, свисал как раз начинаясь у ее подбородка. Женщина уперла локти в живот и так и оставалась стоять, пока вода не замерзла. Ваня старалась держать глаза открытыми, но сонливость превозмогала. Пару раз ей удалось поднять веки. Женщина все еще недвижно оставалась на месте.

Когда Ваня в последний раз сумела приоткрыть глаза, то все, что она увидела — женский силуэт на фоне света из теплиц Аматки; озеро лежало спокойным черным простором, неотделимым от ночи. Женщина глубоко вздохнула и приложила губы к предмету, который держала в руках. Ваня скорее почувствовала, чем услышала вибрирующую во всем ее теле ноту. Так продолжалось довольно долго. Наконец звук утих. Старуха выпрямилась и вытащила трубку, которая заканчивалась узкой воронкой. Женщина вскинула трубку через плечо и ушла.

Между покрывал было тепло. Полулежать в окружающих Ваню скалах оказалось уютно, если немножко сменить положение. Она откинулась назад, повернула голову и снова закрыла глаза.

Это случилось на рассвете. Раздалось что-то вроде нестройного хора флейт. Ваня повернула голову. По льду приближалась группа людей. Она не могла разобрать, кто это; их очертания колыхались, словно в мареве. Она так устала. Ванины глаза снова закрылись.

Пляж купался в утреннем свете. Должно быть, она проспала, несмотря на грохот треснувшего льда. У нее затекла шея, а когда Ваня встала, за нее принялось похмелье.

ПЯТОДЕНЬ

Нина сидела на кухне за столом, обхватив голову руками. Просидела ли она там всю ночь или только что снова уселась, сказать было невозможно. Во всяком случае, бутылку с чашками уже убрали. Когда Ваня вошла, Нина повернулась к двери.

— Где ты была?

— У озера.

— Всю ночь?

— Всю ночь. Я заснула.

— Как можно быть такой дурой? — Нина поднялась. — Ты вот просто так уходишь и не возвращаешься. Тебе кажется, это честно? — Она встала вплотную к Ване, ухватив ту за плечи. — И нельзя запросто оставаться там на всю ночь. Так и пропадали люди, Ваня.

Ваня глядела под ноги. Нина отпустила ее плечи и потерла лицо.

— Прости, — сказала Ваня. — Я не думала, что ты будешь тревожиться.

Нина опустила руки и уставилась на Ваню.

— Ты точно дура.

Ваня вернула ей взгляд.

— Не понимаю.

— Да уж это ясно. — Нина взяла Ваню за руку и провела кончиками пальцев вдоль покрасневших суставов. — У тебя все потрескалось.

Она резко отпустила Ваню и ушла в ванную. Немного там порывшись, она вернулась с банкой в руке:

— Садись.

Сама Нина села рядом с Ваней, открыла банку и запустила в нее палец. Она взяла Ванину руку и легкими круговыми движениями начала втирать крем в суставы. Впитывающийся крем пощипывал Ване кожу. Руки Нины скользили по ее пальцам. Там, где Нина дотрагивалась до нежной складки между пальцами, по кисти Вани проходили легкие теплые толчки. Ванины мысли сузились до точки, где сходились их тела. Она протянула руку, и пальцы Нины коснулись тонкой кожи на внутренней стороне ее запястья. Ваня не осмеливалась поднять глаз.

Нина наклонилась так, что их лица чуть не соприкоснулись, так близко, что Ваня почувствовала тепло, исходящее от ее кожи. Потом Нинины губы коснулись уголка Ваниного рта. Нежно, и только раз. Она чуть отодвинулась.

Ваня потрогала место, куда Нина ее поцеловала. Оно почти пылало.

— Я и не думала.

И больше никаких слов. Вместо них она подалась вперед.

—

Позже, когда они, свернувшись клубочком, лежали в постели у Нины, Нинина рука обводила по краю Ванино лицо, а ее рукав щекотал Ване щеку, Ваня сказала:

— Что тебе снится по ночам?

Нина слабо улыбнулась и провела пальцами по Ваниным волосам.

— Ну, всякое. Снится Седьмодень и как я играю с девочками. Как я иду на работу. Или как я иду на работу голая. — Она подняла брови. — Или о том, как я голая с кем-то… вроде одной застенчивой красотки из Эссре. — Она хихикнула. — Ты покраснела!

— А вот и не покраснела.

Нина перестала смеяться, но кончики ее рта подрагивали.

— Я не хотела тебя смущать.

Ваня слегка улыбнулась и покачала головой. Она сделала еще одну попытку.

— Тебе когда-нибудь снилось что-то, чего нет — я имею в виду, что-то не из этих мест?

Нина застыла.

— С чего ты меня спрашиваешь?

— Просто поинтересовалась.

Нина перекатилась на спину и уставилась в потолок.

— Я думаю, каждому снится, — сказала Ваня. — Иногда.

— Не понимаю, почему тебе хочется об этом говорить.

Ваня замялась.

— Сама не знаю.

Нина взглянула на нее. Она вытянула руку и показала на плакат на стене. «День придет, мы говорим: он подобен всем другим»

— Сегодня подобно всем другим, — сказала она.

— Нынче то же, что вчера, — эхом откликнулась Ваня.

— Все, стоп. — Нина перекатилась обратно на бок и притянула к себе Ваню. Она была надежна, осязаема. Ваня погрузилась в ее сладко-пряный аромат.

—

Ее разбудила хлопнувшая входная дверь. Она взглянула на часы: было почти три. Рядом с ней лениво потянулась Нина.

— Мне нужно идти, — сказала Ваня. — Должна позвонить в четыре часа.

— Кому? Своей начальнице?

Ваня кивнула.

— Своего рода разбор результатов. Предполагается, что мне дадут новые задания на последнюю неделю… — Она помолчала. — Моя последняя неделя.

Нина обняла ее за талию.

— Останься подольше, — пробормотала она Ване в шею.

— Я действительно должна там быть в четыре.

— Нет, я хочу сказать — останься здесь. Брось эту работу. Останься здесь со мной.

— Ты именно этого хочешь?

— Я только что тебе сказала.

Ваня села.

— Мне нужно подумать.

— Мне не нравится, как это звучит. — Нина убрала руку.

— Нет, я имею в виду… — Ваня потеребила манжету своей рубашки. — Мне нужно подумать.

— Тогда я постараюсь не волноваться, пока ты думаешь. Давай, иди.

—

Ваня медленно шла вдоль улиц по спирали к центру. Скоро она сядет в поезд и отправится домой. Все будет как раньше: будут дни, выстроившиеся в идеальном единообразии — пойти на работу, пойти домой, пойти спать. По седьмодням она бы ходила в развлекательный центр и смотрела, как другие играют в игры и танцуют; день за днем, день за днем, как и всегда, пока она не выйдет на пенсию и не переедет в дом престарелых ожидать смерти. Без Нины.

Без пяти четыре, стоя у стойки администратора муниципального управления, напротив большого черного телефона, она приняла решение. Пока администратор рылся в бумагах с другой стороны стола, Ваня читала плакаты на стене.

— Четыре часа, — наконец сказал администратор.

Он поднял трубку, нажал кнопку и вручил трубку Ване.

Голос начальницы на другом конце линии звучал слабо и хрипло. До сих пор она была очень впечатлена работой Вани и пришлет ей в награду дополнительные кредиты. Она с нетерпением ожидет, когда Ваня вернется в Эссре и проведет презентацию своих результатов. Ваня проделала настолько выдающуюся работу, что ее можно использовать как модель для рыночных исследований в будущем. И заинтересуется ли она после этого поездками в Одек или Балбит, или предпочла бы остаться в Эссре?

— Нет, — негромко ответила Ваня. Так было правильно. — Нет. Я остаюсь здесь.

— Но ты не можешь так поступить, — заявила начальница. — Ты должна была представить презентацию. Это часть задания.

— Этого в моем контракте нет. В нем говорится, что я должна собрать и переслать информацию.

— Нет, но, конечно же, подразумевалось, что ты ее представишь. Как мы будем задавать вопросы?

— Все есть в отчетах. Добавить к ним почти нечего. Я скоро пришлю финальный отчет.

С мгновение на линии слышался только пустой треск.

— Не знаю, что и сказать, — сказала наконец руководительница. — Не ожидала такого.

— В моем контракте не говорится, — повторила Ваня, — что я должна делать что-то сверх того, чтобы провести исследование, а затем отправить вам отчеты.

— Но так заведено.

— Не для меня. И еще в нем не говорится, сколько я должна на вас работать. Вы только сказали потратить столько времени, сколько потребуется. И я потратила.

— Понятно. — Голос начальницы звучал до странного тихо. — Ты понимаешь, что осложняешь нашу работу, Ваня? То, что мы пытаемся сделать, непросто.

— Что же, пусть даже так, но я увольняюсь.

— Ты потеряешь свой бонус. — Голос сорвался на жалобные нотки. — И я не напишу тебе рекомендательных писем.

— Всего лишь кредиты. До свидания, — попрощалась Ваня.

— Ччерт, — сказала начальница.

Ваня положила трубку и глубоко вздохнула.

Администратор снял со стола телефонный аппарат и посмотрел на нее, вскинув брови. Было совершенно очевидно, что он подслушивал разговор.

— Я регистрируюсь для проживания. — Ваня вытащила свои бумаги из нагрудного кармана анорака. — И хочу подать заявление на работу.

На то, чтобы стать членом коммуны Аматки, времени потребовалось немного. Краткая форма, чтобы дополнить сведения, которые она дала по прибытии, форма заявки на перевозку всего имущества из Эссре, форма регистрации трудоустройства, в которой она перечислила свои навыки и трудовую историю. Администратор взял заполненные формы, проглядел их, а затем вытащил список из стопки бумаг на столе. Он сверил Ванин бланк трудовой регистрации со списком, кивнул, внимательно изучил его, а затем снова посмотрел на бумаги.

— Вы будете помощником здесь, в муниципальном офисе, — сказал он. — Это все, что есть в наличии. Потому что, как я заметил, опыта работы в сельском хозяйстве у вас нет.

— Нет.

— Вы приступаете в Перводень в восемь, работа до пяти, часовой перерыв в середине дня.

— Чем я буду заниматься?

— Административная работа. Мы все обсудим, когда вы начнете. Сейчас я занят.

Администратор уселся обратно за стол и демонстративно перевел взгляд на горы бумаг.

Ваня вышла на темнеющую площадь с гнетущим чувством. Может, она все сделала неправильно. Может, это было полное безумие. Она шла по сумеречным улицам вслед за усталой вереницей рабочих, возвращавшихся домой. Один за другим загорались уличные фонари. Холодный желтый свет обнажал морщинки и складки на лицах погруженных в себя людей вокруг Вани. Никто не встречался с ней взглядом.

Когда она добралась до домохозяйства — нет, домой — входная дверь приоткрылась. В гардеробной, скрестив руки на груди, стояла Нина. Она ждала. Ваня почувствовала, как ее лицо расплывается в улыбке. Нина улыбнулась в ответ, сначала осторожно, потом широко.

— Ты остаешься, — сказала она, когда Ваня оказалась в дверях.

Что-то у Вани в животе свело — и отпустило. Она кивнула.

ШЕСТОДЕНЬ

Ваня сидела за столом, завернувшись в пуховое одеяло. Она закончила свой последний отчет, в котором отмечала, что жители Аматки не выразили потребности в новых средствах гигиены, за двумя исключениями: гипоаллергенный стиральный порошок и мягкое мыло для волос против перхоти. Она завершала отчет заявлением об отставке.

Ваня посмотрела на только что дописанный отчет, встала, обошла комнату и снова села на сбившееся под бедрами одеяло. Добавить, в сущности, было нечего. Она поглядела на свои записи, сделанные во время встречи с Уллой: они пригодиться не могли. Их следовало бы немедленно утилизировать. Вместо этого она положила их в самый конец папки ЗАМЕТКИ. Ваня собрала страницы официального отчета и сунула их в коричневый конверт. Еще даже не наступил полдень. Она безучастно смотрела на конверт, пока ее не вернуло к действительности скомкавшееся под ногами одеяло, и ей не пришлось встать и расправить его. Легкий звук заставил ее обернуться. В дверях, наблюдая за Ваней, стояли Тора и Ида — неизвестно, как долго уже. На рубашке Торы виднелись пятна от еды, Ида стояла с открытым ртом.

Ваня попробовала улыбнуться.

— Привет.

Девочки без единого слова повернулись и убежали.

—

Детей привел Ивар. Ваня слышала, как он возится на кухне и разговаривает с ними. Улла тоже была там; с лестницы доносился звук ее резкого голоса, но что именно она говорила — Ваня расслышать не могла. Ваня подождала, пока Улла не вернется в свою комнату, затем спустилась вниз.

Ивар жарил что-то из холодильника. Дети сидели за столом и перешептывались. Когда вошла Ваня, они замолкли.

Ивар полуобернулся:

— Я слышал, вы остаетесь.

— Да. — Ваня замялась в дверях. Она не могла определить отношения Ивара.

Ивар снова повернулся к сковородке и кивнул:

— Это хорошо. Нина будет счастлива.

— А. Хорошо. — Ваня оставалась в дверях.

Тора с Идой вернулись к перешептыванию.

— Вы не сделали бы немного кофе? — после паузы добавил Ивар.

Молча поели. Ваня вымыла посуду и поднялась наверх. Немного поколебавшись, она постучалась в дверь Уллы. На этот раз Улла открыла не сразу. Она выглядела усталой и измученной; ее обычная улыбка пропала.

— Что у вас? — спросила она.

— Мне нужно задать вам вопрос, — сказала Ваня. — Могу я войти?

— Разумеется. — Улла сделала пару шагов назад.

Оказавшись внутри, Ваня понизила голос до шепота:

— Вы не были на озере прошлой ночью?

Улла приподняла бровь:

— С чего вы это взяли?

— Я там была, — ответила Ваня.

К Улле вернулась улыбка:

— Спускаемся ночью к озеру, а?

— Мне показалось, я видела кого-то, похожего на вас.

— Я слышала, вы выпили.

— Да.

Улла кивнула.

— И вы отправились на озеро, одна и в подпитии. Что именно вы видели?

— Ээ… — сказала Ваня. — Я видела, как некто… сунул трубку в воду… и дул в нее. И раздавался шум.

— Вы ведь понимаете, как все это звучит? — улыбнулась ей Улла.

Ваня выдержала ее взгляд.

— Я думаю, это были вы.

— И зачем бы мне это?

— С той стороны озера кто-то приходил.

Глаза Уллы вспыхнули на миг:

— В самом деле?

— Кто это был?

Улла, казалось, собралась что-то сказать, но через миг покачала головой:

— Вы очень любопытны, моя дорогая. И совершенно безрассудны. Думаю, вам следует задаться вопросом, во что вы влезаете.

— Итак, кто-то все же там был.

— Думаю, вам следовало бы оставаться трезвой. — Улла ей подмигнула. — А теперь идите.

Ваня вернулась к себе в комнату и оставалась там, пока в дверь не постучала Нина и не попросила помочь ей с обедом. За обеденным столом болтала с детишками Улла. При виде Вани она широко ухмыльнулась.

В конце концов пришел какой-то человек и принес новую кровать. В ту ночь Ваня спала в своей комнате: Нина делила кровать с одной из девочек. Ваня несколько раз просыпалась в тщетных поисках Нининого тепла. От новой кровати шел резкий заводской запах. Она уткнулась носом в рукав своей ночной рубашки и вдохнула аромат, впитавшийся в ткань от близости Нины. Это немножко помогло.

СЕДЬМОДЕНЬ

Ваня составила компанию Нине и Ивару, отправившимся в развлекательный центр; там Нина с Иваром вместе с девочками присоединились к хороводу. Вскоре половина народа в центре плясала одной длинной извилистой змейкой во главе с человеком в инвалидном кресле, который двигался зигзагами через зал. Те, кто не танцевал, ритмично хлопали в ладоши и хором подпевали. Ваня стояла у задней стены, за последним рядом скамеек. Шум толпы бил ее по ушам. Кто-то внезапно похлопал ее по плечу, и она дернулась. Это оказался Евген. Он наклонился ближе и сложил ковшиком руку у ее уха.

— Так приятно наткнуться здесь на вас. Как поживаете?

— Вообще-то прекрасно, — завопила в ответ Ваня. От того, что голос приходилось повышать, немного побаливало в горле.

— А ваше исследование?

— Ну, да. Тоже прекрасно, но я бросаю.

Евген нахмурился.

— Я хочу сказать, я бросаю компанию и остаюсь здесь, — сказала Ваня. — Мне дают работу.

— Вам дают что? — Евген подвинулся ближе.

— Работу! В офисе коммуны! Административную!

Евген взял Ваню за руку и отвел ближе к выходу, где шум не так оглушал.

— Так вы говорите, что собираетесь работать администратором?

— В регистратуре. Сортировать бумаги, раскладывать по картотекам и все такое.

Евген сжал губы и пристально посмотрел на нее. Он придвинулся еще теснее, обратив лицо к танцорам, так что казалось, будто он комментирует веселье.

— Слушайте. Вы кое-что сказали, когда в последний раз приходили в библиотеку.

Ваня кивнула и улыбнулась в сторону зала.

— Может статься, я вам покажу кое-что. Если вы в ответ поможете мне.

— Чем?

— Вы сами сказали. Вы ведь займетесь администрированием.

Евген неловко поерзал на месте и потер руки.

— Ну хорошо, — сказал он после минутного молчания. — Когда стемнеет, спускайтесь к озеру. Встретимся там.

— Сегодня?

— Сегодня. Пока все заняты. — Он отрывисто повернулся и вышел.

Ваня еще задержалась. Она даже пару раз встала в хоровод. Когда длинных столах появился ужин, она извинилась перед Ниной. Она устала, слишком много людей. Нина улыбнулась, подарила ей долгий поцелуй и ушла с дочерьми садиться за стол. Старшая девочка через плечо посмотрела на Ваню и впервые взяла маму за руку.

—

То, что осталось от Старой Аматки, находилось южнее, у линии воды. Из черного льда проступали части центрального здания — угловатая оболочка, которую почему-то не разобрали.

Евген встретил ее у пляжа и они молча зашагали в сторону руин. Немного не дойдя до здания, Евген остановился. Он был в наглухо застегнутом огромном пальто с толстым воротником, лицо обрамляла коричневая шапка-ушанка. Ваня огляделась. Конечно, Евген мог привести ее сюда для того, чтобы домогаться от нее признаний.

— Что это?

Евген глянул через ее плечо и обратно на Ваню.

— Вы кому-нибудь…

— Нет, но… — Ваня покосилась на тьму внутри руин. Ей показалось, что она видит какое-то движение в дверном проеме.

— Ваня, — выговорил Евген напряженным голосом. — Я решился вам довериться, потому что вы первый человек за долгое время, от которого я услышал хоть что-то похожее на сказанное вами в библиотеке. Может, вы просто хотите сообщить обо мне, но я… я готов рискнуть. — Он сделал паузу, чтобы перевести дух. — Если вы не понимаете, о чем я, или хоть чуточку не уверены, то уходите, и ничего тут не было. А если вы заявите на меня, я донесу на вас.

На этом у него кончился воздух; стоя напротив слабых огней колонии, он выглядел таким маленьким. Через мгновение Ваня поняла, что он напуган не меньше ее самой, если не еще больше. Она сняла рукавичку и протянула руку. После минутного колебания, сняв перчатку, он принял ее влажной и горячей ладонью.

— Хорошо. — Евген высвободил руку и вытащил из пальто пару ручных фонариков. Один из них он отдал Ване. — Идемте.

Дверной проем частично ушел в лед и им пришлось приседать, чтобы пройти сквозь него. Комната на другой стороне, размером примерно четыре на четыре метра, была совершенно голой. Ваня провела лучом фонарика по стенам. К шероховатой поверхности все еще липли хлопья зеленой краски.

— Здесь была регистратура, — сказал Евген.

Кое-где к стенам пристали обрывки плакатов — без текста, только изображения: голова в профиль, сжатый кулак, желтые лучи над пейзажем. Ваня направила луч под ноги. Лед был совершенно чистым; в полутора футах ниже виднелся голый, не считая нескольких разбросанных камешков, пол.

Дальше был еще один дверной проем, заваленный обломками обрушившегося потолка. Рядом с ним — лестница, которая вела на следующий этаж. Евген стал взбираться по ней, Ваня последовала за ним.

Строительство — или разборка — остановилось на втором этаже. От площадки наверху лестницы в разные стороны уходили два недостроенных коридора, левый обвалился сам в себя. Внизу Ваня разглядела почти засыпанную дверь в регистратуру.

Евген свернул в коридор справа и через пару метров остановился.

— Осторожнее тут. Пола нет.

Ваня подошла и встала рядом с ним. Пол обрывался во тьме. Она направила фонарик вниз. Там лежала остальная часть первого этажа, которой, если здание следовало стандартной планировке, полагалось быть холлом рядом со стойкой регистрации. Евген сел на край и скользнул вперед и вниз.

Заглянув через край, Ваня увидела, как он спускается по груде обломков обрушившегося пола, и последовала за ним. Масса толстых плит выглядела устойчиво. Евген ждал ее на льду. Он помахал ей и пошел в обход кучи, там прятался за обломками еще один дверной проем. Евген оттолкнул кусок бетона и залез на четвереньках внутрь.

Он снова выполз наружу с коробкой в руках, она выглядела как одна из тех, что в библиотечном архиве. Евген поставил ее на лед и уселся на бетонный обломок, который только что отодвигал.

— Присаживайтесь.

Ваня опустилась на кусок разрушенного пола.

— Сюда никто больше не забредет?

Евген покачал головой.

— Слишком близко к воде. Люди боятся озера. — Он снял с коробки крышку и отложил ее в сторону. — К озеру ходят только чудаки и самоубийцы. — Внутри коробки была еще одна крышка, ее он тоже открыл и подтолкнул коробку к Ване. — Их нужно было сдать в комитет для уничтожения, но я не смог этого сделать.

Коробку наполняла хорошая бумага, в основном исписанная от руки. Ваня сняла рукавички и подобрала первый лист. Бумага была хрупкой, но слова в свете фонарика различались отчетливо.

Поверишь ли ты, мама. Нам начали встречаться на улице кошки. Кошки и пара собак. Это забавно. Нам говорили, что в этом мире не нашли животных, по крайней мере, никого крупнее насекомых. Но мне кажется, что на днях я слышала звуки на кухне как от кошки. Признаться, в последнее время я много думала о ней. Я написала о кошке небольшой рассказ и нарисовала несколько картинок. Странно, что здесь нет животных. Без них кажется пусто.

Ваня признала детский почерк. Это был остаток письма Дженни, девушки, которая писала о том, как ей не хватает одноразовых прокладок. Та часть, которую, по словам Евгена, «отредактировали».

— Кошки… — сказала Ваня. — Собаки… что они такое?

— Животные. Такой тип организмов, относительно крупные. — Евген показал жестом на уровне колена. — В старом мире их держали в роли спутников. Некоторых из них люди ели.

При этом объяснении Ваня вздрогнула.

— Так их привезли сюда? В письме сказано, что она их видела на улице.

Евген покачал головой.

— Мне известно только, что первопроходцы не привозили совершенно никаких животных. Я читал, что они планировали привезти животных позже, но этого не случилось. Что-то им помешало.

— Но если они не привозили никаких животных…

Евген молча посмотрел на нее. Он указал на письмо.

Мне приснились дни, когда мы стерилизовали Сашу, и она две недели пряталась за диваном в гостиной. Я проснулась, потому что из кухни доносился шум: слабое постукивание, а затем царапающий звук, раз за разом. «Тук-шкряб, тук-шкряб».

Я встала с постели. Рауль все еще спал. Я вышла на кухню. Это была Саша. Я бы узнала ее где угодно — ее худое, скрюченное тельце, кривые лапки, ее вечно пыльный с виду мех. На шее у нее был воротник-протектор. Она прижала его конус к кухонному шкафу, как будто пыталась вывернуться из воротника. Затем конус соскользнул вдоль дверцы шкафа. «Шкряб». Саша снова поднялась и ткнула конусом в шкаф: «Тук».

Я позвала ее. «Иди сюда, Саша, иди сюда, милая» — сказала я ей. И она повернула голову и посмотрела на меня. И мяукнула.

Ты помнишь, какой смешной у Саши был голос? Она мяукала, как скрипучая игрушка. Она была такая крошечная, скрюченная и вздорная. Не слишком хорошая кошка, в общем-то. Но как раз из-за того, что она была такой мелкотой, я не могла удержаться и не полюбить ее. Что-то нас роднило. Ты помнишь, чтово дворе она всегда была на самом дне иерархии? Ей разрешали лежать на куче компоста и под мусорным баком. Все остальное разобрали другие кошки. Она сидела на куче компоста и ловила мух. Она никогда не давалась погладить. Но иногда, если долго сидеть совсем неподвижно и притворяться, что ее рядом нет, она подкрадывалась и сворачивалась у тебя на коленях.

Но я уклоняюсь в сторону от того, что произошло на кухне. Думаю, на самом деле ничего не произошло. Я позвала ее, она повернулась и издала звук. Звук не походил на кошачий. Это было какое-то блеяние, вроде овцы; нет, это не очень хорошее описание, но точнее у меня не выходит. Это был звук не от кошки. Это была не Саша, это создание вообще не было кошкой.

Ваня перевернула страницу, но обратная сторона пустовала. Если в письме были другие страницы, то они отсутствовали.

— Что это было? — спросила она.

— Животное?

— Да.

Евген долго смотрел на нее.

— Думаю, вы знаете.

Ваня сложила бумагу. Ее руки дрожали.

— Читайте еще. — Евген поперебирал ворох и что-то вытащил. — Вот. Это пишет фабричный инспектор.

Эти были страницы, вырванные из книги рапортов.

По прибытии контролер сразу направился в жилое помещение для сотрудников фабрики. Он не стал смотреть записей сотрудников в журнале, объяснив это тем, что обычно читал их перед сном. Судя по всему, контролеры используют журнал, чтобы оставлять сообщения друг другу. Контролер приготовил себе обед из консервов со склада, затем сделал предварительный осмотр фабрики, готовясь к основной проверке на следующее утро.

По словам контролера, сначала все выглядело в порядке. Сборочная линия начиналась в одном конце фабрики, где сырье заливалось в блендер. Готовый продукт паковался на другом конце фабрики, в сотне метров от начала.

Когда я спросил контролера, вызвало ли у него подозрение что-нибудь конкретное, он ответил, что отличался заводской звук. Слышались странные шумы, источник которых контролеру не удалось определить. Он сказал: «Они звучали как негромкое верещание». Контролер прошел по фабрике и проверил разные участки. Через некоторое время он понял, что шум идет от конвейерной ленты.

Он «стоял у конца ленты, где готовые тубы упаковывались в коробки для транспортировки. Они не хотели лежать на месте в своих ящиках. Все тюбики с кремом для лица № 3 издавали слабый тихий визг. Еще более громкий шум доносился из резервуаров с пастой, которую собирались разлить в формы. Каждый раз, когда пасту выдавливали в тюбики, я слышал стон».

Контролер последовал аварийному протоколу: он немедленно остановил производственный цикл, опечатал фабричные двери и телефонировал в офис, чтобы известить их об инциденте.

Что именно породило неисправность, мы выяснили из журнала записей: это контролер, посетивший фабрику неделю назад, чтобы пополнить запасы консервов в помещении для сотрудников. Страницы журнала были заполнены выдуманными фантастичными наблюдениями за работой фабрики и повторяющимися заявлениями, что машины живы и хотят производить потомство.

Продукцию утилизировали, фабрика помещена в карантин. В событии нет ничего необычного, и, по мнению администрации коммуны, для прихода условий в норму должно хватить года. После этого производство можно будет возобновить в обычном режиме. До тех пор мы будем использовать какой-нибудь завод из расположенных поблизости.

Ваня сложила бумаги обратно в коробку. Во рту появился кислый привкус.

— Несколько лет назад я состоял в комитете, — сказал Евген. — Меня сместили. Это долгая история, но как бы то ни было, мне предложили сложить полномочия добровольно в обмен на работу в библиотеке. Мне поручили задачу редактировать архивные материалы. — Он указал на коробку. — Я должен был утилизировать их. И я так и делал — поначалу. А потом больше не мог этого делать. Я желал знать. — Он взглянул на Ваню. — Теперь я доверил это вам. Вы желаете знать. Так мало людей желают знать.

Ваня молча сидела, упершись взглядом в коробку. Ее руки стали мерзнуть, она втянула их в рукава анорака.

— Мы — это и есть те, кто все создает. Все.

— Они выкачивают сырую жижу из земли в Одеке, — сказал Евген. — А потом на фабриках придают ей форму.

— И нам приходится постоянно говорить ей, что она такое. Или она обернется обратно жижей.

— Но дело не только в этом. Эта… кошка… откуда-то взялась.

— Они ее наговорили в реальность.

— Точно так же, как в Колонии Пять донаговаривались себе до уничтожения…

Ване при этой мысли стало немного дурно.

— Эта возможность может и не быть к худу, — продолжал Евген. — Если бы мы умели ее держать ее в узде. Или как-нибудь жить с ней в гармонии. — Он показал на бумаги. — Все начинается с того, что мы загоняем материю в форму, которую она не может удерживать. Если бы мы этого не делали, если бы мы могли научиться жить по-другому… Но у нас не выйдет, пока все эти знания держатся в тайне.

Евген поставил на место внутреннюю крышку коробки, затем внешнюю.

— Не знаю, насколько вы наслышаны, но пятнадцать лет назад мы потеряли сотню людей.

— Пожар в развлекательном центре?

— Не было никакого пожара. Была Берольс’ Анна. Поэтесса с циклом «Теплиц». Она ушла с группой последователей, чтобы основать новую колонию.

— И что произошло?

— Не знаю. Через некоторое время они отправили спасательную команду. Официально спасатели нашли всех мертвыми, а потом история снова поменялась — никто вообще не уходил. Даже членам комитета не сказали, что и как. Знали только спасательная команда и тогдашний Председатель, но теперь он умер. Во всяком случае, я думаю, что все наоборот. Полагаю, людям Анны удалось создать нечто новое. Настоящую свободу.

— Что заставляет вас так думать?

— Они не привезли с собой ни одного тела. Они сказали, что выкопали там братскую могилу, но я не верю ни единому слову. Никто бы не оставил там сотню тел, когда их можно переработать. Мы никогда не могли себе позволить подобного. — Евген глубоко вздохнул. — Еще я думаю, что теперь, когда комитет протянул руки к библиотеке… я думаю, что-то здесь затевается. Что-то масштабное. Думаю, что бы ни случилось с людьми Берольс’ Анны, комитет боится, как бы то же не произошло и здесь.

— Им для чего-то нужна хорошая бумага.

— Вот именно. Она для документов и книг, для пометки вещей, в конце концов. Это все определяет. И им ее нужно очень много. Никогда не встречал ничего подобного.

— Вы не можете разузнать?

— Вряд ли. Я больше не в комитете. Но вы бы могли. Вы сможете просмотреть архивы. Вы сможете разузнать, на что им вся эта бумага.

— И если я разузнаю…

— … тогда мы сможем вычислить, что они планируют.

Евген посмотрел Ване в глаза.

— И вы сумеете помочь мне найти информацию о том, что случилось с колонией Анны. Потому что, если они преуспели, мы должны этому научиться. И так мы сможем больше, чем просто выживать. Я имею в виду, как сегодня обстоят дела — мы живы, но что это за жизнь?

— Мы говорим о новых мирах, мы говорим о новых жизнях, мы говорим — отдаться, стать, — пробормотала Ваня.

— Что это? — спросил Евген.

— Это стихотворение, — ответила Ваня. — Берольс’ Анны.

— Я с таким не знаком.

— Оно было в книге, которую я нашла в квартире Уллы.

— А, — сказал Евген. — Хотелось бы ее почитать.

— Тогда вам придется поговорить с Уллой.

— Кто такая эта Улла?

— Доктор на пенсии, — сказала Ваня. — Она говорит, что в былые дни знавала Анну.

— Очень интересно, — произнес Евген. — Вам бы стоило побеседовать с ней еще.

— Я так и сделала, — ответила Ваня.

— Что она сказала?

Ваня замялась.

— Я сама не уверена.

Евген вгляделся в нее.

— Тогда возвращайтесь ко мне, когда будете уверены.

—

Когда Ваня вернулась домой, там было тихо и пусто. Ивар и Нина придут одни: детей всегда отводили из центров отдыха по седьмодневным вечерам, чтобы они могли начать неделю в своих кроватках в интернатах. Ваня заползла в Нинину постель и лежала без сна, пока не расслышала шаги на лестнице. Нина вошла в комнату, двигаясь как можно тише. Ваня услышала, как упала на пол одежда. Потом Нина залезла под пуховое одеяло. Она обняла Ваню за талию. От ее прикосновения по рукам и ногам Вани пошло тепло, расслабляя ее напряженные мышцы.

—

Ваня решила найти то место за Эссре, о котором рассказывал ей Ларс, и уже долго шла на восток — кажется, несколько часов. Сначала землю перед ней освещало кольцо теплиц, но вскоре свет начал тускнеть, вместо него впереди появились холодные отблески. Земля медленно шла в гору, переходя в посверкивающий от ночной росы гребень. За вершиной местность круто скатывалась в глубокую долину. Там он и стоял — поселок.

Дома без окон, окруженные невысокой стеной, имели неправильную форму, их очертания были округлыми и плавными, купола крыш венчали маленькие эмблемки. Установленные между зданий на треногах фонари освещали клочки стен и земли. Ваня различала движущиеся фигуры; сначала они казались маленькими, как дети, пока она не поняла, что это из-за огромных размеров домов. Пороги доходили бродящим снаружи людям до колен. У некоторых домов стены собрались складками и оттого казались мягкими, но, увидев фигуру в комбинезоне, прислонившуюся к такому дому, Ваня поняла, что они тоже твердые.

Она подобралась ближе, чтобы лучше видеть. Непохоже было, чтобы кто-нибудь из прогуливавшихся среди зданий людей обращал внимание на окружающее. На страже, кажется, никого не стояло. Ваня подкралась по холодной траве, присела за стеной и выглянула через верх.

И мужчины, и женщины носили рваные и грязные комбинезоны. Мужчины отрастили неопрятные бороды, некоторым они доходили до груди. Люди бесцельно бродили по переулкам или сидели на земле. Никто не разговаривал. Ваня шарахнулась, когда какая-то женщина медленно свернула с пути и подошла ближе. Девочка ожидала, что женщина заговорит с ней, или покажет на нее и закричит, или же схватит ее. Ничего из этого не случилось. Женщина глазела на Ваню; ее тусклые черные волосы облепили лицо, по подбородку медленно стекала тонкая струйка слюны, капая на грудь. Затем взгляд женщины двинулся дальше. Она побрела прочь.

Ваня пробиралась вдоль стены, то и дело заглядывая поверх нее внутрь. Повсюду она видела одно и то же: мужчины и женщины молча бесцельно шаркали по земле или стояли, прислонясь к стенам. В домах не было дверей — только пустые проемы, через которые Ваня мельком разглядела кровати и столы.

Из одного дома вышел какой-то мужчина, и попал в свет фонаря. Его комбинезон не так испачкался, как у других, а борода оставалась все еще довольно опрятной. Ваня сначала не узнала его: лицо его было вялым и невыразительным, глаза сухими и безжизненными. Он покачивался. От его паха по ногам медленно расползался темный потек.

Ваня бросилась назад по склону, прочь от городка и прочь от Ларса, который больше не был Ларсом.

ТРЕТЬЯ НЕДЕЛЯ

—

ПЕРВОДЕНЬ

Ваня явилась в офис коммуны к восьми часам утра перводня. В приемной ее встретил тот же долговязый мужчина, который представился как Хеддус’ Андерс. Он вкратце обозначил ее задачи, причем выглядел не особенно обрадованным Ваниным появлением.

— Вы получили эту работу потому, что она на самой приоритетной позиции из подходившего вам по квалификации. — Андерс поджал губы. — А мы должны соблюдать порядок приоритетов.

Новая Ванина работа заключалась в сортировке и подшивке обработанных заявлений, отчетов и справок. За каждой переменой в жизни гражданина тянулись канцелярские бумаги: рождение, переход в интернат, переезд в домохозяйство, образование, деторождение, работа, выход на пенсию, смерть. Разумеется, все связанные с работой события тоже полагалось задокументировать: прием на работу, увольнение, производство, результаты, несчастные случаи. Бесконечный этот поток бумаги таскали туда-сюда курьеры из расположенного рядом распределительного узла. Должность курьера считалась завидной и ее придерживали для дисциплинированных молодых людей в отличной физической форме, образцовых представителей человечества, которые после обычно занимали желанные должности в офисе коммуны и в комитете.

Большинство заполненных форм поступало из клиники, интернатов, грибных камер и отделений самого муниципального управления. В административном отделе их сортировали, подсчитывали и заносили в указатели, а содержащаяся в них информация включалась в статистику колонии. Особенно важные документы, например, свидетельства о рождении, копировались на хорошую бумагу.

В полдень Андерс сводил Ваню в столовую муниципального управления, где в меню стояли тушеный пастернак и какие-то грибы. Андерс сел за один стол вместе с женщиной и двумя мужчинами откуда-то еще из офисного здания. Ваня села рядом с ним, была представлена остальным, но тут же позабыта. Она с облегчением воспользовалась случаем просто поесть и не лезть в общий разговор. Остальные занялись обсуждением предстоящих выборов в комитет: кто кандидаты? Кто выставил себя болваном, пытаясь пролезть на выборах? Кто похож на перспективный вариант? В конце концов выяснилось, что Андерс намерен избираться. Ваня гадала, что другие скажут о нем, когда окажутся вне пределов его слуха — что он подходящий кандидат или что он придурок.

—

В середине дня Андерс сунул Ване в руки коробку с формами, которые она обрабатывала все утро, и повел ее в заднюю часть отдела, где открыл серую дверь. Ваня спустилась за ним по ступенькам в длинную комнату, уставленную шкафами для документов. Ряд шкафов прерывался лишь другой дверью, отмеченной только табличкой «ДВЕРЬ». В шкафах слева хранились документы, касающиеся граждан, справа — документы, относящиеся к администрации колонии. Задача Вани сводилась к раскладыванию форм граждан по нужным личным папкам.

— А там что? — Ваня кивнула на другую дверь.

— Защищенный архив, — коротко ответил Андерс.

— Что это?

— Нас это не касается. — Он выдвинул ящик из общекартотечного шкафа, почти метровой глубины.

Ваня прикрыла рот и принялась сортировать формы по папкам. Все личные дела были одинаковы: свидетельство о рождении, аттестат об окончании и так далее, и тому подобное. Однако запас хорошей бумаги был ограничен. После смерти гражданина его дело полностью удаляли, измельчали и перерабатывали начисто, а его имя добавляли в список умерших. От гражданина оставались только имя, даты рождения и смерти, профессия и причина смерти. Среди сегодняшних бумаг было одно свидетельство о смерти. Ваня удалила соответствующую папку — Анмирс’ Анна Три — и открыла ящик с записями о погибших. Он делился на алфавитные ячейки, и в каждой списки имен. Из любопытства она порылась в ячейке с меткой «Б». Почти в самом верху последнего списка стояло имя: Беролс’ Анна Два, техник на ферме и поэтесса. Причина смерти: несчастный случай. Ей было сорок три года. Дата ее смерти совпадала с датой пожара в развлекательном центре.

Когда Ваня покончила с раскладыванием форм, Андерс вручил ей новую стопку, на этот раз — временных документов, которые требовалось скопировать на свежую микобумагу, пока они ожидали обработки. Эта стопка была толще той, что пришла утром, и заняла у Вани весь остаток дня с одним коротким перерывом на кофе. В четыре часа Ваня отправилась домой с побледневшими и подсушенными от всей этой бумаги пальцами. В ту ночь ей приснился совершенно нормальный сон: она разбирала формы.

ВТОРОДЕНЬ

Во втородень за обедом столовая гудела от разговоров. Ваня села рядом с Андерсом и коллегами, которые накануне проигнорировали ее.

— … пять человек, — сказал один из мужчин, худощавый и настолько высокий, что ему приходилось горбиться за столом. Он повернулся к Андерсу. — Наверняка тебе известно больше! Отчеты уже должны были поступить.

Андерс покачал головой:

— Ни малейшего понятия, о чем ты.

— Несчастный случай на грибной ферме, — сказала женщина с глазами слегка навыкате. — Говорят, обвалился один из туннелей.

— Ну, — Андерс воткнул вилку в шляпку жареного гриба, — к нам ничего не поступало.

— Поступит, — отозвалась женщина. — Я это слышала от одной, которая там была. Видела ее на улице всего час назад. У нее было совершенно белое лицо. Кстати, твоя коллега тоже выглядит бледноватой.

Андерс притронулся к Ваниной руке.

— Что с вами?

Ваня покачала головой. Только что взятый в рот кусочек прилип к нёбу сухим комком. Она с усилием проглотила его.

— У меня сосед по дому там, внизу.

Женщина фыркнула.

— Друзья внизу есть у каждого. Возьмите себя в руки.

—

У стойки регистрации ожидала пожилая женщина в аккуратном комбинезоне и с шеей, покрытой экземой фермеров-грибников. Она держала лист бумаги. Андерс прогнал Ваню к груде форм, с которой она не успела закончить вчера, и повернулся к фермерше. Похоже, они сличали формы. Ваня напряженно прислушивалась к их беседе, но они говорили слишком тихо.

Когда фермерша ушла, Андерс повесил на стене короткий список имен.

— Пропали без вести пять фермеров, — сказал он. — Мы должны сообщить их соседям. Пойду поговорю с младшим секретарем.

Ваня просмотрела список. Второе имя сверху гласило: Йонидс’ Ивар Четыре.

—

Ваня и Нина сидели за обеденным столом, а между ними быстро стыл ужин. Ване не разрешили самой пойти домой и рассказать Нине: все должно было делаться по протоколу. Андерс отправил курьера, чтобы сообщить о пропавших без вести рабочих домочадцам. Ближе к концу дня курьер вернулся в офис и сообщил Ване, что ее сосед пропал. Это чуть не заставило ее нервно смеяться.

Когда рабочий день наконец закончился, Ваня пошла домой и обнаружила Нину за столом, а Улла расхаживала по кухне с выражением не то страха, не то возбуждения на лице. В конце концов Нина попросила Уллу постоять спокойно или уйти, и Улла удалилась наружу в тускнеющий свет дня. Ваня быстро приготовила рагу, к которому никто из них не притронулся. Нина сидела, ухватившись зубами за кончик большого пальца, и медленно грызла ноготь.

Было уже совсем поздно, когда двери открылись и в них обнаружился Ивар, прислонившийся к косяку. Лицо он где-то умыл, но лоб под самыми волосами остался черным, а вьющиеся волосы потускнели от пыли. На Иваре было чужое пальто. Нина бросилась к нему и обняла. Он склонил голову ей на плечо и закрыл глаза.

Мгновением позже Нина отступила на шаг, слегка наклонилась, чтобы посмотреть ему в глаза, и приложила руку к его щеке.

— Ты поранен? Тебе нехорошо?

Ивар покачал головой.

— Они меня уже проверили. Все, что со мной не так — это царапина на руке.

Он дал Нине подвести себя к стулу, плюхнулся на него и уставился в стену. Нина наполнила водой чашку и поставила перед ним. Ивар выпил ее залпом и подпер голову руками.

Нина притронулась рукой к его шее сзади:

— Что случилось?

Он ответил далеко не сразу:

— Обрушилась одна из камер. Та, что с пещерными полипорами. Пол просто провалился.

Нина передвинула руки ему на плечи.

— Тебе было больно?

— Нет-нет, — приглушенным голосом ответил Ивар. — Я уже говорил. Я могу чего-нибудь поесть?

Ваня заново разогрела ужин и поставила на стол бутылку ликера. Ивар забрасывал еду в рот и проглатывал, почти не разжевывая. Остальные ждали, пока он не оттолкнул пустую тарелку. Он снова спрятал лицо в руках.

— Пол ушел в пещеру, — пробормотал он сквозь пальцы. — И я с ним улетел. Долго падал. Я приземлился на спину, из меня дух выбило. Весь в грязи. — Он потер глаза и посмотрел на Ваню и Нину. — Когда это случилось, со мной рядом стояли Торун и Виктор. Они просто исчезли. Я их не слышал. Остальные говорят, что я единственный, кто выбрался.

Ивар налил себе в чашку ликера. От дрожи в его руках бутылка дребезжала об ободок.

— Там туннели. Под грибной фермой. Не знаю, сколько времени я там провел. Который теперь час?

Ваня сказала ему. Ивар кивнул. Он осушил чашку, затем снова наполнил ее. Он уставился на бутылку. Под кожей его лица напряглись мускулы челюсти.

— На мне, непонятно как, удержался налобный фонарь, — внезапно сказал он. — Так что я разглядел, что назад пути нет. Весь туннель позади меня забило обломками. Тогда я решил, что поищу другой выход. Я не очень далеко видел, но это место было просторное. Высокий потолок. Стены и пол сделаны из какого-то искристого камня. Ровного и гладкого камня, ровнее бетона. Может быть, остальные ударились головой об пол, может, поэтому они не выбрались. Или… может, они задохнулись.

Нина погладила его по руке.

— Постарайся не думать об этом. Я уверена, с ними все в порядке, просто тебе повезло, что ты выбрался первым. Что было потом?

— Туннель. Он шел в обоих направлениях, я так думаю, но одну сторону перекрыло землей и камнями. Поэтому я пошел в другую сторону. Я шел долго, а потом туннель раздвоился. Одна ветка поднималась вверх, поэтому я выбрал ее. А потом… потом снизу подул ветерок. И шум. Сначала я подумал, что это спасатели, и направился обратно. Я позвал, чтобы они шли ко мне. Я крикнул: «Это я, это Ивар». И тогда…

Ивар побледнел. Он несколько раз безуспешно пытался продолжать, прежде чем заговорил снова:

— И тогда кто-то ответил. Но как-то ломано. Возвращались те же слова: «Это я, это Ивар». Сначала я подумал, что это эхо, но потом слова, сами слова стали меняться местами. «Ивар, я это, я Ивар это, я, я, я». А затем добавились новые голоса, пока не получилось что-то вроде хора, который кричал одни и те же слова снова и снова: «Это Ивар, это Ивар». Как будто дети решили вредничать и тебя передразнивают.

Он содрогнулся.

— Я не стал останавливаться, чтобы посмотреть, что это было. Я просто побежал в другую сторону. Туннель все разветвлялся, я попросту выбирал один из ходов наугад. Но потом я нашел лесенку. Я врезался прямо в нее и ударился плечом. Я вскарабкался по ней, это была очень длинная лестница, но наверху было отверстие. Пришлось протискиваться наружу. Это была труба — я выполз из трубы. Потом я увидел вдали вокзал Аматки, прямо перед собой. Я дотащился до него. Они заметили меня, когда я добрался до станции. А потом меня осмотрели, и завтра мне идти на разбор происшествия. — Он откинулся на спинку стула, как будто потратил на разговоры последние силы.

— Труба, — сказала Ваня.

Ивар выдохнул через нос и закрыл глаза.

— Они нашли меня на окраине города. Они сказали, что у меня, должно быть, помутилось сознание, и я выбрел с фермы так, что никто не заметил.

— Что? — спросила Ваня.

— Если у тебя были галлюцинации, это может говорить о травме головы, — сказала Нина.

Ивар поднял руку.

— У меня не было галлюцинаций. Туннели есть — они там. Трубы есть. Я не выбредал с фермы. Я пришел через тундру.

— Может, это как то, что в Эссре? — спросила Ваня. — Я хочу сказать — как то, о чем я слыхала. То, что осталось от людей, которые жили тут до нас.

Нина нахмурилась.

— Мы о таком не знаем. И я уверена, что никогда и никаких труб в тундре не видела.

— Ты так много бывала в тундре? — спросила Ваня. — Что ты знаешь такого, чего мы не знаем?

— Давай просто оставим это, — сказала Нина. — Пожалуйста.

Ивар поднялся на ноги.

— Мне нужно поспать. — Он оставил пальто висеть на спинке стула и отправился вверх к себе в комнату.

Нина осталась за столом, скрестив руки.

— Что ты думаешь… — начала Ваня.

Нина перебила ее:

— Нет. Достаточно.

ТРЕТЬЕДЕНЬ

Ваня проснулась из-за того, что Нина встала с постели и спустилась вниз. Она слышала чужой голос в коридоре. Снова шаги и голос Ивара на площадке. Короткий разговор. Шаги. Хлопнувшая дверь. Потом тишина. Ваня высунула наружу голову, но дом был пуст. Она быстро оделась и проверила время. Она опоздала на работу.

Когда Ваня добралась до офиса, Андерс уже ставил штампы на формах, доставленных этим утром. Он отступил на шаг, улыбнулся и вручил ей остаток стопки.

— Вы опоздали на тридцать две минуты, — сказал он. — Как ваш сосед?

— Он вернулся, — ответила Ваня. — С ним все в порядке.

— Просто замечательно, — сказал Андерс. — Он наверху.

— Здесь?

— На собеседовании.

Ваня проштамповала остальные формы, все время украдкой поглядывая в коридор.

—

Примерно через час Ивар спустился вниз. Он выглядел изможденным и поприветствовал Ваню легким взмахом руки.

— Прекрасно, — ответил он, когда Ваня спросила, как он себя чувствует.

Голос его был слабым, как будто говорить и впрямь не хватало сил.

— Очень тщательно расспрашивали.

— Ты не голоден? У меня скоро обеденный перерыв.

Ивар покачал головой.

— Нет. Только немного устал.

Ваня понизила голос:

— О чем вы говорили?

Ивар уставился в пол.

— Они привели меня в комнату. Спрашивали, что случилось. Я рассказал им, как упал в небольшую полость под грибной фермой, потерял сознание, и спасатели вытащили меня. Мои соседи по дому могут подтвердить, что вчера вечером я немного был сбит с толку. Что я сказал что-то не то, что хотел на самом деле сказать. — Он снова посмотрел на Ваню. — Правильно?

По Ваниной спине пробежал холодок. Краем глаза она увидела, что Андерс перестал листать бумаги на своем столе.

— Ну конечно, — сказала она. — Вот мы так с Ниной и говорили, что у тебя наверняка легкая контузия или что-то в этом роде.

Ивар кивнул.

— Я сейчас пойду в клинику, — сказал он. — Пройду еще одно обследование.

Он ушел. Ваня снова принялась сортировать формы, да побыстрее, чтобы удержать пальцы от дрожи. Как только настал обеденный перерыв, она отправилась в библиотеку.

—

Евген сидел за своим столом в одиночестве. Он запер дверь и достал свой завернутый ланч, а Ваня ему все пересказывала: как Ивар исчез, бродил по туннелям, пошел на «собеседование» и вернулся с другой историей. Евген ел, не сводя глаз с Вани, его вилка машинально сновала от коробки для ланча ко рту.

Когда Ваня наконец замолчала, он отложил вилку и сглотнул.

— Они, наверное, уже засыпали дыру.

— Но вы согласны с Иваром, что туннели там уже были? — спросила Ваня.

— Давайте посмотрим, что говорится в библиотеке, — ответил Евген.

Он встал и подошел к одному из книжных стеллажей, присел напротив полки к самому полу и провел пальцами по корешкам, затем вытащил книгу «О географии Аматки».

Евген открыл книгу на первой странице.

— «Расположение колонии, строений, сооружений. Грибная ферма». — Он полистал книгу. — «Грибная ферма расположена на глубине в сто футов и занимает площадь такого же размера, как Аматка. Изначально планировалось построить ее двухэтажной; однако коренная порода ниже тридцати метров состоит из породы настолько твердой, что традиционные методы раскопок не дали результатов. Преимущество этого, естественно, в том, что Аматка опирается на чрезвычайно прочный фундамент».

Он закрыл книгу.

— Ну вот. Иными словами, либо туннели копались в секрете, либо их выкопал кто-то еще.

— А вы как считаете? — спросила Ваня.

— Я считаю, что все может быть, — ответил Евген. — И еще я считаю, что комитет в курсе. — Он покатал языком изнутри по щеке. — Значит, труба в тундре? Я такого никогда не видел.

—

Дома в дверях ее встретила Нина.

— Ивару нехорошо.

— Случилось еще что-то?

Ваня заглянула через Нинино плечо. Ивар сидел у обеденного стола с низко склоненной головой. Рядом, положив ему на плечо руку, сидела Улла.

— Разбирательство в офисе коммуны, потом все то же самое в клинике. Они его совершенно измочалили. — Нина пересекла комнату и достала из кухонного шкафа тарелку для Вани.

— Я не могу туда вернуться. — Ивар беспорядочно бубнил в тарелку глухим и слабым голосом. — Ничего из того, что я видел, нет. Они мне это объяснили. Но я знаю. Что они там. Туннели. И люди, что там есть люди. Врачи говорят, что у меня сотрясение мозга. Может, врачи и Нина правы. Может, я сошел с ума. Потому что это правда, верно? Что туннелей не существует? Потому что я единственный, кто их видел. И голоса. У меня нервный срыв. Все знают, что у меня проблемы с психикой. Они еще сказали, что у меня «хрупкое психическое здоровье». — Он шмыгнул носом.

Нина села напротив него и взяла за худую руку.

— Сотрясение мозга — это не то же самое, что психическое заболевание, Ивар.

— Я слышал, как врачи разговаривали друг с другом. Они говорили про операцию, — сообщил Ивар тарелке. — Я знаю, что это за операция.

— Конечно, дорогой, — сказала Улла и похлопала его по плечу.

Ваня глянула на Нину и заколебалась. Она знала, как отреагирует Нина, но расправила плечи и сказала так, чтобы услышал Ивар:

— Мы могли бы туда сходить. Я имею в виду — туда, откуда Ивар выбрался, как он говорит. Просто сходить туда и посмотреть, чтобы он знал, что не сошел с ума…

Губы Нины поджались.

— Не вижу в этом ничего хорошего.

— Но если там есть развалины, тогда они такие же, как в Эссре. И, значит, всегда там были. Тогда не в них дело. Давайте просто взглянем? Ради Ивара. Люди все равно туда пойдут. Они обязаны все обследовать.

Нина покачала головой.

— Вот им это мы и предоставим. Мы не собираемся срываться с места и делать всякую чушь. Правда, Ваня?

Ваня избегала ее взгляда.

— Нет, — промямлила она. — Я сказала глупость.

— Знаю я, что это за операция, — громко сказал Ивар. — Они просверливают тебе голову и расковыривают мозги.

Нина попыталась его утешить:

— Никто не собирается сверлить тебе голову, Ивар.

— Технически говоря, — сказала Улла, — на самом деле они не ковыряют мозги. Они разрывают нейронные связи с префронтальной корой.

Ивар разрыдался.

Нина окатила Уллу свирепым взглядом:

— Вот спасибо!

— Все мы понимаем, что риск остается, — сказала Улла. — Даже если ты этого не хочешь признавать. Даже если эти… развалины… были здесь до нас.

— Извините меня, — произнесла Нина и ушла наверх.

Улла довольно усмехнулась Ване.

— Думаю, мы обе знаем, что к чему, — сказала она. — Пожалуй, тебе стоит сходить и посмотреть.

— Вы что-то знаете? — спросила Ваня.

— Для чего существуют туннели?

— Что вы хотите сказать?

— Для чего кто-нибудь может использовать туннели?

Ваня покачала головой.

— Не понимаю.

— Путешествовать, — сказала Улла. — Их используют для путешествий.

—

Позже, когда Ваня лежала в объятиях Нининых рук, а порывы дыхания Нины щекотали ей затылок, она не могла разобраться, что хуже. То, что она солгала Нине, когда пообещала ей, что не будет ходить за поселок? Или что Нина могла быть права и что, отправившись туда, Ваня только усугубит ситуацию?

ЧЕТВЕРТОДЕНЬ

На улице было пока темно. Офис не откроется еще пару часов. Нина крепко спала. Ваня украдкой вылезла из постели и утянула свои вещи в ванную, и там оделась. На еду она не отвлекалась.

На улице ей встретились лишь несколько рабочих, бледных и замученных после долгой рабочей смены или от недосыпа дома, которые слепо уставились в землю или в пространство налитыми кровью глазами. Следуя описанию Ивара, Ваня пошла прямо на запад, мимо станции, через железнодорожные пути. После путей остались только трава и небо.

Трава шелестела под легким бризом. Ванины ботинки шлепали по невидимым во мраке маленьким лужицам, рассыпанным в степи. Она шла, пока не добралась до подножия небольшого холма. С другой его стороны над землей что-то торчало. Было слишком темно, чтобы ясно разглядеть, что это. На какое-то мгновение Ваня как будто бы вновь очутилась на холме поодаль от Эссре, и она не усомнилась в том, что обнаружит с той стороны: силуэты асимметричных зданий, движущиеся между ними маленькие фигурки. Затем она достигла вершины и посмотрела на эту другую сторону.

Там была не одна труба, а несколько, они виднелись как темные тени на сером небе. Некоторые были прямыми, некоторые вверху изгибались под прямым углом. Внезапно на одну из труб упал свет, обнаруживая желтую поверхность с заклепками. Ее гнутый выходной конец был разорван, как будто из него с большой силой что-то вырвалось. Луч света двинулся дальше. Среди труб кто-то ходил. К первой фигуре присоединились другие, света еще добавилось. Ваня прижалась к земле. Конусы света скользили по зеленым защитным костюмам. Самая короткая труба оканчивалась на высоте головы; часть других была вдвое выше. Все они казались достаточно широкими, чтобы в них можно было пролезть, однако люди в спецодежде никаких попыток залезать не предпринимали. Они снимали размеры, делали записи и разговаривали друг с другом. Один из людей открыл жестяную банку и стал писать буквы на трубах, двое других начали подниматься по склону. Ваня поползла назад, пока не достигла ровной земли, затем, пригнувшись, побежала на север. Если эти люди куда-то собрались, то, скорее всего, возвращались в Аматку. Она оглянулась и увидела, как скользит по холму луч фонарика. Она снова легла на живот и принялась ждать. Она давно так не бегала; дышать бесшумно было трудно. Она прижалась губами к траве, ее ноздри заполнил холодок и запах влажной растительности. На вершине холма прибавилось силуэтов с фонариками. Они двигались очень медленно. Один из лучей качнулся в ее сторону, и снова назад. Небо становилось все светлее; они могли ее заметить в любой момент. Ваня приподнялась и, согнувшись, побежала дальше на север.

В полумраке она пробежала бы мимо невысокой трубы, если бы не ударилась голенью о ее край. Ваня упала и какое-то время только и могла, что держаться за ногу и хныкать. Когда боль несколько утихла, она села и посмотрела вниз. Проем был около метра в поперечнике. Внутри, прямо под кромкой, виднелись ступеньки вертикальной лестницы. Ваня наклонилась ближе к отверстию, чтобы прислушаться. Сначала слышались только стук пульса в ушах, ветер, задувающий поверх края проема, да эхо ее дыхания. Затем — что-то вроде далекой музыки, бесконечно повторяющийся обрывок череды нот. Она долго вслушивалась, но не смогла решить, действительно ли это была музыка или просто ее собственная голова пыталась отыскать среди хаоса что-то упорядоченное.

Ваня заметила, что внутри трубы стало видно больше ступенек. Она посмотрела на серое небо, которое медленно набирало яркость. В старом мире небо было полно света. Ларс говорил так: небо голубое днем и черное ночью, его пересекают светящиеся огни, и за их путем можно проследить глазами. Иногда бывало пасмурно, но это был всего лишь пар, позади него по-прежнему оставалось небо. За облаками находилось что-то такое, которое двигалось. После этих слов всегда следовал неизбежный Ванин вопрос: а есть ли что-то за серым цветом нашего неба?

«Мы не знаем, — сказал Ларс. — Может быть — да, может быть — нет».

Обитатели Колонии Пять думали, что было. Они скучали по небу старого мира. Они жаждали света. Они так много о нем говорили, что в конце концов что-то появилось: солнце, раскаленный добела шар, который пробил небо и сжег колонию дотла.

— Таков мир, в котором мы живем, — сказал тогда Учитель Йонас. — За словами необходимо приглядывать. Гражданин, который не приглядывает за своими словами, может уничтожить свою коммуну.

—

Ваня поспела в офис как раз к восьми. Первая сегодняшняя порция форм уже лежала на стойке регистрации с запиской от руки:

«Сегодня Андерс отсутствует по болезни. Будьте добры заняться его обязанностями после того, как закончите со своими. — Секр.»

Ваня взяла записку и поднялась наверх, в длинный коридор из маленьких кабинетов на втором этаже. Ближайший кабинет принадлежал главному секретарю — седеющей женщине лет пятидесяти, одетой в мятую зеленую рубашку. Она сгорбилась над бухгалтерской книгой, но на открывшую дверь Ваню посмотрела с доброжелательной улыбкой.

— Андерс заболел, — сказала Ваня.

— Да. — Секретарь кивнула и продолжала писать в гроссбухе с сухим, скребущим звуком.

— Я не знаю, в чем обязанности Андерса.

Секретарь что-то с нажимом подчеркнула.

— Ага. Разве вы не смотрели, как он работает?

Ваня подумала.

— Пожалуй, нет, — ответила она. — Я была очень занята.

Подчеркнуто медлительным движением секретарь отложила ручку и посмотрела на Ваню. Под глазами у нее были темные круги. Она снова улыбнулась Ване:

— Отсортируйте входящие отчеты, составьте сводку, отчеты в зависимости от обстоятельств подшейте или отправьте на утилизацию. График пометки — на доске объявлений. И есть инструкция под стойкой администратора.

— Понятно, — ответила Ваня. — Тогда я пойду и займусь этим.

Секретарь медленно кивнула.

— Очень хорошо. — Она снова обратилась к гроссбуху.

—

Ваня вернулась к стойке регистрации и поискала инструкцию. Пространство за стойкой было заполнено аккуратно расставленными резиновыми штампами, бланками форм, блокнотами, заточенными карандашами в маленьком стакане, лотками для писем.

Она нашла руководство в ящике под столом: небольшая пачка хорошей бумаги, скрепленной степлером, описывающая распорядок дня, порядок пометки, действия в чрезвычайных ситуациях и инструкции для оборудования — Ване незнакомого, и которого, собственно, она в офисе нигде не встречала. Пока она просматривала руководство, прибыл еще один курьер с новыми документами.

Она начала с отделения форм от отчетов. Отчеты подавались в тонких папках, на которых надпечатывались заголовки, например, «Статистика пациентов: клиническое отделение 3», или «Отчет: результаты нового протокола гигиены», или «Врачебные назначения: специальная диетическая схема для грибных фермеров с дерматологическими заболеваниями». Задача администратора заключалась в том, чтобы записать в журнал общее количество отчетов вместе с заголовками, кратким изложением содержания и датой регистрации, подписать запись в журнале и проставить дату подписи. После этого все должно было быть подшито в соответствии с системой, на описание которой в руководстве ушло три страницы. Ваня поняла, что Андерс, в сущности, ее не слишком нагружал.

Один из отчетов заставил ее задержаться. Назывался он коротко: «Отчет об инциденте». Ваня открыла папку. Описание крушения на грибной ферме заняло всего одну страницу. Они назвали это происшествием, связанным с прочностью. Информация приводилась скупо: пол обрушился, обнажив неизвестную до сих пор полость. Теперь указанная полость запломбирована. Погибли трое рабочих. И это все, если не считать короткого предложения внизу страницы: дополнительная информация предназначена дляслужебного пользования, доступна уровне комитета.

Иным словами, через ее стойку не пройдет отчетов ни о том, что она видела в тундре, ни о том, что видел Ивар под грибной фермой.

Ваня отодвинула отчеты в сторону, когда вернулся курьер со свежей грудой бумаг, на этот раз из интерната… Ей придется работать побыстрее, если она надеется доделать все сегодня.

И только когда она рассортировала, проштамповала, занесла все в книги и проработала почти весь полуденный перерыв, Ваня поняла, что не может найти ключей от архива. Она вернулась наверх к секретарю, которая выдвинула ящик и сняла небольшой ключ со связки.

— Я помечу, когда выдала вам архивный ключ, — сказала секретарь. — Время 13:22. Вы вернете его через тридцать минут, и не позже. — Она вложила ключ в руку Ване.

— А если мне потребуется больше времени?

Секретарь улыбнулась и качнула головой.

— Уверена, что нет.

—

Судя по настенным часам над дверью, Ване оставалось семь минут от выделенного ей архивного времени. Она расставила в картотеку все, кроме отчета об инциденте, который, согласно руководству, находился в разделе «Инциденты» ящика с надписью ГРИБНАЯ ФЕРМА. Раздел пустовал. Она сунула папку за разделитель и перебрала остальные разделы. На них стояли ярлыки ПЛАНИРОВАНИЕ, ДЕЯТЕЛЬНОСТЬ, ПЕРСОНАЛ, СТРОИТЕЛЬСТВО. За разделителем СТРОИТЕЛЬСТВО лежала толстая папка, из которой торчал уголок пожелтевшего листа хорошей бумаги. Осталось шесть минут. Ваня вытащила папку и внимательно пролистала документы. Это была старая папка с желтой и хрупкой бумагой. Содержимое было разложено в хронологическом порядке — чертежи, графики и расчеты, ни в одном из которых Ваня не могла разобраться, но которые, вероятно, относились к конструкции камер. Отчет о заседании комитета, на котором утверждался план строительства, немного прояснил ситуацию. Он датировался шестым днем третьего месяца пятнадцатого года, и был написан Ольтас’ Раисой Один. Отчет начинался с длинного перечисления повестки дня: открытие собрания; назначение и утверждение президента, секретаря, членов, ответственных за проверку отчета; установление правомочности собрания; и утверждения повестки дня. Наконец, в пункте 8, — подсказка.

Член комитета Харьяс’ Густаф Три представил результаты предварительных исследований о возможности устройства грибной фермы. Идея заключалась в том, чтобы построить систему сельскохозяйственных помещений двойного назначения, которые могли бы послужить убежищем в случае катастрофы или аварии. Камеры разделялись бы тяжелыми дверями, что позволило бы в случае необходимости изолировать любую область. Однако план строительства пришлось пересмотреть:

Харьяс’ Густаф сообщил собравшимся, что геофизики обнаружили на глубине тридцати метров исключительно твердую породу. Она оказалась устойчивой против всех инструментов и методов, имеющимся в нашем распоряжении. Элларс’ Карин предложила сделать исключение и рассмотреть возможность использовать полномасштабное структурирование.

Структурирование? Термин здесь был не к месту.

Предложение Элларс’ Карин было единогласно отклонено со ссылкой на катастрофу в Колонии 5 и последующее законодательство. Комитет постановил, что грибная ферма должна быть построена глубиной только в один уровень, а площадь увеличена вдвое, чтобы компенсировать потерянное пространство.

Неужели Элларс’ Карин хотела наговорить туннели в реальность? Но они решили этого не делать. И все же Ивар провалился сквозь пол и что-то нашел под ним. Кто-то другой проложил туннели, по крайней мере это было ясно.

Звук шагов на лестнице заставил ее как можно быстрее запихнуть папки обратно в ящик. Лишь только ящик задвинулся, в дверях появилась секретарь. Она была намного выше, чем выглядела сидя; ей пришлось чуть ли не сгибаться, чтобы пройти в дверь.

Ваня протянула ключ:

— Я только-только закончила.

Секретарь одарила ее ласковой улыбкой, от которой Ване почему-то показалось, что ее поймали с поличным.

—

После работы она отправилась в библиотеку. Евген в одиночестве сидел за столом и помахал вошедшей Ване.

Ваня села за стол посредине комнаты.

— У вас другие посетители вообще бывают?

Евген присоединился к ней за столом, сев так, чтобы приглядывать за дверью.

— Может, два или три в день. И все меньше и меньше.

— Сегодня с утра я ходила наружу. И видела трубы собственными глазами.

Евген с широко раскрытыми глазами слушал, как Ваня пересказывает ночные события.

— Слушайте, — подалась ближе Ваня. — Одна из них немного в стороне. Ее не увидеть, если не оказаться прямо над ней. Не думаю, чтобы ее кто-то заметил. Мы могли бы пойти туда.

— И поглядеть как следует?

Ваня кивнула.

— Разве Ивар не говорил, что внизу что-то водится, что его кто-то напугал? — спросил Евген.

— Говорил. Но я желаю знать. И вы тоже.

Евген побарабанил по столу пальцами.

— Это верно. — Он хлопнул по столу всей ладонью. — Давайте пойдем!

Дверь в библиотеку отворилась. В комнату вошли две пожилые женщины в мешковатых комбинезонах, почерневших на коленях — видимо, фермерши из теплиц.

Евген встал.

— Возвращайтесь завтра и мы посмотрим, не вернут ли эту книгу.

— Большое спасибо. — Ваня развернулась, чуть не столкнувшись с одной из фермерш, пробормотала извинения и удалилась.

—

За стеной, ведущей в комнату Ивара, раздался ритмичный шум. Нина, лежащая рядом с Ваней, села в кровати. Было темно. Ваня еще не очнулась, глаза ныли. Она явно проспала не более пары часов.

— Что он там делает? — прошептала Нина.

Одним плавным движением она выскользнула из постели, встала и открыла дверь из их комнаты. Ваня, чуть замедленнее, последовала за ней.

Нина пригнулась рядом с кроватью, положив руки Ивару на колени. Сам Ивар, болезненно исхудавший, лежал обнаженным среди простыней, прислонившись к стене.

— Принеси одеяло с нашей постели, Ваня, — не оборачиваясь сказала Нина.

Когда Ваня вернулась с одеялом, Нина сидела возле Ивара. Ваня помогла ей закутать его в одеяло.

Нина подложила свою руку Ивару под затылок.

— Он бился головой о стену.

— Простите, — сказал Ивар. — Я не сознавал. Что шумлю.

— Нам отвести тебя в клинику, Ивар?

Ивар покачал головой, насколько позволяла поддерживающая ее рука Нины:

— Нет. Нет, не нужно. Мне просто надо немного отдохнуть. Может, что-нибудь, что поможет уснуть.

— Ты уверен? — Нина наклонилась вперед, заставляя его посмотреть ей в глаза. — Ты абсолютно уверен? Слушай, я знаю, что ты не хочешь никого обременять. Но именно сейчас тебе позволительно обременять кого угодно, Ивар. Ты мне нужен. Если все так плохо, мы должны вызвать для тебя помощь.

— Все будет в порядке. Обещаю. Просто немного растревожился. Ничего такого, чего бы со мной уже не случалось. Я не пытался пораниться или еще что. Это просто как, — Ивар беспомощно взмахнул рукой, — как будто просто сидишь на стуле и качаешь ногой. — Он приподнял уголки рта, пытаясь улыбнуться.

Нина вздохнула.

— Пойду найду тебе чего-нибудь, чтобы уснуть. А потом посижу с тобой. Если будешь сопротивляться, вызову кого-нибудь из клиники. Ясно?

Ивар кивнул.

Нина прошла мимо стоящей в дверном проеме Вани:

— Достану ему таблетку.

Ваня присела на край кровати и поглядывала краем глаза за Иваром. Когда шаги Нины достаточно отдалились, она наклонилась ближе.

— Если бы ты знал, что все, что ты увидел — реально, это помогло бы?

— Они говорят, на самом деле ничего не было. Но чувствовалось как настоящее. Но ты же знаешь, я не совсем в порядке. — Он привалился головой к стене.

— Я тебе верю, — сказала Ваня.

Ивар медленно помотал головой из стороны в сторону.

Нина вернулась с чем-то в руке, и Ваня встала.

— Вот. Это тебя успокоит.

Ивар разжевал таблетку и улегся.

— Не хочу идти в клинику, — пробормотал он. — Они просверлят дырку у меня в голове.

— Нет, они не будут.

Нина подоткнула кругом него одеяло. Она ласково поглаживала его лоб, пока он не закрыл глаза.

Ваня набрала воздуха.

— Я ее видела.

Ивар снова открыл глаза. Нина медленно повернула голову, чтобы посмотреть на Ваню.

— Я видела, — повторила Ваня. — Труба, из которой выбрался Ивар. Она на самом деле там.

— До того или после того? — тихо спросила Нина.

— Что?

— До или после. Ты ее видела до или после того, как из нее выбрался Ивар?

— Я… после.

Нина воззрилась на нее без слов.

— Это я виноват? — Голос Ивара был слабым. — Это я наделал?

— Шшш. Ничего ты не наделал. — Нина принялась опять гладить его лоб.

— Ты этого не знаешь, — пробормотал он.

— Все я знаю. Теперь помолчи. Вдохни. Выдохни.

Нина повернулась к Ване спиной и склонилась над Иваром. Эти двое замкнулись в собственном маленьком мирке. Ваня вышла из комнаты. Она заползла в свою кровать, и зависла между дремой и бодрствованием, пока не настало время снова идти на работу.

ПЯТОДЕНЬ

Судя по копии требования, которую Ване передали для регистрации, очередь сдавать хорошую бумагу дошла до психиатрического отделения клиники. Их обязывали скопировать все свои медицинские журналы на микобумагу и отправить хорошие бумажные оригиналы в офис коммуны. Интернатам Один и Два поставили ту же задачу — так же, как и Домам Престарелых Три и Четыре. Предмет реквизиции указывался как «учрежденческие материалы», что бы это ни означало. Ваня отправила копии заявок в раздел «Управление ресурсами» ящика «Экономика» в Административном ряду шкафов.

Спокойная и неумолимая секретарша не дала ей сегодня возможности пошарить в архиве. Ваня едва успела разложить все по нужным ящикам и секциям, как в дверях снова возникла секретарша.

— Это сильно напрягает, — отважилась пожаловаться Ваня. — Мне нужно больше времени.

Секретарша усмехнулась.

— С моей точки зрения — отнюдь. Вы отлично справляетесь.

В глазах же у нее улыбка на этот раз не отразилась.

—

В библиотеке было еще трое посетителей. Ваня покопалась в разделе биографий, но остальные не торопились. Они погрузились в оживленное обсуждение нюансов тепличной поэзии Берольс’ Анны и все время втягивали в него Евгена. Его отрывистые ответы, казалось, только подогревали дискуссию. Евген встретился глазами с Ваней, но, похоже, не мог придумать, как вырваться из плена.

В конце концов Ваня подошла к стойке:

— Хотела спросить, не поможете ли вы мне кое-что найти в хранилище писем?

— Безусловно! — Евген встал и протолкнулся мимо посетителя, который собирался задать еще один вопрос.

— Сегодня, — шепнула Ваня, когда они оказались среди коробок.

Евген вытянул одну из коробок, открыл ее и предъявил Ване содержимое.

— Где?

Ваня порылась в письмах.

— Теплица Восемь. Северо-западный угол. В час.

Она закрыла коробку.

— К сожалению, этого конкретного письма у меня нет, — громко произнес Евген. — Может быть, что-то есть в офисе коммуны.

— В любом случае — спасибо, — Ваня снова надела шапку и оставила Евгена разбираться с ценителями поэзии.

—

По тепличной стенке неторопливо сновали тени. Рабочих, остававшихся на ногах по ночам, было крайне мало, и ночная смена растениеводов — в их числе, но внутри теплиц было довольно светло, и фермеры не видели, что делается снаружи.

Они подошли одновременно. Евген вручил Ване фонарик. Она подхватила библиотекаря за рукав пальто и повела его прочь, в тундру. Зарево от теплиц давало им немного света, чтобы сориентироваться. Ваня описала вокруг впадины, из которой росли трубы и где могли быть люди, широкую дугу, однако достаточно к ней близко, чтобы не пропустить место, где находилось то одинокое отверстие.

Шли они уже долго. Евген несколько раз оступился на неровной земле, прежде чем приспособился ходить, высоко поднимая ноги и аккуратно переступая с пятки на носок. В стороне впадины, к юго-западу, помигивали огоньки. Впереди лежала почти полная тьма. Время от времени Ваня ненадолго включала фонарик, осматривая землю в поисках отверстия. Каждый раз она оглядывалась через плечо, наполовину ожидая, что фонари людей в лощине высветят ее. Ничего не происходило. Свет от теплиц почти пропал, и они прошагали по грубой земле так далеко, что Ваня начала сомневаться, что когда-нибудь найдет нужное место, и тогда в луче ее фонарика показалась угловатая форма. Евген ахнул. Он медленно обошел вокруг трубы, направляя свет в шахту.

— Вы уверены, что этого здесь раньше не было? — спросила Ваня.

— Это я-то? — Евген присел и постучал по металлу. — Я никогда не заходил так далеко в эту сторону. — Он посмотрел на нее поверх очков. — Вы со мной?

— А вы?

— Я с вами. Но я чуть не обгаживаюсь. — Он издал тоненький смешок.

— И я тоже. — У Вани у самой вырвалось пронзительное хихиканье.

Евген забрался первым. Ваня зажала фонарик в зубах и полезла за ним. В свете фонарей ступеньки казались тусклыми и были жестки на ощупь; опора искалась без труда. Внутри шахты звуки от их ног, ступающих по лестнице, почти оглушали. Ваня насчитала сто пятьдесят ступенек, когда Евген наконец сказал: «Нашел дно».

Ваня осторожно поставила одну ногу на землю и обернулась, луч Евгенова фонарика ударил ей прямо в глаза.

— Ой.

— Извините. — Евген направил фонарик в сторону от нее. — Как вы думаете, с какого направления пришел Ивар?

Они стояли в сводчатом туннеле с гладкими стенами, ровно таких размеров, чтобы они могли выпрямившись стоять бок о бок. В обоих направлениях царила чернильная тьма.

Ваня вытерла подбородок рукавом — натекли вокруг фонарика слюни.

— Аматка там. Он должен был прийти оттуда, верно? — Она указала туда, где полагалось быть колонии, и тронулась в путь.

В туннеле пахло холодной землей и затхлым воздухом. Стены поглощали лучи их фонариков и звуки шагов. Через какое-то время свет отразился от чего-то впереди: от простой двери с ручкой. Ваня взялась за ручку и осторожно повернула ее. Дверь с тихим скрипом открылась внутрь. С другой стороны темнота была практически сплошной. Позади нее неглубоко и часто дышал Евген. Ваня поняла, что сама она затаила дыхание.

— Вы что-нибудь видите? — прошептал Евген.

Ваня посветила фонариком во мрак. Вниз вела широкая лестница — грубые ступени, покрытые слоем пыли. Ваня спускалась, не отрывая луча света от ступенек.

За ней Евген посветил своим фонариком вверх.

— Не вижу потолка.

Он был прав, не видела и Ваня. Либо потолок полностью поглощал свет, либо их слабые лучи до него не доставали. Эхо их шагов отдавалось слабо и разрозненно. Воздух постепенно становился теплее.

Ваня остановилась. Как она не заметила раньше?

— Тут нет следов.

Евген остановился рядом с ней.

— Тут на ступенях нет отпечатков следов, — повторила она. — Ивар сказал, что поднимался по лестнице. Но тут нет его следов.

— Может, он пришел с другого направления. Может, когда мы спустились с лестницы, нам следовало идти в другую сторону.

— В этом нет смысла. Та дорога увела бы нас от Аматки.

— Если вы правильно определились с направлением, конечно. И если туннель совершенно прямой.

Ваня стиснула зубы.

— Еще чуть-чуть дальше. Мы всегда сможем развернуться.

—

Лестница заканчивалась другой дверью. Когда Ваня толкнула ручку вниз, дверь со стоном открылась наружу. Судя по эхо, теперь они очутились в очень просторном помещении. В темноте что-то капало.

Ваня посветила фонариком на пол.

— Как думаете, далеко мы ушли?

— Мы вполне могли бы оказаться под Аматкой, — ответил Евген. — В этом случае мы бы стояли под грибными фермами. Здесь пахнет… здесь пахнет металлом.

Он негромко удивленно ахнул. В зале потемнело.

— Ваня, выключите фонарик.

— Зачем?

— Хочу кое-что попробовать. Выключите фонарик.

Обрушилась тьма. Ваня нашарила Евгена, поймала уголок его пальто и ухватилась за него. Подергивание ее анорака подсказало ей, что он сделал то же самое. Потом она обнаружила, что тьма не абсолютна. От стен исходило зеленоватое сияние, и по мере того, как они смотрели, оно усиливалось. Стали проявляться силуэты.

Рядом с ней рассмеялся Евген.

— Блестящий лишайник. Мне показалось, я что-то видел.

Они находились в большом зале. Посреди на полу стояло огромное сооружение, отчасти покрытое люминесцентным лишайником. Оно выглядело одновременно и механическим, и органическим, его детали разнились друг от друга, но у всех были скруглены края, с пористыми на вид поверхностями. Ваня различала что-то вроде клапанов, поршней, вентиляционных отдушин, огромного цилиндра. Высоко над их головами в мягком свете возвышалась дуга колеса со спицами, верхняя часть которого, казалось, сливалась с потолком.

— Это машина. — Ваня произнесла эти слова, и по спине у нее пробежала дрожь.

Ваня с Евгеном обошли сооружение со всех сторон. На потолке собиралась жидкость и капала на машину, отчего на ней оставались пятна налета, душащего растущий на поверхности организм.

— Однажды, когда я был мальчиком, мы ездили в Эссре, — сказал Евген. — Мы посещали Музей Первопроходцев. У них там была паровая машина, не очень большая. Кто-то прихватил ее из старого мира. Она выглядела похоже. — Евген указал на нависшее над ними колесо. — Колесо все время крутилось. Вы ее видели?

Ваня кивнула.

— Один раз. Потом они ее убрали.

— Ивар что-нибудь говорил о машине?

— Нет, — сказала Ваня. — Интересно, не ошиблись ли мы с дорогой. Или была ли эта штука здесь раньше.

Евген посветил своим фонариком на стены.

— А мне интересно, есть ли отсюда другие выходы.

Ваня сняла рукавичку и провела рукой по кожуху машины. Под ее прикосновением тот слегка дрогнул.

— Той маленькой машине в Эссре полагалось приводить в движение другие машины. А вот эта для чего?

— Мне не нравится это место, — сказал Евген. — Нам нужно отсюда выбираться.

На корпусе цилиндра красовалась кольцеобразная табличка. Она навело Ваню на мысль о часах, но символы, начертанные на лицевой стороне, выглядели незнакомо. Она пыталась их разобрать, но они все время выпадали из фокуса зрения; Ваня их почти улавливала, но лишь «почти». Если бы она могла на мгновение сосредоточиться…

— Ваня! — прямо у нее за спиной громко сказал Евген. До нее дошло, что он уже несколько раз звал ее по имени. — Вы меня не слышите? — Евген говорил слабым голосом. — Я не могу найти дверь.

Ваня неохотно распрямилась.

— Что вы имеете в виду?

— Я имею в виду, что не могу найти дверь.

Рядом возникло его лицо: между бородкой в капельках росы и шляпой — широко распахнутые глаза. Ваня убрала руку с машины и включила фонарик. Она направила его в стену, но с такого расстояния ничего не увидела. Она посмотрела на Евгена, который вернул ей взгляд. Они медленно подошли к тому месту, где следовало быть двери. Их встретила черная и монолитная стена.

— Давайте пойдем вдоль стены, — предложила Ваня. — Мы просто промахнулись.

Они пошли, следуя за плавным изгибом стены. Через некоторое время Ваня заметила в пыли перед собой следы: две пары следов, начинающиеся у стены и ведущие к центру комнаты. Еще один комплект следов возвращался из центра. Никаких дверей. Ваня остановилась. Шедший рядом Евген схватил ее за руку и с силой стиснул. От боли в голове прояснилось.

Ваня глубоко вдохнула.

— Дверь где-то тут. Просто мы немножко напуганы и сбиты с толку. — Она стиснула Евгенову руку в ответ. — Правильно, Евген?

— Да. — Евген отвечал чуть ли не шепотом.

Ваня заговорила громче:

— Дверь в точности там, где мы ее видели в последний раз. Дверь все еще там.

— Дверь все еще там.

— Вы помните, на что она похожа? — спросила Ваня. — Она открывается в зал, я помню это.

— Она серая. И на ней простая ручка.

Они продолжали двигаться вокруг комнаты. Колосс в центре зала настойчиво отвлекал внимание на себя.

Евген вцепился в Ванину руку еще крепче.

— Сколько петель у двери?

— Она на двух петлях, — сказала Ваня. — И они матово-серые. Не блестят.

Впереди Ваня снова увидела их следы, ведущие к машине. А там, в стене, откуда начинались следы — дверь. Она длинно выдохнула.

Евген со слабым писком толкнул дверь. С другой стороны уходила вверх, в темноту, широкая лестница. Он бросился наверх, прыгая через ступеньку. Ваня бросила единственный последний взгляд через плечо. Показалось, будто машина издала шум, ноту настолько низкую, что Ваня смогла ощутить ее лишь как вибрацию внизу живота.

Ступеньки казались намного выше, чем при спуске. Бедренные мышцы у Вани так и горели каждый раз, когда она броском двигалась вверх. Она с облегчением увидела дверь наверху лестницы — и потому, что она достигла верха, и потому, что дверь все еще была там. Евген налег на дверь и, толкнув, распахнул ее. Они побежали по туннелю, дыхание Евгена за ее спиной звучало мучительными стонами.

Наконец однообразие гладкой стены нарушил ряд перекладин. Ваня взобралась по лестнице, несколько раз чуть не поскользнувшись. Шахту сверху вниз продувал холодный свежий воздух. Света пока не было, но она слышала, как свистит у отверстия ветер. Справившись наконец с подъемом, Ваня спрыгнула через край, упала на траву и осталась там лежать. Евген упал на землю рядом с ней. Так они и лежали, глядя в ночное небо, пока не отдышались. В конце концов Ваня поднялась на подкашивающиеся ноги. Евген протянул руку, и она помогла ему встать. На горизонте блеснули огни Аматки. Исследователи пустились в путь.

— Она открылась от нас, — спустя какое-то время пробормотала Ваня.

— Что? — Евген остановился.

— Дверь. Когда мы входили в зал с машиной. Дверь открывалась внутрь зала.

Евген кивнул.

— Но когда мы ее нашли снова, — продолжала Ваня, — тогда она повернулась в другую сторону. Она открылась к ступеням.

Они долго смотрели друг на друга. Евген резко согнулся и его стошнило.

—

Когда Ваня проскользнула в кровать, Нина еще крепко спала. До рассвета оставалось совсем немного. Тогда встанет Ивар, и она расскажет ему, что все это правда, что он не сумасшедший. Что под колонией действительно что-то было.

Либо туннели, через которые они прошли, — часть системы, либо сами туннели сместились. Или Ивар видел машину, но не упомянул о ней. Кто построил машину? Кто вырыл туннели? Для чего они нужны? «Путешествие», — сказала Улла. «Туннели используют для путешествий». Кто путешествовал в Аматку? Вернулось воспоминание о ее сне у озера: ноги ступают по льду, голоса, флейты. К Ивару в подземелье взывали голоса. Аматка более не в одиночестве.

ШЕСТОДЕНЬ

Лед уже давно как треснул. Ваня достала из холодильника остатки вчерашней еды и разогревала их на плите. Кофе заваривался. От ее одежды доносился запах Нины.

По лестнице кто-то спускался, ступая медленно и тяжело. На кухню с запиской в руке вошла Нина. Она молча села за стол. Ваня сняла кастрюлю с огня и вынула из Нининых пальцев записку.

Я знаю, ты в это не веришь, но они собираются забрать меня и сделать мне операцию. Я выйду на лед. Не рассказывай детям, что я сделал. Им не следует об этом слышать. Прости.

У Нины сморщилось лицо, она закрыла глаза кулаками.

— Я не могу. Я не могу туда пойти.

Ее тело напряглось так, что дрожало.

Ваня обняла Нину со спины и прижалась щекой к ее щеке.

— Я схожу.

—

Улицы в сером свете были почти пусты: для шестодня еще слишком рано вставать. Двигались только тени ночных огородников на стенах теплиц. Проходя вдоль водовода к озеру, Ваня уловила звуки поливочных разбрызгивателей. Жесткая трава билась об ирригационный трубопровод. Ваня остановилась — на краю поля зрения появился незнакомый контур. Он стоял далеко в тундре — длинный и тонкий, с загнутым верхним концом. Ваня прищурилась. Он походил на такую же трубу, как те трубы, целую группу которых она видела прошлой ночью. Возможно. Она медленно обвела окрестности взглядом и насчитала один, два, три стройных силуэта на горизонте, который до сих пор неизменно отличался ровностью и невыразительностью.

—

Ваня нашла туфли Ивара среди камней на пляже, а его пальто у кромки воды. В удалении среди волн она увидела округлые очертания спины. Несмотря на то, что волны казались легкой рябью на поверхности, тело быстро дрейфовало к берегу. Ваня сделала пару шагов в воду, резко втянув воздух оттого, что в ее ботинки хлынул мучительный холод. Она заставила себя двинуться вперед. Пройдя всего лишь считанные метры, она оказалась в воде по середину бедер. Она задохнулась, когда холодом ей обожгло ноги, но теперь тело было достаточно близко, чтобы она могла ухватиться за бледно-желтый свитер. Ваня подтянула его к себе и схватила под мышки. Только вытащив тело из воды наполовину, она перевернула его.

Ивар вышел на лед, одетый в одно нижнее платье, и озеро под ним растаяло, уронив его в леденящую воду. Теплые тона его кожи побледнели. Глаза Ивара были полуприкрыты, открывая проблеск карей радужки. Ваня присела рядом с ним. Она сняла рукавичку и ласково провела по его щеке, холодной и неподатливой. Его непрестанно насупленное лицо разгладилось, губы слегка приоткрылись, словно во сне. Но самого Ивара там больше не было. Ваня осторожно оттащила его от воды. При всей худобе тело его весило изрядно. Она принесла пальто Ивара и накинула на него. Пальто не хватило, чтобы покрыть и голову, и ступни, поэтому она выбрала ступни. Замерзшие ноги были хуже всего.

— Я сходила и посмотрела. — Ваня заправила под него края пальто. — Я собиралась сказать тебе сегодня утром. Что ты не сумасшедший, что там, внизу, что-то есть.

От слов у нее разболелось горло.

— Если бы ты еще чуточку подождал! — Она погладила его по щеке. — Я пойду за помощью. Тебе не придется оставаться здесь.

На онемевших ногах Ваня пошла обратно к Аматке. Когда она почти дошла, то поняла, что на Иваре ни шапки, ни перчаток. Ему будет холодно.

Нет. Не будет.

—

В клинике два санитара провели ее в смотровую, где раздели и закутали в теплые одеяла. Похоже, они не удивились тому, что она нашла в озере.

— Ну вот, опять, — сказал один из них. — Мы пришлем кого-нибудь за ним.

— Я должна сообщить нашим соседям, — сказала им Ваня.

Они записали ее адрес. Ване никуда не дали идти, пока не убедились, что она цела и невредима.

—

Наконец через три часа они ее отпустили. Нина все еще сидела на кухне за столом и больше не плакала.

Она взглянула на Ваню отсутствующими глазами.

— Они тут были.

— Мне пришлось задержаться в клинике. Это из-за холодной воды, я заходила в воду, чтобы достать его.

Нина кивнула. Они помолчали: Ваня у двери, Нина за столом. Наконец Нина отодвинулась на стуле. Она монотонно и хрипло проговорила:

— Что же, он наконец пошел и сделал это. По крайней мере, теперь мне не нужно гадать, когда это случится. Ох, идиот. Я долгие годы видела, как к этому шло. — Она подошла к плите и стала варить кофе.

Ваня села и стала смотреть, как Нина моет посуду, а затем яростно оттирает стойку и плиту. Нина убиралась и рассказывала. Она рассказывала о тихом мальчике, который стал меланхоличным, но добрым юношей, который превратился в медленно угасающего Ивара последних лет.

— Они перепробовали все, — говорила она. — Медикаменты, светотерапия, психотерапия. Шок. И он в лучшем случае… функционировал. Мог встать с постели, одеться, поесть. Мог пойти на работу.

Она перестала утирать щеки. По ее лицу то и дело текли новые и новые слезы, капая на свитер.

— Может быть, в конце концов с ним все было бы в порядке. Но тут стряслось это. Или… может быть, он никогда бы не выправился. Может, он был неизлечим. Может, он просто сломался.

Последнее слово сопровождалось громким стуком отскребаемой сковородки, которая грохнулась о стол.

Ваня подлила им в чашки.

— Я проголодалась, — заявила Нина.

Она подошла к холодильнику и достала миску, потом взяла вилку.

Ваня привстала со стула.

— Дай, я тебе разогрею.

— Не стоит. — Нина механически отправляла в рот кусочки грибов и корнеплодов. — Рассказывай. Расскажи о чем-нибудь. Расскажи мне об Эссре.

Ваня принялась рассказывать ей об Эссре: прямоугольные здания теплиц, расходящиеся от центра; огромный офис коммуны, вместивший центральную администрацию; кольцевые улицы; толпы людей. Нина, глядя в стену, жевала и проглатывала. Когда чаша опустела, она ее отставила в сторону.

— Я знаю, ты что-то задумала, — сказала она. — С этим типом, Евгеном, с библиотекарем. — И, прежде чем Ваня успела ответить, продолжала: — Ты с ним трахаешься?

Ваня вздрогнула.

— Что? Нет!

— Отлично. Тогда чем вы занимаетесь?

— Мы разговариваем.

— О чем?

Ваня отвернулась к окну.

— Например… что случилось с Иваром, что под грибной фермой. — Она глубоко вздохнула. — Я вчера вечером уходила. Я спускалась в эту трубу. Чтобы доказать, что Ивар говорил правду. Я собиралась сказать ему сегодня утром. Но когда проснулась, его уже не было.

Ваня внутренне собралась и стала ждать ответа. Тишина так и тянулась, и она оглянулась на Нину. Нина, из которой словно выпустили весь воздух, откинулась на спинку стула, под ее глазами залегли голубовато-черные тени. Ярость сошла с ее лица, уступив место чему-то гораздо более ужасному. Когда она заговорила, ее слов было почти не слышно:

— Вы не понимаете, что делаете.

— Я пытаюсь помочь. Найти истину. Повернуть жизнь к лучшему. Там, внизу, есть…

Нина подняла руку.

— Нет. Чего вы не понимаете, так это того, что достаточно всего ничего, — она свела большой палец с указательным, — чтобы уничтожить всех нас. А если что-то уже началось, значит, вы только ухудшаете ситуацию.

— Но ты-то откуда знаешь? Откуда знать любому из нас? Откуда нам знать, плохо ли это? Может, все как раз наоборот. Лучше. Нина, что угодно лучше, чем это.

Нина так посмотрела на нее, что Ваня отпрянула.

— Нет. «Что угодно» не лучше, чем это. Я видела колонию Берольс’ Анны. Я знаю, что происходит.

Ваня остолбенела:

— Как? Когда?

— Нет. Нет, хватит об этом. — Нина подняла обе руки. — Просто… давай оставим это в покое.

Она поднялась из-за стола и отправилась наверх. Ваня услышала, как хлопнула дверь, потом другая.

—

Ваня долго стояла снаружи за Нининой дверью и прислушивалась. Она потихоньку набралась довольно смелости, чтобы постучать. Нет ответа. Она постучала снова.

Наконец Нина открыла дверь.

— Что?

В голове у Вани вдруг стало пусто.

— Я просто думала… я не знаю… мне так жаль. — Ей не приходило на ум других слов.

Нина вдохнула через нос. Она медленно выговаривала слова бесцветным голосом:

— Прямо сейчас ты мне ничем не можешь помочь. Я хочу побыть одна. Тебе лучше уйти. — Она снова закрыла дверь.

Ваня с мгновение помедлила, глядя в дверь. Конечно. Она ничем не могла помочь. Нина с Иваром были так близки, словно брат с сестрой, и так долго. Их соединяло намного большее и глубокое, чем то, что произошло между Ваней и Ниной. Что бы Ваня ни сделала, чтобы утешить Нину, все стало бы неуклюжим и бестолковым. По крайней мере, сегодня. Она повернулась и спустилась вниз. Может, Нина захочет быть с ней, когда она вернется. А может, и нет. Она будет долго горевать.

СЕДЬМОДЕНЬ

Развлекательный центр наполнился рано. Вместо обычных игр и соревнований, как сообщало толпе объявление у входа, в программе стояли песни и стихи. Ужин будет сопровождаться чтением знаменитого стихотворения поэтессы Ивнас’ Ёйдис «Первопроходцы». После этого совместное пение. А потом еще чтения — отрывки из серии Берольс’ Анны «Теплицы» и какие-то другие стихи, которых Ваня не знала. Что примечательно, стихи Анны все еще не запрещались, при всем том, чем она занималась. Возможно, мощь ее реалистической поэзии была настолько сильна, что перевешивала более поздние поступки. И, в любом случае, официально она никаких более поздних поступков не совершала. Она всего-навсего погибла в огне.

Ваня зарегистрировалась на входе, повесила анорак на вешалку у дверей и огляделась в поисках места. Столы у стен были почти заполнены. Дети, которым не сиделось на месте, гонялись друг за другом у эстрады в дальнем конце зала — так разрезвиться им разрешали только по седьмодням. Ваня нашла свободное место в конце стола и поприветствовала остальных, которые кивнули, улыбнулись и вернулись к своим разговорам. Негромкий шум их разговоров окутал Ваню.

Спустя какое-то время из кухни появились повара, под восторженные аплодисменты выносящие огромные кастрюли. Ваня захлопала в ладоши вместе со всеми. Кто-то поставил перед ней миску. Зал заполнился стуком и звяканьем столовых приборов и мисок. Через некоторое время Ваня почувствовала, что кто-то осторожно подвинул ее и сел сам на ее место на краю стола. Это был Евген. Он что-то сказал.

Ваня моргнула.

— Что вы сказали?

— Я сказал «здравствуйте». — Его лицо выглядело болезненно-желтоватым.

— Здравствуйте.

— Вы так смотритесь, как я себя чувствую.

— Ивар покончил с собой, — сказала Ваня.

Брови Евгена поползли вверх, но затем он просто кивнул.

— Он что, боялся, что ему сделают операцию?

— Как вы узнали?

Тот слабо улыбнулся.

— Предположил. Это был бы не первый случай.

Некоторое время они молча ели наспех потушенные и пересоленные шляпки блестящих грибов. Люди дальше за столом принялись выпивать и заговорили громче.

— Я не могу перестать об этом думать, — пробормотал рядом с ней Евген.

— О чем «об этом»? — Ваня сунула в рот полную ложку грибов и сосредоточилась на жевании. Грибы были кожистые и по мере разжевывания, казалось, разбухали во рту.

— Я не могу перестать думать: что, если дверь вела куда-то еще, и мы уже не в настоящей Аматке? — Он разрубил очередной мухомор вилкой. — Я знаю, что это бессмысленно, что этого не может быть. Я не говорю, что хочу, чтобы это так и было. Я просто не могу перестать об этом думать. — Он сжал переносицу пальцами. — Потому что эта фальшивая Аматка может оказаться даже хуже моей собственной.

Ваня глянула на переполненный зал.

— Вам, наверное, не стоило бы здесь говорить такого.

— Если мы в фальшивой Аматке, может, правила уже и не работают, — хихикнул Евген.

Кто-то из соседей бросил на них взгляд. Ваня выдавила гулкий смешок и ткнула Евгена в ребра локтем.

— Вы просто невыносимы!

— А то как же! — захохотал в ответ Евген.

Их сосед снова отвернулся к своей компании. Стук со стороны эстрады заставил их замолчать. Пришло время первых чтений за вечер.

—

Когда они спели «Песню первопроходцев», ведущий-затейник вызвал на сцену детей.

— А теперь время повеселиться для детишек! — закричал он. — Мы споем «Песенку-пометку»!

Они спели «Песенку-пометку» на несколько кругов. Дети по очереди указывали на разные предметы в комнате, и все смеялись, когда требовалась смекалка, чтобы подогнать слова к размеру песенки. После шести туров настало время для «Песни фермера», а после нее — «Когда я вырасту». Еще была викторина. Граждан, правильно ответивших на вопросы о количестве домов в колонии и количестве жителей и улиц, награждали дополнительными кредитами. Еще больше кредитов заработали их товарищи, которые смогли назвать все типы зданий, их функции, а также число и названия грибов, выращиваемых в камерах. Затем все снова спели «Песню-пометку».

Жесты ведущего на эстраде становились все более размашистыми и неистовыми, пока, наконец, он не уступил свое место для поэтических чтений. Пока чтец медленно декламировал нараспев «Улицы», ведущий уселся в углу у гардеробной. С его лица исчезла радостная улыбка, он выглядел вспотевшим и возбужденным. Массовик-затейник где-то нашел бутылку спиртного и хлебал прямо из нее. Когда он заметил, что Ваня глядит на него, он скривился и помахал ей рукой. Ей потребовалось мгновение, чтобы понять, что это должно было означать улыбку. Она помахала в ответ.

—

Улла сидела в кухне и обувалась. Она подняла глаза на Ваню с легкой усмешкой.

— Куда-нибудь идете? — спросила та.

— Так, на вечернюю прогулку, — ответила Улла. — Вы заметили трубы? Похоже, больше никто не обратил внимания.

Ваня помолчала.

— Я как-то забыла про них. Ивар, и все это…

— Конечно.

— Улла, что происходит?

Улла закончила шнуровать свои ботинки.

— А вы как думаете?

— Я думаю — вам точно известно, что происходит, — сказала Ваня.

Улла поднялась. Она почему-то казалась моложе, бодрее.

— Вам хочется свободы, — проговорила она. — Верно?

— Хочется, — прошептала Ваня.

— Вот и мне хочется, — ответила Улла. — Ложитесь спать.

—

Нина заснула в постели Ивара, уткнувшись лицом в его подушку. На ней был один из его свитеров. Ваня отправилась в собственную комнату, несколько последних дней она заходила в нее разве что поспать или взять свежую одежду. Она обошла комнату, трогая мебель и предметы. Затем она не раздеваясь свернулась калачиком на кровати.

ЧЕТВЕРТАЯ НЕДЕЛЯ

—

ПЕРВОДЕНЬ

Стихший грохот трескающегося льда словно оставил после себя в воздухе некое гудение — почти неслышное, скорее ощущение, чем звук. Нина все еще лежала в постели Ивара. Когда Ваня присела на край кровати, Нина отвернулась лицом к стене и натянула одеяло на голову. Ваня спустилась на кухню. Там было зябко, как-то просторнее и пустыннее, чем раньше. Ваня сварила кофе и кашу — чересчур много каши, ведь Ивару она уже не требовалась. Ваня наполнила две миски, а остальное оставила остывать на кухонной стойке.

Нина не отреагировала, когда Ваня поставила на ее стол миску и чашку с кофе. Ваня съела свою кашу на кухне, помыла посуду и села обратно за стол. Стояла плотная тишина, не считая того низкого гула, в который никак не удавалось толком вслушаться. В конце концов пришло время убрать остатки еды в холодильник и идти на работу.

—

В середине утра явилась уборщица с ведром и стопкой хорошей бумаги. Она коротко поздоровалась с Ваней и без приглашения зашла за стойку. Здесь она вынула из ведра кисть и мазнула по стене, потом бросила кисть обратно в ведро, полистала бумажки и пришлепнула одну из них в середину липкого месива на стене. Она проследовала вокруг стойки регистрации к лицевой ее стороне, повторила процедуру и вышла, не сказав больше ни слова.

ЭТА ПАМЯТКА ОПИСЫВАЕТ:

МУНИЦИПАЛЬНЫЙ ОФИС — РЕГИСТРАЦИЯ И АРХИВ

Отдел регистрации занимает общую площадь 34 квадратных метра. Помещение оборудовано одной (1) стойкой регистрации с ящиками, двумя (2) письменными столами, шестью (6) полками для хранения и тремя (3) офисными стульями. На полках для хранения находятся различные канцелярские принадлежности (см. отдельный список содержимого), две (2) пишущие машинки, одна (1) копировальная машина, а также руководства, журналы учета и т. д. (см. отдельный список содержимого). Лестница в архив отдела регистрации оборудована дверями с обоих концов и имеет восемнадцать (18) ступенек стандартной высоты. Архив содержит двадцать (20) шкафов для документов с ящиками для хранения архивных материалов (см. отдельный список содержимого). Одна (1) дверь безопасности из архива ведет в Защищенный архив (см. отдельный список содержимого).

Бумагу, чтобы напечатать новый текст поверх, обесцвечивали впопыхах. Ваня различала кое-где бледные остатки слов, заполнявших раньше страницу: «любимая», «ожидая», «моей». Любовная поэзия. Ваня обошла стойку, чтобы рассмотреть другую памятку. Между новыми буквами смутно просматривалась часть строфы из детского стишка. Это были страницы из конфискованных библиотечных книг. Очевидно, вот для чего — в том числе — комитету понадобилась вся хорошая бумага: для описей.

С лестницы, ведущей в офисы, послышались бойкие приближающиеся шаги. Из-за угла выскочила курьерша в сером комбинезоне с туго заплетенными косами, остановилась перед Ваней и призвала к вниманию.

— Доброе утро! — выпалила она. — Я пришла, чтобы объявить, что комитет ввел дополнительные вечера отдыха! Каждый третьедень в восемнадцать часов все горожане будут посещать свои центры досуга, чтобы принять участие в увлекательных играх, викторинах и групповых беседах! Ура коммуне Аматки!

— Ура! — ответила Ваня.

Курьерша повернулась на каблуках и промаршировала на улицы колонии. Вслед за ней по коридору к выходу повалил рой энергичных мальчиков и девочек в одинаковых комбинезонах.

Ваня пощупала памятку на стене. Эти дети, вероятно, понятия не имели, с чего внезапно объявились два развлекательных вечера в неделю. Но в комитете какое-то время уже должны были знать.

—

Когда Ваня пошла взглянуть, что с Ниной, та сидела в постели. Тарелка с овсянкой была все еще полна, но чашка кофе — выпита. Когда Нина заговаривала, ее голос звучал ясно, но монотонно, ее глаза устремлялись куда-то вдаль. Приходил кто-то из клиники, чтобы выяснить, почему Нина не вышла на работу; ей дали недельный отпуск по личным обстоятельствам.

— Мне надо сходить увидеть Ивара, — сказала она. — Они оставляют тела до переработки только на сорок восемь часов. — Ее глаза впервые остановились на Ване. — Ты не сходишь со мной? Прямо сейчас?

— Конечно. — Ваня подобрала свитер и брюки, которые Нина скинула на пол не то ночью, не то днем. — Рубашка, брюки. Сначала тебе нужно чего-нибудь поесть.

Нина оделась, последовала за Ваней на кухню и механически поела разогретой каши, которую поставила перед ней Ваня. Справившись с половиной тарелки, она поднялась на ноги.

— Идем. — Она надела куртку не застегивая и большими шагами вышла на улицу.

—

Ивар лежал на каталке. Его завернули в белый саван, оставив открытой только голову. Нина села на табурет рядом с каталкой и стала просто смотреть на него. Ваня осталась в дверях. Бритта однажды сказала ей, что в мертвых людях нет ничего страшного: они просто выглядели так, словно спали. Когда Ваня вытащила Ивара из воды, она еще могла сказать, что это был Ивар, но он не выглядел так, словно спал. Он выглядел так, словно умер. Ивар без Ивара внутри. Вещь на каталке была даже не Иваром, а просто предметом, немного на него похожим.

Нина судорожно вздохнула и погладила труп по щеке.

— Что я скажу девочкам, Ивар? Что я должна им сказать?

Когда в следующий седьмодень станут выкликать имена недавно умерших, имени Ивара среди них не будет. Никто не посвятит ему минуты молчания. Лишение жизни, своей или чужой, было самым предательским поступком из всех; каждая потерянная жизнь ставит под угрозу выживание колонии. Убийцы больше не были гражданами. Ивара отправят на переработку, а потом он исчезнет, его сотрут.

— Скажи им, что произошло, — сказала от дверей Ваня. — Они заслуживают права знать.

— Ты думаешь, они захотят жить с этим? С тем, что их отец совершил самоубийство?

Ваня подошла на несколько шагов ближе.

— Нет, — тихо сказала она. — На самом деле виноват был не Ивар. Ты знаешь, чья тут вина.

Нина приложилась головой к краю каталки.

— Твоя взяла. Я расскажу тебе все.

—

На этот раз у них был Дистиллят Номер Два, слегка покрепче. Они засели в комнате Ивара, прикрыв дверь и свернувшись на его кровати. Нина все еще не позволяла Ване дотрагиваться до нее. Она опрокинула полную чашку, прежде чем заговорить.

— Я это все тебе рассказываю, чтобы тебе стало ясно, — начала Нина. — И мы никогда больше об этом не будем вспоминать.

Ваня кивнула.

— И после того, как я закончу, — продолжала Нина, — никаких вопросов, никаких обсуждений — ничего. Понятно?

— Понятно.

Нина налила себе еще алкоголя.

— Мне было девятнадцать. Я только что получила диплом медсестры. Сотня человек исчезла в одночасье. Пуф, и нет. Кто-то оставил в офисе коммуны манифест, подписанный Берольс’ Анной. Я помню, она как раз закончила цикл «Теплицы», ее за это наградили. Итак, каким-то образом ей удалось организовать всех этих людей, и никто не подозревал. Я понятия не имела, что происходит. Из моих знакомых понятия не имел никто. Но каждый знал кого-нибудь из тех, кто исчез.

— Что говорилось в манифесте?

— Не знаю подробностей. Его не показывали коммуне. Тем из нас, кто отправился в экспедицию, сказали немногое — ровно столько, чтобы мы были подготовлены. В нем говорилось что-то вроде того, что они собираются основать новую колонию, и что это будет почему-то более жизненно. Что они все сделают правильно. Но народ в Аматке про манифест не знал. Сначала мы слышали только то, что люди исчезли, но не знали почему. Люди запаниковали. Ходили слухи о разном, вроде коллективного самоубийства или какого-то похищения. Потом, через несколько дней, меня вызвали — идти с экспедицией. Вот тогда я и узнала. Комитет решил, что мы не можем позволить себе потерять такое количество граждан, поэтому, даже если они предатели, их следовало вернуть домой.

Нина на мгновение уставилась в пространство.

— Мы их нашли не сразу. — Она отхлебнула из чашки. — Мы целыми днями тряслись на вездеходе. И знаешь, так далеко от Аматки еще никто не был. Мы так боялись, что с нами что-нибудь случится. Мы отправились в объезд озера. Вокруг совсем ничего, только вода с одной стороны и тундра с другой, но все равно было страшно. Потому что оно не кончалось, понимаешь ли. Просто продолжалось и продолжалось. — Нина жестикулировала свободной рукой. — Все совершенно непримечательное, насколько видит глаз. — Она снова долила в чашку и выпила половину, вздрогнула, затем похлопала себя по груди. — А потом мы это увидели. Оно походило на дыру в небе, и увеличивалось пока мы подъезжали. А когда мы приехали… Я думала, что же это было, я не знаю, что это было. Мы остановились, но только и сидели в машине и глазели, как дети малые. Потом кто-то сказал: «Там есть дома». И точно, были, прямо под дырой. Это выглядело, как что-то вроде колонии — кольцо из домиков и офис коммуны. Мы надели наши защитные костюмы, самые супербезопасные, с забралами и всем таким, и вышли из машины. Это было похоже, ну, на пузырь. Нет, не пузырь. Но небо там было другое, прямо над домами. В небе светили огни. Мне нужно в туалет

Нина резко встала и спустилась вниз. Когда она вернулась, ее лицо раскраснелось, а дыхание отдавало кислым. Она отмахнулась от обеспокоенной Вани и снова наполнила чашку.

— Значит, тогда мы вылезли из машины, и начальница экспедиции пошла первой. Она подошла к границе поселка. Мы — остальные — стояли и смотрели.

— Ты сказала, оно выглядело, как что-то вроде колонии?

Нина покачала головой.

— Они расписали стены фресками. Ни слов, ни пометок. Вместо них рисунки с несуществующими штуками. Повсюду.

— А люди?

Нина на мгновение притихла.

— То, что мы там видели, это были не люди. Она, эта Беролс’ Анна, подошла к нам. Во всяком случае, так оно себя называло. Оно, она подошла к этой самой стене. Она не переходила на нашу сторону, но мы ее прекрасно слышали.

— Но почему ты говоришь, что они были не люди?

— Потому что… — Нина снова покачала головой. — Они больше не выглядели по-человечески. Они выглядели… вроде людей? Но только не совсем. Что-то в том, как они двигались, как смотрели на нас. Как будто мы были детьми. — Она глубоко вздохнула. — Беролс’ Анна, когда она заговорила… ее голос влазил к тебе в голову. Она сказала три вещи. Она сказала — оставить их в покое. А потом она сказала… — Нина нахмурилась.

Ваня ждала.

— «Мы отдались миру», — сказала Нина. — Вот что она сказала, слово в слово. И третье: «Мы скоро придем к вам на помощь».

— И что вы тогда сделали? — спросила Ваня.

— А что мы могли сделать? Никто не захотел входить внутрь. Мы вернулись домой. Комитет заставил нас поклясться хранить тайну. О любом, кто расскажет про случившееся, позаботятся и вышлют. Комитет боялся, что если другие прослышат о том, что произошло, они попытаются сделать то же самое — они попытаются вырваться наружу. Или что разговоры о случившемся распространят идеи Анны. Это дестабилизирует колонию. Поэтому, когда мы вернулись домой, кто-то поджег развлекательный центр, и они состряпали официальное объяснение, что пропавшие без вести погибли в огне.

Нина прокашлялась.

— Я тебе рассказываю это только для того, чтобы до тебя дошло. Ваня, ты этого хочешь? Ты хочешь, чтобы все вокруг было такое, как сделала у себя Беролс’ Анна?

— Но, может, у них там дела идут неплохо, — пробормотала Ваня.

— Они перестали быть человеческими существами! Ты что, не хочешь больше быть человеком?

Ваня отвела взгляд. Ее подмывало сказать «да», но она остановила себя и вместо этого покачала головой.

Нина осушила свою чашку.

— Ну, вот и все. И с тех пор, как это произошло, поддерживать порядок стало труднее — просто посмотри на озеро. Может быть, потому, что нас стало меньше. Или потому, что из-за того, что сделала Беролс’ Анна, что-то изменилось. Не знаю. Но мы не можем позволить себе быть расхлябанными, как, похоже, подраспустились в Эссре. Конечно, есть такие, кто расслабился. Достаточно пятнадцати лет, чтобы люди начали забывать. И детям об этом не говорят. Им следует верить в пожар.

Нина снова наполнила свою чашку. Она выговаривала слова нарочито отчетливо, как случается с сильно набравшимися людьми.

— Может быть, Ивар все еще был бы с нами.

— Что?

— Может быть, Ивар все еще был бы с нами. Если бы люди все-таки следовали правилам, тогда ничего бы не разваливалось. Может, эта камера не рухнула бы.

Нина всхлипнула и вытерла щеки ладонью. После она уставилась на Ваню налитыми кровью глазами.

— Я не хочу, потому что ты мне дорога. Но я сообщу о тебе, если мне придется. Обещай, что мне не придется.

— Я обещаю, — сказала Ваня.

Нина опустила голову Ване на плечо. Вскоре ее дыхание стало ровнее и глубже. Ваня поймала ее чашку за миг до того, как она выпала из Нининой руки.

Она долго лежала без сна рядом с обнявшей ее за плечи Ниной. Ваню преследовало серое лицо Ивара. Не могла Нина быть права. Ивару было больно потому, что комитет загнал его в подземелье, потому что они не позволили ему жить так, как он хотел. Не из-за того, что он увидел, когда обвалился туннель.

Когда Ваню наконец затянул сон, она оказалась в пещере с машиной. Люминесцирующий лишайник украшал поверхности белым с зеленым. Повсюду стояла тишина. Хлюпающий шум капель прекратился. А потом двигатель с пронзительным стоном ожил. Колесо с треском оторвалось от сталактитов и медленно начало вращаться. Лишайник и минералы рассеялись, словно облако.

Ей не удалось рассмотреть, что приводит в действие машина.

ВТОРОДЕНЬ

Андерс вернулся. Он стоял за стойкой и сморкался в несвежий носовой платок. Перед ним возвышалась стопка бумаг и папок.

— Вы вовремя пришли, — сказал он, когда появилась Ваня. — Хорошо. Исследовательский отдел дал нам задание. — Он подтолкнул стопку к ней. — Это требования на выдачу и заявки на согласование. Они нужны нам в трех экземплярах, один экземпляр для архива и два для офиса наверху. Их нужно обработать и немедленно отправить обратно в исследовательский отдел. Так что вперед. — Он выглядел странно возбужденным.

Андерс сел за свою пишущую машинку и принялся отбарабанивать что-то вроде отчетов. Ваня принесла чистые бланки и копировальную бумагу. Она провела утро, переводя короткие записки в стопке справа от нее в формы заявок. Исследовательский отдел подавал требования на оборудование и рабочих. Их назначение формулировалось расплывчато; местами упоминалось некое решение, которое комитет принял накануне. Оно было как-то связано с диагностикой объектов и протоколами аварийных ситуаций.

К тому времени, как Ваня закончила печатать формы, уже наступило время обеда. Она передала копии секретарю наверху и оттуда прошла прямо в столовую. Сегодня давали тушеную фасоль. Атмосфера в столовой была на удивление сдержанной. Люди перебрасывались короткими уклончивыми фразами:

— Ты слышал?..

— Да. Я получил повестку. Хедда тоже.

— Интересно, что происходит.

— Наверное, ничего.

— Ты прав, наверное, ничего.

Последнее предложение проскальзывало во всех разговорах, сколько слышалось вокруг — его повторяли все.

—

Днем спустилась сверху и продефилировала мимо стойки регистрации группа курьеров. Один из них остановился у стола; это была та самая девушка с косами, которая приходила накануне. Она помахала Ване и Андерсу, чтобы привлечь их внимание, вытащила записку и зачитала:

«УСИЛЕНИЕ ПОМЕТКИ. В рамках кампании по улучшению благосостояния коммуны текущая деятельность будет приостанавливаться с пятнадцати до шестнадцати часов дня для пометки всех объектов в окрестностях. Это будет повторяться ежедневно до дальнейших уведомлений. Ура коммуне Аматки!»

— Ура! — завопил Андерс.

— Ура, — подхватила Ваня.

—

Доставили свидетельство о смерти Ивара. Дата рождения, дата смерти. Ему было тридцать два года. Причина смерти: переохлаждение и утопление. Стоя в архиве и держа папку на Ивара, Ваня сообразила, как легко было бы просто засунуть бумаги себе под рубашку или в коробку с формами, с которой она пришла вниз. У Нины могли бы остаться какие-нибудь доказательства существования Ивара. Дети смогли бы вспомнить о своем отце. Она вытащила бумаги и начала складывать их, чтобы они занимали меньше места.

— Что-нибудь интересное? — Прямо позади нее, слишком близко, стоял Андерс с приподнятыми бровями.

Ваня оцепенела и помахала бумагами.

— Да нет.

— Я так понимаю, их утилизируют. Раз вы их не подшиваете. — Он взял бумаги у нее из рук. — Я сделаю это за вас, не беспокойтесь. — Он сунул тонкую стопку документов под мышку и указал свободной рукой на дверь. — Время пометки!

—

Андерс поручил Ване пометить запасы канцелярских принадлежностей в небольшой нише. Каждую ручку, канцелярскую скрепку, линейку, папку, конверт и листик бумаги может потребоваться назвать и пометить заново. Она начала с конвертов, затем перешла к блокнотам и бумаге. Когда она закончила, было уже четыре часа. Ей придется поторопиться, если она надеется вовремя разделаться с остатком запасов. Сзади нее Андерс спустился по лестнице, чтобы пометить временные папки.

Ваня высыпала коробку ручек, выстроила их на полке и принялась указывать на одну ручку за другой:

— Ручка, ручка, ручка.

Очень скоро слова слились воедино.

— Ручка-ручка-ручка-ру-чкару-чкару-чкару-чкару-чкару…

Последняя ручка в ряду вздрогнула. Когда Ваня наклонилась, чтобы посмотреть, блестящая желтая поверхность побелела и покоробилась. Затем внезапно и беззвучно она обратилась в полоску слизи с очертаниями ручки. Ваня инстинктивно отпрянула. У нее свело в животе. Она это сделала. Она произнесла неправильное имя, и ручка потеряла форму. Этого не должно было случиться настолько быстро. Она протянула палец и дала ему зависнуть прямо над поверхностью прозрачной жижи. А затем медленно его опустила.

Вещество было прохладным, почти теплым, от него палец покалывало. На ощупь оно слегка пружинило. Это было похоже на прикосновение к слизистой мембране, как если бы прямо под оболочкой бурлила жизнь. Когда она убрала палец, то поверхность, прежде чем снова подняться, в течение нескольких секунд сохраняла отпечаток кончика ее пальца. Все этого боялись. Но не было похоже, что это опасно. Она снова прикоснулась к субстанции. Ваня всегда думала, что жижа должна быть холодной и склизкой, но на ощупь поверхность была как кожа. Как живое существо.

Послышались шаги поднимающегося по лестнице Андерса. Он пел старую песенку о любви, вальс, который играли в центре досуга в прошлое воскресенье: «Моя первопроходица Пиа, ты скажи, что меня полюбила, дай тебя обожааать в отвееет…»

— Ручка, — прошипела, глядя на жижу, Ваня. — Ручка. Ручка. Ручка.

Ничего не произошло. «Ручка» — в отчаянии прошептала Ваня. Со слабым щелчком жижа стянулась в продолговатую форму. Она почти походила на ручку. Поверхность похолодела, но оставалась мягкой. «Ручка». Материал немного затвердел.

— …траляля, для меня других девушек неееет! — воскликнул Андерс и захлопнул дверь архива. — Как дела?

— Просто замечательно. — Ваня сжала в руке недоделанную ручку и спиной к нему продолжала помечать канцелярские принадлежности.

— Хорошо! Мы делаем важную работу! Важную! — Он так крепко похлопал Ваню по плечу, что стало больно.

К без десяти пять горло у Вани пересохло, язык одеревянел.

— Я закончила, — сказала она Андерсу. — Можно мне уйти, да?

Андерс бросил на стойку рядом с ней тонкую стопку бланков.

— Вам нужно это подшить.

Это были формы, которые Ваня копировала утром на свежую микобумагу.

— Вперед, — подогнал ее Андерс.

Ваня проглотила раздражение и пошла в архив. Андерс остался у стойки, что-то проштамповывая своими твердыми короткими ударами. Ваня вытащила ящики и максимально быстро рассовала по местам документы, чтобы ей наконец разрешили уйти. Ее взгляд упал на защищенный архив. У нее будет доступ только с каким-нибудь поручением. Или если она добудет ключ. Ваня нащупала предмет в кармане. Или если она сделает ключ. Прежде чем она успела развить эту мысль, Андерс крикнул сверху лестницы, что настало пять часов.

—

К выходящей из здания Ване бочком подобрался Евген.

— Мы можем где-нибудь поговорить? В библиотеку нам нельзя.

— Это почему?

— Обсудим позже. Есть куда пойти? К вам?

Ваня покачала головой. Евген надвинул шляпу на лоб и испустил нечто среднее между всхлипом и вздохом.

— Что с вами происходит? — спросила Ваня.

— Встретимся у Теплицы Семь. Не идите вслед за мной. — Евген свернул на юг.

Ваня пошла на запад, постепенно отклоняясь южнее, к седьмой теплице. В сгущающейся темноте теплицы начинали светиться от ламп, которые зажигали растениеводы. С угасанием света холод заметно усилился. Поначалу Ваня нигде не могла найти Евгена. Потом он высунул голову из-за штабеля навозных бочек в дальнем конце теплицы. Укромный уголок между бочками и непрозрачной фронтальной стеной почти совершенно скрыл их от глаз со всех сторон. Ваня прижалась к Евгену, который снял перчатки, выжал их и надел снова.

— Слушайте, — сказала Ваня прежде, чем успел заговорить Евген, — я могу подтвердить всю историю с Беролс’ Анной.

Евген моргнул:

— Как? Где? В архивах?

— Нет. Нина. Она была в спасательной команде.

Ваня перечислила все, что припомнила из Нининого рассказа. Евген слушал, все время глядя в горизонт и возясь со своими перчатками. Когда Ваня замолчала, он сначала не сказал ни слова. Наконец, он кивнул сам себе:

— «Мы скоро придем к вам на помощь» — так она сказала?

— Да. — Ваня потерла рукавичкой о рукавичку. — Что, если они уже здесь?

Евген хмыкнул.

— В точности то, что я думаю.

— Туннели. Ивар слышал голоса под фермой.

— Вы думаете — это они сделали туннели.

— Или так, или использовали их для походов сюда.

— И там машина.

Ваня поежилась.

— Есть догадки, для чего она?

— Нет, — ответил Евген.

— Мне снилось, что она начала двигаться.

— Кому-то надо спуститься и проверить, — сказал Евген.

— Ни за что не полезу туда снова, — заявила Ваня. — Даже не верится, что прошлый раз мы это смогли.

— Вы правы, — сказал Евген. — Видимо, они здесь.

— Но почему это происходит именно сейчас?

— Может быть, они не могли раньше. Может быть, это стало легче. Потому, что нас стало меньше, или потому, что прибавилось людей, которые думают в том же духе, что мы с вами. Не можем же мы быть единственными.

— Теперь действительно стало легче. — Ваня стянула варежку и вытащила из кармана псевдоручку.

Евген наклонился и сощурился.

— Я ее растворила. И собрала обратно, — сказала Ваня.

— Что, правда? — Евгенова рука повисла над ручкой. И убралась.

— Правда.

— Все происходит разом. — Евген потер лоб. — Я затащил вас сюда, чтобы сказать, что бумаги пропали.

— Какие бумаги?

— Какие бумаги?! А вы как думаете? В старой Аматке. Кто-то их забрал.

— Вы уверены?

— Что значит «уверен ли я»? — Шепот Евгена повысился на октаву. Он глубоко вздохнул. — Конечно, я уверен. Я хранил их в одном и том же месте с тех пор, как начал собирать. А теперь их больше нет, значит, их кто-то взял. Пожалуйста, скажите мне, что это вы.

— Нет. Я не возвращалась туда с того раза, как вы меня приводили.

Евген коротко фыркнул. На ресницах у Вани повисли капли влаги. Она с раздражением их стерла и нарушила тишину.

— Что вы намерены делать?

Евген пронзительно захихикал.

— Это всего лишь вопрос времени. Либо они знают, кто я, и выследили меня дотуда, либо это вычислят. Доступ к таким документам у немногих. Все кончено, Ваня. — Он плотнее запахнул пальто. — Меня арестуют. Наверное, мне тоже сделают операцию. Вы знаете, что они делают с людьми после нее? Они бросают их в секретный лагерь и оставляют умирать.

— Я это видела, — сказала Ваня.

Евген, похоже, ее не слышал. Его взгляд, перехваченный Ваней, был пуст и лихорадочен.

— Вопрос в том, что я могу сделать, прежде чем меня заберут. Мы должны действовать, прежде чем… Послушайте, пришло время. Мы должны что-то сделать, сегодня же вечером. У меня есть план. Следуйте за мной. — Он протянул руку.

— Какой еще план, Евген?

— Он вам не понравится, — ответил он. — Но я думаю, если внизу кто-то есть, мы должны с ними поговорить.

Ваня застыла.

— Нет, — сказала она.

— Они идут к нам на помощь, — настаивал Евген. — Помните?

— Подождите, Евген, — урезонивала его Ваня. — Я должна идти домой, к Нине, я ей нужна. А если я не приду домой… она что-то заподозрит. Можем мы сегодня просто подождать и пойти попозже?

— Сейчас или никогда, Ваня, — отвечал Евген.

— Всего лишь дайте мне несколько часов.

— Прекрасно. В час ночи.

Евген развернулся и зашагал в Аматку, втянув голову в плечи. На фоне тепличной стены он выглядел совсем маленьким.

—

Нина спустилась на кухню и поела поджаренной каши, которую подала ей Ваня. Она двигалась медленно, словно у нее все болело, но, по крайней мере, она поела. Они не разговаривали. Осилив чуть больше половины своей порции, Нина встала и убрала тарелку в холодильник. Потом поцеловала Ваню в макушку и отправилась наверх. Когда Ваня подошла чуть позже, Нина снова лежала в постели, на этот раз — в своей собственной.

Ваня ушла в свою комнату, закрыла дверь и села за стол. Она вынула из кармана вещь, которая раньше была ручкой, и стала ее изучать. Та все еще сохраняла ту же приблизительную форму, которую Ване удалось наложить ранее. Беловатая поверхность была прохладной и немного шероховатой. Ваня перекатывала вещицу между большим и указательным пальцами. «Ложка, — прошептала она. — Ложка, ложка, ложка, ложка, ложка».

По материалу пробежала легкая дрожь. Ванин маркер лежал рядом с пишущей машинкой. Она сняла колпачок и написала «ЛОЖКА». Кончик пера маркера пробил поверхность в паре мест; было очень похоже на то, как будто втыкаешь вилку в гриб. Ваня наклонилась над столом. Она закрыла глаза и попыталась принудить себя умственно вытворить это постыдное дело: представить по-настоящему, что вещь — это не она, а что-то другое. «Ложка, — выдохнула она. — Ложка, ложка, ложка, ложка, ложка-ложка-ложка-ложка-ложка…»

Она так близко придвинулась, что расслышала влажный шум перестраивающейся субстанции, и открыла глаза. Один из концов сплющился и превратился в вогнутый диск. Похоже на своеобразную ложку. Она глубоко вздохнула и попыталась снова.

Полтора часа спустя ей удалось создать что-то, что и в самом деле выглядело как настоящая ложка, хотя и прозрачная, грубая и немного помятая. От усилия голова покруживалась и казалась невесомой. И все же Ваня нашла способ, который, кажется, работал лучше всего: следовало подробно описать в мыслях, словами и пером то, чего не существовало, чтобы оно появилось. Сначала ее от этого занятия подташнивало, но затем начало пощипывать в низу живота.

Ваня не поддалась искушению попытаться создать что-то покрупнее. Она завернула ложку в носок и сунула ее в карман анорака. Было поздно. Она разделась, вошла в комнату Нины и залезла в кровать. Нина обняла ее. Она просто полежит здесь, пока Нина не уснет, а потом пойдет на встречу с Евгеном.

Она уснула мгновенно.

ТРЕТЬЕДЕНЬ

Ваня рывком проснулась от грохота льда. Как долго ее дожидался Евген? Он разозлился? Ушел без нее? Проверить это до окончания работы было нельзя.

Нина жарила на кухне корнеплоды. Ее глаза опухли, но она была одета и попыталась распутать кудри. Ваня обняла ее и прижалась щекой к спине, слушая, как входит и выходит воздух из Нининой груди.

— Хорошо спала? — Нинин голос отдавался вибрацией в ее щеке.

— Отлично. А ты?

— Великолепно. Слушай, ты не спросишь, будет Улла завтракать?

Ваня нахмурилась.

— Ты когда ее в последний раз видела?

— Я думала, ты за этим следишь.

Ваня отпустила Нину.

— Не видела с… несколько дней.

— И почему мы не…

Они рванулись к лестнице как один человек.

—

Нина постучала в дверь Уллы, но никто не отозвался. Она толкнула ручку вниз, но дверь не сдвинулась с места, и Нина побежала в свою комнату за запасным ключом. Ваня приложила ухо к двери, но ничего с другой стороны не услышала. Когда Нина наконец нашла запасной ключ и открыла дверь, их встретила тишина. Нина вошла внутрь и от чего-то отпрянула прежде, чем Ваня успела разглядеть, что это было. Она попятилась к двери справа.

Теперь, когда Нина не загораживала обзор, Ваня через открытую настежь дверь видела комнату прямо по ходу — комнату Уллы. В свете, падающем через окно, выползающая из комнаты субстанция отсвечивала желтым. Нина выдохнула, что больше походило на стон, повернулась к двери за собой и открыла ее; затем на негнущихся ногах пересекла коридор и открыла дверь слева. Посмотрев туда, она повернулась к первой комнате и подалась, чтобы заглянуть внутрь, и наконец обернулась к Ване. На ее лицо легла зеленоватая тень.

— Уллы здесь нет. Я пойду за уборщицами. — Она протолкнулась мимо Вани и сбежала по лестнице, прыгая через три ступеньки.

Ваня осталась в дверях. Месиво перед ней больше не внушало былого ужаса. Она подошла к нему, присела и осторожно положила руку на его студенистую поверхность. Оно было теплым, температуры тела, и под ее рукой тихо гудело, пытаясь подергиваться. Она встала и вытянула шею, чтобы заглянуть в комнату. Уллы не было. Мебели тоже не было. Но на вершине дрожащего прозрачного холмика стояла коробка, которую она узнала. Последний раз она видела ее в руках Евгена, в старой Аматке. Внешнюю и внутреннюю крышки сняли. Коробку все еще заполняли бумаги — письма, дневники, в которых рассказывалась правдивая история прошлого Аматки. Улла, должно быть, проследила за Ваней и Евгеном до старой Аматки и забрала их.

Остальные комнаты были пусты. Ваня вернулась в коридор и на секунду задумалась о том, чтобы ступить в месиво и прибрать как можно больше бумаг. Если бы она сняла ботинки, это могло удаться. Она развязывала первый, когда услышала звук, с которым возвращалась вверх по лестнице Нина. Ваня поспешно удалилась в коридор.

— Они вышли, — сказала Нина с площадки. — Уже на подходе. Захлопни дверь.

Она склонилась, тяжело дыша и опершись руками о колени. Кажется, Нина не заметила расшнурованного ботинка Вани.

— Уллы здесь нет, — бессмысленно повторила Ваня.

Нина кивнула.

— Не-а. Мы должны будем заявить о ее пропаже.

— Я займусь, — ответила Ваня.

Она натянула анорак и вышла. Бумаги придется оставить на месте. Она никак не могла стащить их на глазах у Нины.

Снаружи едко воняло. На севере поднимался в небо столб серовато-черного дыма. В той стороне Аматки располагались жилые дома и здания теплиц. И библиотека. Чем ближе Ваня подходила к столбу дыма, тем больше спешило по улице горожан, и все направлялись на север.

Когда Ваня наконец добралась туда, сомневаться уже не приходилось: горела библиотека. Пламени не было, только из разбитых окон клубился густой черный дым. Часть толпы собралась вокруг опирающегося на ходунки старика. Он вещал глубоким и пронзительным голосом.

— …забрали библиотекаря, — продолжал он, когда Ваня подошла ближе. — Я видел все от начала до конца. Он выбежал из библиотеки, и тут она загорелась. А он улегся на улице и раскашлялся. И засмеялся! Он смеялся! Потом пришли спасатели и забрали его. Я рассказал им о том, что видел. Говорю вам, он сам ее поджег.

Его слушатели негромко переговаривались между собой.

— Что случилось? — спросил сзади кто-то.

— Библиотекарь ее спалил, — ответил ему кто-то еще.

Старик начал сызнова.

— Я видел все от начала до конца, — завел он нараспев. — Она вся пылает. Ничего там не осталось.

— Он что-нибудь говорил? — спросила Ваня.

— Что? — повернул старик голову.

— Он что-нибудь говорил? — повторила Ваня.

— Ну, да, но он просто нес чушь, — сказал старик. — Он говорил: «Мы все будем свободны».

Ваня повернула прочь и заставила себя отправиться в офис нормальным шагом. Она вдыхала, считала до трех, выдыхала, считала до трех, вдыхала… Помогало не очень

—

В отделе регистрации толпились люди. Из него выскочили несколько курьеров; за стойкой Андерс ушел в напряженные переговоры с кем-то, судя по виду — парой высокопоставленных администраторов. Один из них последовал за ним мимо стойки в архив.

— Что происходит? — спросила Ваня у того администратора, который остался у стойки и барабанил пальцами по серой поверхности.

Администратор внимательно посмотрел на Ваню:

— Какой у вас уровень допуска?

— Я не уверена. Я помощник в регистратуре, — нерешительно ответила Ваня.

— Если вы даже не знаете, какой у вас уровень допуска, тогда он недостаточно высок. — Администратор одарил ее холодной улыбкой и продолжил барабанить по стойке. — Вам что — заняться нечем?

—

На четвертом этаже, в отделе по гражданским делам, царил дух неистовой активности под покровом внешней сдержанности. Когда Ваня пришла сообщить об исчезновении Уллы, ей вручили стопку чистых бланков. Одутловатый клерк продолжал пощипывать свою бородку и сердито посмотрел на Ваню через стол, когда она не смогла пояснить, как долго Улла отсутствовала, хотя они жили в одном доме. Он покачал головой и пролистал папку в поисках еще одной формы.

— Я должен буду об этом отдельно доложить, — сказал он и достал карандаш. — Пренебрежение соседом по дому. Имена других обитателей?

— Пренебрежение соседом по дому? — Ваня отложила свой карандаш. — Не понимаю.

— Здесь, в Аматке, — нараспев заговорил клерк, — тот, у кого есть сосед по дому с особыми потребностями, будь они физические или умственные, должен ежедневно удостоверяться, что этот сосед по дому здоров и его потребности удовлетворены. — Он посмотрел на Ваню, скривив верхнюю губу в усмешке. — Может быть, вы не делаете этого в Эссре, но здесь мы очень серьезно относимся к солидарности. Вы были обязаны ознакомиться с правилами.

— Мои извинения, — сказала Ваня. — Были необычные обстоятельства. Один из наших соседей по дому умер.

— Вы были близки?

— Нет.

— Тогда почему вы не подумали навестить бедную Уллу?

Ване стало неловко.

— Я забыла. Я была занята заботами о Нине. Соседка по дому. Она была с ним близка.

— С кем близка?

— С Иваром. Человеком, который умер.

— Это все очень хорошо. — Клерк начал заполнять свою собственную форму. — Будет проведено расследование.

Когда Ваня заполнила свои формы, клерк пролистал их, кивнул и отправил ее в соседний офис. В соседней комнате ее бланки приняли для регистрации и переправки в департамент полиции. Ване сказали возвращаться на работу и заниматься своими делами в обычном порядке. Они заставили ее подшить копию ее собственного заявления.

—

Остаток дня тянулся кое-как. Жужжащий шум, который до сих пор в основном ощущался как вибрация, перешел в ее диапазон слуха глубокой басовитой нотой, резонирующей на заднем плане. Если еще кто-то из людей его слышал, он об этом не упоминал.

Каждый раз, когда кто-то проходил мимо стойки регистрации, Ваня готова была ожидать, что эти люди остановятся и скажут ей, что Евген мертв, что Евген заявил на нее, что они нашли тело Уллы, что они нашли бумаги в комнате Уллы, что Нину и Ваню арестуют по делу о бумагах. Но каждый раз это оказывалось что-то другое, и ей становилось легче дышать. Посетители выглядели встревоженными и напряженными. Неподдельно игривое вчерашнее настроение Андерса сменилось мрачной истерией. Он сопровождал администраторов в архив и смотрел, как они возвращаются с прочными коробками, которых Ваня никогда раньше не видела — должно быть, из защищенного архива. Она воздержалась от вопросов: казалось безопаснее оставаться незаметной.

Днем тот же клерк, что принимал заявление у Вани, спустился и передал Андерсу бланк:

— Они уже арестовали того библиотекаря.

Андерс просветлел:

— Ну наконец-то!

Клерк кивнул и потеребил бородку:

— Ага.

Ваня попыталась изобразить подобающий интерес:

— И что теперь случится с ним?

Клерк уставился на Ваню, а затем на Андерса.

— Его будут допрашивать. Полагаю, что следующий шаг — выяснить, действовал ли он в одиночку или нет. — Он вернулся к расчесыванию бороды пальцами.

—

По площади вокруг муниципального офиса бродили люди, держа плечи прямо и часто поглядывая в сторону горизонта. Пара человек просто стояли и глядели, не отрывая глаз. Ваня проследила за их взглядом. Все смотрели на восток, в сторону озера. За невысокими зданиями колонии в небо вздымался узкий силуэт, изогнутый на конце. Казалось, он становился выше с каждой минутой. Где-то на площади кто-то пронзительно закричал, и крик длился и длился. Вот и остальные в колонии обнаружили трубы.

ЧЕТВЕРТОДЕНЬ

Наутро в четвертодень отослали детей. Их набивали в пассажирский вагон, в товарные вагоны, в локомотив, младшие дети на руках у старших. На платформе собралась толпа родителей, которые не могли отпустить своих детей, не попрощавшись. Им не разрешалось обнимать детей, и они только глядели. Многие пытались улыбаться и выглядеть уверенно. Некоторые выкрикивали детям пожелания увлекательной поездки и просили их вести себя хорошо. Нина стояла на краю группы, сжимая Ванину руку до боли. Торы и Иды нигде не было видно; они сели в поезд одними из первых. По ступенькам уже поднимались последние из детей, все с сумочками через плечо.

От толпы отделился мужчина и бросился к светловолосому мальчику, который стоял в очереди на посадку в пассажирский вагон. Он поднял мальчика и прижал к себе. Ваня видела через плечо ребенка, как исказилось от боли лицо и оскалились зубы его отца. Ей пришлось отвернуться.

В потрясенной тишине, воцарившейся на платформе, звучали только отрывистые рыдания мужчины. В конце концов рабочий на платформе схватил его за плечо — но беззлобно — и забрал мальчика из рук. Отец стоял, вскинув руки, пока мальчика поднимали в вагон. С грохотом, разнесшимся по перрону, закрылась последняя дверь. Нина вздрогнула, словно ее ударили. Она развернулась и пошла обратно в колонию такими размашистыми шагами, что Ване пришлось угоняться за ней рысью.

—

Комитет через курьеров и кураторов приглядывал за тем, чтобы никто не забывал, что отправка детей из колонии была лишь мерой предосторожности. В конце концов, такое при необходимости делалось и раньше — на всякий случай. Каждый раз детям разрешали вернуться не позднее, чем в течение недели.

Ване поручили позвонить в Эссре, чтобы сообщить им о скором прибытии детей. Человек на другом конце казался сбитым с толку.

— Вы пропадаете, — говорил он, — что там у вас?

— Мы посылаем детей, — повторила Ваня.

— Я вас плохо слышу, — сказал оператор. — Если вас несколько человек, пожалуйста, говорите по очереди.

— Здесь только я, — ответила Ваня.

— Я прерываю звонок, — заявил оператор. — Попытаюсь вызвать вас сам.

Телефон отключился. Ваня минут пятнадцать ждала звонка, прежде чем попробовать позвонить самой. Слышалось только шипение пустой линии.

—

В полдень раздали краски и кисти, чтобы подкрепить устную пометку текстом. Андерс отправил Ваню помечать стены коридора, двери и лестницы. В отделах кипела тихая, но напряженная деятельность: торопливые шаги по этажам офиса, взволнованные голоса за закрытыми дверями. Время от времени кто-нибудь открывал дверь и подозрительно выглядывал в коридор, где Ваня помечала стену или лестницу. Она пыталась разобрать разговоры, но могла уловить только случайные слова то здесь, то там, и ни одно из них не добавило ей понимания. Черная краска сильно пахла и не прилипала к стенам; чтобы буквы выглядели основательно, приходилось писать в два слоя. Когда у Вани наконец кончилась краска, у нее болело плечо, а правую руку сводило спазмами. Она вернулась как раз вовремя к трехчасовой пометке на стойке регистрации.

—

Очередь в развлекательный центр вилась по всей улице. Все пришли вовремя и молча стояли в очереди. Нина выглядела бледной и почему-то ниже обычного. Она крепко сжимала Ванину руку.

Когда Ваня пришла с работы, то нашла на кухне Нину с двумя администраторами. Один из них вывел Нину прочь; другой попросил Ваню сесть. У администраторов был нервный и немного отстраненный вид. Они задали лишь несколько вопросов: когда Уллу видели в последний раз, была ли Ваня в комнате Уллы (однажды), заметила ли она этот ящик в тот раз (нет), известно ли ей, не придерживалась ли Улла подрывных мнений (нет), не считала ли она, что Улла впала в старческое слабоумие (да, может быть). Вскоре они собрались уходить, оставив недвусмысленное обещание вернуться.

— Где следующий? — спросил один из них второго, когда за ними закрылась парадная дверь.

Ваня отправилась наверх. Дверь в жилище Уллы оставалась опечатанной. А потом настало время центра досуга.

—

Когда подали ужин — просто кашу из грибов с бобами — и люди занялись едой, на сцену поднялась член комитета Йолас’ Грета. Твердым голосом, с оттенками сдерживаемого гнева, она рассказала о том, что случилось с библиотекой.

— Задержан гражданин. Это библиотекарь. Мы добились признания. — Грета остановилась и посмотрела на своих слушателей.

Ваня затаила дыхание. Что он им сказал? Он упоминал ее имя? Разве тогда они уже не арестовали бы ее?

— На допросе, — продолжила Грета, — он признался, что специально устроил поджог. Еще он признал, что намеревался подорвать общину, уничтожив всю нашу хорошую бумагу.

Грета снова остановилась и взглянула вниз, на собственные руки. Подняв опять голову, она по очереди задержала взгляд на каждом из граждан.

— Мы знаем, что подобный поступок, такой образ мышления не мог бы… вызреть… если бы в группе в целом не было бы с чем-то неладно. В здоровой коммуне каждый член защищает группу. В здоровой коммуне библиотекарь не сжигает библиотеку.

Грета задумчиво улыбнулась.

— Этот человек был одинок. Ему не с кем было поговорить, некому довериться. Одиночество опасно. Молчание опасно. Из-за одиночества и тишины легкое чувство недовольства может перерасти в болезнь. Если бы только ему было с кем поговорить. Если бы только он чувствовал себя частью этого сообщества, если бы он чувствовал ответственность перед сообществом.

Она покачала головой.

— Если подойти с этой стороны, все мы виноваты в случившемся. Нам никак нельзя давать нашим товарищам чувствовать одиночество.

Кто-то начал хлопать. Аплодисменты громом разнеслись по залу. Грета успокаивающе подняла руки и держала, пока толпа не успокоилась.

— Сегодня вечером мы начнем лечить болезнь одиночества. Мы собираемся поговорить о нашей боли, наших мыслях и благодаря этому стать ближе друг к другу. Никто не станет сердиться на вас. Никто вас не накажет. Товарищи встретят вас сочувствием. Не бойтесь! Подходите! — Грета сделала шаг в сторону и поманила рукой.

Словно как по команде на эстраду поднялась молодая женщина. Она говорила о том, что недоброжелательно думала о соседях по дому, но на самом деле это было оттого, что она чувствовала себя ниже их. Толпа ей аплодировала. Она сошла с помоста, по ее лицу текли слезы. Ее встретили соседи по дому, которые обняли и поцеловали ее.

После этого люди начали чуть ли не бросаться на эстраду. Горожане поднимались один за другим, голося принародно о своем одиночестве, о своих нелояльных мыслях, о мелком воровстве канцелярских принадлежностей, о своих недобрых поступках по отношению к товарищам. Им аплодировали — одному за другим, и друзья их обнимали. Атмосфера накалилась. Сцены не хватало. Некоторые вставали на скамейки и столы, чтобы обратиться к тем, кто ближе. Ваня и Нина по-прежнему сидели, Нина смотрела в пространство, ее рука пряталась в уголке тепла и спокойствия в кружащемся хаосе — в Ваниной руке. Истерия перекинулась на их стол. Их соседи вставали, чтобы поведать всем о сомнениях, мелочности, одиночестве. Они плакали, освобождаясь от своих мелких проступков. В конце концов наступила минутная тишина. Остальные повернулись к Ване и Нине.

— Скажите что-нибудь, — потребовал мужчина рядом с ними.

Его лицо перепачкали соленые потеки — он признавался в том, что однажды смазал дочь по лицу за то, что была слишком шумной в шестодень.

У Вани онемели руки и ноги. Рядом с ней вздрогнула Нина, как будто только теперь поняв, где она. Молчание затянулось.

Мужчина со следами слез на щеках взял Ваню за свободную руку и погладил ее.

— Вы можете все рассказать нам.

Отвращение от его липкого прикосновения к коже заставило Ваню перейти черту, о которой она не догадывалась.

— Мне не в чем каяться, — громко заявила она. — Я не собираюсь просить прощения.

Окружающие, разинув рты, уставились на нее. Ваня вырвалась из мужской хватки. Она неуклюже шагнула назад через скамью. Нина все еще держала ее за другую руку и смотрела на Ваню с ужасом.

— Я не сделала ничего дурного, — сказала ей Ваня. — Ничего.

Нина не пыталась удержать ее. Ваня протиснулась в сырую ночь сквозь исступленную толпу.

— Подожди!

Это выбежала Нина, позади нее хлопнули двери развлекательного центра. Они были одни на улице, из зала на них накатывался шум. Нина подняла руки и снова опустила — она подошла так близко, что положила руку на Ванино плечо.

— Куда ты идешь?

Ваня посмотрела на руку на свое плече, провела взглядом по ней до Нининого плеча, и перевела дальше — на лицо. Нина осунулась, исхудала. Уверенной надежности, подле которой сворачивалась клубочком Ваня, больше не стало.

— Я иду домой, — ответила она.

Глаза Нины наполнились слезами. Ее подбородок задрожал.

— Нет, не идешь. Ты дрянная лгунья.

— Я не собираюсь там сидеть и всем рассказывать, какая я неправильная. Мне всю жизнь приходилось, а теперь надоело. — По крайней мере отчасти это было правдой.

— Послушай, Ваня, все делают ошибки. Вот зачем сейчас это все — не для того, чтобы пальцами показывать, а для того, чтобы признать, что все мы иногда делаем ошибки, чтобы не чувствовать себя в одиночестве…

— Иногда! Как замечательно, когда ты ошибаешься только изредка, правда? Большая, сильная, здоровая, двое детей, спасаешь жизни каждый день, и только изредка дела идут немножечко наперекосяк. Должно быть, приятно — пойти тогда и чуточку славненько покаяться, чтобы можно было пойти домой и радоваться, какая ты хорошая девочка.

Нина зажала рот ладонью. Она отступила на пару шагов и нахмурилась. Ваня поняла, что, видимо, перешла на крик. Какая разница?

Ваня стукнула себя в грудь.

— Но как же я? Я только и делаю, что ошибаюсь. Мне что, идти внутрь и плакаться? — Ваня помотала головой. — Заходи туда и кайся вслух, если тебе станет легче. С меня хватит.

Нина надолго притихла.

— Я понимаю, — сказала она слабым голосом. — Так. Ты собираешься домой?

Ваня молчала.

Нина сглотнула и поморгала.

— Я оставлю тебя в покое.

Она развернулась и пошла обратно в развлекательный центр. Когда она открыла двери и ступила внутрь, на улицу выплеснулись крики и плач.

—

Ваня двинулась на запад. Она замедлила шаг, минуя Развлекательный Центр Номер Три. Двое курьеров в серых комбинезонах выводили из него женщину, которая изо всех сил пыталась освободиться.

— Но мы же должны были поделиться! — говорила она с отчаянием в голосе. — Они сказали, что так нам будет лучше! — Ее глаза остановились на Ване. — Эй, сюда! Видите, что они делают?

Курьеры приостановились и повернулись к Ване.

— Идите домой, — сказал один из них. — Сейчас же.

Ваня продолжала идти, глядя в землю перед собой. Арестованная женщина кричала ей вслед, пока ее голос внезапно не оборвался.

Ваня держалась вплотную к стенам, заставляя себя идти в обычном темпе. Замечая других пешеходов, она ныряла в переулки. Раз она столкнулась с еще одной парой курьеров, конвоирующих между собой гражданина. Ваня отошла к ближайшему жилому дому и сделала вид, что соскребает грязь с обуви.

Когда она наконец добралась до кольца теплиц, оно оказалось покинутым. Тепличные лампы горели, но на стенах не мелькало теней ночной смены. Первая труба, слабо освещенная куполами, маячила примерно в пятидесяти метрах от теплиц. Ее скошенный верхний конец резким силуэтом выделялся на фоне темно-серого ночного неба. Ваня остановилась на внешнем краю тепличного кольца. По улицам позади нее разносились обрывки песен, сопровождаемые гневными, пьяными или испуганными криками. Ветерок из тундры пах мокрой травой и старыми автомобилями. От вида невероятно огромных труб у Вани стеснилось дыхание, стало трудно сделать первый шаг. Внутри нее верещал инстинкт, подсказывая ей бежать, пока не стало слишком поздно, бежать и залечь на землю, спрятаться в дальнем углу, под кроватью, в объятьях Нины, стать тихой и незаметной, пока трубы не уберутся куда-нибудь еще. Но безопасных мест больше не было. Единственный путь — вперед. Она шаг за шагом заставляла ноги двигаться к трубе, которая вела к механизму.

—

Когда Ваня наконец нашла нужное место, то уже оказалась по ту сторону страха. Ее кожу как будто тянуло и щипало, ноги обмякли и подгибались, но она словно смотрела в окно: сама она внутри, а ее тело и тундра снаружи. Низко торчащий вход в трубу был по-прежнему там, со все еще укрепленной внутри лестницей. Опершись рукой о край, она осознала, что у нее нет фонарика. Ей придется делать это в темноте. Крадучись, возвращался ужас.

— Все делает одно только мое тело, — прошептала про себя Ваня. — Это не я. Это только мое тело. — Она перекинула ногу через край.

Слабый свет сверху поблек почти сразу. Когда она, наконец, ступила на твердую землю, вокруг простиралась совершенная темнота, если не считать разноцветных следов и пятен, которыми заполнял отсутствие света мозг. Здесь вибрация чувствовалась сильнее, шум слышался яснее и неожиданно оказался сложным — не одиночным жужжанием, а звуком множества мелких частей, работающих в унисон. В туннеле находился кто-то еще. Ваня замерла в ожидании, к горлу подступила желчь. Ничего не происходило, только было понятно, что она здесь не одна, далеко не одна. Ваня медленно пошла на звук, прижимаясь к грубой стене.

Ее левая нога с грохотом ударилась о дверь, она припала к стене и прикрыла голову руками. За раскатившимся эхо Ваня расслышала, как ей показалось, тихие быстрые шаги в туннеле. Она потянулась и нащупала ручку, которая под нажатием подалась вниз. Ваня проскользнула в проем и как можно скорее бесшумно закрыла дверь.

По другую сторону потолок испещрял зеленовато-белый лишайник, он заставил тьму отступить и высветил лестницу. Ваня отсиделась на ступенях, пока не отдышалась, и продолжила спуск к ждущей внизу двери. Когда она открыла дверь, шум внезапно перерос в оглушительный рев.

Воздух был влажным и тяжелым, с привкусом соли и сточных вод, тут же осевшим у Вани во рту. Машина, работавшая посреди комнаты, похоже, разрослась. Колесо прорезало глубокую борозду в потолке камеры. Отчего-то казалось, что двигатель обновили, увеличили, улучшили; землю вокруг него усеивали осколки и щебень. Перед машиной кто-то стоял и смотрел на Ваню.

Когда Ваня попыталась сосредоточиться на этом «кто-то», кем бы оно ни было, глаза стали ее подводить. Да, перед ней был человек, но какие у него черты лица, цвет или форма — сказать было невозможно, все оставалось ни тем ни сем, неопределимым, и Ване пришлось отвести взгляд. Краем глаза она приметила, что фигура приближается. Вообще взгляд искоса оказался результативным: она различила глаза, руки, которые, впрочем, были не совсем руками, кожу, однако, все это постоянно перемещалось, перетекало. Ваня знала, кем должна была оказаться фигура, и набрала поглубже воздуха:

— Это вы Берольс’ Анна?

Фигура на миг застыла.

— Это вы Берольс’ Анна? — Ее голос отдавался вибрацией в Ваниной груди. — Это вы?

— Это вы?

Смех.

— Это вы это вы?

Фигура приблизилась, от ее массивного тела исходил жар. Ваниной щеки коснулось нечто мягкое, прошлось по обводам ее лица.

— Это вы? — Слова больше не звучали, как передразнивание. Краткая пауза. — Да. В том числе.

— Это вы построили машину? И туннели? И трубы? Что делает машина? — спрашивала Ваня.

— Все строили. Мы и ты. Машина наша. — Существо, ласкавшее Ванино лицо, вдруг ущипнуло ее за щеку. — Ты думала ее. Мы думали ее.

Ваня снова попыталась сосредоточиться на фигуре Берольс’ Анны, но в результате лишь обзавелась болью за переносицей.

— Вы счастливы? — спросила она. — У вас вышла счастливая коммуна?

Берольс’ Анна засмеялась вновь.

— Слово… язык. Слишком малое. Да. Мы — это все. Но вы, — снова мягкое прикосновение к щеке, — вы нет.

— Что «нет»? Счастливы? Или слишком малы?

Ванино тело окутало теплом. Тяжелый запах чего-то, напоминающий кровь, вытеснил зловоние сточных вод. Жар рассеял ее страх.

— Да, — пробормотала над ней Берольс’ Анна. — Вань-я. Ваша оболочка слишком мала.

Ваня ухватилась за подобие руки. Оно было твердо, и в тоже время — нет, и гудело от сдерживаемой силы.

— Можете вы прийти и спасти нас? В Аматке?

— Впустите нас, — тихо пропела Анна.

— Но как?

— Уберите имена. Освободите слова. Всего чуть-чуть еще. Сожгите немножко больше.

— Как библиотеку?

— Да. Немножко больше.

— И тогда вы придете?

— И тогда мы придем. Вы станете всем. Вы все станете всем.

Берольс’ Анна царапнула Ванину щеку и вздернула ее подбородок. Ваня широко раскрыла глаза и посмотрела в лицо Берольс’ Анны, и то внезапно оказалось в фокусе.

В ночь после того, как Ларс рассказал ей об огнях в небе над старым миром, Ване снился сон. Серая завеса, закрывавшая небо, потрескалась и разлетелась прочь. Гигантские сферы, светящиеся цветами, которых Ваня никогда раньше не видела, медленно двигались на глубоком черном фоне неба со звуком, сотрясавшим землю. Земля ушла из-под Ваниных ног. Ваня зависла в пустоте, немыслимо крохотная среди великолепия сфер.

То самое чувство вернулось, когда она взглянула в глаза Берольс’ Анны. Перед ними все разлеталось прочь.

—

Ваня не знала, сколько времени прошло с момента, как она спустилась в шахту, но вернулась она наверх еще поздним вечером или ранней ночью. Вздымающиеся в небо трубы больше не пугали ее. Они были Аматкой. Вокруг слышался тихий скрип выпирающих из земли новых труб.

Улицы были пусты. Из некоторых домов доносился шум, словно там шла вечеринка или драка. Ящики для утилизации снаружи зданий валялись опрокинутые, из одного на тротуар вытекала большая лужа слизи. Где-то на востоке оставалась захваченная истерией Нина.

Дверь в офис коммуны была открыта. То там, то здесь в здании горели окна — главным образом на верхнем этаже, где работал комитет. В отделе регистрации было темно, но, когда Ваня включила настольную лампу, стало ясно, что вечером там кто-то побывал. Бумаги и журналы валялись в беспорядке, дверь в архив стояла приоткрытой. Там, внизу, разлетелись по полу листки наподобие расклеенных по всей колонии инвентарных списков. Дверь в защищенный архив все еще была закрыта и заперта, и ее ни за что не открыть без ключа. Ваня сунула руку в карман анорака и потрогала сгустившийся кусок слизи.

В отделе было полно маркеров. Вернувшись в архив, Ваня прикрыла за собой дверь, вынула из кармана ложкоподобный слиток и написала на черенке КЛЮЧ. «Ключ, ключ, ключ, ключ, ключ», — зашептала она.

Он дернулся в ее руке. Что-то внутри Вани сопротивлялось. Называние вещи другим именем по-прежнему рождало в ней прилив смутного, неопределенного ужаса, который парализовал мозг. Она стиснула зубы и закрыла глаза. «Ключ, ключ, ключ, ключ. Это ключ. У меня в руке ключ».

Когда она снова открыла глаза, в ее руке находилась палочка, уширяющаяся с одного конца. Считать ее ключом было бы сильной натяжкой. Правда, она не предоставила ключу замка, который тому следует открывать. Она вставила ключ в дверной замок защищенного архива. «Ключ, ключ, ключ».

Псевдоключ погрузился в замок. Ваня толкала его, пока не встретилась с сопротивлением, и снова прикрыла глаза. «В ключе есть насечки, которые подходят к штифтам в замке. Насечки достаточно жесткие, чтобы штифты сдвинулись. Ключ подходит к замку. Насечки на бородке подходят к штифтам. Ключ может открыть замок». У нее разболелась голова.

Наконец она снова открыла глаза и попыталась повернуть палочку влево, но та вывернулась из руки — в конце концов, у ключа не было нормальной головки. Ваня зажмурилась. «У ключа есть головка, у ключа есть головка, у ключа есть головка».

Жижа между ее пальцами сплющилась, а Ванина головная боль усилилась, остро сосредоточившись в точке за левым глазом. Зато теперь она могла повернуть ключ. Механизм замка с серией щелчков провернулся. Она вытащила ключ обратно и сунула его в карман. И после этого открыла дверь в секретный архив.

Архив был не больше ванной комнаты; все, что в нем находилось — это картотечный шкаф с тремя ящиками. Рукописная наклейка помечала верхний ящик как «СООБЩЕНИЯ ОБ ИНЦИДЕНТАХ», два других обозначались как «ИСТОРИЯ» и «ПРАВИЛА И ПОЛОЖЕНИЯ». Ваня открыла ящик «СООБЩЕНИЯ ОБ ИНЦИДЕНТАХ». Он содержал систему подвесных папок в убывающем хронологическом порядке. Самые старые папки были тоненькими, но чем ближе папки-скоросшиватели подходили к сегодняшнему дню, тем становились толще. Ваня вытащила крайнюю папку и распахнула ее. Согласно небольшому (но довольно удобному) указателю, папка содержала по одному бланку на каждый инцидент. Заголовки отчетов относились к типам событий: Коллапс, Усиление Распада по Квадрантам, и что-то, называемое Проявлениями.

Однажды второднем кто-то видел, как поезд прибыл, а затем исчез с того места, где отстаивался на путях.

В уголке Интерната Четыре группа детей играла в игры, не получившие надлежащего одобрения. Кто-то начал делать вид, что одна вещь — на самом деле другая. Внезапно все предметы в комнате растворились.

Несколько раз случалось, что на окраинах колонии появлялись люди. Эти личности не опознавались как граждане и «странно выглядели».

Последний отчет об инциденте поступил всего несколько дней назад. Он касался обрушения грибных камер и последующего обнаружения труб. К форме прилагалось краткое изложение показаний Ивара. Не упоминались ни вчерашние события, ни случившиеся накануне. Может, сейчас они были слишком заняты, чтобы писать отчеты. Ваня пролистала бумаги назад за несколько лет. Раз за разом происходили однотипные события.

В дальнем конце — папка со стопкой сшитых бумаг. Название гласило: «Рыба в Балбите». В отчетах описывалось вот какое событие — первое поколение детей начало играть в новую игру: они ходили «на рыбалку». Дети узнали о «рыбе» из книг, которые родители привезли с собой из старого мира. Предыдущие исследования установили, что океанская жизнь эволюционировала не дальше водорослей. Тем не менее, дети вытаскивали из воды «рыбок».

По словам информатора, взрослые узнали о происходящем только тогда, когда оставшиеся без присмотра дети вытащили из воды большое количество «рыбы».

Информатор утверждает, что на первый взгляд предметы, разбросанные вокруг детей, можно было охарактеризовать как похожие на рыб, но при вскрытии выяснилось, что «внутри не было ни кишок, ни позвоночника, а просто какая-то дрянь». Выяснилось, что ребята устроили соревнование. Дети по очереди описывали рыбу, которую планировали поймать, и награждались очками в зависимости от того, насколько выловленное соответствовало описанию.

На месте приняли решение конфисковать и уничтожить все книги, содержащие изображения и описания морских животных. Кроме того, в центральную администрацию в Эссре будет внесено предложение о более строгом регулировании содержания книг, доступных для общественности, и в частности — для детей. Этот инцидент вызывает особую тревогу, учитывая недавние события в Колонии 5.

Ваня закрыла ящик и открыла следующий. В него папки спихивали в беспорядке, протоколы собраний перемешались с чем-то вроде трактатов и списков. Ваня полезла в самый конец ящика и вытащила одну из самых старых папок.

—

Эдикт: Использование наименований

—

После трагических событий, опустошивших Солнечвилль, центральная администрация приняла решение безотлагательно ввести в действие регулирование всех наименований мест и людей в колониях. Любое имя, относящееся к вещи или животному, фонетически сходное со словом, используемым для обозначения другого значения в современном языке, или любым иным образом приписывающее некие качества месту или личности, должно быть изменено на одобренное. Одобренные имена должны быть простыми и отражать происхождение большинства первопроходцев. Все названия мест будут заменены комбинацией букв, выбранной случайным образом. Новые географические названия:

Обозначение / Старое название / Новое название

Колония 1 / База / Эссре

Колония 2 / Взморье / Балбит

Колония 3 / Нефтяное / Одек

Колония 4 / Хладбург / Аматка

Колония 5 / Солнечвилль / —

—

Они назвали Колонию 5 именем света в небе, и мир ответил.

—

Ваня положила бумаги обратно в папку и посмотрела на свои наручные часы. Скоро утро. Ей не следовало тратить время на ночное чтение, если она хоть сколько-то надеялась сделать то, ради чего пришла. Она вытянула нижний ящик и сняла с направляющих. Ящик был так тяжел, что она едва могла его поднять. Ваня потащила его наверх, в отдел регистрации, где оставила под стойкой. Она повторила то же с двумя другими ящиками и вернулась в основной архив.

Если все ящики выдвинуть, места оставалось ровно столько, чтобы встать в середине. Ваня огляделась. Вся эта бумага, в сущности, служила только одной цели: удерживать образ колонии, не давать людям вырваться на свободу. Она сгорела бы во мгновение ока. Все, что требовалось — поджечь ее. Поджечь ее и разбросать защищенный архив по улицам. Потом она им расскажет. Она расскажет им все. У людей есть право знать, как они оказались в ловушке, как многого им так и не позволили знать, как получилось, что им не разрешали выбирать жизнь по их вкусу.

Ваня внезапно сообразила, что ей нечем зажечь бумаги. У нее в жизни не было даже зажигалки. У Евгена была, а у нее нет. Она в отчаянии забарабанила руками по бедрам. «А ну гори, — прошипела она архиву. — Гореть!»

Несколько бумажек зашуршали, словно на ветру. Ну конечно. Ваня засмеялась. Она вытащила пачку микобумаги из ближайшего ящика и вперилась в нее. «Ты горишь, — сказала она бумаге. — Ты горишь, горишь, горишь!»

Микобумага вспыхнула так внезапно, что Ваня обожгла кончики пальцев и выронила пачку. Та попала в коробку со смесью хорошей и микобумаги. Хорошая бумага не сопротивлялась огню, она горела чуть ли не лучше, чем микобумага. Ваня хватала бумаги из других ящиков, зажигала их и совала обратно, пока половина архива не очутилась в огне, и пламя не стало быстро распространяться само по себе. Черный дым поднимался к потолку и душил Ваню. Она поползла по лестнице на четвереньках.

—

Они ждали ее у стойки регистрации. Над ящиками секретного архива сгибался клерк, просматривая папки. Два крепких курьера шли через регистратуру к двери архива. Когда Ваня распахнула дверь и оттуда повалил дым, они отступили.

— Вот она! — завопил клерк.

Два плеча ударили Ваню по ребрам — это вдвоем схватили ее курьеры.

—

Они вели Ваню по улицам под светлеющим небом. Один из курьеров ударил ее по голове сбоку. В глазах у нее потемнело, стало трудно нормально думать. Больно было пошевелить головой.

Прорезавший воздух шум сначала казался низок и слаб, затем его громкость и тон выросли, и снова упали — то вверх, то вниз. Ваня и ее пленители подняли глаза. Вокруг всей колонии на фоне неба высились трубы. И завывали.

ПЯТОДЕНЬ

Этот офис ничем не отличался от любого другого: стол с планшетом для бумаг, один стул у стола, другой напротив него. Несколько агитационных плакатов на стене. За столом сидел мужчина средних лет в помятом комбинезоне. Волосы у него были чуть длинноваты, а борода слегка взъерошена; это придавало ему рассеянно-дружелюбный облик. Ване заткнули рот. Это произошло после того, как в ее голове прояснилось и она попыталась — и почти преуспела — поджечь комбинезон одного из курьеров. В ответ ей сунули в рот кляп и связали руки за спиной. Кляп натер ей уголки рта, путы врезались в запястья. Если откинуться на стуле, болезненно напрягались плечи. От усталости и возбуждения Ваню знобило, а зрение плыло. Когда она пошевелилась на стуле, на ее плечо опустилась тяжелая рука, удерживая ее неподвижно.

Мужчина сложил руки на столе перед собой и внимательно посмотрел на Ваню. Он грустно ей улыбнулся.

— Бриларс’ Ваня Эссре Два. Это вы, верно?

Ваня впилась в него взглядом.

Мужчина тихо вздохнул.

— Нет, вам не обязательно мне отвечать. Я знаю, что это вы. Итак, Бриларс’ Ваня Эссре Два, недавно прибыла из Эссре для проведения маркетинговых исследований. Вы встретили женщину, уволились с работы и поселились здесь. Пока все нормально. Но теперь вы сбились с дороги. Что ж. — Он поднял руки ладонями вверх. — Позвольте мне представиться. Меня зовут Ладис’ Харри. Я Председатель комитета Аматки. Прежде всего, Ваня, я должен сообщить вам, что вы арестованы за уничтожение общественной собственности, создание угрозы для населения и подрывную деятельность. И я чувствую, что нам очень важно поговорить о случившемся. Я хотел бы знать, как до всего этого дошло.

Харри встал и оперся на стол. От него слабо попахивало кофе и ликером.

— Я думаю, можно убрать кляп, Ваня, иначе нам будет трудно разговаривать. Но я должен быть уверен, что вы не совершите глупостей. Лейла стоит прямо позади вас, и если что, она даст вам успокоительное. И это было бы весьма печально, потому что мне в самом деле хотелось бы с вами поговорить. Можете ли вы пообещать мне, что мы сумеем побеседовать спокойно и собранно?

Ваня кивнула. Харри улыбнулся и кивнул курьеру позади нее. Кляп сняли, и давление у нее в голове ослабло. Ваня поморщилась и облизала уголки рта.

Харри откинулся на спинку стула.

— Ну что же. Итак, Ваня. Вы работали с кем-то еще?

Ваня покачала головой.

Харри коротко кивнул.

— Мне следовало сказать вам, что сообщила о вас Нина.

Его слова осели тяжелым комом в Ванином животе.

— Она пришла к нам вчера вечером, после того, как вы исчезли, — продолжил он. — Она рассказала нам все. Знаете, ей было нелегко. Она действительно любит вас. Она сказала, что у вас проявились подрывные наклонности, но она надеялась, что вы одумаетесь. А вчера вы сбежали из развлекательного центра. Вы сказали ей, что собираетесь домой? — Он выдвинул ящик и достал термос и две кружки. — Нина пошла домой, чтобы помириться с вами. Конечно, вас там не было. Вместо этого она нашла ваши записи.

Ваня ахнула. Харри остановился и посмотрел на нее.

— Да-да, — сказал он. — Поэтому она решила сделать то, что посчитала наилучшим для всех. И вот о чем мы с вами поговорим. Делать то, что лучше всего для всех. Кофе?

Ваня не стала отвечать и отвернулась. Харри как будто слегка обиделся, отвинтил крышку и наполнил свою чашку.

— У нас сложилась в некотором роде чрезвычайная ситуация. — Он отхлебнул кофе. Рука, держащая чашку, немного дрожала. — В свете этого я буду краток. Основное мы уже знаем: вы намеренно даете растворяться в своем доме объектам; вы вступили в заговор с библиотекарем Саминс’ Евгеном…

Ваня вздрогнула и Харри кивнул.

— Да, он тоже признался. Он не упомянул о вас, но Нина знала, что вы двое дружили. А еще есть то, что мы почерпнули из ваших записей — что вы участвовали в заговоре с Саролс’ Уллой и изучали подрывные документы, которые она хранила в своей комнате. Мы нашли коробку. Улла выдала вас, Ваня.

Когда Ваня открыла рот, чтобы возразить, он поднял руку, а другой открыл блокнот.

— Цитирую: «…что я точно знаю, как обстоят дела на самом деле, и все равно утверждаю, что продукты ЭГЭ сделаны из чего-то другого. Называла чашку ножом. У. упоминает о сумке, и говорит, что я хотела, чтобы она растворилась — потому что меня не устраивает порядок вещей». Вы же не отрицаете, что написали это? — Он наклонился вперед. — И, как мы знаем, на этом все не заканчивается. Вы были за пределами колонии и подошли к зонам, на которые наложен карантин. И наконец — это. Ограбление архива и рассекречивание конфиденциальных документов. — Он откинулся назад. — Такие вещи… они меня огорчают.

Казалось, он ожидает ответа. Ваня не находила в себе сил говорить.

Харри покачал головой:

— Вы не первая, кто затевает восстание.

Ваня словно различала кавычки вокруг последнего слова.

— Власти предержащие, мы же тираны, верно? Это угнетение, верно? — Он наклонил голову, чтобы встретиться с Ваней взглядом. — Верно?

— Да, — кое-как ответила Ваня. — Это прозвучало как «А».

— Вы ведь знаете, как устроено это место. Все знают. Мы — ограниченная популяция в мире, которого на самом деле не понимаем. Мы боремся без конца, чтобы поддержать порядок. Ведение этой борьбы приводит к обществу со строгими ограничениями.

Харри покрутил чашку в руках.

— Гораздо менее известно, что нам больше некуда идти, Ваня. Мы не можем вернуться. Путь закрыт. Наш единственный выбор — либо следовать правилам, либо быть уничтоженными. — Его глаза затуманились. — Люди еще умрут из-за того, что вы сделали, Ваня. Люди уже умерли.

— Мы уже мертвы, — выдавила Ваня меж сухих губ. — Это не жизнь. Вы ее приняли.

Харри приподнял брови.

— Кто это «вы», Ваня? Комитет избирается народом. Комитет — это люди. Нас могут низложить в любой момент. Кто угодно может баллотироваться на выборах. Вы ведь голосовали? Может быть, даже были кандидатом?

Ваня плотно сжала рот.

Харри вздохнул и снова встал со стула.

— Я могу понять, что вы прожили нелегкую жизнь, Ваня. Вы злы и разочарованы. Мы все согласились с правилами, необходимыми для нашего выживания, но некоторые люди просто не могут жить по ним. Вы возмутились системой, которая, как вы чувствуете, защищает всю группу, но делает больно вам. Тогда вы решили свергнуть систему и позволить группе погибнуть. Я правильно понял?

Харри немного подождал. Когда Ваня не ответила, он повысил голос:

— А вы не очень разговорчивы, да? Это, по-вашему, справедливо? Заставить платить невинных граждан? Если это не значит отнимать чью-то жизнь, то я и не знаю, что это. Вы ставите себя выше решения, которое приняли люди. Вам действительно нечего на это сказать?

Ваня набрала воздуха.

— Но это не так. Люди несчастливы…

— Это вы несчастливы. И вы теперь одна. Ваши сообщники вас бросили.

Оба вздрогнули от басовитого грохота снаружи. Харри взял себя в руки.

— Что же. Время вышло. Мне очень жаль того, что сейчас должно произойти, но, стало быть, так. Вы не оставили нам выбора.

Ее руку ужалила боль. «Берольс’ Анна», — выговорила Ваня. Грудь ее стеснило, стало трудно дышать, поле зрения начало мерцать и сужаться. Сквозь дымку она увидела, как Председатель подался вперед, его глаза расширились.

— Берольс’ Анна идет.

— Держите ее под седативными, пока все не кончится, — сказал издалека Ладис’ Харри.

ПОЗЖЕ

В кровати было уютно. Подушка так мягко прижималась к Ваниной щеке, одеяла — удобны и теплы, и кто-то одел ее в мягкую одежду для сна. Она подумала — не встать ли, но отказалась от этой мысли. Ей было тепло. Ей уже давно не было тепло. Даже пальцам ног и кончику носа было тепло.

—

Ваня — маленькая девочка, Ларс обнял ее, и она уткнулась лицом ему в плечо. От него пахло землей, кофе и бородой.

— Я скучала по тебе, — сказала она ему.

— И я скучал по тебе, — ответил он.

Она отстранилась и взглянула на него. Его виски покрывали черные струпья.

— Они тебя схватили.

Он серьезно кивнул:

— Именно так.

— Я теперь понимаю, — сказала Ваня. — Мы не знаем, где мы.

— Умница, — сказал Ларс и потрепал ее по щечке. — Умница.

—

Где-то над ней переговаривались два голоса. Она попыталась посмотреть на говорящих, но не могла сфокусировать взгляда.

— Не могли бы вы поторопиться? — спросил низкий голос. — Мне кое-куда нужно успеть.

— Успокойтесь, — ответил голос старше и тоньше. — Сколько времени на это уйдет, столько уйдет.

Что-то сжалось выше левого Ваниного локтя. По сгибу ее руки постучала пара пальцев.

— Не могу найти вену, — сказал высокий голос.

— Я слышал, что весь первый квадрант заперся в грибных камерах, — сказал низкий голос. — Но никто таких указаний не отдавал, правильно?

Вздох. Давление на руку слабеет.

— Нет.

Что-то сжимается выше правого локтя. Хлоп-хлоп по сгибу руки.

— Здесь пойдет. Нет, распоряжения не было. Думаю, в первом квадранте запаниковали.

— Но отчего мы не спускаемся туда? Для чего мы остаемся здесь? Вокруг начинается безумие.

Внутренней стороны Ваниной руки касается влажный холодок.

— Потому что на грибной ферме небезопасно. Если мы куда-то пойдем, то это только в офис коммуны. К тому же нет особого смысла прятаться. Если все спрячутся, то мы остаемся беззащитны. Аматка стоит здесь благодаря нам.

Резкий укол боли пронзает Ванину кожу.

—

Ваня снова стала девочкой. Она стояла на льду. На озеро падал свет дня, но под ее ногами лежал чистый и черный лед. В метре от нее с легкой улыбкой на лице стоял Ларс.

— Дай-ка, я тебе что-то покажу, — сказал он.

Он сделал шаг к ней, взял ее голову в руки и прижал большие пальцы к ее вискам

— Гляди вверх, Ваня. Гляди на небо.

Облака распахнулись. Небо раскрылось. Стало невыносимо светло.

—

Кто-то вошел в комнату и дал ей воды. У нее болела голова. Она заставила себя открыть глаза, но они не фокусировались. Ее веки снова закрылись. Она что-то сказала, и рука в ответ слегка погладила ее по лбу. Она спросила, где она. Рука похлопала ее по плечу и поправила одеяла.

—

Теплая рука на ее руке.

— Ваня?

Пальцы, сплетающиеся с ее собственными.

— Ваня, это Нина. Ты меня слышишь?

Ваня повернула голову. Больно. Она что-то сказала.

— Мне так жаль, Ваня, — сказала Нина. — Мне так жаль. Я сделала то, что показалось мне правильным.

«Все хорошо, — попыталась сказать Ваня, — со мной все хорошо». Вышел какой-то шум, что-то, непохожее на слова, которые она хотела сказать.

— Давай подождем, — сказала Нина. — Ты поправишься. Ты поправишься.

Прохладные губы на ее щеке.

— Мне надо идти, — сказала Нина. — Они не знают, что я тут. Я вернусь.

—

Голос, который Ваня узнает: мужской голос. Кто-то близко наклоняется. Запах кофе и ликера.

— Как ее состояние?

Женский голос:

— Операция прошла успешно. Времени прошло немного, но у нее появились признаки афазии. Какой тип афазии — еще предстоит уточнить, но ясно, что она не может формировать слов.

— Хорошо.

— Что в ней такого важного, Харри?

— Я не волен вам сказать. Однако очень, очень важно, чтобы она не заговорила.

— Ну, об этом мы позаботились.

— Очень хорошо.

— Что там, в самом деле, творится?

— Мы должны оставаться сильны, — ответил Харри. — Дайте мне знать, если ее состояние как-то изменится.

— Сделаем.

Ощущение от присутствия Ладис’ Харри исчезло. Ваня кое-как открыла глаза. В поле зрения вплыло женское лицо — юной сиделки.

— Вы слышите меня?

Ваня ответила.

— Все хорошо, — сказала сиделка. — Просто кивните или покачайте головой для «да» и «нет». Вы поняли?

Ваня кивнула.

— Вы понимаете, что случалось с вами, Ваня?

Ваня снова кивнула, очень медленно.

Сиделка протянула руку и вытерла ей щеку.

— Мне очень жаль. Пожалуйста, не плачьте. Я не знаю, почему они это с вами сделали. Моя работа — просто послеоперационный уход. Мне нужно идти. Там что-то происходит.

Сиделка вышла. Ваня услышала, как поворачивается в замке ключ.

—

Слева от кровати располагалось окно. Надвигалась тьма. Никто не пришел включить свет в ее комнате. Из окна доносились звуки бегущих ног и гомон голосов. Ваня повернулась на бок. Подушка была такой мягкой, что все в ней утопало все лицо. Она могла уловить в правом верхнем углу окна кусочек неба, там сновали туда и сюда маленькие огоньки. Она смотрела на них, пока ее глаза не закрылись снова.

—

Ваня стояла в тундре, Улла — напротив нее. Трубка опиралась воронкой ей на плечо, а волосы сбрызнул иней. Она взглянула на Ваню и кивнула.

— Свершилось, — сказала она. — Анна идет.

—

Снаружи слышался галдеж: короткие крики вперемежку с протяжными, рокот, механический скрежет. Ваня какое-то время к ним прислушивалась. Ей захотелось по-маленькому; никто не пришел подать ей судно. В конце концов у нее начал болеть живот. Она села. Когда в глазах прояснилось, она увидела свои растянувшиеся вдоль кровати с тремя одеялами ноги. Слева была стена с окном, у изножья кровати — другая стена. Справа стоял столик, а за столом — стена с закрытой дверью. На столе стоял кувшин с водой. Ваня потянулась к кувшину правой рукой, но ее пальцы не смыкались вокруг ручки. После пары неудачных попыток она вместо этого схватила его левой рукой. Вода была прохладной и вкусной. Часть ее вытекла у Вани через правый уголок рта. Она поставила кувшин на место и сделала три неуверенных шага к двери. Ноги вели себя относительно устойчиво, хотя правую ступню немного подволакивало. Она не смогла сдвинуть с места дверную ручку.

Ваня взяла кувшин и поставила его на пол, неуклюже приспустила штаны до колен и присела. Волнение снаружи не утихало. Она снова натянула штаны и залезла на кровать. Завыли сирены. Удержать глаза открытыми не было мочи.

—

Колотят в дверь.

— Ваня! Ваня!

Еще колотят.

Это Нина? Это была Нина. Почему она не войдет?

— Ваня? Ваня! Это Нина! Эвакуируемся в офис коммуны. Я скоро приду за тобой. Я люблю тебя, Ваня. Мне все равно, что ты сделала. Я не оставлю тебя здесь. — Голос сорвался и умолк. — У меня нет ключей, но я вернусь, когда придет твоя очередь, скоро будет твоя очередь. Я обещаю!

—

Ваня проснулась. Она выглянула в окно и впервые как следует рассмотрела, что снаружи. Посреди площади возвышался офис коммуны, угловатый и основательный, из окон выглядывали лица. По площади к башне бежали люди. Из дверей клиники внизу шли, ковыляли, выкатывались пациенты в белых халатах. Над ними всеми высились трубы. Из их изогнутых жерл сочилась, истекая в небо, тьма. Серый свод прорезали темные полосы. Кое-где булавочными уколами поблескивали точечки света.

Ваня вновь упала в кровать. Она все еще была такой утомленной.

—

Она стояла перед машиной. Та работала на полную мощность, ее колесо вращалось так быстро, что расплывались спицы. Теперь Ваня видела трубы, уходящие от машины в стены пещеры. Машина светилась своим собственным светом и издавала громовой шум.

—

Она проснулась напротив окна. Ваня не знала, сколько времени просидела в комнате. Небо потемнело; на черном фоне висела светящаяся сфера, вся в оранжевых и коричневых полосах. Площадь была пуста. В самом внутреннем кольце, помеченном и перепомеченном большими буквами, появились дыры: отсутствовали аптека и универсальный магазин. Сквозь бреши виднелись части жилого кольца. Выдвинутые на тонких кронштейнах фонари над входными дверьми, колыхаясь, зависли над улицей. Все двери стояли открытыми.

Комната Ваня располагалась достаточно высоко, чтобы ей были видны здания теплиц на окраине колонии, если они еще оставались теплицами. Одно из зданий вытянулось в форме пирамиды, отражавшей свет от той штуки, которая висела в небе. Соседняя с ним теплица беспокойно ерзала. На глазах у Ваня она оторвалась и подпрыгнула в дожде из корней и земли. Стекло окна под Ваниными пальцами задрожало, когда теплица унеслась в тундру на шести нетвердых, двигающихся вразнобой лапах.

В поле зрения попал человек, идущий к муниципальному офису из переулка под Ваниным окном. Он кинул взгляд на клинику, но не увидел Вани. Это был мужчина, который держал Ваню за руку в ту ночь в развлекательном центре — тот, что ударил свою дочь. Он снова перевел взгляд на площадь и накренился вперед, словно шел против сильного ветра.

Сначала этой штуки там не было, и вдруг она стала: маленькое, полубесформенное создание размерами с ребенка, идущее рядом с ним. Оно забралось по штанине мужчины ему на спину, где обвило руками его шею. Ваня слышал крики человека через окно. Он упал на колени, а затем на бок, прежде чем перекатиться на спину. Ребенок-тень оседлал его грудь. Крик мужчины превратился в судорожный вой. Он бился головой о землю. Через некоторое время человек затих и залег неподвижно. Из окон муниципального офиса за ним наблюдали множество лиц.

Ваня соскользнула с кровати и подошла к двери. Она провела левой рукой по поверхности. Однажды она открыла дверь без ключа. Думать выходило так медленно, но она вспомнила: сделать ключ из чего-то еще, сказать вещи, чем она должна быть. Комната была пуста, за исключением кувшина, а он был полон. Она взяла подушку с кровати. Подушка должна подойти. «Афлар», — сказала она подушке.

Она нахмурилась при получившемся слове и попыталась снова. Ключ. «Мулег», — выговорил ее рот.

Ваня пробовала снова и снова. Каждый раз из ее рта вырывалась тарабарщина. Она уронила подушку и осторожно прикоснулась к своему виску, выбритому месту, к ране. Они забрали ее слова.

Мужчина все еще лежал распростертым на площади. Фигура с детскими очертаниями сидела у него на груди. Губы мужчины шевелились. Сначала они двигались быстро; он говорил с ребенком. Затем он вздрогнул и ахнул. После заговорил снова, медленно, и в воздухе от его слов прокатывались волны. Мужчина глубоко вздохнул и закрыл глаза. Некоторое время он лежал неподвижно, как лежал Ивар, словно покинул свое тело.

В конце концов, когда теплица слева от пирамиды раскололась посредине и выпустила поток яростно развевающейся зелени, мужчина снова открыл глаза. Он обнял ребенка. Тот свернулся калачиком у него на груди и утонул у мужчины в теле, и его не стало. Мужчина встал на ноги, которые, казалось, гнулись более чем в одном суставе, повернулся и, пошатываясь, направился к жилому кольцу и его колышущимся фонарям. Он вошел в дом и больше не выходил.

Кто-то спрыгнул с верхнего этажа офиса коммуны. В месте, куда упало тело, земля раскололась. По ее поверхности разбежались трещины, и клиновидный участок площади беззвучно рухнул, обнажив часть подземного туннеля. Его стены покрывала бледная сеть тяжелых нитей корневищ, и когда внутрь хлынул дневной свет, они затрепетали и поджались вглубь. Из мицелия выступили круглые плодовые тела блекло-розовых и коричневых оттенков. Плоды медленно покачивались на коротких плодоножках, и то, что когда-то могло быть жителями первого квадранта, подняло свои белые глаза к внезапному показавшемуся небу.

Ваня оставалась у окна, наблюдая, как люди прыгают из окон муниципального офиса или покидают его через парадные двери и бегут к манящим фонарям жилого кольца. Стены офиса коммуны начало корежить, словно они прогибались под сильным давлением. Остальные здания вокруг площади рушились одно за другим. Освобожденная жижа из растворенных зданий стекала во вскрытый грибной туннель. Воздух в жилом и заводском кольцах подергивался синим туманом. Сквозь дымку низкие фабрики и мастерские выглядели шатко и уродливо.

— Я вернулась, — произнес позади Нинин голос. — Я пришла за тобой.

Нина стояла в дверном проеме того, что осталось от Ваниной комнаты. Стены за кроватью и окном размягчились, безвольно свисая с тех мест, где они все еще крепились к потолку. Смятая дверь лежала рядом с кроватью. Ваня и не слышала, как это произошло.

Это была Нина, и все же не она: она раздалась, словно ее тело сделалось недостаточно велико, чтобы вмещать ее. От нее волнами шел жар, она тщательно выговаривала слова одно за другим, как будто слова требовали усилий.

— Я сказала, что вернусь за тобой. Я вернулась за тобой.

Нина наклонилась, баюкая в руках Ванину шею, и прижалась к Ваниным губам своими губами. Они пылали. Там, где встретились их языки, вспухли волдыри. Ваня немного отстранилась.

— Сдавайся или отдавайся, — прошептала Нина. — Я отдалась. Я вручила себя миру.

Ваня пыталась произнести ее имя, вновь и вновь. Нина склонила голову, по ее лицу быстро скользнуло какое-то выражение, из глаз потекла влага.

— Не тревожься, — сказала она наконец.

Нина взяла Ваню за руку и повела по коридору. Пол подавался под их весом; стены скользко, маслянисто поблескивали. Одряблые двери по левую сторону вели в комнаты, мебель в которых превратилась в слизь. Во всех пусто, кроме крайней. В последней комнате под окном сидел рыжебородый мужчина. Ваня напряглась, чтобы заглянуть туда. Комната пропахла старыми экскрементами, сконцентрированными вокруг места, где сидел, съежившись и подтянув колени к груди, он, Евген. Он прислонился к стене, глядя бледными глазами на виднеющуюся в окно полоску неба. Рана на его виске выглядела воспалившейся, борода стала жесткой от засохшей слюны.

Ваня потолкала Евгена в плечо, тот не обратил внимания. Нина вернула ее и повела вперед, на первый этаж. Они вышли из клиники на открытое пространство посреди того, что раньше было Аматкой.

На востоке, между холмиками остатков от фабрик и жилищами, открывался свободный вид на озеро. Небо над головой облеклось в черное и украсилось сферами в блистающих пятнах и полосах. По дороге от озера шла толпа; впереди нее шагало существо, которое было Берольс’ Анной. Никто не сиял и не мерцал так, как она. Бок о бок с ней шла Улла с прямой спиной и блестящими глазами.

Берольс’ Анна раскрыла рот и заговорила, и ее голос разнесся по воздуху: тот голос, который когда-то зачитывал книги о Теплицах, голос, который одновременно повелевал материей и принадлежал ей. Она пришла выполнить свое обещание.

Анна остановилась перед стоявшей в объятиях Нины Ваней. Яркий свет сверху не помогал яснее различить черты ее лица, лишь заставлял их светиться сильнее, чем когда-либо. В ее глазах отражался иной, нездешний пейзаж.

— Отдашься ли ты миру?

Голос Анны ударил в Ванино тело волной, заставив ее задохнуться. Так вот что должна была Ваня сделать. Ваня сказала, что она отдается, что сдала ему все, чем была. И лишь выронила изо рта цепочку слогов, невыразительных и лишенных смысла.

Берольс’ Анна молча смотрела на Ваню; ее волосы развевались вокруг нее, словно жили своей жизнью. Через мгновение она хмыкнула.

— Человек порождает слово. Отдается миру и становится словом. — Это прозвучало как вздох. — У тебя нет слов. Тебя отлучили.

Она отлучена от своих слов. Мир строился на новом языке, и она не станет его частью, лишь наблюдателем, зрителем.

Анна повернула голову и оглядела хаос.

— Когда все это станет, ты пребудешь прежней. Такие люди, как ты, все вы пребудете, как и ты, отлученными. Но мы вас понесем. — Она погладила Ваню по щеке. — Мы всегда унесем тебя с собой, маленький глашатай.

Наблюдательница, зрительница, но возлюбленная. Нина будет с ней, Анна будет с ней.

Ваня смотрела, как Анна направляется к офису коммуны — единственному зданию, которое все еще стояло посреди хаоса. Оно выглядело неуместным, потерявшим всякий смысл, окруженное теперь жителями колонии Анны. Из окон смотрели испуганные лица. Берольс’ Анна и ее люди принялись ожидать.

—

Нина и Ваня остались на месте. Они наблюдали издалека, как Берольс’ Анна и ее люди пели последним жителям Аматки, звали их принять участие в новом мире или погибнуть вместе со старым. Это было что-то вроде «Песни-Пометки», но слова были другими; это была песня созидания и разрушения, песня не о том, что было, но о том, что могло быть.

Нина заключила Ваню в объятия. Она все еще пахла по-прежнему. От жара Ваню стало клонить в сон.

Она отрешилась от оцепенения, когда Нина потянулась и, казалось, внутренне собралась.

— А теперь, — сказала Нина, — я заберу своих детей из Эссре.

Она перешла на южную часть площади. Должно быть, они как-то общались неслышно для уха, потому что на площадь начали отовсюду стекаться люди. Они сияли, перетекали, колыхались. Они двинулись из руин колонии к железной дороге на юго-западе.

Ваня уцепилась за Нинину руку. Ее правая нога с трудом выдерживала вес, а босые ступни захолодали, но она продолжала идти. Она пройдет с ними столько, сколько сможет, а когда она больше не сможет ходить, они понесут ее. Все направились по железной дороге на юг. Пути трепетали и пели под их ногами.

Благодарности

Написание этой книги затянулось на долгое время. Ее поистине писала целая деревня; так много людей помогало в создании этой истории.

Особую благодарность я приношу вам, Робин Стин, Лиза Вул-Рим Сьёблом, Нене Ормес, «Убийцам слов» и моим родителям, Гёрану и Керстин, за их неизменную поддержку на протяжении всего процесса. Еще я хотела бы поблагодарить моих шведских редакторов Катарину Вроок и Титти Перссон; Агнес Брум — за отличное редактирование линий; моего агента Рене Цукерброт; и моего редактора в Vintage Тима О’Коннелла. Наконец, Энн и Джефф Вандермееры: спасибо вам за все.

Об авторе

Карин Тидбек родом из Стокгольма, Швеция. Она живет в Мальмё и работает как писатель-фрилансер, переводчик и преподаватель творческого письма, а также пишет художественную литературу на шведском и английском языках. Она дебютировала в 2010 году со сборником коротких рассказов «Vem är Arvid Pekon?» на шведском языке. Ее английский дебют, сборник 2012 года «Jagannath», была удостоена премии Кроуфорда в 2013 году и вошла в шорт-лист премии World Fantasy Award. «Аматка» — ее первая повесть.

1

Трутовики, например, вешенка. — Примеч.пер.

2

после Прибытия — Примеч.пер.