Лаура Ли Гурк

Запретные удовольствия

С облазнение - 1

Лаура Ли Гурк "Запретные удовольствия"

Посвящается моему литературному агенту, Робин Рю.

Твоя поддержка моей карьеры и твоя вера в мою работу

Значат для меня больше, чем я могу выразить.

Спасибо, Робин.

И та любовь, что сожжена дотла, 

Еще пышней цветет и зеленеет. 

У. Шекспир (пер. С. Маршака)

Глава 1

Гэмпшир, 1830

Никому, кто хоть раз видел Дафну Уэйд, и в голову бы не пришло, что в тайне от других она позволяет себе некое запретное удовольствие. Слишком уж она была обыкновенной. Заурядное лицо, из-за очков на носу казавшееся еще более непримечательным. Светло-каштановые волосы, собранные на затылке в удобный простой узел. Платья исключительно серых, бежевых, или коричневых тонов. Средний рост; фигура, скрытая по обыкновению под широким рабочим фартуком из тяжелой холстины. Приятный слуху низкий голос, лишенный способных привлечь внимание резких ноток.

Глядя нее, никто бы и помыслить не мог, что мисс Дафна Уэйд имеет непристойную привычку пялиться на обнаженную грудь своего нанимателя при всяком удобном случае. Хотя многие женщины согласились бы, что грудь Энтони Кортленда, герцога Тремора, стоила того, чтобы на нее поглазеть.

Стоя у открытого окна, Дафна облокотилась на подоконник и подняла медную подзорную трубу. Смотреть в нее в очках было неудобно, и Дафна сняла их. Пристроив стеклышки в золотой оправе на подоконник, она вновь поднесла трубу к глазу.

Сквозь окуляр инструмента она осмотрела расположенное вдалеке место археологических раскопок, ища среди рабочих Энтони. Про себя она всегда звала его только по имени. И хотя вслух обращалась к нему, как и все прочие, «ваша светлость», в ее мыслях и сердце он всегда оставался Энтони.

Он беседовал с инженером раскопок мистером Беннингтоном и сэром Эдвардом Фицхью, ближайшим своим соседом и страстным любителем антиквариата. Трое мужчин стояли в огромной выкопанной в земле яме среди осыпающихся каменных стен, разрушенных колонн и прочих останков того, что некогда являлось римской виллой. Судя по всему, они обсуждали мозаичные полы у себя под ногами, расчищенные рабочими сегодня утром.

Стоило Дафне навести трубу на высокую фигуру Энтони, как она ощутила в сердце знакомый трепет, привычную смесь тревоги и наслаждения. В его присутствии это сочетание лишало ее дара речи и вынуждало уходить в себя, пока она наконец не сливалась с мебелью. Но каждый раз, наблюдая за ним вот так, Дафна страстно желала целиком завладеть его вниманием.

«Любовь, – подумала она, – должна быть вещью приятной, теплой и нежной, а не такой, что ранит сердце своей мощью».

Глядя на него сейчас, Дафна ощущала эту самую мощь во всей ее полноте. Будучи в Тремор-Холле, он имел обыкновение два-три часа в день проводить, трудясь на раскопках бок о бок с мистером Бенингтоном и рабочими. Порой, если Дафна не копалась рядом, а августовский полдень выдавался исключительно жарким, Энтони снимал рубашку. Сегодняшний день был как раз таким.

Энтони почти казался Дафне частью окружавших его древнеримских руин, ибо принадлежал к тем редким мужчинам, что подобны ожившим статуям. Со своим необычным, больше метра восьмидесяти пяти сантиметров, ростом, широкими плечами и рельефными мышцами, он легко мог сойти за высеченное в мраморе римское божество, если бы не темно-каштановые волосы и смуглая кожа.

Пока трое мужчин продолжали обсуждать полы, Дафна не сводила глаз с Энтони, ощущая странное чувство томления, возникавшее всякий раз, как она подглядывала за ним. Непостижимым образом от этого чувства ее дыхание учащалось, а сердечко начинало биться, как после бега.

Сэр Эдвард наклонился, дабы передвинуть тяжелую каменную похоронную урну, мешавшую им рассмотреть кусок мозаики, но Энтони остановил его и поднял урну сам. Дафна была восхищена его обходительностью, и ее высокое мнение о нем только еще больше окрепло. Может, он и герцог, но не такой напыщенный, чтобы стоять, позволяя пожилому человеку, вроде сэра Эдварда, нанести себе увечье.

Энтони перетащил урну на стоявшую рядом тележку и поставил ее подле ящика с черепками винных амфор, бронзовыми статуями, фрагментами фрескок и прочими находками. К концу дня эти обломки перенесут в антику, здание неподалеку, где все найденные древности хранились до того момента, как Дафна восстанавливала их, зарисовывала и заносила в каталог коллекции Энтони.

От тайных наблюдений Дафну отвлек звук шагов. Кто-то шел по коридору в сторону библиотеки. Она сложила трубу и, отойдя от окна, сунула ее в карман юбки. Когда в библиотеку вошла Элла – одна из дюжины горничных, служивших у герцога в Треморе, – Дафна уже сидела за столом с лежащей перед ней открытой книгой по романо-британскому гончарному искусству, притворяясь, будто целиком поглощена работой.

– Я подумала, вам захочется чаю, мисс Уэйд, – проговорила Элла, ставя чашку с блюдцем на краешек огромного стола розового дерева, возле стопок книг по римским древностям и латыни.

– Спасибо, Элла, – отозвалась Дафна и, стараясь казаться увлеченной чтением, перевернула страницу.

Направившись к дверям, служанка бросила через плечо:

– Вряд ли вы что-то видите без очков, мисс. По мне, так мало вам от них проку, пока они на подоконнике лежат.

Горничная исчезла в холле, а Дафна, вспыхнув, склонилась над открытой книгой. Опять попалась.

Однако мог ли кто винить невзрачную, тихую, замкнутую девушку, большую часть большую часть своей жизни погруженную в древние реликвии и латинские словари, в любви к своему нанимателю, когда он столь ослепительно прекрасен?

Дафна со вздохом выпрямилась в кресле и одной рукой облокотилась на стол. Подперев кулачком подбородок, она смотрела в пустоту, мечтая о вещах, которым, как подсказывал ее практичный ум, никогда не суждено случиться.

Дафна напомнила себе, что он герцог, а она лишь работает на него. Энтони нанял ее около пяти месяцев назад, положив довольно щедрое жалованье – сорок восемь фунтов в год – за восстановление фресок и мозаик, реставрацию древностей и создание каталога коллекции для музея, что он строил в Лондоне. Работа эта требовала много сил, а наниматель оказался весьма взыскателен, но Дафна была счастлива. Она выполняла все, что бы он от нее ни потребовал, не только потому, что в этом заключалась ее работа, но и потому, что была влюблена в герцога, а в любви к нему и заключалось тайное запретное удовольствие Дафны.

С довольным вздохом Энтони откинулся на спинку медной ванны. Боже, как он устал, но работа того стоила. Полы в раскопанной сегодня им и рабочими спальне оказались украшены удивительнейшей мозаикой.

К тому же они обнаружили целую стену с кусочками фресок, потрескавшимися и осыпающимися, но также и весьма эротичными. Не забыть бы рассказать о них Маргерит, особенно о той, где владелец дома был изображен в образе бога Приапа (1), положившим на одну чашу весов свою мужскую плоть, а на другую – слитки золота. Не было нужды говорить Маргерит, что перевесило. Любовницы всегда понимают подобные шутки.

– Ваша светлость?

Открыв глаза, он увидел подле ванны Ричардсона, державшего в руках горшочек с мылом и кувшин с только что подогретой водой. Энтони наклонился вперед, чтобы камердинер смог вымыть ему голову. Он с наслаждением вдыхал резкий запах лимонного мыла и радовался, что может наконец избавиться от накопившейся за день грязи и известковой пыли.

Как только Ричардсон закончил, Энтони поднялся и вышел из ванны. Взял протянутое камердинером теплое полотенце и принялся вытираться. Слуга же вышел из гардеробной.

Вспомнив о Маргерит, Энтони вдруг осознал, что уже много месяцев не видел эту темноглазую, темноволосую красавицу. Вот уже больше года, как она стала его любовницей, но за это время он смог нанести ей едва ли с полдюжины визитов. Раскопки в Треморе в последнее время всецело захватили его внимание, удерживая вдали от загородного домика неподалеку от Лондона, где он ее поселил.

Энтони отшвырнул полотенце, пригладил рукой все еще влажные волосы и прошел в спальню, где со свежим бельем и халатом из черного с золотом жаккардового (2) шелка его ждал камердинер. Герцог поднял руки, чтобы Ричардсон смог надеть на него через голову батистовую рубашку, когда дверь вдруг распахнулась и в спальню вошел лакей.

– Прибыла леди Хэммонд, ваша светлость, – с поклоном объявил слуга.

– Виола? – Энтони не ждал сестру и с удивлением посмотрел на вошедшего через плечо, пока камердинер застегивал на рубашке пуговицы. – Когда она приехала?

– С четверть часа назад, сэр.

Энтони тихо выругался, про себя решив, что если Хэммонд унизил Виолу очередным скандалом, то на этот раз ему не поздоровится.

– Передай виконтессе, что через минуту я к ней присоединюсь, и распорядись подать мадеру и портвейн.

– Будет исполнено, сэр. Леди Хэммонд сказала, что будет ждать вас в своей гостиной. – Слуга удалился, и Энтони просунул руки в рукава халата. Несколько минут спустя он вышел из комнаты и направился в дальний конец длинного коридора, в сестринские покои, где лакей уже поджидал его, дабы распахнуть перед его светлостью двери. Герцог вошел в гостиную сестры и очутился среди причудливого и сказочного сочетания розового бархата, белой парчи и сусального золота (3), что во всех отношениях подходило красоте золотоволосой Виолы и ее глубокой женственности.

Мучившие Энтони опасения о том, что визит сестры вызван плохими вестями, рассеялись в то самое мгновение, как только он ее увидел, ибо она тут же залилась веселым смехом. При этих звуках он замер, губы его изогнулись в полуулыбке. Энтони рад был слышать ее смех. Это куда лучше, чем видеть сестру плачущей из-за своего недостойного мужа.

– Что тебя так насмешило?

– Ты, – ответила Виола, поднимаясь с диванчика ему навстречу. – В этом халате ты похож на пресыщенного турецкого владыку. Да еще и хмуришься так, словно вот-вот велишь отрезать чей-нибудь язык.

– Ну, не совсем язык, – отозвался он, беря протянутые руки сестры в свои. – Вообще-то я подумывал о голове Хэммонда.

Виола крепко расцеловала его в обе щеки и повернулась спиной. От внимания Энтони не укрылось, что сестра избегает встречаться с ним глазами.

– Тебе нет нужды прибегать к столь решительным мерам, братец, – возразила она, возвращаясь на свое прежнее место.

– Хочешь сказать, что он в кои-то веки ведет себя прилично? – Энтони направился к обтянутому полосатой бело-розовой парчой креслу напротив.

Прежде чем Виола успела ответить, в комнату вошла горничная, неся перед собой поднос с портвейном, мадерой и двумя бокалами. Она поставила поднос на столик подле Виолы и удалилась.

– Тебе, конечно же, портвейн, – разливая вино, сказала Виола.

– Так он ведет себя прилично или нет? – Энтони подался вперед, чтобы взять у сестры бокал портвейна. – Виола, посмотри на меня и скажи правду.

Виола встретилась с ним взглядом.

– Правда в том, что я понятия об этом не имею. Хэммонд не ставит меня в известность о своих действиях, но вчера я узнала, что его последним увлечением, по всей видимости, является купание в море.

По ее тону Энтони смог заключить, что все осталось по-прежнему.

– Хэммонд в Брайтоне?

– Разумеется, его приезд вынудил меня немедленно покинуть это место.

Энтони нахмурился.

– Ты не можешь избегать его вечно, Виола. Плохо это или хорошо, но он твой муж, а ты провела в его обществе за последний год едва ли пару недель. Сплетни об этом разнеслись повсюду. Даже здесь, в Гэмпшире, ходят слухи...

– Кстати о слухах, – перебила она. – За последнее время мне довелось слышать о тебе немало пересудов. – Виола подняла бокал и бросила на брата вопрошающий взгляд. – Может ли случиться так, что вскоре у меня появится сестра?

Ее слова вызвали у Энтони раздражение, но не потому, что Виола задала подобный вопрос, просто ему претило служить предметом сплетен и кривотолков.

– А-а, – сказал он и глотнул портвейна. – Вижу, весть о моей недавней поездке в Лондон достигла и приморских павильонов Брайтона?

– А ты ожидал другого? – с улыбкой парировала она. – Самая, самая желанная добыча, герцог Тремор, человек, который никогда не танцует на балах, который даже под страхом смерти не переступит порог Ольмакса, и кто чурается юных леди с блестящей родословной, словно зачумленных, вдруг везет почистить герцогские изумруды в Лондон. Большинство наших друзей пришло к заключению, что это благое предзнаменование, признак того, что скоро появится герцогиня. Неужели ты наконец решил жениться? Прошу, скажи, что да. Ничто не доставит мне большей радости, чем новость о том, что ты нашел кого-то, кто сделает тебя счастливым.

Мгновение он лишь молча рассматривал сестру поверх кромки бокала. Как могла женщина, имеющая такого мужа, как Хэммонд, умудриться сохранить хоть какие-то иллюзии в отношении супружеского счастья?

– Да, я собираюсь жениться, – подтвердил он.

Виола от восторга вскрикнула.

– Как это чудесно! Я всю дорогу от Брайтона перебирала в уме различные имена, но так и не смогла понять, кто же мог пленить твое сердце, когда ты с самого марта похоронил себя здесь. Так кто она?

– Неужели ты не догадалась? Лучшая из лучших. Старшая дочь Монфорта, Сара.

– Фу! – Виола со стоном откинулась на бархатные диванные подушки. – Ты ведь не серьезно.

– Монфорт – маркиз с блестящими связями. Из леди Сары выйдет превосходная герцогиня. Хорошее воспитание вкупе с солидным состоянием. К тому же она здорова, обходительна и довольно красива.

– И умна, словно заборный столб.

Он пожал плечами, признавая ее правоту, и потянулся за бокалом.

– Я не намерен вести с ней заумных бесед, – потягивая портвейн, произнес Энтони. – Так что мне с того?

– О, Энтони! – Виола поднялась и, обойдя столик, присела на ручку его кресла. – Леди Саре нет до тебя никакого дела.

– К чему ты клонишь?

– Она кажется милой, как ангел, но это лишь видимость, – с презрением в голосе продолжила Виола. – Единственное, что ее действительно заботит, – это деньги и положение в обществе. У тебя есть и то, и другое, и чтобы заполучить тебя, она душу продаст.

– Да, – бесстрастно согласился он, – это верно.

– Тогда зачем? – вскричала Виола. – Зачем, будучи волен выбирать из сотен девушек, ты останавливаешься на столь расчетливой и пустой, как леди Сара Монфорт? Ей никогда не сделать тебя счастливым.

– Бог мой, Виола, я вовсе не жду, что брак меня осчастливит. Это решение, продиктованное разумом. Я бы предпочел и вовсе не жениться, но раз уж обязан произвести наследника, то не могу позволить себе оттягивать неизбежное. И я выбираю молодую леди, которая более других подходит на роль герцогини, ту, что не станет требовать от меня ничего сверх денежной поддержки.

– Я понимаю, что ты на самом деле имеешь в виду, – медленно произнесла Виола. – Ты выбрал женщину, которой безразлично, что ты не любишь и не уважаешь ее, которая не станет переживать из-за отсутствия у тебя чувств к ней, коль скоро ты выдаешь ей щедрое содержание, а она произведет тебе сына.

– Именно так.

– О, Энтони, ну право же! – вскочив на ноги, в смятении воскликнула Виола. Герцог наблюдал, как она принялась расхаживать туда-сюда по комнате. Оба молчали. Виола казалась погруженной в свои мысли, и Энтони надеялся, что она пытается смириться с его решением.

Наконец она прекратила мерить шагами комнату.

– Ты уже сделал леди Саре предложение?

– Нет, – отозвался он. – Они с матерью в Париже. И собираются провести там всю осень.

– Замечательно, значит, у меня есть время, чтобы заставить тебя передумать.

Виола подарила ему ту самую очаровательную улыбку, с помощью которой ей еще в детстве удавалось выманить у брата почти все, но в этот раз Энтони остался непреклонен.

– Я не намерен менять своего решения. Если судить по твоему лицу, – добавил он, заметив, как быстро померкла ее улыбка, – так на носу конец света. Ты, кажется, весьма расстроена всем этим.

– Конечно же, я расстроена, – вновь принимаясь вышагивать по гостиной, ответила она. – Ты вот-вот совершишь непоправимую ошибку, которая не принесет тебе ничего, кроме страданий. Я умру, если ты будешь несчастен.

– Виола, ты, как обычно, слишком все драматизируешь. Меня вполне устраивает все, как есть – та жизнь, что я веду – и я не вижу, каким образом женитьба на леди Саре может испортить мое нынешнее довольство.

– Отказ от Маргерит из-за леди Сары испортил бы жизнь любого мужчины, – ответила она с таким мрачным юмором, что Энтони не сумел сдержать улыбки.

Маргерит не была секретом, но обсуждать с сестрами любовниц все же было не принято. Однако в этот раз Энтони почувствовал себя обязанным дать Виоле полное представление о своих намерениях.

– Я не собираюсь отказываться от Маргерит.

И вновь Виола замерла и потрясенно уставилась на брата.

– Не может быть, чтобы ты думал оставить ее и после женитьбы.

Он не отвел взгляда при виде укора в ее глазах.

– Почему нет?

– О, Энтони, признаю, мне омерзительна леди Сара, но такое поведение столь невообразимо жестоко, что я поверить не могу, чтобы ты на него был способен.

От этого упрека Энтони застыл.

– Ты забываешься, Виола. Тебя не касается ни мой выбор невесты, ни мои любовницы.

– Ох, Энтони, со мной не пройдут все эти герцогские замашки, – отрезала она. – Я твоя сестра, и каждый божий день мне приходится выносить боль от того, что я замужем за человеком, не испытывающим ко мне ничего, кроме презрения. Как ты можешь одобрять такое, ведь ты знаешь, сколько мне довелось страдать?

Виола всегда отличалась склонностью выражать свои чувства с изрядной долей драматизма.

– Знаю, – спокойно ответил он, – и это глубоко меня ранит. За все причиненные тебе страдания я, если б мог, удушил Хэммонда голыми руками, но наши с тобой обстоятельства разнятся.

– Чем же?

– Сара и глазом не моргнет, заведи я хоть дюжину любовниц, до тех пор пока я продолжаю обеспечивать ее. Она не чувствует ко мне никакой привязанности, как, впрочем, и я к ней. Ты же, напротив, до сих пор питаешь к Хэммонду сердечную склонность, и потому его поступки причиняют тебе боль. Хотя как ты все еще сохраняешь какие бы то ни было чувства к нему, остается для меня одной из самых непостижимых загадок, ведь этот мерзавец просто ужасно обращается с тобой.

– И собственный горький опыт делает для меня еще ненавистнее то, что дочь Монфорта стала твоей избранницей. Я хочу, чтобы ты был счастлив со своей женой, счастлив настолько, чтобы не нуждаться в обществе женщин, подобных Маргерит Лион, счастлив так, чтобы строить планы, не боясь оказаться там, где находится твоя супруга. Несмотря на мой неудачный выбор, я не могу не верить, что счастье в браке возможно.

Что-то в тихой романтичности ее слов кольнуло его, вызвав воспоминания, которые, как полагал Энтони, и он, и Виола ради собственного блага похоронили давным-давно. Он безжалостно затолкнул их поглубже назад и попытался скрыть раздражение под маской безразличия.

– Меня никогда не перестает изумлять, Виола, как ты можешь оставаться таким романтиком.

– Вероятно, потому, что я верю: страстная любовь наших родителей была для них благословением, тогда как ты считаешь ее проклятием.

Энтони почувствовал, как пальцы его сжались вокруг хрупкого хрустального бокала с такой силой, что было удивительно, как тот не раскололся. Он осторожно поставил бокал на столик.

– Любовь – это прекрасно, – откинувшись на спинку кресла, небрежно отозвался он, – но только с браком она имеет мало общего. Взгляни на наших знакомых. Все они влюблены. Вот только не в своих законных супругов.

Беспечный тон Энтони заставил Виолу вновь подойти к нему. Она снова села и взяла его руки в свои.

– Ну же, будь серьезнее. Неужели ты даже не попытаешься найти ту, кого сможешь полюбить?

Мгновение Энтони изучал ее лицо, не зная, что ответить. Виола вышла за Хэммонда по любви. Несмотря на мучившие Энтони дурные предчувствия касательно этого брака, он не нашел в себе сил отказать Виоле в желании ее сердца. Возникший в результате союз обернулся настоящей бедой. Он не намерен был повторять сестринской ошибки, женившись по любви лишь затем, чтобы супружество сделало его несчастным.

– Умоляю тебя хотя бы поразмыслить над моими словами, – продолжала Виола. – Ты заслуживаешь лучшего, нежели леди Сара. Ты заслуживаешь жену с добрым и великодушным сердцем, женщину, которую до кончиков пальцев переполняла бы любовь к тебе, женщину, которая дорожила бы тобой больше, чем титулом или богатством.

Вся эта высокопарная сентиментальщина граничила с нелепостью. Он выдернул у нее свои руки.

– Бог мой, Виола, – с некоторым нетерпением ответил он, – говорю же тебе, что не требую от жены страсти.

– А зря. Кроме того, леди Сара не любит тебя. Сомневаюсь, что она вообще способна испытывать какие-то чувства.

– И что с того? – Потрясение во взгляде сестры встретилось с твердой решимостью в его собственном. – С каких это пор любовь стала обязательна для брачных уз?

Виола долго смотрела на него, затем вздохнула.

– Может, она и необязательна, – произнесла она, поднимаясь на ноги. – Но далеко не лишняя.

1) Приа́п — в античной мифологии древнегреческий бог плодородия; полей и садов — у римлян. Изображался с чрезмерно развитым половым членом в состоянии вечной эрекции.

2) Тип плетения "жаккард" – сложное плетение, исполняемое на ткацком станке, изобретенном Джозефом Мари Жаккардом в 1801 году. Этот термин также используется для названия ткани или текстиля, которые были сотканы по данному принципу.

3) Суса́льное золото — тончайшие листы золота, которые обычно используются в декоративных целях.

Глава 2

– Так вот они какие, последние сокровища его светлости? – сэр Эдвард улыбнулся Дафне поверх ювелирных украшений, разложенных на столе в библиотеке. Здесь были золотые браслеты, несколько пар жемчужных сережек, одна-две камеи и изысканное изумрудное ожерелье с оправой из выкованных из золота листьев. Драгоценности сверкали в утреннем солнечном свете, льющемся чрез библиотечные окна. На фоне белой ткани, накинутой, чтобы не повредить стол, они являли собой ослепительное зрелище.

– Великолепные изумруды, – объявил он, рассматривая ожерелье сквозь монокль.

– Осмелюсь заметить, они не столь прекрасны, как герцогские, – возразила миссис Беннингтон, чуть склонив свое низенькое пухлое тело над столом, дабы разглядеть драгоценности получше. Её румяное лицо огорченно сморщилось. – Когда Беннингтон рассказал мне об этих римских сокровищах, мне не терпелось поскорее взглянуть на украшения, но теперь, наконец увидев их, я разочарована. Такая топорная работа. Бог мой, да ни одна леди в жизни не стала бы это носить!

Дафна рассмеялась.

– Но, миссис Беннингтон, их никто и не собирается носить. Эти драгоценности отправят в музей герцога. Его светлость пожелал, чтобы двери музея были открыты не только для богатых и влиятельных людей, но и для всех остальных. Разве это не благородная цель? Все англичане – богатые, бедные ли – смогут прийти и познакомиться со своей историей.

– Она рассуждает точь-в-точь, как Тремор, не правда ли? – донесся от дверей женский голос.

Обернувшись, все трое посмотрели на вошедшую в библиотеку женщину. Дафна поправила очки, чтобы лучше видеть. Она тут же узнала незнакомку по портретам в галерее. Перед ними стояла сестра Энтони. Портреты, надо сказать, не воздавали ей должного, ведь на них она казалась всего лишь миловидной блондинкой с карими, как и у брата, глазами. В действительности же ее красота могла позвать тысячи кораблей к берегам Трои.

Леди Хэммонд дружелюбно улыбнулась Дафне и миссис Беннингтон, затем кивнула мужчине у противоположного конца стола.

– Сэр Эдвард, – сказала она и, направляясь к нему, приветственно протянула руки. – Какое удовольствие так скоро увидеться с вами вновь.

– Леди Хэммонд, – ответил тот, беря руки виконтессы в свои. – Я получил огромное наслаждение, ужиная прошлым вечером здесь, в Тремор-Холле, а ваше присутствие сделало угощение особенно восхитительным.

– И мне очень понравился ужин, сэр Эдвард. Я была просто очарована вашей с герцогом беседой об этих его раскопках.

Дафна с удовольствием поучаствовала бы в подобной беседе, но этому вряд ли суждено было случиться. Работая на герцога, она никогда не ужинала с Энтони или его гостями. Ей и чете Беннингтонов отводилась отдельная столовая, но даже если бы её и пригласили, это не имело бы никакого значения. Весь прошлый вечер она провела, исполняя то, о чем Энтони попросил ее как раз перед ужином.

Не могли бы вы закончить работу с украшениями к завтрашнему утру, мисс Уэйд?

Чистка и восстановление драгоценностей были делом утомительным и совсем небыстрым, однако Дафна охотно провела весь вечер и половину ночи в аттике, дабы успеть завершить все в срок.

Тут виконтесса заметила драгоценности, разложенные на столе.

– Должно быть, это те самые изумруды, о которых брат рассказывал вчера вечером. Невозможно представить, что все это время они находились прямо здесь, на нашей земле. Им и правда более пятнадцати столетий?

– Более шестнадцати, если говорить точнее, – ответила Дафна, заставив леди Хэммонд повернуться к ней.

– Леди Хэммонд, – вставил сэр Эдвард, – хочу представить вам мисс Уэйд и миссис Беннингтон. Миссис Беннингтон – жена инженера этого проекта, а мисс Уэйд...

– Мастерица на все руки! – перебила виконтесса. – По крайней мере, так мне говорили. Сэр Эдвард пел вам вчера за ужином дифирамбы, мисс Уэйд. Даже Энтони признал, что вы лучший знаток древностей из доселе ему знакомых.

– Он так сказал? – Дафна ощутила приятное тепло при мысли, что Энтони похвалил ее, но ничем не выказала этого, боясь, что раскроет свои сокровенные чувства к нему. – Я польщена.

– Надеюсь, что так, дорогая, ведь это поистине высокая похвала, – встряла миссис Беннингтон. – Мистер Беннингтон говорит, что одобрение герцога весьма сложно заслужить, ибо высказывает он его всегда совершенно честно.

– Чистая правда, – подтвердила леди Хэммонд. – В своих суждениях он всегда откровенен, порой до жестокости, но и он признал, что мисс Уэйд превосходнейший мозаист и реставратор. Как вообще так получилось, что вы занялись изучением подобных вещей, мисс Уйэд?

– Полагаю, можно сказать, что я была для этого рождена, – ответила Дафна. – Всю свою жизнь я жила и работала на раскопках.

– Кстати о раскопках, – продолжил сэр Эдвард, – я должен встретиться там с его светлостью. Он хотел показать мне гипокауст (1).

– Звучит весьма впечатляюще, – заметила виконтесса, – но что, ради бога, это такое?

Все засмеялись, и на ее вопрос ответила Дафна.

– Гипокауст – нечто вроде подвала, который рабы наполняли горячей водой. Таким образом, плитка на полу оставалась теплой даже зимой и согревала весь дом. Довольно полезное сооружение.

– В таком случае я тоже должна его увидеть. Все, что способно сохранить ноги в тепле в никудышном английском климате, определенно, является здравой мыслью.

– Уверен, леди Хэммонд, нам не помешало бы побольше таких, – отозвался сэр Эдвард. – Но прошу меня простить, я должен идти, – он поклонился виконтессе.

– Я пойду с вами, – заявила миссис Беннингтон, – мне нужно поговорить с мужем.

– Разумеется, милая леди, разумеется, – сэр Эдвард предложил ей руку и они удалились.

После их ухода Дафна повернулась к виконтессе, которая рассматривала ее с нескрываемым интересом.

Их глаза встретились, и виконтесса улыбнулась.

– Мой брат всегда хотел заняться руинами здесь, в Треморе. Как получилось, что для исполнения своего замысла он нанял вас, мисс Уэйд?

– Мой отец, сэр Генри Уэйд, был одним из лучших знатоков римской истории в мире. А я ему помогала. Герцог несколько лет вел с папой переписку. Он часто приобретал найденные нами древности, и все редкие находки отец всегда предлагал в первую очередь его светлости. Наконец ваш брат нанял нас, чтобы мы приехали в Англию заведовать раскопками на этой вилле, но папа внезапно умер. Мы... – она осеклась и с трудом сглотнула. Прошел уже почти год, но ей до сих пор было больно говорить об отце.

Спустя мгновение она справилась с собой и продолжила:

– Мы как раз заканчивали работы в Волюбилисе (2) в Марокко и готовились к отъезду сюда, когда папа скончался. Герцог уже оплатил нашу дорогу в Англию и я решила, что поеду в любом случае. Его светлость был так добр, что нанял меня помогать мистеру Беннингтону. Конечно, мои познания несравнимы с папиными, но я делаю все, что в моих силах.

Виконтесса вновь посмотрела на драгоценности.

– Прекрасные вещи. Ни за что бы не подумала, что старинные украшения могли сохраниться в столь хорошем состоянии.

– Они и не сохранились, уверяю вас, – смеясь, ответила Дафна. – Когда вчера герцог нашел ожерелье, оно было все изломано. Несколько камней выпали из ячеек. Я все очистила, затем собрала кусочки вместе и зарисовала их для каталога его светлости.

Выражение легкого неодобрения омрачило лицо ее собеседницы.

– Юным леди не пристало так много работать.

– О, но его светлость хочет открыть музей уже к середине марта. Я не против работы. Она очень интересна, а все эти предметы – удивительные исторические находки. Драгоценные украшения весьма редки, потому как обычно их крадут задолго до того, как археологи успевают их найти.

– Вы, должно быть, исключительная женщина, мисс Уэйд. Я представить себе не могу, что в вашем занятии может быть увлекательного. Реставрация драгоценностей, восстановление мозаичных полов и склеивание глиняных горшков едва ли соответствует моим представлением о развлечении, особенно под началом моего брата. Уверена, работать на него просто невозможно.

– О нет! – воскликнула Дафна. – Он замечательный наниматель. Если бы не Энтони, я... – она осеклась, осознав, что назвала герцога по имени.

Виконтесса, казалось, не обратила внимания на эту оговорку. Она как раз заметила выполненные Дафной рисунки драгоценностей. Леди Хэммонд подняла два наброска, чтобы внимательнее их изучить.

– Вы зарисовываете каждую находку? Для каталога? Так вы, кажется, сказали?

– Да, – с облегчением ответила Дафна. – Я делаю наброски с каждого предмета. Они и составят полное описание коллекции его светлости.

Мгновение виконтесса рассматривала рисунки, затем отложила их в сторону. При этом ей на глаза попался принадлежащий Дафне альбом для зарисовок, который лежал тут же на столе, и виконтесса раскрыла его.

Помня, что находится внутри, Дафна попыталась помешать Виоле увидеть больше, но было слишком поздно. Виконтесса уже рассматривала ее рисунки.

– Не думаю, чтобы вам это было интересно, леди Хэммонд, – начиная паниковать, сказала Дафна. – Они не предназначены для каталога. Всего лишь мое ничем ни примечательное бумагомарательство.

– Вы слишком скромны, мисс Уэйд. Рисунки прелестны.

Едва ли Дафна могла просто вырвать альбом из ее рук, так что ей оставалось лишь смотреть, как виконтесса изучает зарисовки раскопок и рабочих. Одну за другой она внимательно рассматривала каждую страницу и откладывала в сторону, все ближе и ближе подбираясь к тем, что были засунуты в самый низ бумажной кипы.

И вот когда Дафне уже захотелось от стыда заползти под ближайший ковер, леди Хэммонд наконец добралась до изображений Энтони. Она особенно долго не выпускала из рук последний, где тот был нарисован стоящим посреди раскопок без рубашки. Дафна чувствовала, как щеки заливает краска. Она старалась смотреть на что угодно, только не на лицо леди Хэммонд.

Спустя целую, как показалось Дафне, вечность, виконтесса отложила и этот последний набросок. Она аккуратно сложила рисунки в потрепанную папку в кожаном переплете в точности в том порядке, в каком они были.

– У вас несомненный талант, – закрыв альбом, сказала она. – Последний рисунок особенно хорош. Невероятно точное сходство. – Она помолчала, затем добавила: – Мой брат – весьма привлекательный мужчина, верно?

– Полагаю, что так, – стараясь казаться безразличной, ответила Дафна. – У меня давным-давно вошло в привычку, – пояснила она, изо всех пытаясь спасти остатки собственного достоинства, – рисовать всех, кто имеет отношение к раскопкам. Это способ запечатлеть события для будущих поколений.

– Разумеется. – Преувеличенная серьезность в голосе леди Хэммонд сказала Дафне, что та ни на секунду не поверила ей, но не стала указывать на то, что будущим поколениям вряд ли понадобятся изображения Энтони с обнаженным торсом.

По звуку знакомых решительных шагов, донесшихся в библиотеку из коридора, Дафна сразу поняла, кто к ним идет, и отошла к противоположному концу стола, радуясь, как никогда в своей жизни, что их отвлекли. Она схватила мягкую влажную замшу, и к тому времени, как в двери вошел Энтони, уже полировала золотой браслет, оттирая с металла последние тусклые пятнышки.

– Энтони! – повернув голову, поздоровалась с братом леди Хэммонд. – Не думала, что увижу тебя до ужина.

– Я искал тебя, Виола, – ответил он и пересек комнату, чтобы встать подле сестры. – Подумал, что ты, возможно, захочешь взглянуть на некоторые находки.

– С удовольствием.

Энтони предложил ей руку, но вместо того, чтобы взяться за нее, виконтесса показала на драгоценности.

– Только взгляни, что сотворила мисс Уэйд. Я так понимаю, эти предметы еще вчера находились в весьма плачевном состоянии, чего сейчас по ним точно не скажешь. Мисс Уэйд волшебница.

Герцог посмотрел на Дафну, и от его улыбки у нее перехватило дыхание.

– Да, – согласился он, – и в самом деле, волшебница.

Ее сердечко пропустило удар, когда он, обойдя вокруг стола, подошел к ней. Дафна взволнованно взирала на него, пока герцог внимательно рассматривал плоды ее усилий. Она надеялась, что он не обнаружит в них изъяна.

Наконец он поднял на нее взгляд, его прекрасные карие глаза встретились с ее.

– Превосходная работа, мисс Уэйд.

Радость омыла ее, подобно лучам солнечного света. С трудом сглотнув, она кивнула, не в силах придумать, что же сказать, пока он не направился прочь.

– Благодарю вас, – в конце концов, сумела выдавить Дафна, когда герцог уже шел к дверям, рука об руку с сестрой, но он, должно быть, не услышал ее, потому как не обернулся.

Виконтесса, однако, услышала, и посмотрела на Дафну через плечо. На лице леди Хэммонд появилось некое отрешенное, задумчивое выражение, которое Дафна даже не взялась толковать. Вместо этого она вновь устремила взор на широкие плечи мужчины, шествовавшего к дверям.

Превосходная работа, мисс Уэйд.

Этих четырех незамысловатых слов оказалось достаточно, чтобы весь оставшийся день Дафна парила в облаках.

***

Примечания:

1) Гипокауст — наиболее распространённый тип классической античной, в особенности древнеримской, отопительной системы, предназначенной для обогрева одноэтажных зданий. Как правило, затраты на установку гипокауста окупали себя в общественных банях, которые возводились за счёт государства. Устроить гипокауст в частных домах (виллах) могли позволить обычно только состоятельные римляне. Но даже в этом случае гипокаустом зимой отапливалась не вся вилла, а только определённая её часть.

2) Волюбилис — самый юго-западный город Римской империи. Время возникновения Волюбилиса теряется во мгле веков. Поселение на его месте существовало со времён неолита. В III в. до н. э. в округе хозяйничали карфагеняне. На рубеже тысячелетий Волюбилис становится крупным центром эллинистической культуры Мавретанского царства. После убийства в 40 г царя Птолемея вошёл в состав Римской империи как центр провинции Мавретания Тингитанская.

Глава 3

Из множества достоинств Энтони особенно Дафну восхищали его практичность и здравый смысл. Два года назад, решив начать раскопки в своем поместье, герцог приказал построить рядом с местом раскопок специальный домик – антику. Найденные артефакты хранились бы там до тех пор, пока их полностью не восстановят и не подготовят к отправке в Лондон.

Антика делилась на три просторные комнаты. В одной находились все древности, что дожидались внимания Дафны. В другой размещались уже отреставрированные предметы. Третья комната использовалась в качестве мастерской, и ее Энтони тщательно продумал. Дневной свет проникал сквозь многочисленные окна. Летом каменные стены и пол сохраняли внутри прохладу, что очень нравилось мистеру Беннингтону, но совершенно не волновало Дафну. Англия летом показалась ей приятной и совсем не жаркой, и уж точно намного более комфортным местом для пребывания в августе, чем пустыни Марокко.

В антике установили насос и водоотвод, на нескольких громоздких дубовых столах лежали реставрируемые ценности. Среди них был и мозаичный пол, к восстановлению которого Дафна только что приступила.

Поглощенная работой, она не замечала появившуюся в дверях леди Хэммонд, пока та не кашлянула.

– Надеюсь, я не помешаю ничему, что имело бы жизненно важное значение для истории, – улыбаясь, сказала виконтесса. – Утром брат снова показывал мне раскопки, и нас неожиданно прервали. Похоже, рабочие обнаружили исключительно ценную статую.

– Правда? Какую именно?

Леди Хэммонд небрежно махнула рукой:

– Понятия не имею. Энтони отвлекся на эту новую находку, и я поняла, что мне представилась великолепная возможность ускользнуть.

Дафна была озадачена:

– Ускользнуть?

– Именно! Признаться, мне становится тоскливо до слез, когда Энтони заводит речь об истории и римских древностях. Вчера он невозможно долго показывал мне глиняные горшки и бронзовые топоры, и было совсем непросто сдержаться и не зевнуть. Сегодняшний осмотр каменных стен, разбитой черепицы и всякого мусора высотой в шесть метров оказался мне не по силам. Пришлось сбежать. Вы, вне сомнения, похожи на Энтони, и считаете все это увлекательным. Но, боюсь, я не столь умна и не могу предаться целиком скучному обсуждению разбитой амфоры для вина.

Дафна поразилась, как кто-то может назвать подобную беседу скучной. В мечтах она каждый день увлеченно обсуждала сии вопросы с Энтони, вот только разговоры эти, конечно же, никогда не происходили наяву, ведь обычно она теряла дар речи в его присутствии.

– И так, – продолжила леди Хэммонд, нарушив течение ее мыслей, – я оставила брата и направилась сюда. Заметив вас через открытую дверь, я подумала, что могла бы остановиться ненадолго и поболтать. Если только вы не против?

Дафна помедлила. Ей по-прежнему было невероятно неловко из-за тех набросков, что виконтесса нашла накануне. Никто не любит, когда его самые сокровенные тайны становятся известны, тем более, когда они становятся известны незнакомому человеку.

Будто прочтя ее мысли, леди Хэммонд заметила:

– Должна предупредить, когда дело касается секретов, я невероятно скучна. Я их храню.

Они посмотрели друг на друга, и словно искра понимания проскользнула между ними.

– Качество, достойное восхищения, – сказала Дафна. – Ваши друзья должны ценить его.

– Пожалуй, некоторые из них. Вот только у моих менее тактичных друзей это мое свойство вызывает лишь досаду.

Дафна не сдержала смеха. Ей нравилось неподдельное дружелюбие сестры Энтони. Кивнув, она пригласила виконтессу в антику:

– Буду рада вашему обществу.

– Спасибо, – леди Хэммонд вошла в комнату и подошла к столу. Она посмотрела на грязную, выложенную мозаикой плиту известняка. – Что вы делаете?

– Восстанавливаю мозаику. Смотрите.

Дафна натянула пару толстых кожаных перчаток, извлекла из-под стола стеклянную бутылку с окисленной водой Тенара (1), вытащила пробку и медленно, но щедро полила покрытую мозаикой поверхность. Когда налипшая грязь начала смываться, проявился образ обнаженной женщины, лежащей в лодке в форме раковины.

– Ах, ну разве она не прекрасна! – рассматривая изображение, воскликнула виконтесса. – Вы знаете, кто это?

– Венера, – тут же ответила Дафна. – Римская богиня любви. Этот кусок мозаики находился перед дверью в покои хозяина и хозяйки дома. Не сомневаюсь, что, хоть их брак и был устроен по расчету, они любили друг друга. Об этом говорит и мозаика, и то, что они спали вместе, и другие предметы, которые мы здесь нашли. – Рассматривая изображение, она на мгновение замолчала, а затем добавила: – Хотелось бы думать, что они были так же счастливы, как мои мама и папа.

– Значит, у ваших родителей был союз по любви?

– Да, силе их любви и дружбы можно только позавидовать. Я была ребенком, когда умерла мама, но даже тогда чувствовала, сколь трепетно и нежно они друг к другу относятся.

– Мисс Уэйд, вы считаете, любовь важна в браке?

Дафна посмотрела на виконтессу. Ее изумил вопрос, ответ на который, казалось, был столь очевиден.

– Ну конечно. Разве не все так считают?

– Нет, дорогая, – ответила леди Хэммонд с непонятной Дафне насмешкой в голосе. – Далеко не все. На днях я слышала, что любовь и брак никак не связаны, что они и вовсе не должны иметь между собой ничего общего. Что вы думаете об этом?

– Должно быть, высказавший это суждение человек прискорбно циничен.

Дафна взяла небольшую щетинистую кисть и, нагнувшись, смочила ее в ведре воды под столом.

– Какие еще могут быть причины для брака? – спросила она, проводя кистью по мозаике, чтобы снять остатки грязи, въевшейся в щелки между кусочками.

– Дети – отличная причина.

– Неужели? – Дафна на мгновение замолчала. Она не могла удержаться от притворно изумленного взгляда поверх очков. – Я и не думала, что необходимы клятвы и церемонии, чтобы начали появляться дети.

Виола подавила легкий смешок.

– Какое безнравственное замечание, мисс Уэйд. Скажи вы такое в свете, все бы подумали, что вы совершенно возмутительны.

– Возможно, и безнравственное, но при этом вполне разумное. Если главное – дети, то любовь между родителями лишь обеспечит их во множестве.

К удивлению Дафны улыбка виконтессы увяла, а лицо ее омрачилось почти тоскливым выражением.

– Наверное, так и будет, – согласилась она, а затем качнула головой. – Но давайте продолжим наш разговор о браке. Помимо детей, есть и иные практические соображения, так ведь? Семейные связи. Преумножение богатства. Улучшение положения и влияния в обществе. Для многих эти причины более важны при заключении брачного союза, чем любовь.

– К чему все эти соображения, если нет счастья? Полагаю, женитьба без любви ведет к жизни, полной страдания.

Виола со свистом втянула в себя воздух, чем аж напугала Дафну. Девушка подняла глаза:

– Леди Хэммонд, вам нездоровится?

– Нет, нет, – успокаивающе подняла руку виконтесса. – Я совершенно здорова. Вот только любовь и сама может причинить немало страданий, мисс Уэйд.

Дафна помедлила. Сжав крепче кисть, она посмотрела Виоле в глаза.

– Да, – признала она. – Полагаю, бывает и так, если любовь не находит ответа. Вот только счастье испытать это чувство стоит боли.

– Так ли это? – скривив губы в насмешливой полуулыбке, пробормотала виконтесса. Ее взгляд переместился за спину Дафны, будто она рассматривала что-то вдалеке. – Сомневаюсь.

– Я тоже, – согласилась Дафна. Внезапно ей стало жаль Виолу. – Но прозвучало это весьма величественно и поэтично.

Они посмотрели друг на друга и рассмеялись.

– Уже при знакомстве я сразу поняла, что вы мне понравитесь, – продолжая смеяться, воскликнула Виола. – Мы должны стать подругами.

Дафна, обрадованная и тронутая предложением, улыбнулась.

– Я была бы рада, леди Хэммонд. Из-за постоянных переездов мне не довелось завести друзей.

– Вам следует называть меня Виола, а я в свою очередь буду звать вас Дафной. Цветочные имена, вы заметили? У нас уже есть что-то общее!

– Но не любовь к глиняным горшкам.

– Нет! Здесь вы больше схожи с Энтони, хотя мне никогда не понять, что такого интересного вы находите в керамических черепках.

– Ну, именно керамика в полной мере раскрывает историю…

– Хватит! – Виола остановила ее взмахом руки. – Я все это уже слышала. Я ведь только что сбежала от подобной лекции, не забыли?

– Точно. Хорошо, тогда я не стану втягивать вас в обсуждение шомронской утвари (2), краснофигурной посуды (3) и светлой керамики династии Омейядов (4).

– Отлично, ибо я с гораздо большим удовольствием послушала бы о вас. Сэр Эдвард упоминал, что родились вы на острове Крит.

Дафна была польщена, ведь она не часто вызывала у кого-либо интерес.

– Это правда. Папа занимался раскопками Кносского дворца (5). Я мало помню о самих раскопках, лишь то, как там было жарко и сухо. Тамошнее пекло не забыть. А мама часто рассказывала мне о лугах и рощах Англии. Для меня это звучало словно сказка.

– Ваши родители – англичане?

– О да. Они встретились, когда папа приехал в Англию – чтобы рассказать о своих находках во дворце и пройти посвящение в рыцари Ордена Бани (6). После стремительного ухаживания родители тайно сбежали и вместе вернулись на Крит.

– А остальная семья?

– Я… – Дафна чуть замешкалась. – Мой отец был сиротой.

– А родные со стороны вашей матушки?

Дафна замерла. Кисточка в ее руке с такой силой оказалась прижата к мозаике, что щетинки кругом легли на поверхность. Вопрос о семье матери воскресил в памяти тот ужасный день в Танжере (7) и письмо, которое она получила от лондонского поверенного через два месяца после смерти отца.

Благодарю Вас за Ваш запрос лорду Дюранду касаемо некой леди Уэйд, которая, по Вашему заявлению, являлась женою сэра Генри Уэйда и в девичестве мисс Джейн Дюранд, дочерью его светлости. Ваше утверждение ложно по причине того, что достопочтенная мисс Уэйд оставалась незамужней до самой своей смерти в 1805 году в возрасте двадцати лет. Случилось это в поместье ее отца в графстве Дарем. Решительно невозможно, чтобы она приходилась вам матерью. Лорд Дюранд сожалеет, что не может посодействовать Вам в этом вопросе. Любые дальнейшие попытки получить финансовую помощь или заручиться поддержкой его светлости заведомо ни к чему не приведут.

Воспоминание о письме возродило весь пережитый ею тогда ужас и тот болезненный узел страха, что появился в желудке, стоило Дафне осознать, что она одна-одинешенька, деньги подходят к концу, и нет никого, кто бы ей помог, и ничего, что можно было бы продать. Ничего, кроме оплаченной дороги в Англию.

Дафна постаралась выбросить из головы все мысли о том далеком дне в Танжере. Она не хотела обсуждать семью матери или свой стыд от того, что родные не признают ее и даже знаться с ней не желают.

– Мама никогда не говорила о своей семье.

– Но ведь она должна была рассказать хоть что-нибудь.

Не устояв пред таким напором, Дафна призналась:

– Я знаю, что мой дедушка был бароном, но ничего больше. Мама умерла, когда мне было восемь, а с отцом мы никогда не говорили об этом.

– Барон! Известно ли вам, по крайней мере, его имя или где он живет?

– Нет, – соврала Дафна.

– Но это возмутительно! Что за отец мог оставить дочь без семьи, средств или покровительства после своей смерти, и даже не назвать ей имена родных?

– Папа не был таким равнодушным, каким вы пытаетесь его представить! – считая нужным защитить отца, воскликнула Дафна. – В расцвете сил, он и подумать даже не мог, что так неожиданно умрет. Папа был самым любящим отцом на свете. И говоря иначе, вы меня оскорбляете.

Наступила тишина. Минуту спустя Виола сказала:

– Вы правы, мисс Уэйд, отчитывая меня. Мне очень стыдно. Единственным оправданием мне служит то, что я не могу сохранять спокойствие, видя, что юная леди осталась совсем без защиты и ей приходится трудиться. Но я не должна была лезть в ваши дела. Прошу принять мои извинения.

Виола, казалось, и правда раскаивалась.

– Разумеется, – смягчилась Дафна.

– После кончины вашей матушки вы продолжили жить на Крите?

– Нет, мы покинули остров несколько месяцев спустя. Папа не мог там оставаться. Слишком много воспоминаний. Когда мама умерла, он был убит горем.

– И он позволил горю завладеть им? – спросила Виола странно резким голосом. – Они были счастливы, но когда она умерла, ваш отец забросил обязанности, перестал замечать детей? Скорбь свела его с ума?

Дафна изумилась такому неожиданному и странному повороту разговора:

– Какие чудные вопросы! Конечно, он горевал, но не забывал и о своем долге. Не забывал про меня и не сходил с ума.

Будто очнувшись от глубокой задумчивости, Виола тряхнула головой.

– Признаться, я думала о другом человеке. Простите меня. Куда вы направились потом?

– В Палестину. Затем мы побывали на раскопках в Петре, Сирии, Месопотамии, Тунисе и Марокко. Большие раскопки обычно занимают много лет, но после смерти мамы отец не мог долго оставаться на одном месте.

– А как же выходы в свет и общество?

– Подобного в моей жизни было совсем немного. Иногда мы ужинали с друзьями отца в Риме, вот и все.

– А приемы и балы?

– Обходились без них, – улыбаясь, Дафна покачала головой. – Я даже не умею танцевать. Посреди пустыни на балы спрос не велик. Я больше привыкла к компании ослов и верблюдов, арабов и скучных старых антикваров.

– Ваша жизнь была невероятно увлекательна, Дафна, но все же вы упустили множество удовольствий.

– Возможно, но я наслаждалась каждым мигом. Я скучаю по отцу, но уверена, он бы обрадовался, что после его смерти я вернулась в Англию. Он хотел, чтобы я увидела эту страну. Вот почему папа согласился на предложение герцога приехать сюда.

– Вы уже побывали в Лондоне?

– Нет. Сначала я с караваном специй (8) отправилась из Марракеша в Танжер, потом на корабле в Портсмут, а оттуда прямиком сюда в Тремор-холл.

– С караваном специй! – Виола залилась смехом.

Дафна посмотрела на нее смущенно:

– Я сказала что-то забавное?

Все еще смеясь, виконтесса покачала головой.

– Забавное? О, Дафна, вы говорите о совершенно необыкновенных вещах столь спокойно, словно путешествие с караваном специй самое обычное дело.

– Но это действительно обычное дело, – смеясь вместе с виконтессой, ответила Дафна. – Хотя, вероятно, и не для Хэмпшира.

Смех Виолы потихоньку стих, и она посмотрела на Дафну задумчиво.

– Марокко, Палестина, Крит. Поневоле начинаешь думать, что Тремор-холл должен казаться вам совсем скучным – в сравнении со всеми этими местами.

– О нет! На мой взгляд, жизнь здесь невероятно удобна. Должна признаться, спать на перине намного приятнее, чем на парусиновой койке в каменной хижине или в шатре в пустыне.

– Боже! Полагаю, всякая женщина согласилась бы с вами. Так вам здесь нравится?

– Очень. Только я приехала в Англию, как у меня возникло странное чувство, будто я вернулась домой. Хотя я никогда не бывала здесь прежде. Тут все такое цветущее и зеленое, такое прекрасное после бесплодных пустынь, в которых я жила. Все именно так, как рассказывала мама. Я бы не хотела никуда отсюда уезжать.

– А что вы думаете о поместье?

– Боюсь, я немногое успела увидеть. Я все время так занята на раскопах, что мне не представилось случая изучить владения его светлости. Но время от времени я гуляю в садах. Поместье великолепно, хоть и пугает немного, когда впервые приезжаешь сюда.

– Верно, – согласилась Виола. – Прекрасно понимаю, о чем вы говорите. Ребенком я несколько лет провела в пансионе во Франции. Когда я вернулась домой, то была просто поражена, как подавляюще выглядит дом. Я успела забыть об этом. Вот только Энтони не дает мне ничего изменить. Семейная история и все такое.

– Я могу его понять.

– Не сомневаюсь, ведь вы точно также относитесь к глиняным горшкам, как и он. Уверена, будь это ваш дом, вы, подобно Энтони, отказались бы от малейших переделок.

У Дафны сперло дыхание. От небрежного замечания Виолы на нее нахлынула неожиданная волна тоски, и она попыталась тут же подавить это чувство. Это не ее дом. У нее нет дома.

– Одно бы я непременно изменила, – стараясь, чтобы ее голос звучал беспечно, ответила Дафна. – Сняла бы этих жутких горгулий с главной лестницы и выбросила.

– Они отвратительны. В детстве они вызывали у меня ночные кошмары. Возможно, когда Энтони женится, его герцогиня избавится от них, дабы оградить детей от страшных снов.

В сознание Дафны ворвался образ Энтони с женой и детьми. Она постаралась избавиться от этого образа и опустила голову, пряча выражение лица.

– Уверена, вы хотели бы выйти замуж, – врываясь в ее мысли, заметила Виола.

– Я… – Дафна глубоко вдохнула и наклонилась, чтобы снова намочить кисть. Выпрямившись, она сказала: – Я не думала об этом. – Не глядя на виконтессу, Дафна вернулась к своему занятию: – Вряд ли это когда-нибудь случится.

– Почему вы так говорите?

– О, я прекрасно осознаю, что невзрачна, да еще и засиделась в девицах в свои двадцать четыре года. И завести новые знакомства у меня вряд ли получится. К тому же, если я и выйду замуж, то только по любви глубокой, настоящей и вечной. Сами видите, – подняв глаза на сестру Энтони, добавила она с легким смешком, – обстоятельства против меня.

Виола не ответила. Но, вернувшись к работе, Дафна чувствовала на себе взгляд новой подруги. Нескоро та нарушила молчание.

– Как досадно, что вы до сих пор не видели Лондон.

Удивленная сменой темы, Дафна подняла голову:

– Мне бы хотелось когда-нибудь там побывать. Вы с мужем живете в городе?

– Зависит от времени года, – ответила Виола. – Я провожу осень и зиму в Эндерби, это наше поместье в Чизвике, совсем недалеко от Лондона, а Хэммонд в это время находится в Хэммонд-парке в Нортумберленде. Весной, на время сезона, мы снимаем дом в городе. Летом я еду в Брайтон, а Хэммонд возвращается в Нортумберленд. Такой порядок нас вполне устраивает. Мы вынуждены проводить вместе всего лишь несколько месяцев в году, чего вполне достаточно для соблюдения приличий.

Дафна была потрясена до глубины души, но не показала этого. В ней вспыхнуло сочувствие к новой подруге.

– Ясно, – прошептала она.

– Благодаря мне зимой в Эндерби жизнь бьет ключом, – продолжила Виола с напускной веселостью в голосе. – Я устраиваю бесконечные приемы и окружаю себя компанией, ибо не люблю быть одна…. – она оборвала себя на полуслове и издала приглушенный смешок. – Нет, вы только послушайте меня! Какая потрясающая жалость к себе. Мне стыдно. Единственное, что меня извиняет, – вы замечательно умеете слушать.

– Нет ничего постыдного в том, чтобы чувствовать себя одиноким, – мягко заметила Дафна. – Уж я-то знаю. Большую часть своей жизни я провела в пустынях, в самом их сердце. Там было не встретить ни одной англичанки. На зиму мы с папой переезжали в Риме, и, пока он общался с другими учеными и антикварами, я блуждала по музеям и библиотекам и читала все, что только могла найти об Англии. История, политика, общество, обычаи. Я бы с удовольствием как-нибудь побывала в Лондоне.

– О, Дафна, как бы я хотела показать вам город! Он удивительный. Я была бы так рада, если бы вы смогли поехать со мной в Эндерби. Вы будете мне отличной компанией, да и Чизвик всего в часе езды от Лондона. А если останетесь на сезон, мы вместе отправимся в город и я смогу представить вас свету. Возможно, мы бы нашли семью вашей матери.

– Это исключено, – ответила Дафна. Ведь Энтони оставался здесь, и ей сложно было даже представить, что она покинет Тремор-холл на достаточное для поездки время. – У меня слишком много работы.

– Музей открывается в марте. Ведь можно приехать после этого?

– Нет, я буду нужна на раскопках даже после открытия музея. Вероятнее всего они будут вестись еще по крайней мере пять лет.

– Понимаю. Но это так досадно. – Тут Виола недовольно воскликнула: – О, дорогая, я должна возвращаться. Если брат заметит, что я так спешно сбежала от него, он решительно во мне разочаруется. Энтони все время пытается склонить меня к каким-нибудь умственным занятиям.

Виола направилась к двери, но на пороге обернулась и еще раз посмотрела на Дафну:

– К слову сказать, красота еще ничего не значит.

Дафна проводила взглядом новообретенную подругу и улыбнулась чуть уныло.

– Красивые женщины всегда так говорят, – прошептала она в пустоту.

Примечания:

1) Окисленная вода Тенара – так в XIX в. называлась перекись водорода (в честь французского химика Луи Жако Тенара, открывшего ее в 1818 году).

2) Шомронская утварь – найденная при раскопках города Шомрон, основанного в качестве Израильского царства в 880 г. до н.э. Город завоевывали ассирийцы, разрушил Александр Македонский, укреплял Ирод, поэтому найденная там керамика поражает разнообразием.

3) Краснофигурная посуда – исполненная в древнегреческой технике краснофигурной вазописи: фон — чёрный, фигуры — красные.

4) Cветлая керамика династии Омейядов – исполненная в иранской технике подглазурной росписи: красная роспись под белой глазурью.

5) Кносс - древний город на острове Крит, расположен около столицы острова города Ираклион. Главный город острова во времена минойской цивилизации (в греческой мифологии связывается с именем легендарного критского царя Миноса). По легенде в его окрестностях находился лабиринт Дедала, где был заключён Минотавр.

6) Почтеннейший орден Бани (англ. The Most Honourable Order of the Bath) — британский рыцарский орден, основанный Георгом I 18 мая 1725. Имя происходит от древнего обряда, когда претендентов подвергали ночному бодрствованию с постом, молитвой и купанием накануне получения рыцарства (церемония прекратилась в 1815).

7) Танжер – крупный портовый город на северном побережье Марокко.

8) Имеются в виду караваны, двигающиеся по дороге специй — сухопутной части одного из древнейших торговых маршрутов на земле, связывавшего Индию, Острова Пряностей и Восточную Африку со странами Средиземноморья.

Глава 4

Энтони, прислонившись к фортепьяно, изучал лицо Виолы, залитое теплым светом восковых свечей. Глядя в пространство, она наигрывала тихую мелодию. Легкая улыбка, тронувшая ее губы, не укрылась от его глаз.

– Ты кажешься очень довольной собой, – заметил он. – И каждый раз, когда ты так выглядишь, я начинаю волноваться. О чем ты думаешь?

– О Венере, – взглянув на брата, ответила Виола.

Услышав столь загадочный ответ, Энтони удивленно поднял брови:

– О богине любви? Почему ты вдруг вспомнила о ней?

– Интересно, устраивала ли она когда-нибудь браки среди смертных?

Он подозрительно сощурил глаза:

– Неужели ты собираешься помешать моему союзу с леди Сарой и подыскать мне лучшую партию? Виола, пожалуйста, забудь об этом, ибо тебе известное мое мнение.

– Нет-нет, что ты, – на мгновение перестав играть, Виола легкомысленно махнула рукой, и снова ее пальцы запорхали над клавишами. – Ты сделал свой выбор, и уж я-то знаю, насколько тщетны попытки заставить тебя изменить решение. Полагаю, – добавила она со вздохом, – если руководствоваться здравым смыслом, то для тебя так лучше всего. В конце концов, ты – герцог Тремор, и тебе по долгу пристало жениться на даме самого благородного происхождения, даже если твой выбор не основан на любви и привязанности. Нет, я раздумывала, как бы найти подходящую партию для другой персоны, с которой я надеюсь добиться гораздо большего успеха. Я говорю о Дафне.

– Дафна? – Энтони нахмурился. – Не припоминаю...

– Мисс Уэйд.

Энтони уставился на сестру. Перед его мысленным взором возник смутный образ девушки с убранными в пучок каштановыми волосами, в очках и унылом платье под неизменным рабочим фартуком. Девушки, неспособной и слова вымолвить не заикаясь.

– Ты хочешь устроить брак мисс Уэйд? – изумился он.

– Если удастся убедить ее поехать со мной в Эндерби, я представлю ее подходящим молодым людям. Посмотрим, что из этого выйдет.

– Ты не станешь этого делать!

Страстность его тона поразила Виолу. Она снова перестала играть и посмотрела на брата глазами, полными удивления:

– О, Энтони, ты, кажется, весьма раздражен. Вот уж не ожидала, что ты станешь так сильно возражать.

– Да, я возражаю. У мисс Уэйд здесь работа, крайне важная и ответственная работа. Я не могу позволить ей разъезжать с тобой по Чизвику и Лондону в поисках удовольствий. Что будет с моим музеем и раскопками?

– В последнее время ты только и думаешь, что о раскопках. В мире есть вещи поважнее твоей римской виллы.

– Нет ничего важнее исторических открытий. – Энтони и сам слышал в своем голосе ту истовую страсть, что он питал к своему детищу. – Виола, это место имеет огромное значение для истории. Из всех построек, что остались после римлян в Англии, лучше всего сохранилась именно эта вилла. И она находится на моей земле. Сейчас мы узнаем такие подробности о жизни римлян в Британии, которые прежде были никому неведомы. Найденные здесь артефакты позволят ученым и историкам шагнуть невероятно далеко в изучении сего периода, а музей в Лондоне познакомит всех англичан с их историческим наследием. Это часть нашего общего прошлого.

– Дорогой братец, история меня не сильно волнует, – заявила Виола, и в голосе ее ясно слышалось, что она решительно не понимает, что им движет. – Меня больше беспокоит судьба девушки благородного происхождения, которую обстоятельства заставили наняться на работу и у которой в жизни, кроме тяжелого труда, ничего нет. Она никогда не развлекалась, не вращалась в обществе. Она даже танцевать не умеет! Совершенно возмутительно, сколь мало заботы проявил ее отец о благополучии дочери.

Виола остановилась, чтобы перевести дыхание, но прежде чем Энтони смог указать, что история и серьезное изучение античности намного важнее танцев, она продолжила:

– И вот теперь Дафна вынуждена зарабатывать себе на жизнь. Она, словно прислуга, должна до изнеможения очищать мозаики и склеивать глиняные черепки. И хуже всего то, что у нее нет иного будущего, лишь еще больше каторжного труда.

Недовольный обвинительными нотками в голосе сестры, Энтони нахмурился. Словно он виноват в так называемом каторжном труде Дафны!

– Выполняемая мисс Уэйд работа чрезвычайно важна для успеха всего замысла. К тому же штудии ее оплачиваются весьма щедро.

– Вот только будущее ее кажется мне неопределенным.

– Напрасно. Хоть музей в Лондоне и откроется в середине марта, раскопки займут много больше времени. У нее есть работа, самое малое, на ближайшие лет пять.

– Ну, а после? Когда твой музей заполнится экспонатами, а раскопки завершатся? Что станется с ней тогда?

– Полагаю, она найдет другое место.

– К тому времени ей будет уже под тридцать. Достигнув сего возраста, она уже вряд ли когда-нибудь выйдет замуж. А ты знаешь, что она внучка барона?

– Вздор. Ее отец не состоял в подобном родстве.

– Я говорю об отце ее матери. О нем Дафне известно лишь это. Или же она предпочла не открывать мне больше. Не думаю, что она вообще собиралась что-либо мне рассказывать, просто сболтнула случайно. Не понимаю, почему она хочет сохранить это обстоятельство в тайне. Возможно, гордость тому причина.

– А может, она просто не желает, чтобы другие совали свой нос в ее дела. Между прочим, Виола, некоторые люди очень ценят, когда в их жизнь никто не вмешивается, – не преминул заметить Энтони. – Как бы то ни было, будущее Дафны – ее личное дело.

– Теперь это и мое дело тоже, – не сдавалась Виола. – Такая жизнь не подходит для внучки барона, даже если она и не знает решительно ничего о своих родных. И поскольку рядом с ней нет ни семьи, ни друзей, способных ей помочь, я…

– Похоже, в тебе она уже нашла друга.

– Верно. Она мне нравится, и мы подружились. Признаться, я вижу в ней что-то вроде протеже. Я бы хотела ввести ее в общество, помочь обзавестись новыми знакомствами, и, может так случиться, даже поспособствовать брачному союзу. Есть немало молодых людей, которым я могла бы ее представить. Вдруг один из них ей приглянется, а потом природа возьмет свое.

– Бедная девочка.

Брошенный Виолой взгляд дал ему понять, что сестра не нашла его язвительное замечание забавным.

– При выборе супруги не все следуют по твоему пути, Энтони, отдавая предпочтение той, у кого меньше всего шансов завоевать твое сердце. И не всякий влюбленный обречен на несчастье. Я бы хотела, чтобы Дафна провела сезон в Лондоне, увлеклась кем-нибудь и вступила в брак, полный любви и привязанности, с уважаемым человеком с хорошей репутацией, который обожал бы ее и заботился о ней.

Энтони был вынужден указать сестре на очевидное:

– Не понимаю, зачем тебе ввязываться в столь безнадежное предприятие. Особы вроде мисс Уэйд не созданы для романтики. Они не выходят замуж.

– Энтони, какое странное заявление. Ради бога, о чем именно ты толкуешь?

– О том, что в этой девочке нет ни единой романтичной жилки. Будь у нее приданое или поддержка пресловутого барона, ее шансы на замужество были бы выше. Но чего нет, того нет, и твоя затея обречена на провал. Довольно одного на нее взгляда, чтобы все стало ясно.

– А мне вот ничего неясно, хоть я и смотрела на нее достаточно последние несколько дней. Полагаю, многие молодые люди из хороших семей сочтут ее просто очаровательной.

– Очаровательной? Да с этим кошмарным пучком и унылыми нарядами она не заметнее букашки на веточке. Мисс Уэйд настолько сливается с обстановкой, что вряд ли хоть один мужчина способен увидеть ее, пока она не встанет прямо перед ним. Но и после он немедленно забудет о ней, едва она исчезнет с его глаз. По себе знаю.

Виола напряженно выпрямилась.

– Я и не подозревала, что лишь красивая внешность делает женщину достойной мужского внимания, – лед звенел в ее голосе.

Ядовитая насмешка в ее словах не ускользнула от внимания Энтони.

– Я не это имел в виду.

– А что же?

– У нее всегда неизменное выражение на лице, и никак нельзя понять, что она думает или чувствует. И если только речь не заходит о древностях, мисс Уэйд не способна поддержать даже самую простейшую беседу. – Энтони заметил, что Виола уставилась на него в смятении, но все-таки продолжил: – Впрочем, даже когда ей удается связать вместе пару слов, она не может произнести их не заикаясь. По правде говоря, не знаю, что с ней случилось. Ведь первые дни по приезде она изъяснялась довольно сносно. Но с тех пор я почти ничего от нее и не слышал. В целом, она самое незаметное создание из когда-либо встреченных мною.

– Но при этом она до того необходима на твоих раскопках, что не может уехать. Стало быть, у нее все же есть определенные достоинства.

– Признаю, мисс Уэйд умна и блестяще выполняет свою работу. Она переводит с латыни, греческого и не знаю со скольких еще древних языков. Она изумительный специалист по мозаике и умелый реставратор. Хорошо рисует. Но эти качества вряд ли пригодятся ей в замужестве. У нее нет ни приданого, ни связей в обществе – помимо какого-то мифического барона – ни очаровательной женственности. Ничего, что могло бы хоть как-то восполнить эти недостатки.

– Дафна знакома со мной, и если ее дед и правда барон, то связи в обществе у нее есть. Если удастся его отыскать, то он, вероятно, выделит ей приданое. Что же касается остальных ее так называемых недостатков, это лишь твое мнение. Ты видишь в ней только очередного работника вроде мистера Кокса, мистера Беннингтона или кого-то из слуг. Сомневаюсь, что ты хоть раз взглянул на нее как на женщину.

– Мисс Уэйд не женщина. Она машина. Выполняющий множество полезных действий, мастерски сконструированный механизм. Она никогда не болеет, никогда не ошибается. Знаешь, не припомню, чтобы я когда-нибудь слышал ее смех.

– Какая нелепость! Я только этим утром слышала, как она смеется.

– А я ни разу. – Энтони замолчал, стараясь подобрать слова, чтобы поточнее описать мисс Уэйд с мужской точки зрения. – Выбирая жену, джентльмен не ищет машину. Он ищет женщину с качествами, присущими именно женщинам. К сожалению, мисс Уэйд ими не обладает. Это и правда весьма печально.

– Не понимаю, почему ты видишь ее в таком неприглядном свете, – упорствовала Виола.

– Уверен, в отношении этой девочки всякий джентльмен со мной согласится.

– Да прекрати ты называть ее девочкой, – взорвалась Виола. – Ей двадцать четыре года, она давно уже молодая женщина.

Энтони вспомнил бесформенный фартук, скрывающий все округлости, какими могла обладать мисс Уэйд.

– Ну, если ты так считаешь.

– Считаю. Все, что ты перечислил, это недостатки воспитания, а не отсутствие характера или красоты. Думаю, Дафна может стать очень миленькой, если последует нескольким моим советам. У нее красивые глаза и великолепный цвет лица. Пожалуй, она чуть более загорелая, чем того требует мода. Но это простительно, особенно если вспомнить, что большую часть жизни она провела в пустыне. У нее приятная улыбка, она умна и начитана. Будь уверен, Дафна умеет смеяться, хоть она довольно серьезная и, возможно, немного робкая девушка.

– Тебе лучше найти ее родственников, ибо невзрачной, робкой, серьезной и сливающейся с обоями девушке мужа не поймать. Она останется в старых девах. Прискорбно, но так и случится.

Виола окинула брата ледяным взглядом, который лучше всяких слов дал ему понять, что думает сестра о его мнении. Энтони стало немного совестно. Пожалуй, он излишне суров, но ведь мисс Уэйд и правда бесцветна, словно английский февраль. Он решил, что разумнее прекратить сей тягостный разговор.

– Едва ли все это имеет значение. Давай не будем больше спорить. Мисс Уэйд никуда не денется, пока не завершатся раскопки и не будет создан музей.

***

Букашка на веточке.

Дафна словно окаменела. Ее рука застыла в воздухе, все еще готовая толкнуть дверь в музыкальную комнату. Та была чуть приоткрыта, и подслушанный разговор висел в воздухе, словно едкий запах дыма после пожара.

Нет очаровательной женственности.

Дафна опустила глаза на покрытую воском деревянную табличку в своей руке. В голове у нее было пусто. Честное слово, сейчас она не могла сообразить, почему, завершив перевод этой дощечки, она пришла в такой безудержный восторг, что решила тотчас же найти Энтони и показать ее ему. Дафна даже не помнила, что там написано.

Прижимая табличку к груди, она повернулась и бросилась прочь – ничего не сознавая, не видя вокруг, не в состоянии ни о чём думать. Обрушившееся потрясение было столь велико, что вытеснило все мысли, убило все чувства. Она лишь слышала, снова и снова, жестокие слова о самой себе, брошенные так небрежно. Мужчиной, которого она обожала.

Мисс Уэйд не женщина. Она машина. Это и правда весьма печально.

Точно ночная бабочка, мечущаяся в свете лампы, Дафна брела сквозь лабиринт бесконечных коридоров Тремор-холла, и лишь по привычке нашла она дорогу в убежище собственной спальни в другом крыле дома.

Оказавшись в уединении своей комнаты, она захлопнула дверь, неосторожно уронила дощечку на пол и зажала уши руками. Бестолку. Слова Энтони гремели у нее в голове, не заглушаемые даже звуком ее рыданий. Сердце Дафны было разбито.

Глава 5

«Должно быть, человеческое сердце – чрезвычайно сильный и выносливый орган», – проснувшись следующим утром, решила Дафна. Она удивилась, обнаружив, что более не испытывает мучительной боли любовного разочарования. Наоборот, странным образом она чувствовала себя возродившейся.

Весь вечер и большую часть ночи Дафна провела, рыдая в подушку и лелея свое разбитое сердце. Точа слезы из-за острой боли, вызванной оскорбительными словами Энтони, она твердила себе – скорее из духа противоречия, чем искренне – что эта леди Сара, на которой он собирается жениться, самая для него подходящая пара. И как только Дафна не называла себя, ругая за глупые мечты! Однако более всего она страдала от болезненного крушения надежды – надежды на ответные чувства Энтони, о существовании которой она даже не подозревала до той минуты, когда пренебрежительные речи разбили ее вдребезги.

И хотя боль не ушла полностью, Дафна не чувствовала себя несчастной или глупой. Она чувствовала себя свободной.

Одеваясь, Дафна пыталась осмыслить произошедшее с ней и поняла, что словно бы огромный груз свалился с ее плеч. Последние пять месяцев она пыталась быть такой, какой ее хотел видеть Энтони, старалась предугадать и исполнить любую его просьбу и желание, работала, как рабыня, лишь бы угодить ему. А что получила в ответ? Одно только равнодушное презрение.

Сев за туалетный столик, Дафна принялась расчесывать волосы и неспешно изучать свое отражение. Горькая улыбка тронула губы. Энтони назвал ее жалкой, и сейчас, с распухшим от слез лицом, она именно так и выглядела. Впрочем, в сей истории достойно сожаления было лишь одно: сколько сил она напрасно потратила на достижение недостижимого.

Слова Энтони были жестокими, но они открыли ей глаза, заставив увидеть в себе нечто, доселе скрытое.

Со дня кончины матушки она испытывала острую потребность быть нужной кому-то. Своей любовью она старалась заполнить пустоту в сердце отца, образовавшуюся со смертью супруги, старалась помочь ему в работе и исцелить его печаль. И здесь, в Англии, она пыталась делать то же самое для Энтони, отчаянно желая, чтобы он нуждался в ней, чтобы одарил ее уверенностью, что ее ценят, ею дорожат, ее любят.

«Не заметнее букашки на веточке».

Сейчас, с наступлением нового дня, она поклялась себе, что отныне все переменится. Ей вспомнились вопросы, что задавала вчера Виола, и Дафна поняла, что они ведут к другому, намного более важному.

Что теперь?

Она повернулась в кресле и обвела взглядом комнату, обставленную с истинной роскошью. Зеленые с золотом камчатые (1) драпировки вокруг кровати, отделанные деревянными панелями красного дерева стены и резная каминная полка того же материала, изысканные лепные ангелы на потолке, туалетный столик с малахитовой столешницей, за которым она сидела, и расписанные узорами из павлиньих перьев вазы. Как и все покои в Тремор-холле, просторная, подавляющая своим великолепием комната Дафны свидетельствовала о невероятном богатстве и древности рода, но тепла в ней было немного.

«Совсем как в хозяине», – подумала Дафна. Энтони хотел жениться без любви, без привязанности. Какое же холодное сердце билось у него в груди, и как слепа она была, не замечая этого прежде.

Дафна вновь посмотрела в зеркало, встретила собственный взгляд и приняла первое решение касаемо своего будущего. Она должна покинуть Тремор-холл. Невозможно здесь далее оставаться. Находиться рядом с этим отвратительным человеком и еще пять лет работать на него, словно рабыня, зная о пренебрежении, с которым он к ней относится? Это было бы решительно нестерпимо.

Но куда она могла уехать? Чем еще заняться? Вся ее жизнь прошла на раскопках. Сегодня Дафне впервые пришло в голову, что ее будущее может быть связано с чем-то иным.

«Я была бы так рада, если бы вы смогли поехать со мной в Эндерби».

Дафна вспомнила вчерашние слова виконтессы, а также невольно подслушанные планы Виолы на свой счет, и искра возбуждения вспыхнула в ней. Сестра Энтони призналась, что одинока. Она видела Дафну своей протеже и хотела найти ей мужа. Вероятно, она разрешит Дафне пожить у нее немного, представит своим знакомым, поможет обзавестись связями. Кто знает, что случится потом? С виконтессой в качестве наставницы она сможет поближе познакомиться со светским обществом, о котором прежде лишь читала в книгах.

Возможно, это позволит ей подыскать место гувернантки в состоятельной семье. Или следует проглотить гордость и вновь попытаться воссоединиться с дедом? Она даже могла бы осуществить мечты Виолы и выйти замуж за того, кто действительно любил бы ее и желал.

Итак, глупо думать, что у нее нет выбора. Пришло время взять судьбу в собственные руки и, пожалуй, даже немного повеселиться.

Она уедет из Тремор-холла и проникнет в блестящий мир английского благородного общества. А что касается Энтони и его планов, то ей нет до них никакого дела.

***

– Прошу прощения? – Виола отложила перо и уставилась на Дафну в совершеннейшем изумлении.

Дафна осознавала, что с ее стороны это весьма дерзко, но иного выхода не было.

– Вчера вы обмолвились, что обрадовались бы, если бы я смогла поехать с вами в Эндерби. Понимаю, что знакомство наше весьма непродолжительно и что с моей стороны самонадеянно задавать подобный вопрос, но вы говорили серьезно?

Виола справилась с удивлением и указала на стул напротив письменного стола.

– Присаживайтесь, Дафна.

Дафна села, сложила руки на коленях и стала ждать ответа.

– Конечно, я говорила серьезно, – сказала Виола. – Но как же ваша работа здесь?

– Я намереваюсь оставить ее.

– Мне казалось, вам нравится в Тремор-холле, – напряженно выпрямившись, Виола кинула на Дафну острый взгляд. – Неужели со вчерашнего дня успело произойти что-то неприятное?

– Нет, вовсе нет, – поспешила заверить Дафна со всей возможной убедительностью. Она бы не перенесла, если бы Виола или Энтони догадались, что она невольно подслушала их беседу и теперь знала невысокое мнение герцога о самой себе. – Мне очень здесь нравится, но ваши вчерашние слова о Лондоне заставили меня задуматься о том, что я упускаю.

Виола откинулась на спинку кресла из махагонового (2) дерева:

– Моя дорогая Дафна, я вне себя от удивления. Никак не ожидала, что мои слова так на вас повлияют.

В голосе Виолы звучало некоторое смятение, и сердце Дафны замерло. Вероятно, слова виконтессы о дружбе были сказаны просто из любезности. А может, у нее были свои, только ей ведомые, причины обсуждать с Энтони будущее Дафны. И все же Дафна знала, что должна покинуть Тремор-холл, и Виола была ее лучшей возможностью сделать это.

– С тех пор, как умер папа, жизнь моя была предопределена, и я мало имела над ней власти.

– Потому что вы женщина, – произнесла виконтесса с ноткой горечи. – Наши судьбы находятся не в наших руках.

– Так и есть, но, вновь и вновь вспоминая наш разговор, я все больше убеждалась, что пришло время найти семью матушки и занять в обществе место, что принадлежит мне по праву.

– Конечно! То же говорила вам и я, но вы были непреклонны в желании остаться здесь. Уверены, что теперь стремитесь к другому?

– Да. За всю жизнь мне не выпало случая ни насладиться благородным обществом, ни завести друзей, ведь мы с папой постоянно переезжали с места на место. А сейчас, работая дни и ночи напролет в полном одиночестве и никого не встречая, я словно погребена здесь, в деревне.

– Да уж, вам, должно быть, весьма тоскливо. И, кроме того, самостоятельно зарабатывать себе на жизнь не пристало внучке барона. Признаюсь, я воображала, как было бы замечательно воссоединить вас с вашими родными и представить обществу. Но я полагала, что ваши чувства… – не закончив мысль, Виола замолчала, опустила глаза и, глубоко задумавшись, принялась крутить лежавшее на столе перо. Дафна ждала ничего не говоря, надеясь, что заминка виконтессы не означает отказа.

Мгновение спустя Виола подняла голову:

– Вы уже обсудили свое намерение с герцогом?

– Нет. Я посчитала, что прежде должна поговорить с вами.

Виола кивнула:

– Я искренне приглашала вас в Эндерби, и помыслы мои не изменились. Однако Энтони это не понравится. Что он станет без вас делать?

Дафна сдержала колкий ответ, что Энтони, мол, и секунды не будет горевать об ее отъезде.

– Найдет кого-то другого на это место.

– Но с вами никому не сравниться. Только вчера вечером Энтони превозносил сэру Эдварду и мне, как искусны вы в своей работе. Он безмерно восхищен вашими познаниями и умом.

Вот и все, что вызывает его восхищение, ведь для него она всего лишь букашка, напрочь лишенная женской привлекательности. Нет, лучше об этом не вспоминать. В своем теперешнем настроении при одной мысли о словах Энтони Дафна готова была разбить о голову герцога одну из его самаритянских винных амфор.

– Раскопки и музей, который брат намерен заполнить находками, имеют огромное для него значение, – продолжила Виола. – Он рассчитывает, что вы будете помогать ему вплоть до завершения работ. Ваш уход противоречит его желаниям.

Дафну не интересовали желания Энтони.

– У него не будет выбора.

– Энтони стал герцогом в двенадцать лет. Всем своим жизненным опытом он приучен получать то, что пожелает.

– Не в его власти заставить меня остаться.

– Ах, Дафна вы недооцениваете могущество герцога. Новости о вашем отъезде ужасно разозлят его, особенно когда он узнает, что именно я оказала вам содействие.

У Дафны сжалось сердце.

– Мне отвратительна мысль, что я стану причиной разногласий между вами и вашим братом, – сказала она, пытаясь скрыть волнение. – Я пойму, если вы пожелаете отменить свое приглашение.

Ненадолго задумавшись, Виола тряхнула головой:

– Я не сделаю этого! По-моему, это решительно неприемлемо, что молодой женщине, дочери рыцаря и внучке барона, приходится трудиться, лишь бы не умереть с голоду. Вы имеет право занять подобающее вам место в обществе, а Энтони ведет себя донельзя эгоистично. Я с удовольствием приму вас в Эндерби.

Облегчение Дафны было столь велико, что она почти обмякла на стуле.

– Благодарю вас. Я в долгу перед вами.

– Вовсе нет. Я получу огромное удовольствие от вашей компании. Прошу лишь об одном – прежде чем оставить место, дайте Энтони месяц, чтобы найти вам замену.

Провести здесь еще целый месяц, зная о пренебрежении герцога, будет нелегко, но делать нечего.

– Разумеется.

Виола взяла перо и быстро черкнула несколько строк на листке бумаги.

– В скором времени я уезжаю в Чизвик. Буду ждать вашего приезда примерно через месяц. Если передумаете, напишите мне по этому адресу.

Дафна взяла протянутый листок.

– Я не переменю своего решения.

– Не будьте так уверены. Раскопки невероятно важны для Энтони, и он отнюдь не обрадуется вашему увольнению. Я прекрасно знаю своего брата. Когда пожелает, он может быть весьма убедительным. И очень упорным.

Дафна ничего не ответила. Она твердо решила уехать, и говорить здесь больше не о чем.

***

Энтони осторожно погрузил лопату в грунт, стараясь снять пласт земли, не повредив ни одно из тех сокровищ, что могли быть сокрыты в древней комнате под его ногами.

Вероятно, он единственный пэр во всей Британии, который получал подлинное удовольствие, занимаясь физическим трудом, думал Энтони, нажимая ботинком на лопату и поднимая еще один ком сырой земли. Большинство его знакомых были бы потрясены, увидев его сейчас, без рубашки, с торсом, покрытым потом и грязью.

Он скидывал землю с лопаты в деревянный ящик, стоящий рядом, когда увидел мисс Уэйд, прокладывающую путь среди рабочих и полураскопанных стен древнеримской виллы. Герцог остановился и, взяв рубашку, успел натянуть ее на себя до того, как к нему подошла Дафна.

– Не могли бы вы уделить мне минутку? – спросила она. – Это чрезвычайно важно.

– Что-то не так с находками? – спросил он, вытирая рукавом пот со лба.

– Нет. Это не касается находок. Это личное дело. Не могли бы мы поговорить наедине?

Удивительное дело! Во-первых, мисс Уэйд редко произносила более двух слов подряд. Во-вторых, Энтони сложно было представить, что у нее могли найтись какие-либо личные дела, особенно такие, которые она пожелала бы обсудить с ним. Любопытство его разгорелось, и он прошел вместе с ней в антику.

– О чем вы хотели поговорить? – спросил он, как только они оказались внутри.

– Я… – начала было Дафна, но замолчала. Хотя взгляд ее был устремлен вперед, в ворот расстёгнутой рубашки Энтони, казалось, будто смотрела она сквозь него. Солнечные лучи, проникавшие в комнату через окна, отражались от стекол ее очков и не давали ему разглядеть выражение ее глаз. Лицо мисс Уэйд, как и обычно, ничем не выдавало ее мыслей. Он ждал.

Молчание затягивалось. Желая поскорее вернуться к работе, Энтони откашлялся, и это вернуло ее к действительности. Дафна глубоко вздохнула и сказала то, что он меньше всего ожидал от нее услышать:

– Я оставляю свой пост.

– Что? – Энтони решил, что ему, должно быть, послышалось. – Что вы имеете в виду?

– Я ухожу, – она опустила руку в карман толстого рабочего фартука и достала оттуда сложенный лист бумаги. – Вот письменное уведомление.

Он уставился на листок, протянутый ему, но брать его не стал. Вместо этого сложил руки на груди и выпалил единственное, что пришло в голову:

– Я отказываюсь принимать ваше уведомление.

Смятение на мгновение отразилось на ее лице. Этот намек на чувства у бездушного, по его мнению, создания, еще больше поразил Энтони.

– Но вы не можете отказаться, – сказала она, хмурясь. – Не можете.

– Я вправе делать все, что пожелаю, и только король может запретить мне что бы то ни было, – парировал он, надеясь, что звучит достаточно убедительно. – Я как-никак герцог.

Дафна смутилась, но лишь на секунду.

– Полагаете, ваш высокий титул может запугать меня, ваша светлость? – спросила она тихим голосом, в котором он с удивлением отметил нотки гнева, никогда не слышанные им прежде. Она хлопнула письмом по его груди, и когда он не взял его, опустила руку и позволила бумаге упасть на пол. – Я оставляю свое место. И уезжаю через месяц.

Дафна собралась было отвернуться и пойти к выходу, но низкий голос остановил ее:

– И куда же вы отправитесь, скажите на милость? Если вам предложили работу на других раскопках…

– Я собираюсь погостить у леди Хэммонд в Эндерби. Она представит меня свету и поможет отыскать семью матери.

Прошел день, но предложение Виолы не стало звучать менее смехотворно. До открытия музея осталось всего семь месяцев. Семь коротких месяцев, за которые нужно столько успеть!

Будь проклят внезапный интерес Виолы к амурным делам! Она ведь знала, как важны для него раскопки. Знала и то, что умения мисс Уэйд играют решающую роль в их успешном завершении. Он не мог позволить их маленькой затее осуществиться.

– Я понимаю ваше желание восстановить отношения с семьей, мисс Уэйд, но вы с легкостью можете заняться этим, находясь здесь. Виола не станет ничего предпринимать в отношении вашего отъезда из Тремор-холла без моего согласия, а я его не дам. Я так ей и скажу.

Улыбка, которую он мог описать лишь как триумфальную, изогнула ее губы.

– Леди Хэммонд заверила, что мне достаточно в письменном виде уведомить о своем уходе и дать вам месяц, чтобы подыскать замену, и все. – Дафна ткнула пальцем в лежащее на полу письмо: – Что я и сделала.

– Найти замену? Боже, женщина, люди, подобные вам, не растут на деревьях! Вы отлично знаете, что любой с вашим опытом в реставрации ангажирован на годы вперед. Мне понадобилось три года, чтобы заполучить вашего отца! Музей должен быть готов через семь месяцев, и вам известно, что вилла потребует еще, по крайней мере, пять лет раскопок. Сейчас заменить вас решительно невозможно. Я заверил Общество антиквариев, что музей откроется к началу лондонского сезона, чтобы мы смогли привлечь наибольшее внимание. Не собираюсь откладывать сие событие на год из-за того, что вам вдруг взбрело в голову отправиться в Лондон на поиски легкомысленных светских увеселений и мужа. Вы не можете уехать, пока дело не будет закончено. У меня есть обязательства! И к тому же я дал слово.

– Вы, вы, вы! – вскричала Дафна, и этот взрыв изумил Энтони не только потому, что она осмелилась говорить с ним в подобном тоне, но и потому, что это было первое проявление чувств с ее стороны. – Может, вы и герцог, но отнюдь не пуп вселенной! Разве что в вашем воображении, ибо вы самый эгоистичный человек, которого я когда-либо знала. И самый невнимательный! Вы приказываете слугам и работникам, не утруждая себя ни «пожалуйста», ни «спасибо». Вас мало заботят чувства других, и вы настолько высокомерны, что полагаете, будто ваш титул дает вам право вести себя так. Я… – мисс Уэйд осеклась и обняла себя руками, словно стараясь сдержать эмоции.

И ей следовало бы давно это сделать, поскольку сей поток необъяснимой критики был ничем не оправдан и совершенно непростителен.

Энтони открыл было рот, чтобы отчитать нахалку за дерзость, как любого из своих служащих, но мисс Уэйд продолжила прежде чем, он успел вымолвить хоть слово:

– Все дело в том, ваша светлость, что вы мне не нравитесь, и я более не желаю работать на вас. Говорите с леди Хэммонд, если хотите, но я уеду ровно через месяц независимо от того, запретите вы ей помогать мне или нет.

И не говоря более ни слова, она направилась к выходу. Энтони глядел ей вслед, не зная, последовать ли ему за ней или сначала устроить сестре хорошую взбучку за все те идиотские мысли, что она внушила мисс Уэйд. В конце концов, он не сделал ни того, ни другого.

Вместо этого он наклонился и поднял с пола заявление мисс Уэйд об увольнении. Развернув листок, он пробежал глазами две строчки, написанные ровным безупречным почерком.

Складывая бумагу, Энтони вернулся мыслями на пять месяцев назад, в тот день, когда мисс Уэйд прибыла в Тремор-холл. Сегодня был не первый раз, когда ей удалось удивить его.

Очень долго он мечтал начать раскопки античной римской виллы на своей земле и представлял себе музей, в котором выставит найденные экспонаты. Это был бы первый музей в Лондоне, в котором со славным периодом британской истории могли бы ознакомиться не только богатые и влиятельные, но и самый простой люд.

По всему миру о сэре Генри Уэйде шла слава как о лучшем знатоке античности своего времени. Энтони хотел именно лучшего. Три года он пытался убедить сэра Генри заняться раскопками виллы и реставрацией найденных там древностей, но безуспешно. Ему пришлось нанять других, менее искусных реставраторов, и он нашел их опыт и умения удручающе несоответствующими своим требованиям. Поэтому Энтони не оставлял попыток уговорить сэра Генри вернуться в Англию и наконец добился согласия.

Но в тот мартовский день пять месяцев назад в приемной Тремор-холла он увидел отнюдь не этого выдающегося джентльмена. Среди каменных статуй, зеленых мраморных колон и хрустальных канделябров стояла молодая девушка с округлым серьезным лицом и в очках в золотой оправе. Она представилась дворецкому как дочь сэра Генри. Одетая в поношенный коричневый дорожный плащ, коричневые ботинки из толстой кожи и широкополую соломенную шляпку, с простым черным саквояжем у ног, она выглядела столь же скучной, как и марокканская пустыня, из которой прибыла.

Тихим, хорошо поставленным и лишенным каких-либо чувств голосом она сообщила о смерти сэра Генри и о том, что она приехала сюда, чтобы заменить отца и заняться раскопками.

Его мгновенный отказ должен был заставить ее без промедления двинуться к выходу, однако этого не случилось. Мисс Уэйд пропустила его слова мимо ушей, словно он не произносил их вовсе. Она подробно, подкрепляя свой рассказ многочисленными фактами, поведала ему о своих знаниях и опыте и дотошно перечислила причины, по которым ему непременно следует нанять ее вместо отца.

Когда Энтони наконец смог прервать выскочку, заявив самым ледяным тоном – а будучи герцогом, он умел говорить так, что цепенели храбрейшие – что он остановил свой выбор на сэре Генри, потому что желал иметь наилучшего специалиста и не намерен взамен прибегать к ее услугам, мисс Уэйд не опустилась до мольбы. Она не попыталась воззвать к его сочувствию или благородству, рассказывая душещипательные истории о том, что у нее нет ничего и никого и что ей необходима эта работа. Невероятно похожая на печального совенка, она лишь моргнула, с непроницаемым выражением на лице посмотрела на него сквозь стекла очков и заявила совершенно серьезно:

– Я самая лучшая.

Его недоверчивый смех ничуть не обескуражил ее, ибо мисс Уэйд без запинки продолжила:

– Я дочь сэра Генри Уэйда, а лучше его никого не было. Он обучил меня всему, и теперь, когда его больше нет, вы не найдете никого более подходящего на это место, чем я.

Энтони не хотел нанимать чудачку, но выбора не было. В силу практической необходимости он согласился. Ради приличий пришлось переселить в большой дом из коттеджа чету Беннингтонов, чтобы миссис Беннингтон выступила в роли дуэньи мисс Уэйд.

За те пять месяцев, что мисс Уэйд провела в поместье, он понял, что ее слова не были пустым бахвальством. Она знала о памятниках древнего Рима больше, чем он надеялся когда-либо узнать. Она отлично разбиралась в мозаике, а в работе с фресками достигла абсолютного совершенства. Энтони хотел получить лучшего из лучших, и, как она без обиняков заявила, он и правда получил его.

Энтони очнулся от воспоминаний и смял листок в комок. Пока раскопки не будут завершены, мисс Уэйд никуда не уедет. Обладая превосходным специалистом, он, разумеется, не собирался с ним расставаться.

Примечания:

1) Камка – ткань из шелка, похожая на атлас. Материя с двухсторонним декором, в которой техникой переплетения нитей создается переливчатый эффект блестящего узора на матовом фоне либо матового рисунка на блестящем поле. Такая ткань обычно бывает одноцветной, а переливчатость достигается за счет разного направления нитей и основы. Матовый узор с одной стороны превращается в блестящий с другой. На Руси "камчатые ткани" имели распространение, вероятно, с XIV в. (упоминаются в письменных источниках с XV в.). Слово "камкасный" означало "узорчатый".

2) Махагоновое дерево относится к деревьям ценных пород. Его древесина красивой коричнево-красной окраски легко поддается обработке и используется для изготовления мебели, музыкальных инструментов и отделки стен. Растет в Южной Америке и островах Карибского моря.

Глава 6

Виола предвидела, что Энтони не понравится намерение Дафны оставить раскопки. Она убедилась в своей правоте, едва он ворвался в ее гостиную через час с небольшим после ухода Дафны. Брат был мрачнее тучи.

– Мисс Уэйд собирается уйти, – заявил он без предисловий. – Что ты задумала, Виола?

Оторвавшись от писем, виконтесса посмотрела на свою горничную Селесту, которая прекратила подметывать подол на одном из вечерних нарядов, и перевела взгляд обратно на Энтони.

– Если мы собираемся ссориться, – сказала она спокойно, – я бы предпочла не делать этого в присутствии слуг.

Энтони повернулся к горничной:

– Выйди, – приказал он. Девушка воткнула булавку в шитье, сделала быстрый книксен и, закрыв за собой дверь, оставила хозяйку наедине с герцогом.

Виола внимательно оглядела брата, отмечая сузившиеся глаза и недовольно поджатые губы. О да, он и вправду страшно разгневан. Такой грозный вид напугает кого угодно.

– Не возьму в толк, о чем ты говоришь.

Наконец линия поведения выбрана.

– Дафна действительно приходила ко мне и сообщила, что решила уехать отсюда. Она хочет найти деда, войти в общество, познакомиться с достойными молодыми джентльменами. И просила помочь ей в этом. Что, по-твоему, я должна была делать?

– Отказаться. Это, кажется, очевидно.

– Разве можно так с ней обойтись? Она внучка барона.

– Возможно. Но мы не знаем этого наверняка.

Виола пожала плечами, словно отметая значимость его слов.

– Тогда дочь рыцаря, – с улыбкой поправилась она. – Дафна мне симпатична, мы подружились, и я считаю, что ей давно пора заняться поисками своей семьи. Ведь речь идет не о служанке, воспитанной в приюте, а о девушке благородного происхождения, которая должна занять приличествующее место в свете.

– Не могла бы эта ваша затейка подождать до весны? А еще лучше лет пять или поболе?

– Какой же ты бессердечный, Энтони! – упрекнула Виола. – Через пять лет у нее не останется решительно никаких шансов выйти замуж. Кроме того, раз уж Дафна решила уйти, ты не вправе упрекать ее за желание восстановить отношения с дедом. Я заверила ее, что если это то, к чему она действительно стремится, я, конечно, окажу поддержку. Однако я поставила условие, что сначала она должна поговорить с тобой.

Энтони бросил на виконтессу острый, обвиняющий взгляд.

– Ты вызвала этот ее сумасбродный порыв уехать из поместья.

– Я в самом деле не отказалась помочь ей, если ты об этом. Пусть Дафна получит то, чего заслуживает по праву рождения.

– Я не об этом. Ведь это ты рассказала ей о том, каким захватывающим может быть Лондон, какими занимательными могут быть балы и вечеринки, предложила ей помощь в поисках мужа и прочий вздор. Бог его знает, какие еще глупости ты успела вложить ей в голову.

– Нет ничего глупого в том, что молодая леди жаждет общения в светском кругу и желает найти себе мужа. Ты же понимаешь, что здесь она очень одинока.

– Это не довод, – парировал он. – Ты ведь знаешь, как важны для меня музей и раскопки. Я взял на себя обязательства завершить этот проект, наметил сроки. Не могу поверить, что ты так со мной поступаешь, Виола.

Сестра в недоумении развела руками:

– Энтони, ты, кажется, чрезмерно расстроен. Решительно не понимаю, чем объясняется твое волнение. Тебе всего лишь требуется найти Дафне замену.

– Мисс Уэйд незаменима. Она необходима для успеха сего проекта, и улизнуть ей не удастся. По крайней мере, следующие семь месяцев. Или пять лет, если выйдет по-моему.

Виола рассмеялась:

– Дорогой братец, ты не можешь удерживать Дафну против ее воли. Рабство, знаешь ли, вне закона.

Однако Энтони не находил ничего смешного.

– Когда я нанимал Дафну, она обязалась завершить раскопки. А теперь намеревается нарушить данное мне обещание, и в тоже время ей хватает дерзости упрекать меня в невнимательности к другим!

– Она действительно так сказала? – изумилась Виола. Энтони занимал настолько высокое положение, что большинство людей, включая ее саму, не осмелились бы говорить с ним в таком тоне. – С трудом могу в это поверить.

– Поверь, это правда. Она упрекнула меня в том, что я никогда не говорю «пожалуйста» и «спасибо», что я невнимателен к окружающим, высокомерен, и… что же еще?.. ах да, эгоистичен. Именно так она и сказала. И что она уходит, потому что более не желает работать на меня.

В голосе Энтони звучали гнев и недоумение. Он определенно не понимал Дафну. Виола и сама была слегка озадачена. Что вынудило девушку высказаться в столь несвойственной ей манере? Она казалась такой спокойной и невозмутимой.

– Когда она сообщила, что хочет уехать, что ты сделал, Энтони? Стал ее запугивать, полагаю?

– Вовсе нет. Я просто напомнил о ее долге передо мной и о своих собственных обязательствах перед Обществом. А она по неведомой причине вспылила и осыпала меня всевозможными оскорблениями. Да кем она себя возомнила, чтобы позволять себе такое обращение?

Хотя Виола по-прежнему недоумевала по поводу неожиданного стремления Дафны покинуть Хэмпшир, она слишком хорошо знала своего брата, чтобы и дальше гадать о причинах внезапной вспыльчивости Дафны. Герцог, вероятно, без конца говорил и говорил о том, что имело значение для него, не думая, что было важно для девушки.

Виола чуть не рассмеялась. Она бесконечно любила Энтони, но у него, несомненно, имелись свои недостатки, и, очевидно, Дафна без экивоков ему на них указала. Несмотря на некоторую сдержанность девушки, Виола начала испытывать к ней большое уважение. Да, Дафна держалась несколько замкнуто, но она не боялась отстаивать собственное мнение и перечить вельможе.

– О чем она думает? – вопрошал тем временем герцог, вышагивая взад и вперёд перед сестрой. – Ей следует знать свое место! Боже, да понимает ли она, что я мог бы сделать с ней за это?

Виола смотрела, как в глубоком возмущении брат мечется по комнате, и вдруг ей пришло в голову, что никогда прежде она не видела его столь взволнованным. Наверняка, никогда прежде он не слыхал подобной критики в свой адрес и был настолько разгневан нападками, что обычная его холодность и самообладание исчезли. Слова Дафны больно задели Энтони, вероятно потому, что были справедливы, и в глубине души он понимал это.

– Герцог, который говорит «пожалуйста» и «спасибо», – продолжал он. – Ну не нелепость ли?

Виола не ответила. Она была слишком занята неожиданной мыслью, поначалу показавшей просто невероятной, но затем так захватившей Виолу, что та никак не могла избавиться от задумки. О, как было бы чудесно, если бы Энтони женился на Дафне вместо леди Сары!

Чем дольше Виола размышляла, тем больше ей нравилась эта идея. Если Дафна и вправду внучка барона, то происхождение ее могло вызвать неодобрение только у самых закостенелых снобов. Выражение, промелькнувшее вчера на лице Дафны, открыло Виоле, что под маской спокойствия и сдержанности бушуют сильные страсти. Девушка, похоже, уже глубоко влюбилась в Энтони. И в то же время она знает, чего хочет, и ей хватает смелости возражать герцогу. Подобное сочетание предвещало счастливое будущее их браку. Конечно, препятствий предостаточно – и несправедливое мнение Энтони о Дафне, и решение той уехать, и внезапная, столь озадачившая Виолу, неприязнь девушки к герцогу. Что же могло вызвать эту враждебность?

– О Боже! – воскликнула Виола. Ее вдруг осенило. – Ну конечно же! Как я могла быть столь слепа?

– Мне бы тоже хотелось это знать, – голос Энтони нарушил ход ее мыслей, и Виола поняла, что говорила вслух. – Я очень недоволен тобой, Виола, так же как и Дафной. О чем ты думала?

Виола ненадолго отвлеклась от поразившей ее догадки и ответила:

– Я сожалею, Энтони, если вызвала твое недовольство.

Дафна, должно быть, случайно подслушала их разговор в музыкальной комнате. Это объясняло все: и то, что она пожелала уехать столь поспешно; и то, что ей захотелось быть представленной свету и найти поклонников – дабы залечить свою раненую гордость; и то, что она осмелилась критиковать Энтони. Какая женщина не попыталась бы поквитаться за сравнение с букашкой?

– Тебе следовало, по крайней мере, посоветоваться со мной, – продолжая мерить шагами гостиную, бросил герцог. – Она имела наглость заявить, что уходит потому, что я ей не нравлюсь, Виола. Скажи на милость, кто такая эта девчонка, чтобы я ей нравился или нет? Кем она себя возомнила?

– Очевидно, женщиной, которая не боится сказать начистоту, что она о тебе думает.

Виола преисполнилась надежды, что ей удастся заставить брата изменить мнение о Дафне. Но выйдет ли из этого толк? Не все так просто. Дафна любит Энтони – никаких сомнений – и поэтому будет во много раз труднее исцелить ее раненую гордость.

Виоле внезапно показалось невозможным соединить эту пару, и сердце ее тоскливо сжалось. Искренняя, умеющая любить, Дафна подарила бы Энтони настоящее счастье, чего никогда не сможет безупречная леди Сара.

– Она имеет право на собственное мнение, Энтони.

Продолжая вышагивать по комнате, брат метнул на Виолу сердитый взгляд:

– Во всем этом есть отчасти и твоя вина. И я надеюсь, что ты тотчас же заберешь назад свое предложение.

Сложив руки на груди, Виола уставилась на брата. На лице проступило фамильное упрямство.

– Я не сделаю ничего подобного. Если Дафна пожелает погостить у меня, я не откажу.

Энтони остановился и направил на сестру всю мощь герцогского гнева:

– Ты собираешься перечить мне?

Виола, однако, и не думала отступать.

– Я собираюсь поступить так, как считаю правильным. Дафна заслуживает того, чтобы отыскать семью и занять подобающее ей место в обществе. Я предложила свое содействие и пригласила остановиться у меня в Чизвике. Я введу ее в свет, помогу завести подходящие знакомства и представлю достойным молодым джентльменам. И не стану забирать назад свое приглашение лишь потому, что тебе ее отъезд причинит неудобства. Если ты не желаешь отъезда Дафны, попробуй найти способ убедить ее остаться. Если сумеешь.

Виола возлагала большие надежды на последние слова своей прочувствованной речи. Энтони был не из тех, кто отказывается от вызова. Как она и ожидала, брат встретил ее взгляд и ответил:

– Конечно, сумею и именно так и поступлю.

– Могу я предложить совет? – улыбаясь, прибавила Виола. – Пытаясь убедить ее остаться, используй свое обаяние. Ты добьешься большего успеха, если будешь помнить, что Дафна – женщина со своими стремлениями, чувствами и мечтами. Она, может, и отличный знаток древностей, но никак не машина. Если бы ты узнал ее получше, то, возможно, многое понял бы о ней, что только поспособствовало бы твоей цели.

Энтони, казалось, не заметил, что Виола процитировала его собственное описание Дафны, и ничем не выдал, что совет пришелся ему по душе. Он решительно направился к двери.

– Постараюсь не забыть.

– Хорошо. Тогда завтра же утром я отправлюсь в Чизвик, дабы дать вам без помех преодолеть свои разногласия.

– Превосходно. – Остановившись на пороге, Энтони посмотрел на сестру через плечо: – Я вернусь в Лондон через несколько месяцев и непременно навещу тебя. Если же Хэммонд выкинет какую-нибудь штуку...

– Я тут же сообщу тебе.

– Именно.

Виола смотрела, как брат уходит. Она всерьез надеялась, что план свести вместе Дафну и Энтони удастся. Сводничество – дело непростое, но у этих двоих все может сложиться. Пусть Дафна не столь красива, как леди Сара, но она по-своему привлекательна. И разделяет интерес Энтони к историческим изысканиям. Ум и здравый смысл позволят ей с легкостью вести обширное хозяйство герцога, а страсть и щедрое, нежное сердце принесут Энтони счастье. Пусть брат пока еще не осознал их взаимной предрасположенности, но, если все получится, они составят превосходную пару.

Виола вызвала Селесту, чтобы начать паковать вещи. На сей момент она сделала все возможное для будущего счастья Энтони, и пока придется довольствоваться этим. Может статься, она еще напишет письмо или два, чтобы подтолкнуть брата и Дафну в правильном направлении, но любовь, если ей суждено расцвести между ними, должна прийти сама. Самое правильное сейчас – не мешать им.

Ко всему прочему, удайся ее затея, Виола не только поможет Энтони обрести любящую супругу, но и расстроит замыслы леди Сары Монфорт, одной из самых никчемных женщин в Англии. Мысль об этой сладкой победе заставила Виолу улыбнуться.

***

Дафна внимательно следила, как двое подручных заносят большой фрагмент мозаичного пола в антику. Она вздрогнула, когда угол мозаики ударился о косяк, и от плиты откололся крошечный кусок.

– О, пожалуйста, будьте осторожны.

– Никогда не говорите «пожалуйста» рабочим, – шепнул низкий голос ей на ухо. – Иначе они перестанут вас уважать.

Дафна едва не подпрыгнула, услышав позади себя голос Энтони. Она обернулась.

– Ценю ваш совет, ваша светлость, – пробормотала она, – но поскольку я имела дело с рабочими всю свою жизнь, то уверена, что сумею без посторонней помощи заставить двоих из них перенести ношу.

Дафна последовала за помощниками в антику, спиной чувствуя пристальный взгляд Энтони.

– Спасибо, – сказала она, когда мозаика была благополучно уложена на ее самый большой рабочий стол. – А теперь мне нужно...

– Оставьте нас, – перебил ее Энтони.

Не обращая внимания на протестующий возглас Дафны, мужчины тотчас же вышли из антики. Она, сердито нахмурившись, уставилась на герцога.

– Вам даже не пришло в голову поинтересоваться, нужна ли мне еще помощь, прежде чем отпустить их!

– Нет, – ответил Энтони с присущей ему прямотой. – Я желаю поговорить с вами наедине, поэтому отослал их прочь.

– Вы всегда получаете все, что пожелаете?

Заметив, что темные брови удивленно приподнялись от ее дерзости, Дафна невольно преисполнилась удовлетворения. Теперь, когда она более ничего к нему не испытывает, как приятно не волноваться о его мнении!

– Как правило, – подтвердил Энтони, – возможно, потому что я высокомерен, эгоистичен и невнимателен к окружающим. Так мне говорили.

Услышав свои собственные слова, Дафна чуть смутилась. Однако если он ждал извинений, то ему предстояло разочароваться.

– Все герцоги такие, – продолжал Энтони, – нас так воспитывают, понимаете. С самого детства мы окружены людьми, готовыми потакать любому нашему капризу и, не задавая вопросов, исполнять любой наш приказ. Посеешь привычку – пожнешь характер.

Признавая его неоспоримое знание природы герцогов, Дафна склонила голову:

– Уверяю, ваша светлость, что с вами в качестве примера я не жду ничего другого.

Энтони издал приглушенный звук, подозрительно похожий на смешок, и ее чувство удовлетворения испарилось. Дафна хотела, чтобы ее слова жалили.

– Вижу, вы, наконец, обрели дар речи, мисс Уэйд, – насмешливо заметил он.

– Я и не заметила, чтобы теряла его, – тотчас парировала она. – Насколько мне известно, я обладаю сим даром с достаточно юного возраста.

– А я только сейчас начинаю понимать это в полной мере, – пробормотал Энтони и подошел к ней поближе. Мятежница не стала отступать. Она изучала его столь же спокойным, уверенным взглядом, как и он ее.

– У вас не голубые глаза, – вдруг сказал он. Казалось, открытие сие его поразило. – Они цвета лаванды.

Сердце Дафны неистово застучало, и вся ее едва обретенная уверенность улетучилась. В его глазах и голосе было нечто, что ранило, что заставляло вспомнить ту девушку, которой она была вчера и которая блаженно не ведала, как это больно – когда разбивают сердце.

Она сделала глубокий успокаивающий вдох. Той глупышки больше нет, а женщина, занявшая ее место, не позволит Энтони причинить ей боль. Больше никогда.

– Уверена, что вы, ваша светлость, желали обсудить со мной отнюдь не цвет моих глаз.

Когда герцог не ответил, Дафна отвернулась и бросила через плечо:

– Каким бы ни был предмет нашего разговора, надеюсь, вы не станете возражать, если во время оного я продолжу работу.

Дафна посчитала его молчание за согласие. Она не пыталась угадать, о чем Энтони хочет побеседовать с ней. Возможно, о ее увольнение или о чем-то, связанном с раскопками. Не все ли равно? Но скорее бы он ушел.

Дафна подошла к столу, где, дожидаясь начала реставрации, лежала принесенная рабочими мозаика. Она проверила загустевший в ведре грунт, который недавно приготовила, помешала его деревянной лопаточкой, стремясь убедиться, что состав получился правильной консистенции. Удовлетворенная, Дафна открыла крышку большой деревянной шкатулки, стоявшей на столешнице справа от мозаики. В ней, разложенные по цвету по разным секциям, хранились все отдельные кусочки смальты, которые были найдены при просеве земли вокруг того места, где обнаружили драгоценную плиту. Теперь Дафне предстояло отобрать элементы, которыми она заполнит пустоты в изображении.

Доставая из шкатулки сантиметровые стеклянные кубики различных оттенков голубого и зеленого и прикладывала их к океаническому узору мозаики, Дафна все ждала, когда Энтони заговорит. Но молчание затягивалось. Тогда она подняла голову и обнаружила, что герцог по-прежнему разглядывает ее.

– Вы сказали, что хотите поговорить со мной, – поторопила она.

– Да, конечно. – Он, казалось, очнулся от своих дум и подошел к ней. – Моя сестра уехала в Чизвик.

– Знаю, – ответила Дафна, отбирая из шкатулки два кусочка оливкового и кобальтового цветов. – Она недавно заходила попрощаться. – Не удержавшись, Дафна прибавила: – Я увижусь с ней через месяц.

– Именно это я надеялся обсудить с вами. – Недолго помолчав, Энтони продолжил: – Мисс Уэйд, несмотря на то, что вы женщина, я испытываю огромное уважение к вашим способностям антиквария и ученого.

Дафна вспомнила бесконечные дни, когда она трудилась до изнеможения, не жалея сил, дабы показать свои знания и умения и завоевать признание Энтони. И вот теперь, когда уже слишком поздно, он наконец выказывает ей малую толику столь желанного прежде уважения. Предполагается, что она будет польщена снисходительной похвалой?

– Благодарю, ваша светлость. Несмотря на то, что вы герцог, вы, похоже, неплохо разбираетесь в древностях.

На этот раз Энтони не удержался от смеха. Он даже не пытался скрыть своего веселья.

– О, да вы и вправду обладаете изрядным даром речи, и теперь, решившись уехать, не утруждаете себя попытками сдержать его ради меня.

Ответа не требовалось, и она промолчала. Дафна сосредоточилась на работе. Она начала сравнивать кубики смальты, которые держала на ладони, с элементами, составлявшими изображение, пытаясь определить, какие из них лучше всего подойдут для восстановления поврежденной части мозаики. Работая, она старалась не обращать внимания на стоящего подле мужчину. Пусть он выложит все, что собирался, и наконец уйдет. Однако, казалось, прошла вечность прежде, чем он вновь заговорил.

– Я хотел бы, чтобы вы остались.

Дафна сжала стекляшки в левой руке, но лишь на мгновение. Желания этого человека больше не имеют для нее никакого значения.

– Нет.

Считая на этом дело решенным, Дафна наклонилась, дабы получше сравнить два кубика смальты.

– Кажется, немного зеленее, чем надо, – пробормотала она, выпрямляясь, и отложила отвергнутый кусочек в сторону. Она потянулась к шкатулке, но не успела выбрать новый фрагмент, как пальцы Энтони поймали ее запястье на полпути.

– По крайней мере дайте мне возможность попытаться изменить ваше решение, – сказал он.

– Это было бы напрасной тратой времени. Я увольняюсь.

– Что вызвало ваше внезапное стремление уехать? – большой палец его руки поглаживал ее запястье, и Дафна почувствовала, как в ответ на ласку учащается пульс.

Недовольная собой, она выдернула руку.

– Мои мотивы вас не касаются.

– Виола рассказала мне о вашем деде. Если вы желаете получить его признание, то моя помощь будет нелишней. Закончите раскопки, и я воспользуюсь всем своим влиянием, чтобы заставить его принять вас.

Да она скорее умрет, чем примет его помощь.

– Ваше содействие не требуется, ваша светлость. Всей душой надеюсь, что дед признает меня, но только, если он сам этого пожелает, а не по принуждению высокопоставленной персоны. Кроме того, мне в тягость здесь оставаться. Я провела на раскопках все свою жизнь и хочу сменить обстановку, завести новые знакомства.

– А также найти мужа, как я слышал.

От этих слов Дафна оцепенела. Она не услышала насмешки в его голосе, но герцог, должно быть, потешался от одной только мысли, что кому-то может заблагорассудиться жениться на ней.

– Не вижу в этом ничего плохого.

– Если замужество – ваша новая цель, мисс Уэйд, молю, прислушайтесь к голосу рассудка. В этой жизни намного лучше оставаться свободным от уз брака, если это только возможно.

– Благодарю вас, ваша светлость, что высказали свое циничное мнение по сему вопросу, но я не разделяю его. Хочу верить, что замужество есть отношения, основанные на взаимной любви, уважении и дружбе, а совсем не бремя. И, как я уже говорила, существуют несколько причин, почему я оставляю свой пост.

– Тогда я более не буду напрасно тратить слова, пытаясь убедить вас забыть об этих важных причинах. Однако я надеюсь уговорить вас отложить ваши замыслы до тех пор, пока раскопки не закончатся, или, по крайней мере, до тех пор, пока не откроется музей.

Дафна не ответила, лишь продолжила отбирать кубики смальты так, словно ничего произнесено не было. Тогда Энтони подвинулся к ней, и подвинулся настолько близко, что каждый раз, когда она шевелила рукой, ее локоть невольно задевал его.

– Мне казалось, вы любите свою работу, мисс Уэйд, – шепнул он. – Казалось, что вы здесь счастливы.

Дафна замерла, охваченная внезапным сомнением. Она и вправду была счастлива в Тремор-холле, и она любила свою работу – такую спокойную и привычную, дарящую уверенность и гордость. Теперь же она собиралась отринуть прошлое и войти в совершенно другой мир. Правильное ли это решение?

Но ведь вчера все изменилось! Ее счастье было разрушено, и немыслимо дальше трудиться на человека, который столь мало ее уважает.

– Никакие ваши слова или поступки не убедят меня остаться здесь более чем на месяц.

– Я удвою ваше жалование.

– Нет.

– Утрою.

Со вздохом раздражения Дафна отвернулась от стола и взглянула на Энтони:

– Вы просто не способны принять отказа?

– Пожалуй, я в самом деле не привык к отказам, – признал он.

– Ничего удивительного, – вновь принявшись за работу, бросила Дафна. – Вы, вероятно, не часто с ними сталкиваетесь.

– Редко, – согласился Энтони. – Наверное, я и вправду высокомерен, – продолжил он, – а также виновен в прочих проявлениях гордыни, в которых вы меня обвинили. Признаюсь в этом открыто, мисс Уэйд. И прошу вас закрыть глаза на мои недостатки, принять мое предложение об утроенном жаловании и остаться.

Дафну не убедили неискренние попытки самоуничижения, и более она не собиралась уступать ему ни в чем.

– Если говорить о настырности, ваша светлость, то дети, продающие бусы из поддельной ляпис-лазури на улицах Каира, могли бы многому у вас поучиться. Но мой ответ, как и прежде, нет.

– Не могли бы вы задержаться хотя бы до апреля? Я обещал другим антиквариям, что музей откроется не позже пятнадцатого марта. Для подготовки экспозиции мне нужны самые лучшие люди. Вы же настоящая дочь своего отца и – в нашу первую встречу вы сказали истинную правду – действительно лучший реставратор из живущих ныне. Совершенно невозможно найти работника, равного вам по знаниям и умениям.

Но Дафну не смягчила его лесть.

– Это, – холодно заявила она, – ваша проблема.

– Верно.

Энтони отступил и замолчал. Ничто не нарушало тишины в антике. Дафна надеялась, что герцог наконец принял ее отставку. Но мгновение спустя вновь раздался голос Энтони, и стало понятно, что он не намерен сдаваться.

– Я хотел бы предложить компромисс.

Глава 7

Нет, этот человек был решительно невозможен. Дафна бросила кубики смальты, и они рассыпались по треснувшей, с щербинками поверхности мозаики. Она повернулась к герцогу:

– Я не намерена идти с вами на какие-либо компромиссы.

– Выслушайте меня. Если вы останетесь, то я не только утрою ваше жалованье, но выплачу вам еще и дополнительное вознаграждение.

Дафна презрительно фыркнула:

– Никакой это не компромисс. Вы просто убеждены, что можете купить всё, что пожелаете.

– Обычно так оно и происходит. Боюсь, это ещё одна черта, присущая всем герцогам.

Благоразумная и практичная часть Дафны едва не поддалась искушению спросить, каков размер вознаграждения, но она поборола себя.

– Вы не сможете купить меня.

– Гордые слова, мисс Уэйд. А что, если вы не отыщете свою семью? Если не найдёте мужа, с которым сможете обрести взаимную любовь и согласие, к которым так стремитесь? Что тогда? Вы не сможете вечно оставаться при Виоле.

– Тогда я найду работу. Выясню всё, что смогу, о высшем обществе и стану гувернанткой.

– У вас уже есть работа, и она намного, намного интереснее. Уверяю вас, гувернантки получают гораздо меньше, чем плачу вам я, им едва хватает их скудного заработка на весьма скромное существование. Можете поверить мне на слово, мисс Уэйд.

– Предпочитаю не верить ни единому вашему слову, ваша светлость.

– Потому что я вам не нравлюсь?

– Совершенно верно.

Энтони, казалось, ничуть не расстроился.

– Значит, если я хочу, чтобы вы остались, то мне придется стать более вам приятным и более достойным вашего расположения и доверия.

– Не тратьте попусту время. Я не останусь. Если у меня не будет иного выбора, то я найду другие раскопки. Уверена, ваша сестра знает многих состоятельных людей, чьи земли таят в себе римские развалины. И я убеждена, что некоторые из них не прочь заняться их изучением. Кажется, в сегодняшней Британии это весьма модно.

– И вы полагаете, что кто-нибудь из них наймёт вас?

– Почему бы и нет? – не сдавалась Дафна. – Вы же наняли.

– Это просто смешно, – раздраженно сказал Энтони. – Зачем отправляться в Чизвик и Лондон, когда решительно все ваши устремления могут сбыться прямо здесь? В вашем распоряжении будут воскресные дни, когда вы сможете заводить новые знакомства. Уверен, миссис Беннингтон с удовольствием представит вас горожанам.

– Как захватывающе! А вы, полагаю, согласитесь в ближайшие месяцы знакомить меня с подходящими молодыми господами из своего окружения, чтобы я смогла выбрать себе мужа?

Энтони даже глазом не моргнул.

– Если вам будет так угодно.

– О! – взбешенная, вскричала Дафна. – Вы самый эгоистичный человек из всех, кого я когда-либо знала! Если вы верите, что я приму столь нелепое предложение…

– Я заплачу вам пятьсот фунтов.

Дафна в растерянности моргнула:

– Прошу прощения?

– Оставайтесь до окончания раскопок, и я выплачу вам дополнительно ещё пятьсот фунтов.

Дафна глубоко вздохнула.

– Вы шутите. Это же огромная сумма!

– Которая составит ваше приданое. Многие пэры бедны. Вдруг так случится, что ваш дедушка – даже если он и признает вас – будет не в силах дать за вами приданое? А я предоставляю вам возможность самой его заработать. Итак, я предложил вам всё, чего вы желали. Вы останетесь?

Опустив глаза, Дафна пристально рассматривала сверкающие чёрные сапоги Энтони. Пятьсот фунтов! Столько денег она не видела никогда в жизни.

Что, если, несмотря на старания Виолы, семья матери откажется принять её? Что, если – не дай Бог! – её родители не были женаты, и она – незаконнорожденная? Дафна не слишком хорошо знала виконтессу и не могла быть уверена, как та поступит в сих вероятных ситуациях. Что, если она снова останется одна? Без денег и поддержки?

Ей вспомнился тёмный крошечный гостиничный номер в Танжере, где она прожила два месяца после кончины отца. Денег после сэра Генри Уэйда почти не осталось. Чтобы наскрести на жизнь, ей пришлось продать папины книги и рабочие инструменты. И когда вырученных дирхамов оставалось на одну только неделю, пришло письмо от поверенного дедушки. Письмо, лишившее ее всяких надежд. Никогда в жизни Дафна не была так напугана. Единственное, что у неё имелось, это маленький саквояж с одеждой и два билета до Англии, оплаченные герцогом Тремором.

Прежде, до этих двух месяцев одиночества и отчаяния в Танжере, ей никогда не приходило в голову, сколь пугающим местом может оказаться мир для женщины, у которой нет ни семьи, ни сбережений. Нет никого, к кому она могла бы обратиться за помощью. Тогда она лишь чудом избежала нищеты. Дафна не хотела вновь оказаться в столь опасном положении.

Энтони ждал. Мучительно пытаясь решиться, Дафна чувствовала на себе его пристальный взгляд. Она была возмущена самодовольством, с которым герцог швырнул ей в лицо эти пятьсот фунтов, будучи уверен, что она не сможет отказаться от них. Он прекрасно понимал, что для неё такая сумма – целое состояние, а для него же – сущий пустяк.

Может быть, стоит согласиться. Намного разумнее забыть о своей оскорблённой гордости и принять щедрое предложение, нежели рисковать журавлём в руках ради синицы в небе.

Собрав всю свою решимость и укротив гордыню, Дафна определилась, как далеко она готова зайти. Она вздернула подбородок, посмотрела Энтони в глаза и сказала:

– Позвольте мне предложить свой вариант компромисса, ваша светлость. Я останусь на три месяца, не на один – до первого декабря. За это время я восстановлю и отреставрирую столько предметов для музея, сколько успею, работая с разумной скоростью. Кроме того, находясь здесь, я помогу отыскать наиболее сведущего специалиста, который в состоянии завершить ваш проект. Вы же увеличите моё жалованье втрое, добавите ещё один выходной в неделю – четверг прекрасно подойдёт – и выплатите мне пятьсот фунтов в качестве дополнительного вознаграждения.

– За утроенное жалование, пятьсот фунтов премии и ещё один свободный день я получу лишь два месяца? Вы, должно быть, сошли с ума.

– Для вас эта сумма ничтожна. Безумна я или нет, но таково моё предложение.

– Уверены, что не хотите включить ещё какие-нибудь блага в свой компромисс? Не желаете ли освободить половину субботы для визитов к друзьям?

– Раз уж вы спросили, то я бы предпочла слышать от вас меньше сарказма и чуть больше вежливости. Вы, конечно, герцог, но я – внучка барона, дочь рыцаря и подруга виконтессы. И заслуживаю, чтобы со мной обращались как с леди, а не как с прислугой.

Энтони слегка склонил голову набок, внимательно разглядывая Дафну. Казалось, он раздумывал, стоит ли торговаться дальше и может ли он добиться лучших условий. Решив, очевидно, что Дафна непоколебима, он согласно кивнул:

– Очень хорошо. Я принимаю ваши условия и приложу все усилия, чтобы быть более обходительным с вами. Кроме того, считаю себя обязанным предупредить вас кое о чём.

– Предупредить?

– Да. До первого декабря я не только постараюсь помнить о своих манерах, но и заставлю вас передумать и остаться здесь до полного окончания работ.

– Я не ваша раба. Не в вашей власти заставить меня делать что-либо.

– Попытаюсь переубедить вас, если вам так больше нравится. Я могу быть очень убедительным, если пожелаю, – Энтони вдруг улыбнулся ей, и улыбка эта была столь же ярка, как и солнце, показавшееся из-за тучи. – Я хочу, чтобы вы остались.

От пьянящей силы его улыбки у Дафны перехватило дыхание. Без особых усилий Энтони мог быть столь очарователен и обаятелен, что всякая женщина стремилась угодить ему. Дафна едва не поддалась соблазну смягчиться и немедленно согласиться на предложение герцога, но она безжалостно подавила сие минутное умопомрачение.

– А я, ваша светлость, – спокойно констатировала она, – могу быть чрезвычайно упряма.

– Значит, мы оба предупреждены, – заключил Энтони, всё ещё улыбаясь, и поклонился ей. Затем развернулся и вышел.

И ещё долго после ухода герцога Дафна была полна тем наслаждением, что подарила ей его улыбка, вкупе с остро-сладкой болью воспоминаний. Точно также он смотрел на неё в их первую встречу.

Тогда она ждала герцога в приёмной, богатая обстановка которой внушала благоговение и трепет. Дафна никак не могла поверить, что здесь и правда кто-то живет. «Тремор-холл, – подумала она, – не дом. Это самый настоящий дворец».

Дафна помнила, как подпрыгнула, когда огромные парадные двери захлопнулись с громким стуком. Цоканье мужских каблуков по мраморному полу где-то совсем рядом с приемной пробудило в ней отвратительный клубок ужаса и страха – страха перед одиночеством, нищетой и безысходностью. За несколько бесконечно долгих секунд, пока шаги приближались, тысяча вопросов пронеслась у нее в голове. Что, если герцог откажет ей? Что, если выгонит? Что она станет делать, если не сможет убедить вельможу нанять её вместо отца?

В эту секунду дверь распахнулась, и в комнату вошёл герцог. Дафна застыла на месте. Он оказался самым красивым мужчиной из всех, кого ей раньше доводилось видеть: с тёмными вьющимися волосами, с обрамлёнными густыми ресницами карими глазами и сердито сжатыми губами. Но эти мальчишеские черты были почти незаметны из-за других особенностей его облика. В его худых щеках и четко очерченных скулах, удлинённом орлином носе и суровом подбородке не было ничего мягкого или мальчишеского. Едва взглянув на него, Дафна поняла, что этот человек – владыка всего, на что падёт его взор. Если Тремор-холл был дворцом, то сейчас перед ней стоял его господин.

Герцог оказался выше Дафны почти на целую голову. В своих чёрных сапогах для верховой езды, бриджах из буйволиной кожи, синем бархатном сюртуке и безукоризненно белой льняной рубашке – плечи его были столь широки, что закрывали собою дверной проём – герцог ни капельки не походил на её прежних знакомых. Дафна, за свою жизнь привыкшая к исхудавшим оборванным арабам, которые выглядели значительно старше своих лет, не встречала никого, подобного герцогу Тремору. Его мощное сложение и манера держать себя говорили о силе, энергичности и властности.

Герцог направился к ней, и Дафна заставила себя сидеть смирно.

– Что ж, – произнёс он обманчиво тихим голосом, – дочь сэра Генри, не так ли? Где ваш отец, мисс Уэйд?

Каким-то чудом Дафне удалось связно объяснить, что произошло и почему она оказалась в Тремор-холле одна, без отца, а также изложить причины, по которым его светлости в сложившейся ситуации следует нанять именно её. Даже сейчас Дафна не понимала, как справилась, ведь пока она говорила, герцог смотрел на неё, высокомерно прищурившись, и ей казалось, что её того и гляди вышвырнут из дворца.

Тремор подверг посетительницу долгому пристальному осмотру, очевидно, гадая, насколько обоснованным были её заявления о собственных знаниях. Казалось, его недоверие можно было потрогать руками. И кто бы осудил его за эти сомнения? Дафна самоуверенно утверждала, что является непревзойдённым знатоком в вопросах антиквариата и реставрации предметов старины и что лучшего специалиста ему не сыскать. Герцог имел право на скепсис.

Но в конце концов он не выгнал её.

– Вы приняты, мисс Уэйд, – протягивая руку, сказал он.

Преисполненная благодарности за возможность показать себя и облегчения от того, что ей не отказали, Дафна пожала большую руку, подняла глаза и увидела, что он улыбается.

Эта улыбка, тёплая, словно солнечный свет, превратила герцога из высокомерного вельможи в обаятельного мужчину. Эта улыбка лишила её дара речи, едва не заставила колени подогнуться, а сердце в груди – застучать от невообразимой смеси всех, когда-либо испытанных ею, чувств. Чувств, среди которых не было страха, что преследовал и мучил ее последние несколько месяцев.

Её страх исчез. «С ним, – подумала Дафна, – нет причин бояться». Она в безопасности. Она снова обрела своё место в этом мире. Именно в эту секунду Дафна и влюбилась в герцога Тремора.

Но теперь она мудрее, чем была пять месяцев назад, и эхо страстного влечения, признательности и восторженного поклонения исчезло, будто огонек свечи, которой дали столь недолго гореть, а потом задули. Какой же глупой она была!

Дафна вернулась к работе. Она говорила себе, что неважно, сколь убедителен будет герцог, ведь она всё равно уедет. Ему больше не под силу заставить её растечься лужицей у его ног одной лишь силой своей улыбки. Власть, которой Энтони обладал над нею, была у него лишь потому, что он владел её сердцем. Теперь этой власти не осталось и в помине. Чтобы он ни предпринял, ничто не заставит её задержаться в поместье после первого декабря. Решительно ничто на свете!

***

Энтони любил, когда его дни протекали спокойно. Находясь в Тремор-холле, он всегда жил согласно сельскому укладу и придерживался определённой последовательности занятий. По утрам он обычно объезжал поместье вместе со своим управляющим, мистером Коксом. Затем встречался с дворецким, секретарём, ландшафтным архитектором и другими работниками. Одним словом, делал всё то, что диктовал его титул. Перед ужином ему, как правило, удавалось поработать несколько часов на раскопках. Ужин подавался в шесть, а в десять он уже ложился спать.

Но всю следующую неделю любое дело, за которое бы ни брался Энтони, почему-то напоминало ему об этой досадной ситуации с одним из самых ценных его работников и о необходимости отыскать способ убедить взбалмошную мисс Уэйд остаться.

Первым напомнил о ней мистер Кокс. Объясняя герцогу технические сложности, связанные с новым водопроводом, управляющий предположил, что, возможно, мисс Уэйд могла бы посоветовать, как разрешить их, ведь она так много знает о римских акведуках.

Потом о ней напомнили письма, многие из которых были связаны с музеем, включая и письмо от лорда Уэстхолма, ещё одного члена Общества антиквариев и участника проекта. Уэстхолм уверял Энтони, что всё Общество с нетерпением ожидает открытия музея.

Затем последовал визит к викарию, во время которого выяснилось, что святой отец весьма назойлив. Всю их встречу он, не переставая, цитировал притчу о богаче и агнце. От предложения викария отобедать Энтони вежливо отказался.

Мисс Уэйд ждала, что он сумеет подыскать кого-нибудь на её место до первого декабря, но даже будь это возможно, он не хотел никого подыскивать.

Музей и реконструкция виллы здесь, в Хэмпшире, имели огромное значение не только для антиквариев и историков. Они также должны были показать, что знание истории не является привилегией, доступной лишь высшим слоям общества, что весь британский народ имеет право знать свои корни.

Герцог был полон решимости задержать мисс Уэйд по меньшей мере до марта. Но лучше – ещё дольше. И если всё выйдет, как он хочет, то мисс Уэйд останется до тех пор, пока не завершатся все работы на вилле, пока последняя мозаика не будет восстановлена и последняя фреска не будет отреставрирована. Она останется до тех пор, пока последняя жемчужная серёжка с подвесками и последняя глиняная амфора не будут извлечены из почвы, зарисованы, внесены в каталог и выставлены на обозрение в его музее в Лондоне.

Тремор щёлкнул поводьями, заставляя своего скакуна по кличке Непокорный пуститься галопом к дому. Энтони снова обдумывал способы, пригодные, чтобы удержать мисс Уэйд в Хэмпшире ближайшие четыре или пять лет.

"Вы не можете заставить меня остаться".

О нет, пусть мисс Уэйд и полагала наивно, что ему это не под силу, но он, ей-Богу, он мог это сделать. В его распоряжении имелись некоторые возможности.

Деньги не приведут его к цели. Он уже пытался подкупить её, но понял, что дополнительного вознаграждения будет недостаточно, чтобы ввести строптивицу во искушение.

Обладая властью и влиянием, Энтони мог заставить её остаться каким-нибудь нечестным способом, но его душа не лежала к этому. В конце концов, он благородный джентльмен, а не внушающий ужас эгоцентричный тип, каким она его себе вообразила.

Нет, Виола была права. Чтобы удержать мисс Уэйд в Хэмпшире, требовалась не грубая сила, но тонкая тактика. И к своему возвращению в Тремор-холл, Энтони уже точно знал, что станет делать.

Глава 8

К тому времени, когда Энтони добрался до дома, уже стемнело. Он велел дворецкому Хэверсталлу распорядиться, чтобы повар приготовил что-нибудь перекусить, а Ричардсон наполнил ванну. Затем герцог поинтересовался, где мисс Уэйд, и ему доложили, что та в библиотеке.

Девушка сидела с книгой в руках в дальнем конце длинной комнаты, свернувшись калачиком в одном из двух больших кожаных кресел, стоявших подле окна. Ноги Дафна подобрала под себя, пара туфелек без каблуков лежала на полу рядом с креслом. Канделябры на столе мягким светом озаряли читающую.

Бесшумно ступая по толстому турецкому ковру, Энтони направился к мисс Уэйд. Он никогда не видел Дафну вечером в столь поздний час и удивился, что её волосы не были стянуты в привычный отвратительный пучок. Сейчас хозяйка собрала их в свободную толстую косу, перекинутую через плечо, медно-каштановую в полумраке.

Девушка так увлеклась книгой, что даже не подняла головы, когда он приблизился. Сей факт вызвал у Энтони раздражение, ведь он стоял почти вплотную, и было невозможно не заметить его.

Герцог помедлил, давая Дафне возможность показать, что она знает о его присутствии, однако не дождался ни малейшего знака. Ожидание быстро ему наскучило. Терпение никогда не входило в число его добродетелей. Откашлявшись, Энтони произнес:

– Я хотел бы переговорить с вами. Пожалуйста, – добавил он после паузы.

Мисс Уэйд перевернула страницу.

– Мы уже пришли к соглашению, что оставшуюся часть моего пребывания здесь я могу трудиться в подходящем для меня темпе. А поскольку уже стемнело, то мои рабочие часы закончены. Пожалуйста, нельзя ли отложить разговор до утра?

Ещё вчера мисс Уэйд бросилась бы выполнять его пожелание, как и все остальные работники. Энтони задумался, уж не видит ли он сейчас фантасмагорический сон – сон, в котором безотказная мисс Уэйд вовсе не мисс Уэйд. В одночасье она преобразилась в дерзкое, непокорное создание. Даже не потрудившись извиниться, строптивица отказалась от своей должности, осмелилась отчитать его, упрекнула в невнимательности к окружающим и теперь сама решала, в какие часы станет работать, а в какие – нет. И это при том, что ещё столь многое предстояло сделать!

«Я не ваша раба». 

Энтони приглушённо выругался.

– Вы что-то сказали? – подняла наконец голову мисс Уэйд.

Вопрос заставил его осознать, что он продолжает стоять перед ней, как проситель. Словно какой-то дурачина. А ведь намеренье его заключалось в том, чтобы побудить мисс Уэйд к разговору. Только – вот проклятие! – она не желала с ним беседовать. Он думал сделать её жизнь под своей крышей столь приятной, что ей захотелось бы остаться. Однако пока, похоже, его усилия не возымели успеха.

Увидев, что мисс Уэйд вновь склонилась над книгой, Энтони повторил попытку:

– Я хотел поговорить отнюдь не о вашей работе. Что там обсуждать? Она всегда превосходна.

– Благодарю вас, – переворачивая страницу, промолвила Дафна, – однако если вы прибегли к лести лишь для того, чтобы я осталась, то не тратьте слов понапрасну.

– Мисс Уэйд, почему бы нам с вами не заключить перемирие? – не дождавшись ответа, Энтони добавил: – В конце концов, вы будете находиться в Тремор-холле по меньшей мере еще три месяца. Посему…

– Два месяца, три недели и три дня, – тут же вырвалось уточнение. – И никакого «по меньшей мере» здесь быть не может.

Он не опустится до мелочного спора!

– А поскольку у нас много дел, – проигнорировав реплику, продолжил герцог, – и придётся весьма постараться, чтобы успеть к открытию музея, то хотелось бы, чтобы остаток времени, который вы проведёте здесь, был приятным для нас обоих. Полагаю, что для взаимопонимания не помешает мирная беседа.

Долгую минуту Дафна колебалась, но отвергать предложение герцога всё-таки не стала. Закрыв книгу, положила её на столик рядом с креслом. Сняла очки и убрала в сторону. Затем опустила ноги на пол, сцепила руки на коленях и подняла к собеседнику лицо, выказывая полное внимание. И в эту секунду Энтони позабыл всё, что собирался сказать.

У неё были красивые глаза. Насколько Энтони мог припомнить, сейчас он впервые видел мисс Уэйд без очков в золотой оправе, и его изрядно удивило, что их отсутствие так сильно изменило её лицо. Хотя сейчас глаза её казались тёмными в свете канделябров, сегодня днем он разглядел их цвет – редко встречающийся лавандовый оттенок. Теперь, без мешающих стеклянных линз, Энтони видел, что глаза мисс Уэйд большие, глубоко посажены и обрамлены густыми тёмными ресницами.

Энтони никогда не думал, что в мисс Уэйд найдется хоть что-то привлекательное, но, глядя на неё сейчас, был вынужден изменить своё мнение. В это мгновение, залитая неярким светом свечей, с выбившимися из косы прядками и большими миндалевидными глазами, она казалась небывало нежной. Не сказать, что прелестна, но не так уж и невзрачна.

– Ваша светлость? – голос Дафны заставил его очнуться от дум, и герцог вспомнил о причине своего пребывания в библиотеке. Усевшись в кресло напротив, он начал судорожно изобретать предмет беседы. Что-нибудь безобидное и приятное.

– Что вы читаете?

– Жизнеописание Клеопатры, – ответила Дафна.

– В самом деле?

Энтони бросил взгляд на тонкую красную книгу на столе. Позолоченное название на обложке поблёскивало в свете свечей.

– Данная её биография весьма посредственна. Если вы действительно хотите узнать что-то достоверное о Клеопатре, то существует труд намного авторитетнее.

– А что не так с этим? – встрепенулась Дафна.

– Ни малейшей исторической ценности. Сплетни и измышления о Клеопатре.

– Да, но именно это я и хотела. Мне известна история её жизни в свете исторических фактов. Мне интересно больше узнать о ней именно как о женщине.

– Понятно.

Насмешливые нотки в голосе герцога не ускользнули от Дафны. Она закусила губу и опустила глаза, но уже через секунду вновь обратила на него свой взгляд и продолжила:

– По всеобщему признанию… то есть… царица не была красива, но отличалась неким … неким…

– Чувственным очарованием? – подсказал Энтони, весьма довольный, когда от его слов Дафна слегка зарделась. Кто бы мог ожидать, мисс Уэйд смутилась! Обычно она держалась спокойнее мельничного пруда, но последние два дня вынудили его задуматься, а не скрывается ли под маской невозмутимости женщина.

Дафна храбро продолжила, пытаясь придерживаться отвлеченно-научной точки зрения на предмет обсуждения:

– Несомненно, но должно было присутствовать нечто большее, чем упомянутое вами. Нечто, не поддающееся определению. Колдовское, пленительное.

– Такой вы хотели бы быть, мисс Уэйд? – спросил Энтони. – Колдовской и пленительной?

Девушка напряглась, ощетинившись колючками, словно оболочка незрелого каштана.

– Вы смеётесь надо мной? – тихо спросила Дафна.

Вопрос поразил Энтони, поскольку он совсем не намеревался шутить.

– Нисколько, – заверил он, – отнюдь нет. Мне просто любопытно.

Мисс Уэйд, казалось, не поверила, но, пренебрежительно пожав плечами, продолжила:

– Цезарь предвидел, что его решение сделать Клеопатру царицей будет встречено в штыки, однако всё равно старался осуществить своё намерение, поскольку страстно желал эту женщину. И был убит из-за своего влечения к ней.

– Нет, – поправил Энтони, – Цезарь погиб из-за своего недомыслия. Страсть к женщине лишь приблизила его конец.

– Возможно, но в любом случае нельзя утверждать, что его чувства не были искренними и не сыграли решающей роли. Затем давайте рассмотрим Марка Антония. В сражении при мысе Акций он рисковал всем, чтобы отстоять для Клеопатры её царство. Почему?

– Разве это имеет значение? Марк Антоний был не умнее Цезаря. Каковы бы ни были его чувства, он не должен был затевать эту битву. Изначально тщетная попытка.

– Тщетная? Но он же почти победил.

Прежде чем Энтони смог ответить, в другом конце комнаты раздался голос:

– Прошу прощения, ваша светлость, но мистер Ричардсон говорит, что ваша ванна готова. Ужин подоспеет чуть позже.

Герцог поднял голову и увидел лакея, стоящего в дверном проёме.

– Я буду через минуту.

Слуга поклонился и вышел. Энтони повернулся к девушке:

– Во время войны, мисс Уэйд, почти побед не бывает. Такой блестящий полководец как Марк Антоний должен был осознавать, что наверняка проиграет сражение, поскольку Октавиан собрал против него все силы Рима. Руководствуясь здравым смыслом, ему следовало избегать решающей битвы.

– Но что заставляет вас думать, будто здравый смысл имел отношение к этому решению? – возразила Дафна. – Он был влюблён, и власть, что Клеопатра имела над ним, была превыше всякого благоразумия.

Энтони раздражённо хмыкнул:

– Женщины вечно примешивают к разумному разговору чувства!

– А мужчины не могут не принижать силу любви!

Сложив руки на груди, Тремор откинулся на спинку кресла:

– Любовь не должна одерживать верх над разумом.

– Но чаще всего так и бывает.

– И исход трагичен.

– Для Марка Антония и Клеопатры пожалуй, – вынуждена была признать Дафна. – Но не для всех. Некоторые, поддавшись любви, обрели подлинное счастье.

– Возможно, но лишь на короткое время.

Герцог понимал, что его упрямое нежелание согласиться с ней возмущает мисс Уэйд. Уже откровенно сердясь, Дафна подняла взгляд:

– О, ради Бога! – воскликнула она. – Неужели за всю свою жизнь вы не встречали никого, кто был бы счастлив в любви?

Образ мёртвого отца встал перед глазами Энтони. Он сам нашёл его той ночью. Его и четыре пустых пузырька из-под настойки опия.

– Знал, – ответил герцог. – Исход был трагичен.

Поняв вдруг, что больше не в настроении продолжать разговор, Энтони порывисто встал и поклонился:

– Прошу меня извинить, но я должен принять ванну, иначе вода остынет. Спокойной ночи.

И ушёл.

«Сначала Виола с ничуть несвойственными ей романтичными бреднями о любви. Теперь мисс Уэйд. Чёрт возьми, любовь – это не всё! Почему все женщины думают иначе?»

***

Хотя Дафна и успела полюбить буйное великолепие английской природы, эта красота существенным образом мешала археологическим раскопкам. Особенно много трудностей возникало при реставрации фресок. В пустынях Африки, Палестины и Месопотамии стоило лишь смахнуть песок, и глазам представала превосходно сохранившаяся фреска. В Англии и других странах со столь же влажным климатом дело обстояло иначе.

Мало того, что выкапывание гипсовых кусочков фресок было занятием грязным и трудным, так ещё влажная земля, в которой фрагменты пролежали тысячу шестьсот лет, разрушала сам гипс. Сие обстоятельство весьма усложняло работу Дафны, которая по крупинкам заново собирала фреску в завершенное полотно. Подбор сотен хрупких фрагментов по цвету и рисунку мог растянуться на несколько дней раздражающей работы. К несчастью, некоторые дни – как обнаружила Дафна – изматывали особенно сильно. И сегодня как раз выдался один из таких дней.

Она уже разобрала корзины со всеми найденными до сего дня кусочками фрески и разложила обломки в соответствии с изображенным на них рисунком. Теперь, пользуясь маленькой лопаткой, Дафна складывала и скрепляла фрагменты в единое целое, воссоздавая полотно. Как и на мозаичном полу, реставрацию которого она завершила накануне, на этой части стены спальни была изображена Венера. Восстановление фрески напоминало собирание детской головоломки с разрезанной картинкой, только вот дело это было гораздо кропотливее.

Дафна не привыкла работать с такими хрупкими, поврежденными материалами, и занятие сие требовало от неё полной сосредоточенности. Однако сегодня её мысли, витая где угодно, только не здесь, в антике, уносились к тому весьма странному вечеру в библиотеке несколько дней назад, когда Энтони попытался вовлечь её в беседу.

Дафна вспомнила его признание в знакомстве с человеком, который был счастлив в любви, но любовь эта привела к трагедии. Интересно, о ком же он говорил? Не о себе ли?

«Это объяснило бы его циничное отношение к браку и холодный рациональный подход», – подумала было Дафна, но тотчас же постаралась выбросить домыслы из головы. Ей всё равно, на ком он женится.

С того вечера в библиотеке Энтони старательно благодарил её за каждую завершённую задачу, добавлял слово «пожалуйста» ко всем своим указаниям, время от времени заводил разговор о погоде и о том, что небольшое похолодание на этой неделе должно сделать её работу более приятной. Иногда описывал последние события в Англии. Будто бы невзначай упоминал о нынешнем чрезмерном изобилии гувернанток или о серости Лондона и его окрестностей в осенние и зимние месяцы. Герцог даже распорядился, чтобы каждый час в антику наведывалась прислуга – вдруг Дафне захочется чаю или перекусить. И не единожды присылал рабочих в мастерскую осведомиться, не нуждается ли она в помощи.

Будто бы всё эти ухищрения могли заставить её остаться! Раз деньги не прельстили её, теперь Энтони пытался выказать себя заботливым нанимателем.

Дафна презрительно фыркнула. Заботливый наниматель! В своём эгоизме и надменности он нимало не интересовался чувствами других людей. К тому же он был холоден, столь холоден, что намеревался расчётливо выбрать жену, которую никогда не полюбит.

И всё же, несмотря на этот внутренний холод, она вообразила себе, что влюблена в Энтони. Почему? Прервав работу, Дафна уставилась в пространство и задумалась. Что именно она в нём полюбила?

Она подумала о Клеопатре и вдруг поняла, что женщины не единственные, кто обладает некой магической притягательностью, способностью очаровывать. В Энтони это тоже присутствовало.

Дафне вспомнились все те случаи, когда под взглядом герцога она чувствовала себя особенной. Словно из множества людей вокруг он выделял лишь её одну, словно в это мгновенье она становилась единственной на земле. Но случалось это лишь тогда, когда ему что-то требовалось, и Энтони осознавал, что желание его трудновыполнимо. Тогда он очаровывал её, льстил, ошеломлял своим колдовским обаянием, пока, наконец, Дафна, стремясь порадовать его – и неважно, сколь сложной была задача – не соглашалась. Однако, едва добившись обещания, Энтони уходил, не ведая, что на самом деле он приказал – не попросил – сделать то, что займёт у неё часы тяжелейшей работы.

Теперь Дафна понимала, что когда он глядел на неё этим своим особенным взглядом, то на самом деле смотрел сквозь неё, совсем не видя её, Дафну, и единственным стремление Энтони было добиться своего. И всё же, на днях, когда он пытался убедить её остаться, она ощутила мимолетный соблазн согласиться. Лишь потому, что он попросил её об этом.

Да, герцог несомненно обладал неизъяснимой магической силой. Для него горничные бежали за свежим маслом на маслодельню в два часа утра без малейшего недовольства. Стоило ему заговорить с миссис Беннингтон о состоянии дорог – подумать только, дорог! – и та уже едва могла дышать. А невзрачная, заурядная мисс Дафна Уэйд под его взглядом чувствовала себя непревзойденной красавицей.

Но всё это был обман.

Дафна глубоко вздохнула и вернулась к работе. Теперь она образумилась, и волшебное очарование Энтони больше не властно над ней.

Подцепив на лопатку пласт штукатурки размером со свою ладонь, девушка начала намазывать влажный цемент на обратную сторону куска фрески. Но надавила слишком сильно, и хрупкий обломок разломился, выскользнул из затянутых в перчатку пальцев, упал и разлетелся вдребезги. Четвёртый раз за день! Ещё одна бесценная часть истории уничтожена.

– О, эта английская грязь губит решительно всё! – вскричала Дафна и в гневе швырнула лопатку.

Та лязгнула о каменный пол. В ту же секунду раздался негромкий свист. Дафна повернула голову и увидела в дверях антики герцога Тремора.

– Будьте осторожны, мисс Уэйд, бросаясь вещами, – сказал он и наклонился, чтобы поднять её мастерок.

– Я в вас попала?

– Нет, – ответил он и направился к ней, – но едва не попали.

Глядя на вошедшего, Дафна определила, что герцог ещё не начинал работать на раскопках вместе с мистером Беннингтоном. Хоть на нём не было ни жилета, ни шейного платка, его сорочка оставалась безукоризненно белой, без единого пятнышка грязи. И какое облегчение, что она на нём надета!

Дафна поспешно отвела глаза.

– Рада, что вы не пострадали, – пробормотала она, когда Энтони остановился рядом с рабочим столом.

– Почему вы проклинаете английскую грязь? – он положил лопатку на стол возле чаши с цементом.

Дафна глубоко вдохнула и почувствовала острый аромат лимонного мыла, а вместе с ним и естественный, мужской, более насыщенный запах самого Энтони. Заволновавшись, Дафна беспокойно переступила с ноги на ногу. Ему обязательно стоять так близко?

– Без особой на то причины, – ответила она и потянулась за инструментом. – Просто я сегодня не в духе.

– Не в духе? Вот теперь я точно знаю, что сплю!

Дафна зачерпнула немного цемента.

– Не понимаю, о чём вы, – нахмурилась она и начала намазывать раствор на небольшой осколок только что разбившегося фрагмента.

– У меня такое чувство, будто последние несколько дней я провел в неком причудливом сне, – сообщил Энтони, обошёл вокруг стола и остановился напротив.

Дафна облегчённо вздохнула. Но всё равно она продолжала чувствовать на себе его изучающий взгляд.

– Кажется, вы совсем не такая, какой я привык вас считать, – продолжил он. – Каковое обстоятельство сбивает меня с толку.

Дафна как раз соединяла два кусочка и отвечать не стала. Но ожидая, пока раствор схватится, она приподняла глаза и увидела, что герцог закатывает рукава своей белой рубашки. Её взору предстала загорелая кожа, сухие запястья и напряженные мускулы предплечий, длинные сильные пальцы. В животе у неё потеплело, в голове возник образ Энтони без сорочки. Звучащие слова его с трудом до неё доходили, и Дафне пришлось сосредоточиться.

– Я начинаю осознавать, мисс Уэйд, что мои уже сложившиеся представления о вас рассеиваются. Одно за другим.

Дафна была живой женщиной, совсем не машиной, и не смогла удержаться от вопроса:

– И каковы были эти ложные представления?

Едва слова слетели с губ, как она пожелала взять их обратно. Совсем не хотелось, чтобы герцог изливал на неё льстивые обманные речи. Поскольку он добивался, чтобы она осталась и завершила работы! Опустив глаза на осколки фрески, которые она по-прежнему держала в руках, Дафна попыталась заставить себя вновь спуститься на землю.

– Неважно. Мне ни к чему это знать.

– Однако я всё равно скажу. Я полагал, что вы кроткая и тихая маленькая мисс, готовая всегда и всюду исполнять любые мои приказания.

«А еще вы думали, что я не заметнее букашки на веточке!». Возмущенное восклицание осталось непроизнесенным, но какая-то часть Дафны страстно желала заставить Энтони почувствовать себя виноватым. Желала заставить его раскаяться в жестоких словах, которые он произнес, ведать не ведая, что она все слышит.

– Вы ошибались.

– Верно, – кивнул он. – Сейчас мне открывается, что вы вовсе не кроткая и не тихая. Собственно, мисс Уэйд, я обнаружил, что у вас есть характер. Достаточно вспомнить, как вы только что швырнули лопатку! И не похоже, чтобы вы сожалели об этом порыве. К тому же вы, не колеблясь, выпаливаете то, что думаете. Так два дня назад вы на редкость красноречиво выложили свое мнение обо мне. После пяти месяцев безропотной покорности резкие перемены сбивают меня с толку, и я не могу не задумываться об их причинах.

При этих словах Дафна застыла. Она поклялась, что Энтони никогда не узнает о тех самых причинах. Унижение было бы нестерпимым.

Дафна глубоко вдохнула.

– Ума не приложу, что тогда на меня нашло. Обычно я не высказываюсь столь грубо и опрометчиво.

– Я принимаю ваше извинение.

Дафна резко подняла голову и увидела, что Энтони любезно улыбается ей. Магическая сила в действии.

– Это не извинение, – твёрдо сказала она. – Не считаю нужным извиняться за то, что честно изложила свое мнение.

Энтони положил ладони на стол и чуть-чуть склонился к бунтарке. Лучики смеха появились в уголках его глаз, хотя он не улыбался.

– Мисс Уэйд, разве вы не понимаете, когда вас дразнят?

– Вы меня дразните?

– Определённо.

Она не хотела, чтобы её дразнили. Шутками Энтони лишал её устойчивости, и ей тяжелее было не любить его. И он прекрасно знал об этом!

– Вы наслаждаетесь тем, что дразните людей?

– Я получаю удовольствие, дразня вас. Признаться, мне это кажется… интригующим. Возможно, стоит делать это почаще. – Выпрямившись, Энтони сложил руки за спиной: – Поужинайте со мной завтра, мисс Уэйд.

– Это просьба или приказ?

– Просьба.

Дафна отвернулась, чувствуя себя пойманной в ловушку. Она не хотела ужинать с ним. Не хотела узнавать его лучше.

– Не думаю, что это прилично.

– Я также приглашу мистера и миссис Беннингтон.

Хотя его лицо оставалось серьёзным, лучики смеха всё ещё скрывались в уголках его глаз, а в карих глубинах вспыхнули искорки веселья.

– Я даже готов сказать «пожалуйста», лишь бы убедить вас.

Дафна не желала, чтобы её убеждали. Однако, как неделю назад верно заметил Энтони, если между ними установятся добрые отношения, то следующие три месяца пройдут гораздо легче для них обоих.

– Любезности ради я принимаю ваше приглашение.

– Превосходно. Мы преломим хлеб, мисс Уэйд. И если будем продолжать в том же духе, то, возможно, даже станем друзьями.

Дафна напряженно выпрямилась.

– Я бы не советовала делать ставку на такой исход, ваша светлость.

Глава 9

Выселение арендаторов всегда было делом нелёгким. Эту сторону своего положения Энтони искренне ненавидел. Большинство землевладельцев передавали решения такого рода в руки управляющих, и он мог бы поступать так же, но считал, что уходить от ответственности подобным образом малодушно.

Герцог через стол посмотрел на своего управляющего:

– Человек болен. Я отказываюсь верить, что ничего нельзя придумать.

Мистер Кокс, заведовавший землями Энтони всего шесть месяцев, ещё не был осведомлён о своеобразном отношении своего хозяина к получению ежегодной арендной платы, но уже понял, что тактичным отговоркам герцог предпочитает откровенность, поэтому ответил прямо:

– Ваша светлость уже предоставляли ему отсрочку год назад. Он не внёс плату за прошлый год, а поскольку он прикован к постели, то не сможет в этом году собрать урожай. Позволив ему с семьей остаться, вы создадите прецедент…

– Мистер Кокс, – оборвал его Энтони с изрядной долей нетерпения в голосе, – именно потому, что глава семьи болен и не сможет собрать урожай, чтобы прокормить шестерых детей, я не собираюсь вышвыривать их из дома. Найдётся другое решение.

Кокс посмотрел на Энтони безропотным взглядом хорошего управляющего:

– Каковы будут ваши указания?

– Его жена здорова. Велите миссис Пендергаст найти работу для женщины и её старшей дочери в прачечной, пока муж не встанет на ноги. Посчитаем это рентой за прошлый год. А за младшими детьми пусть присмотрят соседи.

– Ваша светлость, заработок двух прачек едва ли покроет…

– Вы получили указания, мистер Кокс. Выполняйте. Через две недели, если глава семьи по-прежнему будет болен, я отправлю нескольких арендаторов собрать его урожай, чтобы не пропал. Задобрите их пивом с пивоварни. Оно должно вызвать у них желание помочь.

– Очень хорошо, сэр. – Кокс встал со стула и удалился.

Энтони был рад, что угроза выселения отодвинута ещё, по крайней мере, на год. Он посмотрел за окно и нахмурился – дождь лил ливмя. В такую непогоду любые попытки продолжить раскопки ни к чему не приведут, скорее, будет погублено уже достигнутое.

Вспомнив, как мисс Уэйд отшвырнула свою лопатку и принялась честить английскую грязь, он чуть не рассмеялся. Это было так на неё не похоже! Хотя, как она указала ему вчера, он заблуждался, считая её безвольной особой. Оказывается, мисс Уэйд таила в себе много неизведанного.

Энтони подошёл к окну и, прислонившись к раме, выглянул на улицу. Короткий взгляд на бескрайний газон подтвердил его мысли. Посредине оного, под разверзшимися небесами, без плаща и шляпы, подставив лицо дождю, стояла мисс Уэйд.

О чём она только думает, находиться на улице в такую погоду? Август выдался довольно тёплым, но с сентябрём пришла осень, и на улице заметно похолодало. Если мисс Уэйд пробудет под дождём хоть ещё немного, то наверняка простудится.

Энтони отвернулся от окна и вышел из кабинета. Несколько минут спустя он, надев непромокаемый плащ и раскрыв над собой зонт – как и пристало всякому разумному человеку в ненастье – размашисто зашагал через газон к Дафне.

Она по-прежнему стояла между двумя вазонами с цветами перед фонтаном. Без очков. С закрытыми глазами. Откинув голову назад. В совершенной неподвижности, лишь руки раскинуты в стороны. Словно очарованная ощущением капель на лице.

– Что вы здесь делаете, мисс Уэйд?

Заслышав голос, она открыла глаза, выпрямилась и посмотрела на герцога:

– Доброе утро. Вы пришли составить мне компанию?

– О, Боже, нет. Я пришёл за вами.

Подойдя к девушке и накрыв её зонтом, Энтони с изумлением увидел улыбку на её лице. Чему можно радоваться, промокнув насквозь в прохладный осенний день?

– Что-то не так? – спросила мисс Уэйд.

Пришлось указать на очевидное.

– Вы стоите под дождём.

– Да, я знаю, – согласилась она, и, к изумлению Энтони, рассмеялась. – Разве это не чудесно?

– Думаю, вы сошли с ума, мисс Уэйд. Это единственное объяснение вашему неразумному поведению в последнее время, – Энтони взял её за локоть, намереваясь проводить в дом.

– Нет, нет, – отпрянула Дафна. – Уверяю вас, я в своём уме. Просто хочу побыть здесь ещё немного.

– Вы шутите.

Мисс Уэйд покачала головой и шагнула назад из-под защиты его зонта.

– Я совершенно серьёзна, – сказала она. Дождь ручьями струился по её телу, одежда промокла насквозь, а влажные пряди волос, выбившиеся из пучка, липли к щекам. – Я люблю дождь. А вы разве нет?

– Я – нет. Да и вы не любите. Разве не вы только вчера проклинали английскую грязь?

Дафна засмеялась.

– Ну да. Я ненавижу грязь, поскольку она усложняет мою работу. Но дождь я люблю. Вижу, для вас мои слова не имеют большого смысла.

– Вы правы. Если вы не вернётесь, то подхватите простуду.

Энтони шагнул вперёд, снова пытаясь накрыть Дафну зонтом и проводить в дом, но она, похоже, была решительно настроена остаться под ливнем. Помотав головой, она попятилась.

– Нет, правда. Благодарю за заботу, но я не хочу уходить. Не сейчас.

Он продолжал хмуриться. Улыбка Дафны померкла, и она перестала избегать защиты зонта.

– Вы не понимаете, – начала объяснять она. – Большую часть жизни я провела в пустынях, отдыхом от которых были несколько коротких – таких коротких! – месяцев, когда мы уезжали в Рим или Неаполь. Знаете ли вы, каково это – девять месяцев в году жить в нескончаемой жаре и засухе?

Энтони переложил зонт в левую руку.

– Нет, – ответил он. – Я никогда не бывал в пустыне.

– Летом воздух так раскаляется, что на горизонте дрожит и струится марево. Тяжело дышать. От зноя кажется, что кожа натянута туго-туго, до боли. – Мисс Уэйд закрыла глаза и провела кончиками пальцев по мокрым щекам, будто вспоминая палящее солнце пустыни. – Только и чувствуешь, как собственный пот превращает пыль на лице в кусочки грязи. Во рту сухо, приходится снова и снова облизывать губы, но бестолку. Они трескаются и покрываются коркой.

Энтони перевёл взгляд на рот мисс Уэйд и увидел, что кончики девичьих пальцев скользят по влажным разомкнутым губам. Может быть, когда-то в пустыне они трескались, но сейчас казались невозможно мягкими.

Страсть вспыхнула в Энтони с такой неожиданной силой, что он не мог пошевелиться.

– Песок всё время вьётся в воздухе, – продолжала Дафна, а Энтони следил, как один пальчик скользит по подбородку и дальше вниз, по шее.

В горле у него пересохло, словно в пустыне.

– От песка не спрятаться, он повсюду, он царапает кожу подобно наждачной бумаге. Приходится носить тускло-коричневую одежду, чтобы не было видно грязи. Там так мало воды, что удаётся принять ванну только раз в неделю, причём это не настоящая ванна, а всего лишь крохотная жестяная бадья с водой, кусок мыла – если мимо лагеря прошёл торговый караван – и губка.

Энтони попытался что-нибудь сказать – всё равно что – но совершил ошибку, опустив глаза. Голова его вмиг опустела. На сей раз на мисс Уэйд не было фартука, и бежевое хлопковое платье облепило её фигуру, подчёркивая каждый изгиб. К тому же из-за дождя тонкая ткань стала почти прозрачной. Дафна же, похоже, блаженно не ведала о том, в каком виде предстала перед ним и сколь хорошо видны её округлые полные груди, тонкая талия, выпуклости бёдер с влажной складкой ткани между ними. И её ноги. О господи! Насколько же они длинные?

«Это мисс Уэйд, – напомнил себе Энтони, – а вовсе не богиня». Но ведь глаза его не обманывали – фигурой Дафна напоминала именно богиню. Кто бы мог подумать, что под ужасным фартуком и тускло-коричневым хлопком скрыты столь соблазнительные формы!

Пытаясь справиться с охватившим его вожделением, Энтони с трудом перевёл взгляд с мокрой Дафны на украшавшую фонтан каменную статую за её левым плечом. Сатир. Как символично! Создания похотливее трудно представить.

«Она работает на меня, – напомнил себе Энтони. – Подобное непозволительно». Глядя в лицо мисс Уэйд и изо всех стараясь взять себя в руки, он попытался уловить, о чём она говорит.

– Всю свою жизнь, едва представлялся случай, я шла гулять под дождём, ведь мне это так нравилось. Здесь, в Англии, дождь особенно хорош – лёгкий, туманный. Он превращает ваши сады в прекраснейшее место на земле. Когда я приехала сюда в марте, то первым же утром отправилась на прогулку по поместью. Просто дышала ароматами влажной травы и сырых листьев. Это было прекрасно. – Дафна глубоко вздохнула. – Вам не понять, каково это – находиться здесь, проведя всю жизнь в сухом, жарком климате.

У Энтони не находилось слов для ответа. Краем сознания он понял, о чём она говорила, и даже представил, как это должно быть тяжело, жить вот так, особенно молодой леди. В нём вспыхнула злость. Как мог отец, джентльмен, подвергнуть собственную дочь столь тяжким испытаниям!

Но, по большей части, мыслить связно Энтони не мог. Перед ним стояла женщина, которую он прежде никогда не видел. Женщина, чьё тело манило, будто потаённое сокровище, а глаза цветом могли поспорить с дельфиниумом (1), что всё ещё цвёл в каменном вазоне. Женщина, считавшая благоуханием запах влажных травы и листьев и чьё невинное удовольствие от дождя подействовало на него сильнее афродозиака.

Собравшись с силами, Энтони сжал зубы и напомнил себе о разнице в их положениях.

– Скажите, это становится вашей привычкой?

Дафна моргнула, то ли от воды, струившейся по лицу, то ли от неожиданной резкости, прозвучавшей в его голосе – сложно сказать.

– Что становится привычкой? – спросила она. – Стоять под дождём?

– Развлекаться вместо того, чтобы выполнять работу, за которую я вам плачу и, смею заметить, плачу не скупясь.

– Что вас так разозлило? – резковато воскликнула Дафна. Но прежде чем Тремор успел ответить, она вскинула руку, останавливая его. – Не важно, мне не нужно знать.

– Да, – согласился Энтони, чей голос звучал странно сдавленно даже для него самого, – думаю, не нужно.

– Но поскольку вы упомянули мои обязанности, – продолжила девушка, – сегодня утром я как раз работала. Собирала в библиотеке материал о керамике, но начался дождь, и я не могла упустить возможности…

– Утопиться, да, я понимаю, – перебил он, не отводя взгляда от её лица. Но это не помогло, ведь мгновение спустя, потянувшись убрать прядь волос с девичьей щеки, он не сумел тотчас же отвести руку.

Кожа под его пальцами была тёплой, шелковистой. «Как? – удивился Энтони. – Как женщина, всю жизнь проведшая в пустыне, смогла сохранить кожу столь мягкой и нежной? – Пальцем он коснулся губ Дафны, повторив её недавнее движение. – А губы –такими бархатистыми?»

Дафна смотрела на него широко открытыми потрясёнными глазами, но в глубине их мерцало и нечто иное – чувство сродни его собственному. Да, желание светилось в её глазах, чувствовалось в участившемся дыхании под его пальцами и в том, как она стояла – тихо, напряжённо, словно лань, готовая сорваться и, спасаясь, умчаться прочь. Если бы Энтони опустил ладонь, то ощутил бы, что её сердце стучит так же быстро, как и его собственное.

Рука Тремора дёрнулась в запретном направлении прежде, чем он успел остановить её.

– Ступайте в дом, – велел герцог. – Вы насквозь промокли и с лёгкостью можете простудиться. Я знаю английскую погоду лучше вас и не могу допустить, чтобы вы заболели, когда у нас работы непочатый край.

К облегчению Энтони, мисс Уэйд не стала спорить. Держа зонт над ними обоими, он проводил её в дом и там передал капающий зонт и капающую девушку изумлённой миссис Пендергаст.

– Горячую ванну и маленький бокал бренди для мисс Уэйд, – приказал он и, обращаюсь к Дафне, добавил: – В следующий раз, когда пожелаете смыть с себя ощущение пустыни – или что-то в этом роде – пожалуйста, примите ванну внутри. Надеюсь, мы по-прежнему можем ожидать вашего присутствия за ужином сегодня вечером?

– Конечно, – подтвердила мисс Уэйд с достоинством, которое ей удалось сохранить, невзирая на растёкшиеся вокруг неё лужи на беломраморном полу.

– Превосходно. Увидимся вечером, – с этими словами Энтони развернулся и направился к себе в кабинет. Он напомнил себе, что Дафна – женщина, которая работает на него, молодая и невинная. Женщина, которую прежде он едва замечал и которую, конечно же, никогда не желал. До сих пор.

Теперь же он вспоминал её, облепленную мокрым бежевым ситцем, и не мог избавиться ни от жаркого, удушающего желания, бушующего внутри, ни от образа сатира, насмехающегося над ним.

Глава 10

Поначалу казалось, что предсказание Энтони о преломленном вместе хлебе, который сделает их с Дафной друзьями, вряд ли сбудется.

Во-первых, ужинать в столь огромной столовой вчетвером – пусть даже ужин устраивал герцог – было нелепо. Под украшенным золотыми и серебряными узорами потолком высотой десять метров, меж длинного обеденного стола, стульев, обитых алым бархатом, колонн белого мрамора, зеркал в позолоченных рамах и картин с крылатыми купидончиками не ощущалось спокойствия и уюта. По крайней мере, Дафна их не находила.

Затем, еда. Два супа на выбор, холодный и горячий, три рыбных блюда, за которыми последовали две перемены мяса, в каждой по четыре кушанья, включая огромную говяжью лопатку, которую Тремор разрезал сам. Угощение выглядело превосходно, и то, что Дафна попробовала, таяло во рту, но ей такое роскошество казалось чрезмерно расточительным, ведь четверо не могли съесть и десятой доли поданного. К тому же она привыкла есть за запылённым складным столом в палатке или в скромном итальянском пансионе и к оживлённым беседам о древнеримской истории и памятниках, которые они вели за завтраком, обедом и ужином с батюшкой и другими английскими археологами, участвовавшими в раскопах.

И, наконец, хозяин вечера. В разговоре Энтони был дружелюбен со всеми, и Беннингтоны с легкостью отвечали на любезность любезностью, но Дафна не могла. Ведь он был весь внимание и забота, особенно по отношению к ней, а она понимала, что такое обращение призвано лишь заставить её остаться в Гэмпшире.

Дафна так же знала, каким очаровательным может быть герцог, но ей редко доводилось испытывать обаяние Энтони на себе и уж точно не в присутствии других людей. И сейчас она никак не могла сообразить, как ей должно вести себя, тем более, что истинное отношение Энтони больше не было для неё тайной.

Среди странностей вечера – помимо чрезмерной заботы хозяина вечера о том, чтобы Дафна насладилась трапезой – была и его необычная манера разглядывать девушку. Каждый раз, поднимая голову, она наталкивалась на его пристальный взгляд и видела на лице какую-то напряжённость, которую не могла объяснить.

Выглядела Дафна как обычно. Она не стала надевать очки и облачилась в свой лучший наряд пепельно-розового муслина, который уже, должно быть, лет шесть как вышел из моды. Однако подобные пустячные перемены – она не обманывалась на сей счет – едва ли могли заставить Энтони счесть её особу достойной столь пристального, смущающего девушку внимания. Скорее всего, дело в утренней прогулке под дождем. В конце концов, он обвинил её в том, что она лишилась рассудка.

Когда настало время десерта, Дафна не удержалась от замечания по сему поводу.

– Миссис Беннингтон, – спросила она, глядя через стол на пожилую женщину, – вам не кажется, что его светлость весь вечер самым внимательным образом рассматривает меня, словно я какая-то античная диковинка.

– Боже правый, милочка! – с легким укорительным смешком вскричала та, переводя встревоженный взгляд с герцога на Дафну и обратно. – Не следует говорить о себе в подобной манере. Вот придумали же, диковинка!

Взяв бокал вина, Энтони откинулся на спинку стулу. Как и положено хозяину, он сидел во главе стола. Чуть прикрыв глаза, он лениво, словно наевшийся досыта лев, оглядел Дафну.

– Но, миссис Беннинтон, я бы и сам так сказал о мисс Уэйд, ибо в нашем мире диковинки редки и загадочны. Они захватывают воображение, их сложно понять. И люди частенько заблуждаются на их счёт.

Дафна смяла лежащую на коленях салфетку. «Что он хочет сказать? – её мысли беспорядочно метались. – Что я больше не незаметная букашка?». С усилием она разжала кулак и подняла бокал.

– Вы считаете меня загадкой, ваша светлость?

– Именно так, мисс Уэйд.

– Не понимаю, почему, – сделав глоток кларета, Дафна поставила бокал. – Уверяю вас, во мне нет ничего загадочного.

– А я, мисс Уэйд, считаю, что герцог прав, – неожиданно раздался голос мистера Беннингтона слева от неё. – Вот, например, мы с миссис Беннингтон не раз говорили об этом после вашего заявления об уходе.

– Понимаю, вы были удивлены, но…

– Удивлены? – перебила миссис Беннингтон. – Господь всемогущий, скорее уж потрясены! Разумеется, желание отправиться к леди Хэммонд вполне понятно. Вас ждёт столько развлечений, без сомнения, заслуженных. Но мы даже не догадывались, что вы с виконтессой такие близкие подруги. Вот видите, его светлость совсем не ошибается, называя вас загадочной. Вы молчите как рыба.

Дафна не знала, что сказать. Она никогда не считала себя ни загадочной, ни скрытной.

– Вот! – не дождавшись от девушки ответа, продолжила миссис Беннингтон. – Даже сейчас из вас и слова не вытянешь. Вам не помешает быть чуть более разговорчивой, милочка, а то никто не знает, о чём вы думаете, что чувствуете.

– Не ждите, что молодые лондонские денди смогут прочесть ваши мысли, – посмеиваясь, добавил мистер Беннингтон.

– Не денди, дорогой, – поправила его жена. – Так больше не говорят. Франты, вот как их сейчас называют.

– Раз мы все согласились, что мисс Уэйд загадка, – заметил Энтони, – не следует ли нам предоставить ей выбор увеселений на время после ужина? Так мы сможем многое узнать о нашей таинственной собеседнице. – Поставив бокал, Энтони наклонился вперед и вперил в Дафну самый пристальный взгляд, словно на свете не было ничего важнее её мнения. – Что вы выберете, мисс Уэйд?

– Вам придётся мне помочь, ваша светлость, – сладко улыбнулась в ответ Дафна. – Уверена, с вашей заботливостью и внимательностью вы придумали для нас несколько забав. Расскажите же, что вы подготовили?

– Как вы ловко и умно ответили, – рассмеялся Энтони. – Польстили мне, выиграли время и при этом ничего о себе не открыли. Хорошо же, предложу вам несколько вариантов. Хотите послушать музыку? Я могу велеть позвать музыкантов. Или вы предпочитаете поэзию?

– Только не поэзия, мисс Уэйд, – взмолился мистер Беннингтон. – От стихов я засыпаю.

– Нет-нет, мистер Беннингтон, не говорите так, – попросил архитектора Энтони. – Если мисс Уэйд того пожелает, я буду счастлив сам прочесть Байрона, Шелли или Китса. Её желание – закон для меня.

Дафна хотела, чтобы герцог замолчал. Чтобы прекратил нести нелепицу с таким видом, словно говорил искренне. Слушать же из его уст романтические стихи Байрона? Невозможно, нестерпимо! Дафна резко встала и положила салфетку на стол.

– Я бы предпочла посмотреть оранжерею, ваша светлость. Миссис Беннингтон рассказывала, что она совершенно изумительна, а мне ещё не представился случай убедиться в том самой.

– Что ж, оранжерея так оранжерея, – согласился Энтони и встал вместе со всеми. – Хэверсталл, пошлите лакея зажечь светильники.

– Слушаюсь, сэр, – дворецкий знаком вел лакею отправляться.

Повернувшись к двери, Тремор предложил Дафне руку:

– Пойдёмте?

Дафна взяла его под руку, и они направились в оранжерею. Чета Беннингтонов шествовали сзади, а впереди, торопясь выполнить приказания герцога, бежал лакей.

Молча и неторопливо они шли по коридору. Краем глаза Дафна видела, что Энтони то и дело на неё поглядывает. Она же, не желая, чтобы герцог узнал о ней больше того, что уже знал, смотрела прямо вперед. Но ещё даже не дойдя до оранжереи, Дафна уступила своему любопытству и спросила:

– Что же вы можете рассказать обо мне, основываясь на моем выборе?

– Что вы любите цветы?

Дафна против воли засмеялась. Уж очень к месту, но при этом невесело прозвучали его слова.

– Видите, во мне нет ничего загадочного, – не преминула заметить она. – Все женщины любят цветы.

– Мне нравится ваш смех.

Внутри у Дафны всё дрогнуло, и она чуть не споткнулась, но в последнюю секунду смогла скрыть свою предательскую реакцию. Отвечать она не стала, и пара в молчании продолжила свой путь.

У самых дверей оранжереи Энтони нарушил тишину:

– Должен признаться, мисс Уэйд, я надеялся, вы сделаете иной выбор.

– Какой же выбор вы бы предпочли?

– Игру в двадцать вопросов, – переступая порог оранжереи, негромко сказал Энтони. – Но только задавать их должен был бы я.

Дафна вытащила очки из кармана юбки и водрузила их на нос.

– Ни за что, – чопорно ответила она и отвернулась, чтобы осмотреть окружающий их зимний сад.

Как и все помещения в Тремор-холле, оранжерея была огромна. Её потолок, не меньше пятнадцати метров в длину, состоял из стеклянных восьмиугольников. Три стеклянные стены через каждые восемь метров поддерживались каменными колоннами, которые, закругляясь, образовывали арки. Над первым рядом арок шёл второй, совсем как на римском форуме. Сад был ярко освещен канделябрами, закреплёнными на четвёртой стене, и светильниками, расставленными на высоких каменных стойках по всему помещению. Их свет отражался в стеклах стен и потолка.

Чета Беннингтонов неторопливо направилась в конец оранжереи; Дафна же в сопровождении Энтони вышла на середину. Её внимательный взгляд выхватил лимонные деревья (она их тотчас же узнала), финиковые пальмы, огромные смоковницы, которые напомнили ей о Палестине. Она также заметила три разных фонтана, несколько статуй и каменные скамейки, которые так и манили сесть и насладиться царящим здесь умиротворением. Яркие цветы пестрели вокруг. Некоторые она знала, другие видела впервые в жизни.

– Видите, Дафна, я вас не обманула. Изумительно, не правда ли? – раздался голос миссис Беннингтон откуда-то из-за куртины деревьев и пальм.

– Изумительно, – согласилась та и, замерев в центре необъятного пространства, подняла голову, чтобы рассмотреть второй ряд арок и стеклянные восьмиугольники потолка. – Никогда не видела ничего подобного, – добавила она и повернулась к Энтони: – Я потрясена, ваша светлость, потрясена до глубины души.

Он улыбнулся, и сердце Дафны на мгновение перестало биться. Его улыбка была подобно солнцу, выглянувшему из-за туч.

– От вас, кто столько повидал, сие есть высочайшая похвала. Благодарю.

Медленно поворачиваясь на месте, Дафна еще раз всё внимательно осмотрела и заметила:

– Ваша оранжерея такая английская!

Энтони рассмеялся. Не понимая, что так позабавило герцога, Дафна недоумённо на него посмотрела.

– Мисс Уэйд, вокруг греческие статуи, лимонные деревья из Италии, бонсаи, совсем как те, что растут в Японии, ананасы с Сандвичевых островов. Разве можно представить что-то менее английское?

Дафна не удержалась от ответной улыбки.

– Но оранжерея и правда очень английская. Итальянцы не выращивают лимонные деревья внутри своих домов. Палестинские финиковые пальмы не сравнить с вашими, такие они чахлые и неказистые. И что это за штука такая, бонсай?

Энтони ткнул пальцем в каменный вазон у её ног. Восторженно вскрикнув, Дафна присела, чтобы рассмотреть вазон получше.

– Да ведь это маленькие яблони, с яблочками! – Подняв глаза, она спросила: – Они настоящие?

– Убедитесь сами, – опустившись на корточки, Энтони сорвал крошечное яблоко, размером не больше вишни, и поднёс к девичьим губам. Секунду поколебавшись, Дафна приоткрыла рот и приняла подношение. – Знаете, а ведь яблоки символизируют искушение.

Почувствовав пальцы Энтони на своих губах, Дафна едва не проглотила яблочко целиком. Точно так же он коснулся её тогда, в саду, и так же, как и тогда, всё тело её потеплело внезапно, словно омытое упоительными водами Эгейского моря. Ей хотелось замереть. Хотелось остановить мгновение. Хотелось убежать, вихрем умчаться отсюда.

Но Дафна не сделала ни того, ни другого. Стараясь сохранить безмятежное выражение на лице, она встала, прожевала и проглотила плод.

– Правда яблоко, – сказала она наконец. По голосу было не понять, какие страсти бушуют у неё внутри. – И всё же я повторю, это очень по-английски.

Отвернувшись, Дафна увидела перед собой стоящую на подставке клумбу с самыми странными цветами, которые ей когда-либо доводилось видеть. Длинные, устремленные вверх прямые листья густо росли вокруг стебля, на конце которого рос, крепился какой-то фрукт.

– Какое странное растение, – бросила Дафна через плечо. – Что это такое?

– Ананасы. Их преподносят как приветственный дар. Вы когда-нибудь пробовали ананас?

Увидев, как его реставратор качает головой, Энтони поднял руку, и словно по мановению волшебной палочки рядом появился лакей.

– Срежьте для мисс Уэйд ананас, – скомандовал он, и прежде чем Дафна успела возразить, слуга с лёгким треском снял странный колючий фрукт со стебля. – Пожалуйста, отнесите его на кухню и попросите подать мисс Уэйд на завтрак.

– Да, ваша светлость, – поклонившись, лакей испарился.

– Если вам понравится вкус ананаса, – продолжил Энтони, – и захочется съесть ещё, не стесняйтесь, попросите слуг срезать его для вас.

Дафна не хотела, чтобы Энтони что-либо для неё делал. Она никогда этого не хотела, да и в любом случае было слишком поздно. Это ничего бы не изменило.

– Благодарю, ваша светлость, – пробормотала она. – Вы очень любезны.

– Вопреки утверждениям отдельных людей, молва гласит, что время от времени я бываю добр, – лицо Энтони оставалось спокойным, но в уголках глаз появились лучики. – Должен, однако, признаться, что сейчас не тот случай.

– Да, я знаю, и у вас ничего не выйдет.

Энтони изобразил непонимание.

– Что не выйдет?

– Ваша очевидная попытка, используя обаяние и… и другие подобные приёмы, хитростью заставить меня остаться.

– Я знаю, мисс Уэйд, вы слишком умны, чтобы обаяние или хитрость обманули вас. Не могли бы мы согласиться, что я всего лишь использую то единственное оружие, которым владею?

– Убеждение?

– Искушение. Если вы поддадитесь искушению фруктами из моего райского сада, то, вероятно, останетесь. – Энтони указал на растущие рядом фиговые пальмы: – Хотите увидеть страстоцвет съедобный? Его еще называют маракуйя.

Идя за герцогом через густые заросли деревьев, Дафна увидела впереди шпалеру, пышно увитую лозами.

– Это страстоцвет съедобный? – спросила она, когда они остановились перед шпалерой. После минутного изучения она продолжила: – Думаю, растение с таким названием должно выглядеть намного более необычным.

– Пусть лоза ничем не примечательна, но её цветы прекрасны. Они символизируют преданность.

Дафна повернулась к Энтони с вопрошающим взглядом.

– Яблоки – соблазн, ананасы – приветствие, цветок маракуйи – преданность. Выходит, все растения символизируют какое-то чувство?

– Многие из них. Вы не читали «Le Langage des Fleurs» (1)?

– Язык цветов, – пробормотала Дафна.

– Вы говорите по-французски?

– Конечно. Большинство марокканцев не понимают английский, и мне пришлось выучить французский.

– Сколько языков вы знаете, мисс Уэйд?

– Боже, даже не знаю. Давайте посмотрим. Французский, латынь, греческий, арамейский, иврит, фарси и арабский, – загибая пальцы, перечисляла она. – Вместе с английским выходит семь.

– Невероятно! – изумленно воскликнул Энтони. – Должен признаться, мне удалось справиться лишь с французским и латынью, и это несмотря на вереницу учителей в детстве и учёбу в Кембридже. Мисс Уэйд, я потрясён!

На мгновение от его похвалы Дафну охватила безудержная радость, но она постаралась тут же подавить её.

– Но я не знаю этого языка цветов. У цветов и правда есть свой язык?

– Правда. Мадам Шарлотт де ла Тур написала о нём книгу, «Le Langage des Fleurs». Выражать чувства с помощью цветов стало весьма модно, появилось ещё несколько книг, которые дополнили произведение мадам. И теперь букет может заменить письмо.

– Какой прекрасный способ поведать о своих чувствах! Я была бы счастлива получить такое послание.

Нагнувшись к горшку, стоящему около шпалеры, Энтони сорвал веточку с крошечными розовыми цветочками и протянул её Дафне. Та от удивления взяла её, даже не подумав отказаться.

– Они чудесно пахнут, – понюхала цветы Дафна. – Что это?

– Ваша тёзка. Дафна одора, или волчеягодник.

– Что он символизирует? – Подняв глаза, девушка засмеялась: – Но если что-то ужасное, не говорите, я не хочу знать.

– Не бойтесь, совсем наоборот. – Энтони взял веточку из рук Дафны и, потянувшись, воткнул крошечный букет ей в волосы. – Он означает надежду на взаимность.

Дафна порывисто вздохнула и отвернулась. Судорожно пытаясь придумать ответ, она указала на шпалеру:

– Цветок страстоцвета означает преданность. Странно. Разве не должен такой цветок символизировать страсть?

– Да, но страсть – она в плоде. Пьянящем и дурманящем. Как сама страсть.

Жарко вспыхнув, Дафна поспешила спрятать лицо. Она не хотела, чтобы герцог увидел, что она покраснела.

– Думаю, мне стоит как-нибудь попробовать его, – обронила она и пошла дальше.

Энтони последовал за девушкой.

– Сейчас не сезон, но если вы останетесь, то всего через несколько месяцев сможете наслаждаться маракуйей за завтраком…

– Благодарю вас, но нет, – лёгкое придыхание слышалось в её голосе, и Дафна постаралась скрыть его шутливым замечанием. – Ваша светлость, вам это не поможет, – нарочито строго сказала она. – Меня не сбить с пути обещаниями экзотического завтрака.

– Тогда финики и инжир я оставлю себе.

– Будьте столь любезны. Я их наелась на всю жизнь, и меня ими не соблазнить.

– Хотел бы я знать, что может вас соблазнить, мисс Уэйд.

Дафна не ответила, и в молчании они подошли к дальнему концу оранжереи. Ничто из того, чем он владел, не могло искусить её. Не сейчас. И никогда больше.

Строго напомнив себе о решении, которое она приняла, Дафна сделала глубокий вдох и тотчас уловила запах столь восхитительный, что остановилась и изумлённо уставилась на его источник – высокий, разлапистый куст с белоснежными цветами, самыми прекрасными, которые она когда-либо видела.

– Невероятно, – вдыхая изысканный аромат, прошептала Дафна и коснулась бархатного лепестка. – Словно находишься в раю.

– Вам нравятся цветы? Особенно те, что сильно пахнут, – глядя на неё, улыбнулся Энтони.

– Как они называются? – снова глубокий, пьянящий вдох.

– Гардении.

– Восхитительно. – Девушка закрыла глаза. – Запаха божественнее я не встречала.

– Тайная любовь.

– Что? – чувствуя, будто её окатили ледяной водой, пискнула Дафна. Она открыла глаза, но взглянуть на стоящего рядом мужчину не смела. – Я… – смотря вперёд, откашлялась. – Прошу прощения?

– Гардении – это признание в тайной любви.

«Раньше мне бы пригодился такой цветок», – мелькнула у неё мысль. С раздражённым вздохом Дафна отвернулась и пошла к центру оранжереи, где на скамейке их дожидалась чета Беннингтонов.

– Вас рассердило что-то из сказанного мной? – спросил Энтони.

– Вовсе нет. – Она натужно рассмеялась. – Просто иногда я бываю страшно глупой.

– Вы? Не могу поверить. За всё время работы здесь вы не сделали ни одной ошибки. Не могу представить, чтобы вы вели себя глупо.

«Она никогда не болеет, никогда не ошибается. Она – машина».

– Когда-то я была влюблена, – не успев понять, что именно она собирается сказать, выпалила Дафна. – Влюбившись, все творят глупости.

– Наверное.

Что-то странное, непонятное прозвучало в голосе Энтони. Дафна подняла на него глаза.

– Я никогда не влюблялся, – пояснил он.

– Никогда?

– Лишь в мечтах, мисс Уэйд.

Он так легкомысленно и быстро ответил, что Дафна аж остановилась. Энтони же не стал задерживаться и пошёл дальше. Она проводила его печальным взглядом.

– Тогда нас двое, – шепнула Дафна тихонько и вытащила веточку волчеягодника из пучка.

***

Язык цветов - - значение, придаваемое различным цветам для выражения тех или иных настроений, чувств и идей. Язык цветов может быть реализован как с помощью использования разноцветных предметов, раскраски объектов, так и путём создания цветочных композиций из живых растений — букетов, венков и т. п.

Язык цветов родился на Востоке, создали его женщины. Лишённые общения, не смеющие часто открывать лица, они перенесли на цветы все оттенки своего настроения и чувства. Возникшие однажды ассоциации постепенно превращались в стойкие символы, благодаря которым можно было вести разговор.

Знания о языке цветов попали в Европу благодаря заметкам Обри де ля Моттрея и леди Мэри Уортли Монтегю. Обри де ля Моттре описал свое пребывание при дворе короля Швеции Карла XII в Турции в двухтомнике «Путешествие... по Европе, Азии и Африке» в 1727 году. Жена британского посла в Стамбуле в 1717 году Мэри Уортли Монтегю описала тайный язык любовной переписки «селам», именуемый также «языком предметов и цветов», в своих письмах.Цветочные словари публиковались в течение всего XVIII столетия, рассказывая о значении того или иного растения. Очень популярен был язык цветов и во Франции и в Англии времен королевы Виктории.

В 1830 году в Петербурге была издана книга «Селам, или Язык цветов» русского поэта Д.П. Ознобишина, где описывалось около 400 значений растений. В основном, символы и значения цветов отображали общепринятые ассоциации, часто надуманные и вымышленные. Книга была очень популярна среди молодежи. Ознобишиным также была введена в обиход игра в фанты, известная в наши дни и начинающая словами «Я садовником родился…».

Глава 11

Герцог Тремор к любому делу подходил основательно. Отстаивал ли он свои взгляды в палате лордов, обсуждал ли вопросы управления землями с одним из своих управляющих или же занимался десятком других дел, коих было не избежать человеку его положения, Энтони никогда не позволял себе отвлекаться и уж тем более не на женщин.

Однако вот уже как две недели после странного поведения мисс Уэйд в тот дождливый день и их совместного ужина он не мог сосредоточиться. Хоть Энтони и старался обходить девушку стороной, образ её запечатлелся в его памяти, словно увековеченный в камне, а желание, вспыхивая в самые неподходящие и необъяснимые моменты, мучило и терзало его.

Он объяснял свою рассеянность потрясением – потрясением от внезапного осознания того, что последние пять месяцев под одной с ним крышей жила женщина с телом богини, а он этого даже не замечал.

Энтони смотрел, как человек пять рабочих опускают огромные плиты мозаичного пола поверх гипокауста, но мысли его были далеко. Он слышал, как Беннингтон выкрикивает приказания, но смысл слов от него ускользал.

Он даже не замечал!

Лишь ливень и мокрое насквозь платье открыли ему глаза. Весь тот достопамятный ужин он не мог отвести от Дафны взгляда, угадывая соблазнительные изгибы под её простеньким пепельно-розовым нарядом. Теперь казалось невозможным, что ему понадобилось так много времени, чтобы понять, какая красота поселилась в его доме, но от правды не спрятаться – пять долгих месяцев он не мог разглядеть соблазнительное тело мисс Дафны Уэйд. Никогда прежде от внимания Энтони не ускользало подобное великолепие. В чём же дело?

Возможно, в том, что она на него работала. Он никогда не позволял себе замечать женственность тех, кто был в его подчинении, тем более, в тех, кто и не пытался быть замеченным.

Или, быть может, всё из-за того, что он слишком много работал. Необходимость выполнить обязательства перед Обществом антиквариев тяжелым грузом лежала на его плечах. К тому же, последний раз прелестями женского тела Энтони наслаждался несколько месяцев назад, в Лондоне во время сезона.

Неужели у мисс Уэйд действительно такие длинные ноги? Или это обманчивое впечатление – из-за облепившей её мокрой хлопковой ткани, его разыгравшегося воображения? Энтони беспокойно переступил с ноги на ногу.

– Ваша светлость?

– Да? – очнувшись от дум, Энтони увидел, что Беннингтон, нахмурив кустистые брови, внимательно смотрит на него.

– С вами всё в порядке? – спросил пожилой мужчина. – Не сочтите за дерзость, но последнее время вы словно бы озабочены чем-то.

Энтони сделал глубокий вдох и взъерошил волосы.

– В полном, мистер Беннингтон, – заверил он. – Продолжайте работы.

Нельзя позволять похотливым мыслям отвлекать себя. Музей и раскопки – вот что сейчас важно, и он не даст мимолётному влечению к женщине захватить все его мысли. Пусть даже тело её невероятно прекрасно.

Развернувшись, Энтони пошёл к конюшням, думая оседлать Непокорного. Неистовая скачка по холмам на юго-востоке его владений – до тех пор, пока и он, и мерин не выбьются из сил – пойдёт ему на пользу.

Но не успел Энтони сделать и пяти шагов, как понял, что ноги сами несут его к антике. Две долгих недели он избегал встреч с мисс Уэйд, позволяя изводить себя своему собственному воображению. Возможно, именно этим и объясняется его досадная одержимость девушкой. Чем чёрт не шутит – может, стоит ещё разок взглянуть на неё, и наваждение оставит его. Ещё только раз увидеть мисс Уэйд без этого треклятого фартука, не дававшего как следует её разглядеть, и он, удовлетворив своё болезненное любопытство, сможет успокоиться.

Дафна была в антике, но его тайному намерению, с которым он её разыскивал, не дано было осуществиться. Фартук, превосходно скрывающий под собой девичьи формы, вернулся на место. Странно, но Энтони словно бы даже немного успокоился. Никакому другому мужчине в мире не удастся разглядеть пышную грудь и крутые бедра под сим чудовищно широким, прямоугольным балахоном.

«Отличные латы, – подумал Энтони, остановившись в дверях. – Или пояс верности».

Наряд этот, конечно же, вполне подходил для той работы, которую мисс Уэйд приходилось выполнять, но для чего она нацепила его теперь? Энтони не мог понять. Ведь сейчас мисс Уэйд не работала, а стояла посреди комнаты и читала письмо.

– Если у вас войдет в привычку чураться работы днем так же, как и вечером, мисс Уэйд, то мне придётся с сожалением признать, что я заключил весьма невыгодное соглашение, – входя в комнату, заметил Энтони.

Дафна подняла глаза. Увидев на её обычно невозмутимом лице почти безумное выражение, Энтони резко остановился в нескольких метрах от неё.

– Что стряслось? – спросил он.

– Доставили письмо от вашей сестры.

– Что же такого в послании Виолы, что вы выглядите так, словно наступил судный день?

– Я писала ей, что остаюсь в Тремор-холле до первого декабря.

– И что же?

– По её словам, Лондон в декабре весьма скучен, но до неё дошли слухи, будто бы маркиз Ковингтон намерен дать тридцать первого декабря бал в честь семидесятипятилетия своей бабушки. Виконтесса проследит, чтобы меня включили в список приглашённых.

– Ну и что с того?

Не удостоив его ответом, Дафна отвернулась и подошла к окну.

– Согласившись остаться здесь еще на два месяца, я даже не вспомнила о танцах, – пробормотала она себе под нос. – О чём я только думала? Конечно, можно отказаться от бала маркиза Ковингтона, но нельзя же будет отклонять приглашения на все другие балы!

– Мисс Уэйд, я в полнейшем недоумении. Почему предстоящий бал вызвал такое волнение? Я думал, что вы жаждете светских развлечений.

Дафна посмотрела на него как на слабоумного.

– Я не умею танцевать!

– А. – Взгляд Энтони не отрывался от заметавшейся по комнате девушки. – Серьёзная проблема. Очень трудно вращаться в свете, не имея соответствующего воспитания. А умение танцевать – это, боюсь, de rigueur (de rigueur (фр.) – обязательный) для всех юных леди.

Она застонала.

– Вы всегда можете остаться здесь, – не удержался он.

– Ничего другого я от вас и не ожидала. Уверена, мои страдания доставляют вам удовольствие. Именно поэтому предложение леди Хэммонд – полнейшая нелепица.

– Предложение? Какое?

Дафна подняла письмо к глазам и начала читать:

– Если мы хотим, чтобы вы, Дафна, появились в обществе, вам следует научиться танцевать. Понимаю, посещать субботние уроки танцев в зале собраний в Вичвуде вместе с маленькими девочками будет для вас весьма неловко. Пожалуйста, воспользуйтесь моим добрым советом и обратитесь за помощью к Энтони. Хоть в последнее время брат не слишком жалует балы, танцует он великолепно. Думаю, Энтони будет настолько любезен, что не откажется научить вас вальсу и нескольким видам кадрили, – недоверчиво фыркнув (получилось очень похоже на чихание котёнка), Дафна подняла глаза от письма. – Можно подумать, вы согласитесь меня чему-либо учить!

Энтони не нашёл в предложении Виолы ничего нелепого. Скорее даже посчитал его превосходным и вполне соответствующим его намерениям. Отличный способ задержать Дафну в Тремор-холле, честный и выгодный для них обоих. Энтони расплылся в улыбке.

Увидев весёлое выражение на лице своего нанимателя, Дафна тотчас же накинулась на него.

– Вот видите! – обвиняющее направив в его сторону письмо, вскричала она. – Без сомнения, моё невежество в подобном вопросе и возможный провал в обществе словно бальзам вам на душу! Уверена, вы не можете дождаться, когда же я покажу себя в танцах совершенной неумёхой! Полагаете, позор вынудит меня вернуться сюда, чтобы продолжить работу с вашими артефактами?

– Не стоит думать обо мне так плохо. Конечно, мне бы хотелось, чтобы вы закончили здесь свою работу, но только если вы сами к этому стремитесь, а не потому, что вас кто-то вынудил.

Дафна сложила письмо и положила его в карман фартука.

– Я вам не верю.

– Если бы я захотел, чтобы вы остались в Тремор-холле до завершения раскопок, мои положение и влияние позволили бы мне с легкостью этого добиться. Вы не смогли бы отсюда уехать, и никакое родство с бароном вам бы не помогло. У меня много недостатков, мисс Уэйд, но я не склонен наслаждаться чужими промахами в обществе. Вы уже довольно недвусмысленно выразили своё отношение ко мне. Но не стоит ставить под сомнение мою честь.

Дафна отвела глаза, затем снова посмотрела на Энтони:

– Я не хотела вас оскорбить. Однако не могу не спрашивать, что вами двигает.

С тех самых пор, как в возрасте двенадцати лет Тремор стал герцогом, никто не смел интересоваться его мотивами. Сам же Энтони редко считал нужным рассказывать, чем именно руководствуется. Сейчас же – он прекрасно это понимал – было важно объясниться.

– Мои слова не расходятся с делом, мисс Уэйд. Вы собираетесь уехать, а я собираюсь сделать всё возможное, чтобы убедить вас остаться, но я человек чести. И если мне не удастся достичь поставленной цели честно и справедливо, я предпочту потерпеть поражение. Пусть даже открытие музея отложится. – Пока Энтони говорил, ему в голову пришла блестящая мысль, как он мог бы приблизиться к своей цели. Он продолжил: – Мне хотелось бы доказать, что вы ошибаетесь, не доверяя мне.

– И каким же образом?

– Вопреки вашему невысокому обо мне мнению, я совсем не желаю вам провала и был бы счастлив принять предложение Виолы и научить вас танцевать. – Не давая Дафне времени опомниться от удивления, Энтони добавил: – Разумеется, в обмен на то, что вы останетесь в Тремор-холле на более долгий срок.

– Гм. Думаю, не стоило и надеяться, что вы предложите это, не ожидая ответной услуги, не так ли?

– Совершенно верно. Но вы должны признать, я не пытаюсь вас обмануть.

– Как благородно. – Дафна подняла на него глаза, скрестила руки на груди и склонила голову на бок: – Скольким танцам вы собираетесь меня научить? – спросила она резко и деловито. – И сколько времени хотите взамен?

Энтони казалось, что они обсуждают условия торговой сделки. Впрочем, так оно и было.

– Контрданс чрезвычайно сложен, а юная леди, желающая достичь успеха в свете, должна знать много па. Я буду давать вам уроки каждый вечер, обучая вальсу и основным фигурам контрданса, если вы останетесь до первого марта.

– До пятнадцатого декабря.

– Всего две недели? Ваше предложение нельзя назвать справедливым. Я не очень люблю танцы, и две недели вашего труда не окупят того времени, что я потрачу. Двенадцать недель еще куда ни шло.

Дафна, внимательно глядя на него, постукивала письмом по руке. Энтони понимал, что её желание блеснуть в Лондоне боролось с неприязнью к его персоне. Неприязнью, причина которой ему до сих пор была непонятна, но которую он был полон решимости уничтожить. Что угодно, лишь бы убедить Дафну задержаться в Тремор-холле.

Энтони терпеливо ждал ответа.

К его удивлению, мисс Уэйд опасалась конфуза меньше, чем ему бы хотелось. Она отрицательно покачала головой.

– Три недели. До двадцать первого декабря.

– До первого февраля.

– Брать у вас уроки танцев, чтобы посетить бал, а затем пропустить его из-за этих самых уроков? Вряд ли в этом есть смысл. Три недели.

Энтони знал, когда стоит отступить. Придётся довольствоваться предложенным.

– С вами непросто вести дела, мисс Уэйд, но я принимаю ваши условия. Итак, двадцать первое декабря. Сегодня в восемь вечера вы должны быть в бальном зале. Я позабочусь о музыкантах и предупрежу миссис Бенингтон.

– Миссис Бенингтон? Это обязательно?

Энтони взглянул на неё недоумённо.

– Конечно, она же ваша компаньонка.

– Только в самом общем смысле этого слова. Мы ведь уже бывали наедине. – Дафна жестом обвела пространство вокруг себя: – И сейчас мы одни. – Затем помялась, отвела взгляд и снова посмотрела на него: – Я бы предпочла обойтись без зрителей.

Энтони стало любопытно. Разумеется, мисс Уэйд не преследовала романтических целей. Он ведь ей даже не нравился. Хотя теперь, увидав её под дождем, он очень хотел, чтобы её чувства были другими.

Стараясь подавить порывы своей низменной натуры, Энтони заметил:

– Зрителей всё равно не избежать. Нам понадобятся музыканты.

Дафна залилась румянцем.

– Конечно, они будут нужны. Без них не обойтись. Но миссис Бенингтон совсем другое дело.

Энтони ничего не понимал. Видя его очевидное недоумение, Дафна поспешила объяснить:

– Просто… за что бы я ни взялась, я стараюсь делать это как можно лучше.

Хотя Энтони знал, что её работа всегда превосходна, он тотчас же догадался, о чём Дафна вела речь.

– Поправьте меня, если я ошибаюсь, но вы не желаете выносить что-либо на суд зрителей, пока это что-то не станет безупречным?

– Ну… да.

– Мисс Уэйд, вы слишком суровы по отношению к себе. Все когда-нибудь да ошибаются.

– Знаю, но… – закусив губу, Дафна замолчала и отвела взгляд. Секунду спустя она сделала глубокий вдох, выдохнула и, встретившись глазами с Энтони, тихонько призналась: – По правде говоря, я ужасно боюсь, что надо мной станут смеяться. И пока я хоть немного не освою танцы, я предпочту учиться без зрителей.

Энтони внимательно посмотрел на Дафну. Всегда спокойное выражение лица, не позволяющее понять, о чём она думает. Вечная осторожность и скрытность. Эта потребность делать всё совершенно. Энтони вновь разозлился. Как же её воспитывали, что, достигнув возраста двадцати четырёх лет, она не могла ни любить себя, ни смеяться над собственными слабостями? Он ещё как-то мог понять сэра Генри, который таскал за собой Дафну по дебрям Африки. Того требовала его работа. Но оправдать равнодушие и холодность отца по отношению к дочери, которые столь явно на неё повлияли? Никогда. Чем больше он узнавал Дафну, тем меньше уважал её родителя.

– Я увижу ваши ошибки, – мягко заметил Энтони.

– Это другое 4a051c. Мне всё равно, что вы подумаете.

Энтони расхохотался.

– Охотно верю. Очень хорошо, мисс Уэйд, будем держать наши уроки в секрете. В доме сего размера много мест, где сможет спрятаться герцог, его ученица и парочка скрипачей. Я подыщу такое.

– Благодарю. – Дафна кивнула и собралась было обойти его и выйти из антики, но Энтони вновь заговорил и ей пришлось остановиться. – В придачу к урокам танцев не соблазнят ли вас остаться на более долгий срок ещё и уроки этикета?

– Благодарю вас, но нет, – шагнув в сторону, Дафна прошествовала мимо.

Энтони развернулся, провожая её взглядом.

– Отчего же нет?

Помедлив, Дафна посмотрела на Тремора через плечо.

– Я уже нашла четыре книги по этикету в вашей библиотеке.

Глядя, как она выходит из комнаты, Энтони рассмеялся. Ему начинали нравиться их словесные баталии. На этот раз не удалось выторговать у неё больше времени в обмен на уроки по этикету, но если он будет внимателен, то сможет воспользоваться другим случаем, который наверняка вскоре представится. Нужно быть начеку, и кто знает, может быть, его музей таки откроется вовремя.

Глава 12

Вечером после ужина, когда Дафна работала в библиотеке, за ней пришел лакей.

– Мисс Уэйд? – окликнул он её с порога.

Дафна подняла глаза от таблички с кельтско-латинской надписью, которую она переводила.

– Да, Олдхэм?

– Его милость послал меня за вами.

Должно быть, пришло время для урока танцев. Она взглянула на часы, стоявшие на камине. Без пятнадцати восемь. Видимо, отстают. Дафна отложила книгу и вслед за лакеем вышла из библиотеки. Взяв зажжённый канделябр, который прежде он оставил на столе за дверью, слуга повел мисс Уэйд по лестнице на последний этаж и дальше, через весь дом, в северное крыло. Герцогу на самом деле удалось найти укромное место, подальше от всех обитателей особняка.

За те шесть месяцев – или чуть меньше – что Дафна провела в Тремор-холле, жизнь её ограничивалась небольшой частью сего огромного дома. На изучение же остального она так и не нашла времени. И когда они с Олдхэмом подошли к двери, расположенной в конце длинного коридора, Дафна совершенно не представляла, где они очутились. Лакей открыл дверь и отошел в сторону.

Энтони поджидал ученицу, стоя у камина в пустой комнате. Он поклонился, когда она вошла, и кивком отпустил Олдхэма. При свете камина и четырех канделябров, горящих по углам, было видно, что помещением давно не пользовались. Пол скрывался под толстым слоем пыли; задёрнутые тяжелые светло-голубые шторы, казалось, не вытряхивались годами; а единственным предметом здесь оказался украшенный замысловатой резьбой деревянный ящик, стоящий на каминной полке.

– Я первый раз в этой части дома, – сказала Дафна, осматриваясь. – Что здесь было прежде?

– Детское крыло.

– Но это же так далеко от других комнат!

Во взгляде, который Энтони бросил на собеседницу, смешалось всего понемножку – насмешка, юмор и какое-то непонятное Дафне выражение.

– Не думаю, что при постройке Тремор-холла вообще думали о детях. Очень долго считалось, что дети не должны путаться под ногами у взрослых.

– По-моему, совершенно несуразная традиция. – Дафна огляделась. – Это ваша детская?

– Да.

Она не могла представить герцога ребенком, сколько ни пыталась. Посмотрев на окрашенные в кремовый цвет стены, и заметив остатки рисунка, сделанного фиолетовыми мелками, Дафна улыбнулась и провела пальцем вдоль линии.

– Карта Римской империи?

– Скорее, попытка изобразить оную. Не идеально, но «для парламента сгодится», как говаривала моя матушка.

Герцог никогда прежде не говорил о своих родителях.

– Какой она была?

Энтони отвел взгляд, словно вспоминая.

– Необыкновеннее человека я не встречал. Но не думаю, что я смог бы объяснить, в чем это выражалось. Матушка всегда была занята – у герцогини много обязанностей, и обязанности эти могут поглотить целиком – но она каждый день находила время для нас с сестрой. Обсуждала с гувернёрами наши уроки, следила, чтобы повар готовил наши любимые сладости, всячески заботилась о нас. Мы с Виолой обожали её. Мне было всего девять, когда мамы не стало, но я помню, что все, кто её знал, скорбели вместе с нами. – Энтони взглянул на Дафну. – Итак, вы готовы приступить к уроку?

– Да, конечно. – Дафна озадаченно осмотрелась. – Но как же музыканты?

Энтони указал на деревянный ящик позади себя.

– Памятуя о нашем разговоре этим утром и о вашем желании избежать зрителей, я подумал, что вы, быть может, предпочли бы это изобретение скрипачам.

Музыкальная шкатулка. Не отрывая взгляда от покрытого искусной резьбой творения, сделанного из дерева грецкого ореха, Дафна медленно подошла к герцогу. Она так сильно хотела ненавидеть Энтони за его слова о самой себе! Зачем, зачем он вёл себя так, что ненавидеть его становилось невозможно?

Она провела пальцем по блестящей серебряной отделке.

– В детстве у меня была музыкальная птичка, – сказала Дафна, – но когда мы с батюшкой уехали с Крита, она перестала петь. Полагаю, оттого, что в Месопотамии очень много пыли и песка. – Обернувшись, она взглянула на Энтони и увидела, что тот тоже смотрит на неё. – Спасибо, ваша светлость, за заботу.

Герцог отвел глаза.

– Не за что, – ответил он и откашлялся. Словно бы смутился. – Полагаю, мы можем начать. Первое, что вам необходимо знать…

Вновь взглянув на Дафну, Энтони неожиданно замолчал. Его взгляд скользнул от выреза платья вниз, по фартуку и дальше, к прочным коричневым ботинкам. Дафна не сомневалась, что в эту минуту он сравнивает её с коричневым богомолом или каким-то другим столь же неприятным и непривлекательным существом. Но когда он заговорил, слова его оказались совсем не теми, что она ожидала услышать.

– Снимите это.

– Прошу прощения?

– Фартук, мисс Уэйд. Снимите его, прошу вас.

Когда Дафна не шелохнулась, Энтони шагнул к ней, протянул руки и, прежде чем она смогла его остановить, дёрнул за завязки, которые скрепляли переднюю и заднюю части фартука. Потрясенная, Дафна попятилась было, но Энтони так и не отпустил тесемки, тем самым лишая её возможности сбежать.

– Не двигайтесь, – развязывая первые два бантика, приказал он. – Клянусь, это самая уродливая вещь, которую я когда-либо видел. От неё надо избавиться.

– Полагаю, вам бы не помешало научиться говорить «пожалуйста», – едко заметила Дафна. – Пусть мой фартук уродлив, но это так же весьма практичный предмет одежды.

– Это ужасный предмет одежды. – Энтони склонился, трудясь над второй парой завязок, затем над третьей. – Вы же женщина, мисс Уэйд. Зачем вам скрывать сей факт под холщовой бронёй? – В вопросе слышалось не только раздражение, но и искреннее недоумение.

Когда Энтони выпрямился, огонь свечей позолотил его каштановые волосы и смягчил резкие черты худого лица. На мгновение Дафна вспомнила, каким она рисовала его в своём воображении – не только прекрасным принцем из сказки, но и добрым, чутким человеком.

Сейчас нечто в выражении его лица напомнило ей о том дне, когда он увёл её из-под дождя, и она внезапно поняла, что это. Он смотрел на неё и видел перед собой не букашку. Не своего наемного работника. Не служанку и не машину. Он видел женщину.

Дафна почувствовала, как застыло лицо, приняв спокойное, безмятежное выражение, которое она всегда использовала как маску, стремясь скрыть от Энтони свои чувства. Она думала, что эта самая маска убережёт её от разбитого сердца, но надежда оказалась напрасной. Сердце Дафны успело разбиться и излечиться. Прятать теперь было нечего. Так какое ей дело, как он на неё смотрит? Ей должно быть всё равно. Но почему-то не было.

Подняв руки к девичьим плечам, Энтони развязал последние две пары завязок, шагнул назад и потянул за собой две части холстины. Он приподнял их и с отвращением оглядел.

– Полагаю, я должен его сжечь.

– Вы не сделаете ничего подобного! Я надеваю фартук, чтобы уберечь одежду.

– Если бы у вас была одежда, которую стоит беречь, я бы с вами согласился.

Дафна оставила его замечание без ответа.

– Это мой фартук. У вас нет права уничтожать что-либо, принадлежащее мне.

– Мисс Уэйд, я не желаю больше видеть это одеяние, если только вы не заняты работой. Пожалуйста, – добавил он, отбрасывая злополучный предмет туалета в угол.

Дафна прекрасно понимала, что, несмотря на слово «пожалуйста», это требование, а не просьба, но спорить не стала. Она надеялась, что они, наконец, приступят к тому делу, ради которого пришли сюда, но Энтони, казалось, не торопился начать урок. Вместо этого он протянул руку и снял с ученицы очки.

Дафна возмущенно и протестующе вскрикнула, но, конечно же, на её негодование не обратили внимания. Энтони сложил очки и убрал их в карман сюртука, а затем снова окинул своего реставратора взглядом.

– Гораздо лучше.

– Верните очки.

– Мисс Уэйд, – перебил он, – у вас красивые глаза. Стыд и позор скрывать их за толстыми стеклянными линзами. Если же вы находитесь в одной комнате с джентльменом, то это просто непростительно.

Сколько раз она мечтала, чтобы он заметил её? Заметил в ней хоть что-нибудь? Дафна не обманывалась – все его хвалебные речи ровным счётом ничего не значили. Энтони хотел, чтобы она осталась в поместье. Если бы он мог добиться этого с помощью комплиментов, то сказал бы, что она пленительнее и обаятельнее самой Клеопатры.

Дафна резко протянула руку.

– Верните мне очки.

– Разве правило употребления «спасибо» и «пожалуйста» относится лишь ко мне? Я только что сделал вам комплимент, мисс Уэйд.

– Благодарю. Если вы не возражаете, я бы хотела получить свои очки назад.

– Вы же не станете надевать их на бал Ковингтона? Обещаю вернуть вашу собственность сразу же, как мы закончим урок.

Тут Энтони внезапно потянулся к её шее. Кончики его пальцев скользнули по девичьей коже, и у Дафны перехватило дыхание. Испугавшись, она уже не могла продолжать спор.

– А теперь что вы делаете? – Она подняла руку, стремясь помешать ему, но безуспешно.

– Этот ваш пучок ничуть не лучше фартука, – ответил он, вытаскивая шпильки. Подушечки его пальцев легко касались хрупкого затылка. – Так как мы одни и нет никого, кто бы мог меня остановить, я избавляю вас от него. Я так долго мечтал об этом.

Когда волосы волной легли ей на плечи, Дафна поняла, что её самообладание исчезает. Она могла отодвинуться, но тогда Энтони понял бы, что его действия не оставили её равнодушной. Она заставила себя стоять спокойно.

– А вы, конечно же, всегда получаете желаемое.

– Не всегда. Иначе вы бы остались в Тремор-холле. Подержите.

Взглянув вниз, Дафна взяла у него шпильки. Она не могла поверить, что позволяет герцогу так себя вести, но так восхитительно было ощущать его руки в волосах, что она не могла заставить себя отстраниться. Ни один мужчина не касался её столь интимно.

– Откуда вам знать, какой должна быть женская прическа? – спросила она, пытаясь отвлечь себя от столь опасных чувств.

– Я и не знаю. – Запустив пальцы ей в волосы, Энтони поднял копну наверх и скрутил локоны. Придерживая получившийся пучок одной рукой, он взял у Дафны шпильку и закрепил своё творение. – Я придумываю по ходу дела.

– Но если неправильно воткнуть шпильки, прическа рассыплется.

Энтони расплылся в плутовской улыбке.

– О, я очень на это надеюсь.

Девичье сердечко застучало.

– Не понимаю, почему вас заботят мои волосы. В них нет ничего необычного, – заметила Дафна.

– Для мужчины женские волосы – это всегда необычно. Воображать даму сердца с распущенными волосами, представлять, как локоны рассыпаются по её плечам, как они скользят меж его пальцев или как будут выглядеть на его подушках… подобные мысли могут целиком завладеть джентльменом. – Замолчав, Энтони принялся накручивать на палец выбившийся из-за уха локон, касаясь костяшками пальцев её щеки. – Иногда я сам предаюсь подобным фантазиям.

В голове у Дафны возник образ её собственных волос, рассыпавшихся по подушке Энтони, и тотчас же всё её тело словно запылало – от его слов, прикосновений, этой картины. Но едва осознав, о чём именно думает, она пришла в ужас. Ей пришлось напомнить себе о презрении герцога и о своей боли. Её словно бы окатили ледяной водой. Ледяной водой реальности, которая должна была потушить жаркий, неожиданный голод, что сжигал Дафну изнутри – и отражение которого она видела в пронзительном взгляде Энтони.

Дафна заставила себя не отводить глаз.

– Получается, вам важнее всего внешность женщины? – спросила она равнодушно, как если бы они говорили о погоде. – Интересно, все ли мужчины уделяют больше внимания обёртке, нежели тому, что внутри?

Энтони взял у неё из рук еще одну шпильку и продолжил закреплять причёску.

– В своих мыслях о женщинах мужчины показывают редкостную поверхностность.

Дафна презрительно фыркнула – по крайней мере, она надеялась, что презрительно.

– Кажется, вы не слишком высокого мнения о представителях своего собственного пола.

– Когда дело доходит до женщин, мы становимся совершенно бесхарактерными. Любовь превращает нас или в полнейших глупцов, или в гнусных проходимцев. Чаще же всего и в тех, и в других одновременно.

– Почему вы всегда говорите о любви так уничижительно?

– В самом деле? – на секунду Энтони замолчал. Губы его сжались в тонкую линию. – Какая ирония! Ведь, говоря по правде, я ужасно боюсь любви. Она пугает меня до чертиков. Именно поэтому я никогда не позволял себе впасть в подобное состояние.

И это человек, который ходит по земле так, будто владеет ею, владеет целиком. Дафна даже представить себе не могла, чтобы он чего-либо боялся.

– Почему любовь вас пугает?

– Прошу прощения за мой язык, – отводя взгляд, сказал Энтони. – Мужчине не подобает выражаться в присутствии женщины. – Он продолжил закреплять её локоны. – Прошу меня извинить. Подобного рода разговоры всегда пробуждают во мне самое худшее.

– Вы не ответили на мой вопрос. Почему вы боитесь любви?

– Уж вы-то должны знать ответ, – бросился в атаку Энтони, выдергивая из руки Дафны шпильку и пристраивая её на место. – Любовь пугает и вас тоже.

– Это не так.

– О, именно так.

– Не будьте смешным. Я не боюсь любви.

– Правда? – Энтони опустил руку и ухватил собеседницу за подбородок. Подняв её лицо, он вынудил Дафну посмотреть ему в глаза. – Почему же вы, не снимая, носите фартук, всегда в очках, предпочитаете цвета, унылее которых не вообразить, а волосы укладываете в самую неприглядную из созданных женщинами прическу? Вы же прячетесь.

Дафна поняла, что Энтони, весьма ловко переведя разговор на неё саму, вынуждает её теперь защищаться. Не раскрыв при этом ничего о себе. Не стоило ей задавать подобные вопросы!

Дёрнув головой, она вырвалась из его хватки и опустила взгляд на его безупречно повязанный галстук.

– Я человек здравомыслящий и одеваюсь сообразно выполняемой работе.

– Как удобно для того, кто хочет затеряться и стать незаметным.

Как букашка на веточке.

Мысленно повторив эти слова, Дафна ощутила, словно бы её ударили под дых. Она вспомнила все те случаи, когда из-за своей влюбленности ей приходилось уходить в себя, прятаться. Вспомнила, как боялась своих чувств, боялась того, что Энтони непременно посмеётся над нею. Вспомнила, как из-за этого сгустка противоречивых эмоций она делала всё, чтобы стать невидимкой. Впрочем, именно так она вела себя всю жизнь. Ведь её всегда ждал отъезд, ждали новые раскопки, новые знакомые – и очередные прощания.

Неудивительно, что слова Энтони ранили её столь больно. Пусть они были чрезмерно жестоки, но при этом не лишены истины. Однако она скорее умрёт, чем признается ему в подобном.

– Я не боюсь любви, – солгала Дафна. – Иначе я, определенно, не стала бы рассматривать идею о замужестве.

Энтони не ответил и даже не взглянул на неё. Он стоял так близко, что даже без очков она видела каждую черточку его лица. Его брови были сдвинуты, глаза сосредоточенно прищурены, словно дело, которым он занимался, было для него жизненно важным. Темные верхние и нижние ресницы почти касались друг друга.

Воткнув последнюю шпильку, Энтони опустил руки. Когда он отошел, чтобы оглядеть творение рук своих, Дафна неожиданно почувствовала себя болезненно уязвимой. Сливаться с обоями много безопаснее, чем быть заметной.

Губы Энтони сжались. Если он скажет что-нибудь гадкое – одно единственное замечание! – их сделке конец. Его музей, ёе будущее – пускай идут к дьяволу.

– Гораздо лучше, мисс Уэйд. – Он замолчал и сделал глубокий вдох. – Вы выглядите… очень красиво.

Было что-то в его словах – или, быть может, в том, как нерешительно они прозвучали – что пробилось сквозь защитные барьеры Дафны. Ей страстно захотелось поверить, что Энтони хотел сказать нечто большее. Но она не станет снова себя обманывать, думая, что он её действительно ценит.

– Два комплимента за один вечер? Я поражена вашей внезапной склонностью к лести.

– Я никогда не льщу, лишь честно выражаю свое мнение. – Энтони вытащил очки из кармана и протянул их Дафне. – Если вы действительно хотите найти мужа, мисс Уэйд, прекратите скрывать свои достоинства. Тогда мы увидим, действительно ли вы стремитесь к замужеству.

Дафна взяла очки, и едва она это сделала, как Энтони шагнул назад.

– Однако мы совсем позабыли о нашем уроке.

Танцевать с ним сейчас, когда она в таких расстроенных чувствах? Невозможно! Она вся была словно бы обнажена и болезненно ранима – из-за его прикосновений, слов, того, сколь верно он озвучил её самые потаённые страхи.

– Вероятно, нам лучше перенести урок на завтрашний вечер, – предложила Дафна.

К её удивлению, он согласился.

– Конечно, – Энтони отступил ещё на один шаг, поклонился и развернулся, собираясь уйти. – Утром я бы хотел встретиться с вами, – обронил он через плечо, – и начать осмотр тех предметов, которые вы приготовили для отправки в Лондон. Пожалуйста, будьте в антике в десять.

Всё ещё ощущая прикосновение его пальцев к шее, Дафна не отрываясь смотрела ему в спину. Энтони был уже на полпути к двери, когда его слова дошли до её сознания.

– Завтра четверг, ваша светлость, – окликнула она его. – Мой выходной, если вы не забыли наш уговор.

– Забыл. – Помедлив в дверях, он обернулся и посмотрел на Дафну: – Встретимся в пятницу. Желаю приятного времяпровождения, мисс Уэйд.

С этими словами он вышел.

Ошеломленно глядя на пустой дверной проем, Дафна осталась стоять на месте. Что за непредсказуемый человек! То она не заметнее букашки, то у нее красивые глаза. Едва она начинала его ненавидеть, как он тут же делал что-то хорошее; а как только на смену неприязни приходила симпатия – Энтони вытворял нечто такое, что заставляло вспомнить все те причины, по которым следовало бы его ненавидеть.

Подняв руку, Дафна коснулась шеи, где всё ещё ощущалось покалывание от его прикосновения. В это мгновение ей пришлось взглянуть правде в глаза – её уже не волновало, как Энтони к ней относится, но и найти в своём сердце ненависти к нему она не могла.

Глава 13

За те шесть месяцев, что Дафна провела в Тремор-холле, ей редко выпадала возможность исследовать дом и его окрестности или даже просто отправиться в деревню. Конечно, каждое воскресенье, в свой выходной день, она вместе с четой Беннингтонов ездила в Вичвуд на утреннюю службу, но, не желая отвлекаться от своей работы, так и не смогла улучить минутку, чтобы посетить деревенские магазинчики или оценить красоту герцогского имения.

Теперь, когда к воскресеньям прибавились еще и четверги, Дафна решила прогуляться до Вичвуда и уделить немного времени покупкам. Ей хотелось хоть на один шаг приблизиться к заветному «меньше работай, больше отдыхай» и потратить небольшую сумму из тех тридцати двух фунтов, что она заработала.

Дафна шла в деревню спокойно и неторопливо, наслаждаясь чарующей красотой коттеджей с соломенными крышами, любуясь старыми дубами и восхитительными золотыми и багряными красками осени.

Она не могла не сравнивать гэмпширские пейзажи с финиковыми пальмами Северной Африки, красными скалами Петры или холмами Крита, покрытыми зеленью розмарина и бело-розовым ковром бадьяна. Каждая страна была по-своему живописна, но английская сельская местность казалась Дафне прекраснее всех уголков мира, где ей доводилось жить прежде. Она сомневалась, что когда-нибудь устанет от здешней погоды. Но даже если это вдруг случится, достаточно будет вспомнить о песчаных бурях Месопотамии, и английский дождь вновь покажется замечательным.

Мысли о дожде воскресили в памяти прошлую ночь. Лицо Энтони. Дафна поняла, что он посмотрел на нее другими глазами, увидел в ней женщину. Она вспомнила ощущение от прикосновения его пальцев, его слова о том, что женские волосы могут стать для мужчины наваждением. Тело её тотчас же охватил знакомый обжигающе-болезненный голод, что снедал Дафну в те времена, когда она, страдая от любви, сквозь окуляр подзорной трубы разглядывала обнаженную грудь Энтони Кортленда. Но она не винила себя за это. В конце концов, это невероятное ощущение, когда красивый мужчина, которого ты когда-то боготворила, наконец замечает тебя. Даже если уже слишком поздно и это ничего не значит.

Возможно, герцог действительно верил, что у неё удивительные глаза. Возможно, он понял, что Дафна – живой человек, а не машина. Но она знала, что Энтони гораздо больше волнует музей, чем она сама. Так что она решительно прогнала мысли о нём и ускорила шаг.

Неторопливо прогуливаясь по Хай-стрит – главной улице Вичвуда, по обеим сторонам которой тянулись магазины, – Дафна довольствовалась разглядыванием витрин, но, оказавшись у магазина на углу, поняла, что на сей раз не сможет пройти мимо. Она смотрела на прекрасные наряды, выставленные за стеклом мастерской миссис Эйвери «Пошив одежды», чтобы искушать проходящих рядом молодых леди, и сама поддавалась искушению одного из них. Нежно-розового шелка, искусно отделанное по подолу узором из бисера кремового и темно-розового цветов, с декольте, которое едва прикрывало плечи, платье, казалось, скорее соскользнет вниз, нежели останется на своей владелице. Рукава, украшенные бисером более темного оттенка, выглядели нелепыми шелковыми буфами. Рядом, в дополнение к платью, красовалась пара расшитых шелковых туфелек. Дафна никогда не видела ничего более женственного, милого и непрактичного.

Она прикоснулась к стеклу, разглядывая прекрасное видение, и страстное желание стать хозяйкой этой красоты охватило её. Раньше она не интересовалась туалетами, ведь польза от розового шелка в песках пустынь Марокко или Петры невелика, и практичная бережливая натура Дафны никогда бы не позволила ей оправдать покупку вечернего наряда, особенно такого легкомысленного, как этот. Но сейчас её жизнь изменилась. Она больше не в пустыне.

Дафна представила, что ощутит, надев такое платье, и, не дав себе времени передумать, толкнула дверь и вошла в магазин.

Когда она переступила порог, зазвенел крошечный колокольчик, и пять или шесть женщин подняли на неё глаза. Она улыбнулась, приветствуя всех сразу, и повернулась, чтобы получше рассмотреть платье.

И в ту же секунду поняла, что пропала. Дафна хотела это платье, и её не волновало, даже если придется потратить на него всё до последнего шиллинга. Размер казался подходящим, но даже если выяснится, что платье мало или наоборот велико, она просто попросит сшить точно такое же.

Колокольчик звякнул снова, и в дверях магазина появилась миссис Беннингтон. Она тотчас же направилась к Дафне.

– Моя дорогая мисс Уэйд, вы не слышали, как я вас звала? Я заметила вас ещё в начале Хай-стрит. Не знала, что вы собираетесь сегодня в деревню. Почему вы не сказали мне об этом за завтраком?

– Я ещё не знала, что стану делать. А когда определись, вы с мистером Беннингоном уже ушли.

– Что ж, просто чудесно, что я вас увидела. Герцог был сегодня так добр, что позволил нам с мистером Беннингтоном воспользоваться одним из своих экипажей. Вы сможете вернуться с нами. – Пожилая женщина ласково похлопала Дафну по руке: – Я рада, что вы стали чаще выходить, моя дорогая. Ей-богу, поездка в Эндерби вас взбодрит. А то вы столько времени проводите в этом грязном домике – как мистер Беннингтон его называет? – что кажется, будто это не обычное здание, а ловушка какая-то.

– В антике.

– Да-да, антика. Такое странное название.

– Добрый день, миссис Беннингтон, – воспользовавшись паузой в разговоре, к ним присоединилась еще одна собеседница.

Дафна и миссис Беннингтон повернулись и увидели рыжеволосую юную девушку лет семнадцати, стоявшую неподалеку.

– Мисс Элизабет, как приятно вас видеть. Надеюсь, у вас всё хорошо?

– У неё всегда всё хорошо, мэм, – подойдя к ним, сказала девушка чуть постарше. – Как обычно, витает в облаках.

– Не больше тебя, – парировала мисс Элизабет, затем выразительно посмотрела на миссис Беннингтон и перевела взгляд на Дафну.

Пожилая дама досадливо вскрикнула:

– О, вы разве не знакомы? Какое упущение с моей стороны! Мисс Уэйд, это мисс Энн Фицхью, – она указала на девушку постарше. – И мисс Элизабет Фицхью. Мои дорогие юные леди, позвольте представить вас мисс Уэйд.

Сестры Фицхью присели в реверансе.

– Очень приятно с вами познакомиться, – сказала мисс Элизабет. – Не понимаю, почему миссис Бэннингтон не познакомила нас после одной из воскресных служб.

– Я бы познакомила, – заверила со смехом пожилая дама, – но мисс Уэйд убегает прежде, чем мне выпадает подобная возможность.

Все три леди посмотрели на Дафну с таким любопытством, что она почувствовала себя обязанной объясниться.

– Мистер Беннингтон находит так много артефактов, что оставшуюся часть воскресенья мне приходится трудиться изо всех сил, чтобы успеть их все зарисовать.

– Живи я в Тремор-холле, тоже бы нашла причину, почему мне не следует покидать поместье, – призналась Энн. – Вдруг сам герцог, проходя мимо, удостоит меня беседой.

– Если он и правда заговорит с тобой, – перебила её сестра, – уверена, ты тотчас же грохнешься в обморок.

– Я никогда не сделаю ничего столь унизительного.

– Конечно, сделаешь, – смеясь, ответила Элизабет.

– Не сделаю!

– Достаточно, мои милые, – вмешался незнакомый голос. Повернувшись, Дафна увидела, что к их небольшой компании приближается еще одна незнакомка. – Не ссорьтесь.

Когда заговорившая леди встала между сестрами Фицхью, Дафна поняла, что эта привлекательная дама, с лицом, на котором время почти не оставило следов, – их матушка. Её рыжие волосы были чуть темнее волос Элизабет и совсем не знали седины.

После того, как её представили Дафне, леди Фицхью сказала:

– Очень приятно с вами познакомиться, мисс Уэйд. Мой муж отзывается о вас самым лучшим образом.

– Сэр Эдвард очень любезен.

– Он страстно увлечён античностью, о чём вы, наверняка, хорошо знаете. Уверена, он читал все труды вашего отца, ведь он преклоняется перед сэром Генри.

– Папа говорит, вы очень хорошо рисуете, – вставила Элизабет. – Знаете и латынь, и греческий, и побывали в самых разных диких и глухих местах. Вы были в Абиссинии? Это там же, где и Нил, верно?

– Да, – улыбаясь, ответила Дафна. – Вы правы. И да, я была там.

– Вы должны прийти к нам на чай в воскресенье и рассказать обо всех этих местах. Мы ведь о них ничего не знаем. Мы с Энни не очень-то любим учиться. Батюшка думает, что всему виной наше легкомыслие, и именно поэтому он так восхищается вами, мисс Уэйд. Он говорит, вы благоразумный человек. – Элизабет рассмеялась и весело добавила: – Батюшка считает, что похвалы выше быть не может.

– Моя дочь склонна скоропалительно приглашать людей, даже не задумываясь, что у гостя уже могут быть другие планы. Но мы в любом случае будем счастливы принять вас у себя, мисс Уэйд. В любое время, – вставила леди Фицхью.

– О, – воскликнула Элизабет, – и правда. Я не подумала, что воскресения у вас заняты. Вам придётся спрашивать у герцога разрешение прийти. Уверена, это будет непросто, ведь его светлость немного пугает. Но на то он и герцог, он должен быть таким.

– Вовсе нет, мисс Элизабет! – возразила миссис Беннингтон. – Может быть, иногда и создается такое впечатление, но стоит только поговорить с ним, как понимаешь, что герцог весьма любезен. Арендаторы считают его хорошим и справедливым хозяином, а мистер Беннингтон самого высокого о нём мнения. Вот, например, две недели назад герцог пригласил нас с мистером Беннингтоном и мисс Уэйд отобедать с ним и был сама простота и дружелюбие. Верно, мисс Уэйд?

– Всё так, – подтвердила Дафна. И мысленно добавила: – «И слишком очаровательным, чтобы я могла быть спокойна». – Спрашивать разрешения нет нужды, леди Фицхью. Благодарю за приглашение, я с удовольствием приду.

– Превосходно. Эдвард полагает вас милой, уравновешенной молодой леди. Клянусь, моим дочерям ваше благотворное влияние просто необходимо!

– Я надеюсь, что будет иначе, – возразила Дафна. – Как мне недавно сказали, я слишком серьезна и разумна. Скорее ваши дочери повлияют на меня благотворно.

– Тогда решено, – объявила Энн. – Вы должны прийти к нам на чай и рассказать о герцоге Треморе всё.

– О, да, – воскликнула Элизабет. – Разговор о нём куда интереснее разговора об Абиссинии! Мы, конечно же, видели его светлость, но батюшка такой зануда! Отправляясь в Тремор-холл, он никогда не берет нас с собой. И от вас, миссис Беннингтон, не дождешься помощи – вы нам ничего не рассказываете.

– Я ничего и не знаю, – уверила та. – Мы с его светлостью почти не встречаемся. Наши комнаты находятся далеко от семейной части дома. Герцог очень скрытный, и даже мистер Беннингтон мало чем со мной делится.

– И наш батюшка тоже! Боюсь, мисс Уэйд, нам придётся обратиться за рассказами к вам, ведь вы, несомненно, знаете о герцоге больше нас. Конечно, мы, как и все в округе, бываем на ежегодном празднике в поместье и встречаем его светлость там. Иногда мельком видим его в парке, когда он скачет на своей огромной черной лошади. Герцог не устраивает приёмы и балы, не посещает местные ассамблеи. О, как бы я хотела, чтобы он не пренебрегал нашими собраниями! Тогда он, возможно, даже попросил бы меня о танце. Это было бы восхитительно!

– Ты бы тогда упала в обморок, – вставила Энн, – и поставила всех нас в неловкое положение.

– Всё, Энн, довольно праздной болтовни, – вмешалась леди Фицхью. – Мы пришли сюда не просто так и уж точно не затем, чтобы ты предавалась своим восторженным мечтам о его светлости. Нам нужно подогнать твое новое платье. Мисс Уэйд, мы с нетерпение ждем встречи с вами в воскресенье. И с вами тоже, миссис Бэннингтон.

Когда леди Фицхью и её старшая дочь отошли, помощница модистки спросила оставшихся трех леди, чем заведение миссис Эйвери может быть им полезным.

– В этом месяце я уже потратила все свои карманные деньги и не могу ничего приобрести, – покачала головой Элизабет.

– А мне ничего не нужно, – сказала миссис Беннингтон. – Я зашла, поскольку заметила здесь мисс Уэйд.

– Тогда нам остаётся только надеяться, что вы что-нибудь купите, мисс Уэйд, – сказала Элизабет, – ведь мы с миссис Беннингтон всего лишь зрители.

– Я хочу это, – Дафна указала на фантазию из розового шелка в витрине.

– О, да! – воскликнула Элизабет. – Этот цвет вам очень подойдет. Вы будете выглядеть чудесно. И платье, кажется, вашего размера. Если миссис Эйвери успеет подогнать его по вашей мерке к субботе, вы сможете надеть его на ассамблею.

– О, мисс Уэйд оно пригодится для вечеров намного более интересных, чем наши скромные собрания в Вичвуде, – возразила миссис Беннингтон. Она чуть отодвинулась, чтобы её дородная фигура не мешала помощнице миссис Эйвери снять платье с витрины. – Мисс Уэйд скоро отправится в Чизвик и проведёт там зиму с леди Хэммонд. И сезон в Лондоне тоже.

– Лондон! – вскричала Элизабет. – Вот это совпадение! Мы тоже едем в город. Уезжаем сразу после сочельника. У папы там дела, и мы останемся на весь сезон.

– Я уеду раньше, – ответила Дафна. – Двадцать первое декабря – мой последний день в Тремор-холле. Потом сразу же к леди Хэммонд.

При этих словах Дафна испытала странную щемящую боль, похожую на тоску по дому. Она постаралась тотчас же подавить это чувство. Тремор-холл не её дом.

– О, должно быть, это восхитительно – быть компаньонкой сестры герцога! – восторженно сказала Элизабет. – Мне бы это понравилось.

– Не компаньонкой, дорогая, – поправила миссис Беннингтон. – Мисс Уэйд – подруга леди Хэммонд.

– Это еще лучше! Осмелюсь вас там навестить, мисс Уэйд. Я однажды видела виконтессу – в Брайтоне, когда батюшка отвёз нас на выходные на море. Она очень красивая, верно? Поскольку вы её подруга, то будете общаться с самыми важными людьми в свете!

– Вы правы. И я немного этим напугана, – призналась Дафна. – Я не очень много времени провела в обществе.

– Как и я, но мы не дадим себя запугать, мисс Уэйд, и смело встретим сезон. Вы представите меня всем своим напыщенным друзьям. – Озорная улыбка осветила лицо Элизабет: – А если же мы выставим себя в глупом свете, то утешим друг друга.

– Ерунда! – отрезала миссис Беннингтон. – У вас обеих всё сложится просто замечательно!

В этот момент Дафна заметила, что помощница модистки терпеливо ждет с розовым платьем в руках, и сказала:

– Прошу прощения, но я не могу больше ждать ни минуты. Мне просто необходимо примерить это платье.

Она оставила своих собеседниц и прошла за помощницей миссис Эйвери в комнату для примерок. Когда она последний раз так сильно волновалась из-за столь пустячного дела? Даже и не вспомнить.

Едва расшитый край юбки скрыл её лодыжки, как Дафна поняла, что не ошиблась. Модистка начала застёгивать платье на спине, а она всё смотрела и смотрела на себя в зеркале. На неё вдруг нахлынуло какое-то невероятное пьянящее чувство, от которого она ощутила себя самой прекрасной женщиной в мире. Помощница начала подкалывать те места, где платье нуждалось в подгонке, а Дафна никак не могла отвести взгляд от своего отражения. На этот раз её глазам предстала не простая, невзрачная девушка в очках, которую так легко не заметить. Нет, эта девушка была прекрасна. Она чувствовала это глубоко внутри. Как пенное облако нежно-розового шелка могло всего за одно мгновение сотворить подобное невообразимо-странное чудо? Загадка. Но Дафне неважен был ответ.

Нетерпеливый стук в дверь ворвался в её мысли.

– Подошло? – спросила Элизабет. – Скорее покажитесь!

Дафна, как была, без туфель, подошла к двери. Реакция Элизабет превзошла все её надежды и мечты.

– Выглядите восхитительно! – воскликнула девушка, входя в небольшую комнатку и закрывая за собой дверь. – Я знала, что вам подойдёт и цвет, и фасон. Вы же его купите?

– О, да.

– Вам действительно очень хорошо в этом платье, мисс, – сказала помощница, подходя к Дафне сзади и убирая ещё немного ткани в талии. – Лиф чуть туговат, его нужно расставить, а в талии наоборот слишком свободно, но всего лишь парочка небольших подгонок, и платье будет сидеть так, будто шилось именно для вас.

В этот момент кто-то окликнул Элизабет по имени. Она выглянула в главный зал, после чего снова закрыла дверь.

– Это Энн. Полагаю, они с матушкой готовы возвращаться домой. Мне пора. – Элизабет порывисто схватила Дафну за руки и сжала их: – Не могу дождаться, когда вы придёте на чай и расскажете нам об Абиссинии и обо всех местах, где побывали. Но, главное, вы просто обязаны рассказать нам о герцоге. Он так красив и высок! Словно сказочный принц. А герцог – это ведь почти принц и есть?

Не дав собеседнице ответить, юная мисс Фицхью выскользнула из комнаты и бросилась к сестре. Выглянув в зал, Дафна увидела, что её новообретённая подруга идёт к выходу.

– Когда-то и я думала, что он сказочный принц, – прошептала Дафна. – Но если хорошенько приглядеться – всего лишь человек.

Отступив, она закрыла дверь. Помощница начала было расстёгивать крючки на спине, но Дафна остановила её:

– Нет, нет, подождите. Я хочу еще немного полюбоваться платьем.

Модистка встретилась с ней глазами в зеркале, понимающе улыбнулась и отошла. А Дафна вновь смотрела на своё отражение и вновь испытывала то пьянящее чувство восторга, которое будоражило и кружило голову не хуже шампанского.

Здесь, сейчас – Дафна чувствовала себя самой прекрасной девушкой в мире. Что оказалось куда как восхитительней, чем мечтать о сказочном принце. Она обняла себя и расплылась в счастливой улыбке. Красивое платье – это так чудесно!

Глава 14

Некоторые лорды полагали, что уже один лишь титул делает их джентльменами. Энтони, однако, всегда считал, что истинного джентльмена определяет не только появление на свет в семье благородных родителей, но еще и честь. Он предложил мисс Уэйд поработать на раскопках ещё некоторое время, а в обмен пообещал научить её танцевать, заверив, что выполнит свои обязательства полностью. И, несмотря на то, что мисс Уэйд несла в себе серьёзную угрозу его чести, Энтони был твёрдо намерен сдержать своё слово.

Тогда, в детской, он объяснил – и себе, и Дафне – своё желание снять с неё фартук тем, что тот чертовски уродлив. Неприглядная правда же состояла в том, что Энтони хотел снова увидеть её без глупой тряпки. Хотел насладиться формами, которые, как выяснилось в тот дождливый день, скрывались под этой плотной тканевой бронёй.

В одном Энтони не ошибся. Дафна носила фартук словно защищающие её латы. И если вспомнить её фигуру – не без оснований. Прошлым вечером, когда они стояли так близко друг к другу, и он касался девичьих волос, потребовалась вся его сила воли, чтобы не дать рукам опуститься туда, куда не следовало. Первый урок танцев для Дафны, а её учитель мечтал о самом древнем танце в мире.

Сегодня утром, пока Энтони совершал свой ежедневный осмотр поместья, одна лишь мысль о вчерашнем вечере заставляла его пылать от желания.

Около озера герцог остановил Непокорного, своего жеребца. Сопровождавший хозяина грум замер на почтительном расстоянии.

Стоял чудесный день, неожиданно теплый и приятный; листва каштанов, вязов и дубов уже радовала глаз багряными красками осени, но Энтони ничего этого не замечал. Когда Непокорный начал пить, он закрыл глаза и позволил себе предаться безобидным фантазиям, в которых главную роль играли длинные, прекрасной формы ноги.

Открыв наконец глаза, Тремор увидел, что конь его утолил жажду. Он потянул за повод, желая повернуть Непокорного и направиться к дому одного из арендаторов, но бросил взгляд над водой, и что-то в павильоне на покрытом зеленью холме на противоположном берегу привлекло его внимание. Энтони остановился.

Перед павильоном, в тени огромного каштана сидела та, что занимала его мысли всё сегодняшнее утро. Она расположилась на одеяле; с одной стороны от неё стояла большая корзинка для пикника, с другой лежала сброшенная соломенная шляпка.

Взмахом руки велев груму следовать за собой, Энтони пустил Непокорного лёгким галопом и, объехав озеро, поднялся на холм.

Как и другие сооружения, украшавшие поместье, павильон придумал Умелый Браун (1) пятьдесят лет назад для тогдашнего герцога Тремора – девятого, – дедушки Энтони. Постройке дали громкое имя храма Апполона, но на самом же деле это был небольшой круглый павильон из известняка, с куполом, копиями римских статуй, окружённый декоративными колоннами.

Заслышав его приближения, мисс Уэйд подняла голову.

– Какое чудесное место! – воскликнула она, когда всадники, остановившись от неё в десяти метрах, спешились.

– Жди там, – передав поводья груму, велел Энтони и направился к Дафне. – Благодарю за лестные слова. – Остановившись у расстеленного одеяла, он отвесил легкий поклон, сцепил руки за спиной и искоса посмотрел на лежащий у мисс Уэйд на коленях альбом для зарисовок. Его глазам предстал незаконченный рисунок углём: озеро, сады, фонтаны, а вдалеке – Тремор-холл. – Вижу, вы решили запечатлеть окрестности.

– Разве можно удержаться? – Дафна указала на корзину. – У меня также пикник. Не хотите присоединиться? – Она убрала шляпку, чтобы Энтони мог сесть рядом. – Кухарка очень щедро поделись со мной запасами из ваших кладовых. Мне одной столько не съесть.

Энтони остался стоять.

– Вы уверены, что желаете этого? Ведь, – добавил он негромко, – я вам не нравлюсь. Не забыли?

– Если вы всё ещё ждёте извинений, то можете уходить, – дерзко ответила Дафна. – Но если же готовы вести себя вежливо, можете остаться.

– Благодарю. – Энтони поклонился. – Я приложу все усилия, чтобы продемонстрировать свойственное мне обаяние.

Во взгляде Дафны появилось сомнение.

– Не уверена, что этого будет достаточно, ваша светлость.

Энтони расхохотался. Но едва его собеседница, освобождая место на одеяле, передвинулась, как весёлое настроение герцога исчезло. От движения подол платья Дафны задрался, открывая взглядам её голые ступни. И хотя это были весьма милые ступни, мысленно Энтони устремился выше – к изящным лодыжкам, округлым икрам и гладким, упругим бедрам.

– Вы хорошо себя чувствуете? – глядя на него широко распахнутыми, немного удивлёнными глазами, спросила Дафна.

Хорошо ли он себя чувствует? Нет, чёрт возьми! Он сам себя сводит с ума.

Энтони глубоко вздохнул. Такое чувство, словно он пытается самостоятельно выбраться из зыбучих песков.

– Разумеется, – ответил он и быстро, прежде чем мисс Уэйд заметила бы нечто, находящееся на уровне её глаз, сел на одеяло. Слава Богу, она смотрела ему в лицо и всё обошлось! – Благодарю за беспокойство, я в отличном здравии.

Сняв сюртук, Энтони со всей возможной небрежностью кинул его на колени и вытянул ноги. Затем ослабил галстук и откинулся назад. В этот момент он заметил коричневые кожаные ботинки Дафны, аккуратно поставленные на уголок одеяла. В каждом лежал белый скатанный чулок. Не в силах отвести от них взгляда, Тремор отчаянно пытался придумать, что же сказать. И нашёл единственный способ сбежать от собственной похоти – начал дразнить мисс Уэйд.

– Так вот как вы решили провести свой выходной, – с притворным разочарованием обронил он. – Вы отвергли моё общество, и ради чего? Пикника и рисования день напролёт?

– Именно так, – с фальшивым намеком на извинение и в тон делано оскорбленной манере герцога подтвердила Дафна. – Но ведь вы бы заставили меня работать.

– А вы предпочитаете тратить время на такие легкомысленные занятия, как пикники и рисование?

– И даже хуже того, – мрачно сообщила она. – Утром я пошла в деревню за небольшими покупками – мылом с запахом гардении и коробкой шоколадных конфет.

– А я надеялся, что вы решитесь на покупку нового платья.

Дафна придвинулась к нему, словно желая поделиться секретом.

– Платье я тоже купила.

Удивлённый, Энтони посмотрел на её хлопковую юбку мышиного цвета. Однако мысли его тотчас же вернулись к её ногам, и он перевёл взгляд на раскинувшиеся перед ним сады и озеро.

– Если вы купили новое платье, то почему же не носите его?

Дафна ткнула его карандашом в плечо.

– Я купила бальное платье! – воскликнула она, смеясь. – И не смейте подшучивать над моими вещами.

– Бальное? Мисс Уэйд, каждая минута, проведённая с вами, преподносит сюрпризы. Какого цвета платье? Только не говорите, что коричневых оттенков! Если это так, я лично отправлюсь к миссис Эйвери и велю ей сшить для вас другое, тем самым навсегда погубив вашу репутацию.

– Нет, не коричневое. Розовое. Бледно-розовое. Шёлковое. – Дафна мечтательно вздохнула.

Энтони повернулся и увидел на её лице выражение чистейшего блаженства.

Подобно большинству мужчин, ему не дано было понять, как столь обычная вещь – простое платье – могла вызывать в дамах такую неудержимую радость. Но ему нравилось влияние нарядов на прекрасный пол, ведь если леди ощущает себя красивой, она такой и предстаёт глазам других. И, кажется, даже разумная и несклонная витать в облаках мисс Уэйд не устояла перед магией розового шёлкового туалета, подарившего ей ощущение собственной красоты. Впрочем, девушка, сидящая подле него теперь, была не той мисс Уэйд, которую он знал месяц назад.

– Вы меня успокоили, – глядя на Дафну, вновь склонившуюся над альбомом для зарисовок, Энтони заметил, как блестят на солнце её волосы, заплетённые в замысловатую косу. – Вижу, вы решили последовать моему совету.

– Совету?

– В отношении прически.

Дафна не подняла глаз, лишь застенчиво заправила прядь волос за ухо. Лёгкий румянец окрасил её щёки.

– Мне помогла Элла. Когда-то она была личной горничной.

– Элла?

– Третья горничная. Вы не знаете, как зовут ваших слуг?

Энтони покачал головой.

– Только старшую прислугу. Мне принадлежит семь поместий, и в большинстве из них я провожу не больше недели в году. Осматриваю их, встречаюсь с управляющими. Слуги есть в каждом доме, но не я нанимаю их. Этим занимаются дворецкие и экономки. Даже если захочу, я не смогу упомнить, как зовут всех и каждого. – Он удручённо посмотрел на Дафну. – Полагаю, сейчас вы начнёте корить меня, скажете, что мне следует знать имена всей прислуги.

– Может быть, и начну, – согласилась она и указала на грума, который замер в десяти метрах от них, ожидая, готовый исполнить любое повеление. – Вы знаете его имя?

– Нет, и не хочу знать, – ответил Энтони.

«Откуда это желание оправдаться? Как я пришёл к нему?», – гадал он.

– Это было бы неуместно. Человек моего положения разговаривает только с основными слугами; с другими же – только если без этого никак не обойтись. Он всего лишь грум.

– Он – человек.

– Только не для меня. Для меня он грум. Знай я его имя – да и вообще хоть что-нибудь о нём, – он стал бы для меня личностью, а это грозит сокращением пропасти между его положением в обществе и моим. Со временем я мог бы даже начать считать его другом.

– Что же в этом плохого?

– Дело не в том, плохо это или хорошо. Дело в том, что это неприемлемо.

– Какой удобный способ не подпускать к себе людей, – пробормотала Дафна и вернулась к своему рисунку. – Вы всегда можете отгородиться титулом.

– Не думаю, что вас должно заботить, как я обращаюсь со своими слугами.

– Нет, – бросила она в ответ, не поднимая глаз. – Это должно заботить вас.

– Мы снова ссоримся, мисс Уэйд? – Глубоко вздохнув, Энтони взъерошил волосы. – Кажется, в последнее время это наше любимое занятие. Почему так?

– Возможно, потому, что я больше не позволяю вам обращаться с собой как с прислугой, у которой даже имени нет.

– Я так делал?

Дафна внимательно посмотрела на него. Лицо её, подобно мраморным статуям за их спинами, ничего не выражало.

– Да, – подтвердила она и, склонив голову, вернулась к своему рисунку.

Глядя на её профиль, Энтони в очередной раз задался вопросом, что же скрывается за этой невозмутимостью. Неожиданно ему захотелось узнать, о чём мисс Уэйд думает, что чувствует. Она была загадкой, которую ему хотелось разгадать.

В эту секунду непослушный локон, который Дафна уже убирала за ухо, вновь высвободился, и Энтони, потянувшись, вернул его на прежнее место. Пальцами он почувствовал и твердую оправу её золотых очков, и бархатистую нежность ушка. Непроизвольно рука его двинулась дальше, вниз по шейке, к узкой бледно-желтой тесьме, которая украшала простой белый воротник её платья. Художница застыла каменным изваянием. Плавно пододвинувшись, Энтони обхватил рукой девичью шею сзади.

– Я не думаю о вас как о прислуге.

Дафна вздрогнула и резко отодвинулась в сторону.

– А что именно делают грумы? – спросила она, возвращаясь к безопасной теме слуг. Голос её звучал почти панически. – Боюсь, я очень мало знаю о лошадях. Я умелая наездница на верблюдах, но на лошади не сидела ни разу.

Он мог бы продолжить свои волнующие исследования, но решил позволить Дафне ускользнуть. Убрав руку, Энтони передвинулся на своё прежнее место на одеяле.

– Верблюды?

– Именно они, – кивнув несколько раз, Дафна покрепче сжала карандаш и продолжила рисовать. – Весьма непростые создания. Упрямые и своевольные. И они плюются.

– Не могу представить, чтобы какой-нибудь верблюд взял над вами вверх, мисс Уэйд. – Опустив глаза, Энтони посмотрел на девичьи ножки, выглядывающие из-под юбки, и почувствовал, как желание начинает вновь опасно разгораться в нём. – Насколько я припоминаю, мне ни разу не удалось сделать этого.

– Вот и хорошо, – чопорно обронила Дафна. – Предпочитаю, чтобы так и оставалось впредь.

– Да, уверен, что именно это вы и предпочитаете. – Энтони с трудом отвёл взгляд от пальчиков на её ногах. – Вы хотели бы научиться верховой езде?

Не глядя на него, Дафна продолжила рисовать.

– И сколько моего времени вы попросите в обмен на эти уроки?

Прямо сейчас он страстно хотел попросить не её время, а нечто намного более увлекательное и совсем не благородное.

– Месяц?

Покачав головой, Дафна рассмеялась.

– Благодарю, но нет.

– Однако проехаться по Роу считается модным, – небрежно обронил Энтони, надеясь заинтересовать её. И ему это удалось. Дафна подняла голову.

– Роу? Что это?

– Роттен-Роу – это песчаная дорожка в Гайд-парке, где с двенадцати и до двух дня катается весь свет.

– Роттен-Роу. Что за название (2)!

– Показаться там – превосходный способ привлечь внимание молодых джентльменов. Да и вообще конные прогулки – одна из многих возможностей для юных леди встретиться с перспективными кандидатами в мужья во время сезона. Сами видите, вам следует овладеть этим искусством.

Прижав карандаш к губам, Дафна задумалась. На лице её застыло настороженное выражение.

– Думаю, месяц – это не очень справедливо, – сказала она наконец. – Я ведь уже умею ездить на верблюдах.

– Я открыт для переговоров. Что вы полагаете справедливым?

– Как я уже говорила, верблюды – сложные создания. Уверена, одного дня уроков на выдрессированной лошади будет достаточно.

В голове у Энтони вспыхнул образ – мисс Уэйд на верблюде, и её ножки обтянуты брюками. Постаравшись забыть эту дразнящую картину, он заведомо предположил:

– Отправляясь в дорогу на верблюдах, вы сидели в дамском седле?

От этого уже нельзя было отмахнуться. Дафна медленно моргнула.

– О дамском седле я не подумала.

– Как я уже говорил, лгать вам я не стану. – Едва прозвучали эти слова, как Энтони должен был внутренне сознаться, что не все популярные в свете юные леди ездят верхом – то ли потому что не умеют, то ли потому что не любят. Но он не собирался рассказывать об этой незначительной детали Дафне. В конце концов, оправдывался он, умалчивание не есть ложь. – Без сомнения, дамское седло считается de rigueur (3) для юных леди.

– Ну хорошо. Два дополнительных дня моей работы в обмен на уроки езды в дамском седле.

– Два дня? Неделя.

Лавандово-голубые глаза слегка сузились.

– Два дня. До двадцать третьего декабря.

Энтони сделал вид, что раздумывает, но он знал, что выбора нет.

– Очень хорошо, – согласился он и, пересев на место напротив Дафны, вытянул ноги и указал на корзину для пикника. – Итак, собираетесь ли вы позволить мне попробовать этих ваших пикничных яств?

– Конечно.

Дафна отложила альбом и карандаш и подобрала под себя ноги, спрятав от его взгляда свои пальчики, что, вероятно, было только к лучшему. Поставив корзину перед собой, она открыла её и достала оттуда их обед: жареного цыпленка, яблоки, сыр, хлеб и масло. Опёршись на локти, Энтони наблюдал за ней.

– Никакого вина? – спросил он. – Мисс Уэйд, на пикнике должно быть вино.

– Необязательно, – Дафна достала из корзинки бутылку сидра и бокал. Сняв металлическую крышку, она вытащила пробку. – Если бы мы были на пикнике в Палестине, – наливая сидр в бокал, добавила она, – вина бы не было.

– И сидра тоже.

– Верно. – Она протянула ему полупустую бутылку.

Энтони, не отрываясь, смотрел на бутылку в её руке, но даже не пошевелился, чтобы взять её.

– Как жаль, что мы не там, – сказал он вдруг ни с того, ни с сего.

– Правда? Почему?

– Мне бы хотелось увидеть эту страну. Как и все другие места, где вы побывали, – Египет, Сирию, Марокко... – Простое перечисление этих названий пробудило в нём что-то, какую-то тоску, которая часто охватывала его, но которой Энтони никогда не позволял себе поддаваться. Неожиданно для себя самого у него вырвалось: – Господи, как же я вам завидую!

Дафна изумлённо уставилась на него. Казалось, она была так же, как и Энтони, поражена его признанием.

– Вы мне завидуете?

– Да, – Тремор сел прямо и взял бутылку. – Вы путешествовали верхом на верблюдах, жили в палатках на руинах римских городов, участвовали в раскопках по всему средиземноморскому побережью. Вели жизнь, полную романтики и приключений. И вам сложно поверить, что я могу завидовать всему этому?

– На самом деле, да, – сказала Дафна с лёгким смешком и обвела рукой окружавший их живописный пейзаж. – Вы герцог. У вас есть всё.

– Да, со стороны выглядит именно так, – отпив сидра, Энтони поставил бутылку на подстриженную траву. Вновь откинувшись назад, он принялся разглядывать возвышавшийся позади Дафны памятник праздности. – Но у вас есть то, чего я лишён. То, о чём я мечтаю больше всего на свете, ведь это единственное, чего у меня никогда не будет.

– Что же это?

– Свобода.

Пододвинув к себе буханку хлеба и потянувшись к корзинке за ножом, Дафна покачала головой. Она не понимала.

– У вас есть деньги и власть. Обладая ими, человек может делать что угодно.

– Может, и складывается такое впечатление, но это неправда. У меня могут быть средства, позволяющие делать всё, что я захочу, но нет возможности.

– Я не понимаю.

Энтони встретился с ней взглядом.

– Когда мне было двенадцать, умер мой отец. Я стал герцогом Тремором. Моим опекуном был дядя, и вплоть до моего шестнадцатилетия формально выполнял обязанности герцога он. Но с самого дня смерти отца я упрочивал свою власть. Именно я принимал решения, именно я говорил дяде, как следует поступить. Не наоборот.

– В двенадцать лет? Но вы же были ребёнком.

– Я всегда знал, что герцогский титул перейдёт ко мне и что однажды от меня потребуют занять это место. Уже в двенадцать я был достаточно взрослым и понимал, что такое власть и положение и что они несут с собой. Вероятно, я мог бы пойти легкой дорогой и делать все те вещи, которые приносят удовольствие, – путешествовать, например. Но я знал, что забота о семейных владениях – смысл моей жизни, и чувствовал, что они заслуживают полного моего внимания. Моё большое путешествие так и не состоялось. Я вообще ни разу не покидал Англии. – Энтони криво улыбнулся. – Поэтому мне приходится путешествовать мысленно, с помощью книг. Ведь я никогда не увижу Рим, да и любой другой волшебный уголок мира.

– Но почему вы не хотите поехать сейчас? – нарезая хлеб, спросила Дафна. – Вы можете себе позволить отправиться куда угодно – куда только захотите! Несколько месяцев отсутствия определённо не столь страшны.

– Мне никак не удаётся найти времени. Герцогский титул несёт с собой невозможное количество забот, мисс Уэйд. Дела и обязанности нескончаемы и занимают все мои дни.

– И вы говорите, что я слишком серьёзна и разумна!

Кивком Энтони подтвердил её правоту.

– Возможно, мои слова предназначались не только вам, но и самому себе. Ведь раскопки в Тремор-холле – единственное удовольствие, которое я себе позволяю.

Дафна перестала резать хлеб.

– Теперь я понимаю, почему они так для вас важны, – тихо сказала она. – Раскопки – ваше большое путешествие.

– Верно.

Дафна отложила нарезанный хлеб, убрала оставшуюся половину буханки в корзинку и достала оттуда треугольник сыра.

– Каково это – быть герцогом? Расскажите, – начиная резать чеддер, попросила она.

– Это не романтическое приключение, – начал Энтони. – Иногда кажется, будто ты в тюрьме. А иногда – будто в раю. По большей же части это утомительное, ничем не примечательное, смертельно скучное занятие. Есть, конечно, и плюсы, которые скрашивают – богатство, власть, положение.

– И влияние. Только подумать, сколько всего хорошего вы можете сделать, используя своё состояние! Если бы вы знали, какую нищету я видела…

– Она была бы мне отвратительна, я бы злился, ибо бедность людей и безнадёжность их положения всегда злят меня. Однако не в моей власти действительно что-то поделать с этим. Даже если я потрачу на благотворительность всё своё состояние, мир будет всё так же полон бедняков. Как ни грустно это признавать.

– Да, – согласилась Дафна. – Полагаю, вы правы.

– Я делаю, что в моих силах. Благотворительные проекты – одна из основных моих забот. Политика, разумеется, тоже. И арендаторы. Ну и, конечно, постоянное внимание к моей персоне и ни на минуту не прекращающаяся борьба за то, чтобы моя жизнь не была у всех на устах.

– Сегодня утром в деревне я встретила супругу сэра Эдварда и его дочерей, и они говорили о вас с миссис Беннингтон. По их словам, вы очень закрытый человек.

Энтони весь внутренне напрягся. Скорее всего они всесторонне его обсудили. Болезнь и смерть его отца всегда были любимым предметом для сплетен и домыслов.

– Уверен, они сказали вам намного больше, мисс Уэйд.

– Только это, и в их словах не было ни злобы, ни враждебности, если вы этого опасаетесь.

Энтони невесело рассмеялся.

– Видимо, беседа ваша была короткой, – посмотрев на Дафну, он увидел, что она перестала резать сыр. Лицо её по обыкновению своему было серьёзно, и всё же он почувствовал осуждение в её молчании. Осуждение и лёгкую грусть. – Я не люблю сплетен, мисс Уэйд, – почему-то посчитал он необходимым объясниться. – Не люблю, когда обсуждают каждое моё действие, мою жизнь или жизнь моей семьи. Я иду на всё, чтобы давать как можно меньше пищи для слухов.

– А вы обвиняли меня в том, что я скрытная, загадочная и всё держу в себе. Похоже, что, несмотря на разницу в титулах и положении, мы не так уж сильно отличаемся, – сказала Дафна, и слова её прозвучали так, словно они удивили её саму.

– Верно, – согласился Энтони, столь же удивлённый. – Видимо, так оно и есть.

– Что же касается сплетен, то можете не волноваться. В них не было злого умысла. Сказали лишь, что вы очень красивый мужчина, хороший и заботливый землевладелец. Единственные критические замечания, которые прозвучали, исходили от дочерей лорда Фицхью. Замечаний было три: вы производите немного пугающее впечатление, устраиваете мало приёмов для местного дворянства и не посещаете ассамблеи в Вичвуде. Однако юные мисс Фицхью согласились, что если бы вы заговорили с ними во время их прогулок в парке Тремор-холла или пригласили их на танец на ассамблее, они бы тотчас же упали в обморок.

– Как же я рад, что могу заставить юных барышень упасть в обморок. Ещё одна из многочисленных обязанностей герцога.

– Вам не лестно их благоговение?

В спокойном тихом голосе прозвучал упрёк, и Энтони вновь захотелось оправдаться.

– Они же меня совсем не знают. Из-за моего титула, состояния и, возможно, внешности они считают мою жизнь сказкой, мечтой и думают, что хотели бы стать частью этой сказки.

Дафна прикусила губу, словно стремясь сдержать колкое замечание. Отведя взгляд, она заметила:

– Может быть, они и предаются мечтаниям, но разве это плохо?

Энтони был уверен, что она хотела сказать что-то другое. И он бы многое отдал, лишь бы узнать, от каких именно слов она удержалась. Он ждал продолжения, но его не последовало.

Глядя вдаль, на расстилавшиеся перед ним собственные владения в ярком осеннем уборе, Энтони заговорил сам:

– Вы правы. Не могу не признать этого. В их внимании нет ничего плохого, и мне и правда должно быть лестно. Следует помнить об этом.

– Верно, – повернув к нему голову, согласилась Дафна. – Следует.

Энтони насмешливо улыбнулся.

– Почему так выходит, мисс Уэйд, что в вашем обществе я никак не могу почувствовать себя тем надменным герцогом, каковым вы меня считаете? Скорее, даже наоборот, ибо едва ли не каждый раз вы ставите меня на место и не даёте мне зазнаться.

– Я и не знала, что мои слова так на вас влияют.

– Влияют, ведь ваше мнение в последнее время стало для меня очень важным. Прошу, не воспринимайте моё прохладное отношение к вниманию дочерей сэра Эдварда как доказательство моей бесчувственности. Иногда герцогский титул становится тяжёлой ношей. Как дочери рыцаря обе мисс Фицхью даже представить себе не могут, насколько трудно нести этот груз.

– Я понимаю, о чём вы говорите, – опустив глаза на нож в своей руке, сказала Дафна. – Но кто-то может считать жизнь герцога полной всевозможных удовольствий и приятностей.

– Уверяю вас, я не считаю своё положение само собой разумеющимся и понимаю, что благодаря удаче рождения я получил возможность наслаждаться всеми благами мира. Я ценю это.

– Я говорю не только об этом, – неожиданно страстно сказала Дафна. – У вас есть собственное место в этом мире, ваша светлость, и вы его знаете. Это очень важно.

Несмотря на всплеск чувств, Дафна сидела совершенно неподвижно. Энтони был поражён. Раньше он полагал, что её невозмутимость говорит о неспособности глубоко чувствовать. Сейчас же, после почти месяца более внимательного изучения своего реставратора, он понимал, что вернее обратное. Опустив глаза, он увидел, что Дафна с такой силой стиснула нож, что костяшки её пальцев побелели. В ней кипела страсть. Просто она была внутри, не на поверхности.

– Вы даже представить себе не можете, каково это – знать, что ты не принадлежишь никому и ничему, – продолжила Дафна странно напряжённым голосом. – Не иметь корней, которые привязывали бы тебя к определённому месту и давали бы цель в жизни. Вам не следует мне завидовать. Это я вам завидую.

– Нет ничего удивительного в чувстве, будто у тебя нет корней, когда не имеешь собственного дома. – Энтони заметил, что рука Дафны начала дрожать, и он приподнял её голову за подбородок. Он хотел увидеть её глаза, пусть и через стёкла очков. – Когда-нибудь вы найдёте своё место, мисс Уэйд. Со временем это удаётся всем.

– Надеюсь, ваша светлость.

В эту секунду Энтони скользнул подушечками пальцев по нижней губе Дафны.

– Скажите, – вырвалось у него невольно, – как, проведя почти всю жизнь в пустыне, вы смогли сохранить кожу нежной, как бархат?

– Я… – начала было Дафна – пальцами он ощутил движение её губ, – но остановилась. Сделала глубокий вдох, выдохнула, облачком дыхания овеяв его руку. – Я всегда работала под навесом.

– В самом деле? – Пальцами Энтони очертил контур её рта. Какие невозможно мягкие губы!

– Именно так. К тому же я почти всегда носила шляпу и вуаль.

Потрясающее самообладание у его реставратора. Лишь по тому, как слегка, едва заметно дрогнул её подбородок, Энтони понял, что его действия хоть чуть-чуть да волнуют Дафну. Какая страсть скрывается под этим спокойным фасадом! Что будет, если этой страсти когда-нибудь позволят вырваться?

– Знаете, – поглаживая девичий подбородок, принялся размышлять он, – а ведь почти никто не зовёт меня по имени. Или ваша светлость, или Тремор. Лишь Виола называет меня Энтони. Герцогский титул держит всех на расстоянии, даже моих друзей – а тех, кому я доверяю и зову друзьями, очень мало. Но даже они не обращаются ко мне по имени. – Энтони потрогал крошечную родинку у Дафны на подбородке. Та в ответ подняла было руку, будто бы желая оттолкнуть его, но, поколебавшись, не стала этого делать и рука её так и замерла в воздухе.

«Что может заставить её расслабиться, отказаться от своих защитных барьеров?», – гадал Энтони. Он всегда гордился собственным умением владеть собой, но мисс Уэйд… она превзошла его.

– Если бы мы были друзьями, мисс Уэйд, вы бы стали называть меня по имени?

Она отвернулась.

– Думаю, это было бы неподобающе. Я бы… я бы предпочла не делать этого.

Энтони пододвинулся. Если он её поцелует, кто знает, что будет? Может быть, плотина, сдерживающая её чувства, будет прорвана, внутри неё что-то отпустит и вся эта страсть вырвется на свободу? Он прижал ладонь к её щеке, собираясь повернуть девичью головку к себе.

– Вы хотите, чтобы мы были друзьями, ваша светлость? – вдруг спросила Дафна.

– Хочу. Поверьте, я очень этого хочу. – Энтони угадывал её желание и в то же время страх в напряжении шеи, прерывистости дыхания. Он наклонил голову.

– Друзья позволяют себе такие вольности? – спросила Дафна, и слова эти остановили его вернее, чем если бы она дала ему пощёчину.

Энтони застыл. Губы его почти касались её, пальцы замерли на девичьей шейке. Затем он чуть отодвинулся и впился взглядом в её профиль, на который сквозь листья каштана пятнами ложился свет. Впервые с самого детства его терзала неуверенность.

Прежде Энтони не имел дела с девственницами. Первую свою любовницу он выбрал в шестнадцать, и за прошедшие с тех пор тринадцать лет у него не было недостатка в женской компании. Приезжая в Лондон, он позволял себе наслаждаться прелестями дам полусвета. Но ни одна из женщин, разделивших с ним постель, не была девственницей.

Желание не имело ничего общего с опытом, и хотя Энтони чувствовал желание Дафны как своё собственное, он не мог им руководствоваться. Мисс Уэйд работала на него и к тому же сейчас казалась уязвимой, хрупкой. Проявив настойчивость, он мог бы сорвать поцелуй, но все поступки Энтони определяла честь, и она определила его решение и сейчас.

Сделав глубокий вдох, он призвал на помощь всю свою несгибаемую решительность, благодаря которой с самого детства им управлял разум, а не эмоции, и отпустил Дафну.

«Ничего страшного не произошло», – заверил себя Энтони. Какой вред в простом прикосновении? Никакого. Но всё же он отодвинулся от мисс Уэйд на более приличествующее расстояние, и они завершили трапезу в молчании, сидя на противоположных углах одеяла.

***

Примечания:

1. Ланселот Браун (Lancelot Brown; 1715—1783 гг.), прозванный «умелым Брауном» (Capability Brown), — английский ландшафтный архитектор, приверженец системы английского (пейзажного) парка, которая господствовала в Европе до середины XIX века. При устройстве своих садов симметрии каменных сооружений он предпочитал «естественные» пруды, насыпи, газоны и гармонично распределённые купы деревьев.

2. С английского Rotten Row переводится как гнилой ряд.

3. De rigueur (фр.) – в порядке вещей, обязательно.

Глава 15

Дафна в точности не знала, чего ей ожидать от своего первого настоящего урока танцев, но думала, что начнётся он с танцевальных движений. То, что она ошибалась, стало ясно сразу же.

– Что я должна сделать? – спросила она, изумленно глядя на Энтони.

– Пройтись, – он взял её за руку и вывел из своей бывшей детской в длинный коридор.

– Это, конечно, глупо с моей стороны, – пробормотала Дафна, – но я думала, что стану учиться танцевать.

– Так и будет, но сначала я хочу посмотреть, как вы ходите.

Дафна же, напротив, этого совсем не желала, но когда Энтони сцепил руки за спиной и пошёл вперёд, она присоединилась к нему.

– Чтобы хорошо танцевать, мисс Уэйд, – прозвучало объяснение, – нужно правильно ходить. Танец, особенно спокойные шаги кадрили, немногим отличается от ходьбы под музыку.

Не успели они сделать и дюжины шагов, как Энтони остановился. Дафна замерла рядом.

– Почему вы остановились? – спросила она.

Молча Энтони повернулся и положил одну ладонь ей под грудь, другую прижал к пояснице. От его прикосновения Дафна захлебнулась в глубоком испуганном вздохе, но Тремор, казалось, этого совсем не заметил, поскольку продолжал прижимать ладони к её телу да ещё бесстрастно пояснял:

– Помните, спину нужно держать прямо. Сегодня вы не реставратор, склонившийся над столом с бронзовыми предметами, и не археолог, ищущий в земле глиняные черепки. Вы юная светская барышня, вышедшая на неспешную прогулку.

Энтони опустил руки и пошёл вперед. Но даже тогда тепло его прикосновений продолжало жечь её. И чувствовала она себя кем угодно, но только не благовоспитанной юной леди. Дафна пошла следом, и сердце её стучало так, как не стучало никогда прежде при столь неторопливом движении.

Она твердила себе, что просто не привыкла к подобному. Вот и всё. Уже несколько раз Энтони касался её, и каждое его прикосновение поражало Дафну вспышкой неописуемого удовольствия. Лишь одно воспоминание о странном, тающем ощущении, которое герцог мог вызвать в ней, проведя кончиками пальцев по её щеке или положив руку ей на спину, заставляло всю её трепетать. Но Дафне вовсе не хотелось чувствовать подобное. Только не по отношению к нему.

Снова и снова они шествовали по длинному коридору. Молчание между ними лишь изредка нарушалось замечаниями со стороны Энтони. Подбородок вверх, плечи назад, не надо спешить.

Дафна смотрела вперёд, лишь иногда краем глаза замечая рядом с собой размытое пятно фигуры Энтони. Но, даже не видя его, она чувствовала, что он внимательно на неё смотрит. Когда ей стало казаться, что они меряют этот коридор уже несколько часов, герцог наконец остановил её.

– Превосходно, мисс Уэйд, – сказал он, когда они вернулись в комнату. – Вы наделены врождённым изяществом. Нет сомнения, вы будете прекрасно танцевать. Но я советую начать носить корсет. Он поможет вам сохранять идеальную осанку. К тому же, если вы всё-таки пренебрежёте сим предметом туалета, боюсь, ваш партнёр будет потрясён до глубины души, когда положит руку вам на талию в туре вальса.

Энтони подошел к камину, взял с полки музыкальную шкатулку и начал поворачивать ключ, чтобы завести её.

– Только не перенимайте глупую привычку некоторых леди затягивать корсеты слишком туго. Иначе есть опасность упасть в обморок прямо на балу.

– Разве это прилично – вам говорить о моём нижнем белье? – стараясь не выказать смущения, как можно надменнее парировала Дафна.

Перестав заводить шкатулку, Энтони встретился с ней взглядом.

– Мне кажется, я говорил об отсутствии у вас оного, – сказал он внушительно, но при этом уголок его губ приподнялся в дразнящей полуулыбке. Дафна уже несколько раз видела такую его улыбку и успела полюбить её. Она поймала себя на том, что улыбается в ответ.

Герцог вернул шкатулку на каминную полку; зазвучала музыка.

– Вальс – очень простой танец, – сказал он, вставая перед Дафной. Левой рукой Энтони взял её правую руку, другую положил ей на талию. Дафна тотчас же вся застыла.

– Расслабьтесь, мисс Уэйд.

– Я совершенно расслаблена, – солгала она.

– Правда? Ваше тело говорит совсем другое. – Энтони слегка отпустил её руку. Теперь их пальцы едва касались друг друга. Затем он начал раскачивать их руки в медленном круговом движении.

– Не нужно бояться. Я больше не буду пытаться вас очаровать. По крайней мере, – поправился он, – не сейчас. Успокойтесь.

Дафна и была бы рада успокоиться, но от мысли, что он может начать очаровывать её – сейчас или в любое другое время, – она чувствовала себя так, словно за обедом выпила не один, а целых два бокала вина. Ей вспомнился их сегодняшний пикник и то, как Энтони почти поцеловал ее. Сейчас Дафна остро ощущала его руку на талии, и ей приходилось бороться с порывом броситься прочь. Внезапно в комнате стало очень жарко.

– Когда вы вальсируете, – продолжал Энтони, казалось, не замечая румянца на её щеках, – первое, о чём следует помнить, – это приличествующее расстояние между вами и партнёром. Примерно тридцать сантиметров, точно как сейчас между нами. А теперь положите руку мне на плечо.

На мгновение задержав руку над его плечом, Дафна преодолела оставшееся расстояние и опустила ладонь на хрустящую ткань тёмно-зеленого сюртука. И тут же ощутила твердые мускулы его плеча. Перед её глазами словно бы наяву предстал Энтони без рубашки. Мучительное воспоминание! Она знала наизусть все линии его скульптурно вылепленной груди, ведь прежде она не просто зарисовывала его углём. Нет, образ его тела словно бы навсегда отпечаталась в памяти Дафны. Внутри неё всё как будто вспыхнуло, но она постаралась сосредоточиться на словах Энтони.

– Второе правило: я веду, а вы следуете за мной. Идёте туда, куда я направляю.

– Думаю, я бы предпочла, чтобы было наоборот.

– Неужели? – пробормотал он. – Интересное замечание, мисс Уэйд. Возможно, однажды я вам это позволю.

Энтони поднял их соединённые руки. Другая его ладонь, обжигая, лежала у неё на талии.

– Вальс – танец с очень простыми шагами под ритм раз-два-три. Вот так.

Энтони начал было двигаться, увлекая Дафну за собой, но она посмотрела себе на ноги, и он тотчас же остановился.

– Следующее правило, мисс Уэйд: смотреть нужно на меня, а не в пол.

– Но что, если я наступлю вам на ногу?

– Уверен, мне удастся это пережить. Не думайте о том, что можете ошибиться. В конце концов, мы здесь одни, и вас ведь не волнует моё мнение. – Энтони снова начал двигаться, и Дафна скользила вместе с ним под его счёт в такт звонкой мелодии музыкальной шкатулки.

– Раз-два-три, – повторял Тремор, кружа ученицу по комнате. – Раз-два-три.

Дафна чувствовала себя невероятно неуклюжей, когда её перемещали таким образом; она раз за разом спотыкалась о его ноги, и им приходилось останавливаться. Герцог был само терпение. Он просто заставлял её пробовать снова. И снова.

– У вас на самом деле очень хорошо получается, – перезаводя музыкальную шкатулку для их третьего вальса, уверил он свою ученицу. – Я знал, что так и будет.

– Вы хороший учитель, – сказала Дафна, когда Энтони вернулся на середину комнаты, где она его ждала. – Мне бы только хотелось не чувствовать себя такой ужасно неловкой.

– Вам просто требуется практика, – Энтони вновь поднял её руку, и они начали двигаться в шагах вальса. Каждый раз, когда Дафна опускала подбородок, он напоминал, чтобы она смотрела только на него.

– Я по-прежнему считаю, что единственный способ уберечь ваши ноги от участи быть оттоптанными – это смотреть вниз, – призналась Дафна. – Но, боюсь, несмотря на все мои усилия, ваши ноги покроются синяками ещё до конца вечера.

– Тогда вам следует быть очень признательной за жертву, что я приношу.

Дафна посмотрела на него с притворным сочувствием.

– Бедный вы, бедный. Ваши страдания, должно быть, нестерпимы. Однако, осмелюсь заметить, всё могло бы быть и хуже. Что, если бы я уродилась толстушкой?

Рука Энтони стиснула её талию.

– Это было бы ужасно досадно, – прошептал он, встречаясь с ней взглядом. – Но и тогда ваши глаза были бы прекрасны.

Сердце Дафны заколотилось, и она едва не споткнулась.

– Вы сами прекрасно танцуете, – заметила она, уходя от разговора о себе. Дафна не хотела, чтобы он делал ей комплименты, поскольку не верила в их искренность. – Почему же вам не нравится танцевать?

– По правде говоря, не нравятся мне вовсе не танцы. Я питаю отвращение к тому, что происходит после оных. Так и вышло, что теперь я не люблю само это занятие.

– О чём вы говорите? Что происходит после?

– То же самое, что вынуждает меня избегать юных барышень, падающих в обморок. Я герцог, к тому же богат и холост, и это делает меня объектом бесчисленных любопытных взглядов на балах. Каждый мой шаг рассматривают со всех сторон, обсуждают, разбирают по косточкам в газетах. Если я приглашаю незамужнюю барышню на танец, все светские кумушки начинают сплетничать о нас ещё до того, как закончится танец. Если же я нахожу её общество достаточно приятным и приглашаю её на второй танец, все решают, будто я безумно влюблён. А если вдруг состоится третий танец, то все заключают, что скоро свадьба.

– Должно быть, это просто невыносимо.

– Девушке, с которой я танцевал, приходится ещё труднее, ведь сплетни никогда не благоволят к ней. Ни ее красота, ни мягкость характера, ни то, насколько хорошо она мне подходит, – ничто не имеет значения. Разве хоть одна женщина, с которой я общаюсь, сравнится с дочерьми тех самых кумушек-матрон, которые болтают обо мне?

Дафна засмеялась.

– Полагаю, подобного избежать невозможно.

– Да, поэтому я и танцую редко.

– Ну что ж, поскольку здесь нет никого, кто мог бы наблюдать и сплетничать, ничто не помешает вам насладиться сегодняшним вечером.

– Так оно и происходит, – Энтони крепче сжал её ладонь. – Я на самом деле получаю большое удовольствие от вечера.

Прежде чем Дафна сумела придумать ответ, музыка начала замедляться и наконец совсем стихла. Энтони тут же остановился и убрал ладонь с талии ученицы, но её руку так и не выпустил.

– Вы ни разу не споткнулись, – заметил он.

– Верно, – в некотором удивлении откликнулась Дафна. – Я ни разу не подумала, что могу ошибиться.

– Именно так, – Энтони жестом указал на стену комнаты. – Когда танец окончен, я должен проводить вас на ваше место.

Что он и сделал, подведя Дафну к стене, словно бы они действительно находились на балу. Отпустив её руку, Энтони сделал шаг назад и поклонился. Дафна подумала, что от неё требуется ответный поклон, и присела в быстром реверансе.

– Нет-нет, мисс Уэйд, – улыбаясь, сказал он. – Вы должны склониться в реверансе ниже. Я как-никак герцог. Колени должны почти коснуться пола.

Дафна вновь присела в реверансе, на этот раз более глубоком.

– Вы всем этим наслаждаетесь, не правда ли?

– Да, – признался Энтони, когда она выпрямилась. Он посмотрел на ёе губы, и его улыбка исчезла. – В конце концов, вы довольно сурово отчитали меня сегодня за то, что я хотел воспользоваться нашей дружбой. Так что я должен использовать всякую возможность отомстить.

Дафна вовсе не чувствовала себя суровой. Её слова сегодняшним днём были безнадёжной, отчаянной попыткой защититься, поскольку она на самом деле думала, что он собирается её поцеловать. И что даже хуже – она надеялась, что он это сделает.

– Я вас не отчитывала.

– Не хочу снова с вами ссориться, поэтому умолкаю. Однако я не могу не заметить, что юной леди не пристало противоречить герцогу. Никогда.

– Как невероятно много правил, – небрежно обронила Дафна. – Я прочитала все ваши книжки по этикету, но всё равно побаиваюсь. Есть ли еще что-то, что мне следует знать?

– Да, – Энтони шагнул к ней. – Как я уже говорил вам ранее, юная светская барышня никогда не наденет очки на бал.

Он протянул руку и, не обращая внимания на возгласы протеста, снял с Дафны очки.

– Попытайтесь носить их как можно реже. Приучайте себя по мере возможности обходиться без них.

– В книгах пишут, будто от юных леди ожидается, что они будут приветствовать своих знакомых. И как мне сделать это, если я не смогу их разглядеть?

Дафна потянулась было к очкам, но герцог поднял руку и отвёл её чуть назад, не давая хозяйке достать свою собственность. Оная хозяйка встала на мысочки, но и это ей не помогло, поскольку Энтони был намного выше. Дафна понимала, что не станет рисковать и подпрыгивать, чтобы выхватить очки, ведь они могут разбиться. Так что она перестала тянуться вверх, подбоченилась и сердито посмотрела на Энтони.

– Мы собираемся спорить и по поводу очков тоже?

– Нет. – Энтони сложил очки и убрал их в нижний карман сюртука. – Потому что я не отдам их, пока наш урок не закончится. На сей раз я хочу, чтобы вы танцевали без очков.

– Но я не ничего не вижу.

Он притянул её ближе к себе.

– Меня вы видите?

Дафна посмотрела ему в глаза, глаза глубоких, богатых цветов английского мха – зеленого, коричневого и золотого.

– Да, но…

– Вот и прекрасно, ибо партнер по танцу – единственный, на кого вам следует смотреть, – Энтони шагнул назад, пытаясь вновь вывести её на середину комнаты, но она вырвала руку из его хватки и не сдвинулась с места.

Дафна ненавидела ходить без очков. Все предметы в пяти метрах от неё казались размытыми, и от этого она всегда чувствовала себя уязвимой. Дафна закусила губу и вопросительно посмотрела на его карман.

Сразу догадавшись о её намерениях, Энтони покачал головой.

– Не советую даже пытаться.

Дафна все равно попыталась вернуть себе очки, потянувшись к карману на его бедре, но прежде чем она успела просунуть пальцы под клапан, Энтони схватил её за запястье.

– Я предупреждал вас, – сказал он, отводя её руку в сторону, – но вы меня проигнорировали. Вам не следует игнорировать герцогов. Мы это ненавидим.

Сердце Дафны глухо заколотилось в груди. Он отпустил её, но не двинулся с места. Она знала, что ей следует отступить, отодвинуться, покинуть комнату. Но продолжала стоять на месте, словно зачарованная. На что похож его поцелуй?

Так она и стояла, застыв, и только когда Энтони шагнул вперёд, уменьшая расстояние между ними, Дафна отступила. Затем ещё раз и ещё. Он следовал за ней, не давая отойти от себя дальше, чем на несколько сантиметров. Так продолжалось до тех пор, пока она не упёрлась спиной в стену, а Энтони, подняв руки, не расположил их по обеим сторонам от неё, что и привело Дафну в чувство. Судорожно оглядевшись, она поняла, что герцог очень искусно загнал её в ловушку.

– Спасайтесь, – сказал Энтони, будто прочитав её мысли. Он упёрся ладонями в стену. – Бегите, мисс Уэйд. Если можете.

Дафна подняла голову и в ореховой глубине его глаз увидела что-то безжалостное, бросающее ей вызов. Внутри она вся дрожала, но нет от страха.

– Знаете, если вы захотите, то сможете очень легко вернуть очки.

Голос Энтони был обманчиво мягок, и Дафна понимала, что ей следует воспользоваться его советом и убежать, но силы его взгляда было достаточно, чтобы удержать её у стены.

– Как?

– У женщин так много власти, – словно разговаривая сам с собой, задумчиво пробормотал он. – Не понимаю, почему они так часто предпочитают не использовать её.

– Какой власти?

– Женщина может вертеть мужчиной как хочет; нужно только действовать правильно. Некоторым леди это дано от рождения. Большинство же даже не подозревает о своей силе. Вы, мисс Уэйд, относитесь к последней группе. – Энтони наклонился, и, хоть он и не касался её, Дафна почувствовала жар его тела. – Если хотите такой власти, я могу научить вас ею пользоваться.

– Если это что-то, касающееся правил поведения в свете, которые мне следует знать, то рассказывайте, – прошептала она. – Перестаньте играть со мной.

– Я играю с вами, потому что это игра. Я не позволю вам победить, но могу объяснить вам правила.

Что-то в его словах заставило Дафну задрожать от волнения.

– Я и правда не понимаю, о чём вы говорите.

– Вопрос в том, чего вы на самом деле хотите? Быть благовоспитанной юной леди или Клеопатрой?

– И той, и другой.

– А. Это интересный ответ, который влечет за собой ещё даже более интересный вопрос. Может ли юная леди пленять и очаровывать, но при этом оставаться благовоспитанной, как вы думаете?

– Почему нет?

– Действительно, почему бы и нет, – Энтони посмотрел на Дафну из-под полуопущенных ресниц.

– Отдав вам очки, что я получу взамен?

– Удовольствие от благородного поступка?

Низкий смех зарокотал у него в груди.

– Этого недостаточно.

– Что тогда? – спросила Дафна. – Чего вы хотите?

Взгляд Энтони переместился на её губы. Задержался там.

– А что вы предлагаете?

Дафна облизнула губы и услышала, как он резко втянул воздух.

– Три дня, – прошептала она. – У вас будет ещё три дня.

– Три дня? Вы скряга, мисс Уэйд.

Ей нельзя отступать. Нужно быть сильной.

– Три дня. Не больше.

– Неделю.

– Три дня.

– Тогда нет. Что ещё вы можете предложить?

Энтони наклонил голову и придвинулся чуть ближе, совсем чуть-чуть.

На сей раз Дафна собиралась позволить ему поцеловать себя. Ей живо вспомнились все те случаи, когда она наблюдала за Энтони в подзорную трубу, мечтая и гадая, на что же похож его поцелуй. В эту секунду Дафну снова захлестнула волна неистового возбуждения и предвкушения. Пока действительность полностью соответствовала её фантазиям, ибо колени подгибались, а тело сотрясала внутренняя дрожь. Но она скорее бы умерла, чем позволила ему понять, что она чувствует.

Она прижалась к стене, пытаясь отвоевать немного пространства между ними и прийти в себя, но это не помогло. Её прежние мечты всколыхнулись, ожили, будто бы в насмешку, напомнив обо всех тех случаях, когда она представляла, как губы Энтони нежно скользят по её, как он одаривает её сладкими словами любви и заботы. От одного лишь воспоминания об этом боль и обида острыми иглами жалили сердце, но всё же Дафна хотела, чтобы он поцеловал её. Да поможет ей Бог, она хотела этого. Какая же она дурочка!

Энтони ещё ниже наклонил голову, и Дафна напомнила себе, что это лишь игра, его игра. И из-за одного этого она проиграет. Будь он проклят за то, что забавляется с ней! Будь проклята она сама за то, что не может даже собраться с силами и отвернуться от него!

– Я верну вам очки, если… – Энтони замолчал. Их губы разделяли лишь несколько сантиметров. – Если вы поцелуете меня.

В полном отчаянии, стремясь сбежать и от него, и от собственных, вновь пробуждённых чувств, Дафна приподнялась на носочки и прижалась губами к уголку его рта в мимолётном поцелуе.

– Вот, – вновь опустившись на пол, сказала она. – Теперь отдайте мне очки.

– Нет-нет, я не могу согласиться с вашим пониманием того, что есть поцелуй. То был не поцелуй, а клевок в щеку.

– Говорю вам, это был поцелуй.

– А я говорю, что нет. Полагаю, я знаю о поцелуях побольше вас.

Дафна окаменела.

– Не смейтесь надо мной.

– Смеяться? – Энтони покачал головой. – Ни в коем случае. На самом деле, я не в том настроении, чтобы смеяться, особенно над вами. Я пытаюсь скрыть напряжение, которое вы вызываете во мне сейчас.

Она недоверчиво фыркнула.

– Что за чепуха.

– Это правда. Как истинный джентльмен, я изо всех сил сдерживаюсь, чтобы не сдаться и не поцеловать вас первым.

– Джентльмен? Загнать юную леди в ловушку и шантажом пытаться выманить у неё поцелуй – это едва ли по-джентльменски.

– Я к вам даже не притрагиваюсь. И это едва ли можно назвать шантажом, поскольку вы точно знаете, что в конце я верну вам очки. Что касается того, будто вы загнаны в ловушку, то это тоже вовсе не так. Если вы желаете уйти – идите. Я не стану вас удерживать.

– Я… – Дафна замолчала, тяжело вздохнула и… не двинулась с места. – Я думаю, что это совсем не игра.

– Но это игра. Мы вовлечены в борьбу характеров, вы и я. Разве вы не видите, какой властью надо мной обладаете?

Рядом с ним она совершенно теряла почву под ногами.

– Я вижу лишь то, что если мы и играем в игру, то по вашим правилам.

– Напротив, правила благоволят вам, поскольку мне, как джентльмену, не дозволено целовать вас, и вы можете вечно мучить меня безмолвным обещанием поцелуя.

Наклонив головку, Дафна искоса бросила на него задумчивый взгляд и попыталась решить, говорил ли он правду или намеренно толкал её на неподобающие поступки. Энтони заявлял, что женщины имеют над мужчинами огромную власть, но она не чувствовала никакого превосходства над ним. На самом деле всё было скорее наоборот. Но поскольку перед соблазнительной возможностью стать хозяйкой положения было невозможно устоять, Дафна решила проверить его утверждение. Она снова облизнула губы и теперь уже сама пододвинулась к нему.

– Вы говорите об этом? – прошептала Дафна, сосредоточенно стараясь хоть что-то выгадать из этой ситуации. Она понимала, что выиграть можно лишь одним способом. – Я мучаю вас?

– Вы очень быстро учитесь, мисс Уэйд. – Энтони застыл, словно глыба льда.

– Это был комплимент моему уму, ваша светлость? Я польщена.

– Должен признать, ваш ум – это последнее, о чём я сейчас думаю. Поверхностно с моей стороны, но это так. Вы собираетесь меня поцеловать или нет?

– В этом нет необходимости. – Теперь настал черёд Дафны улыбаться. Она отдёрнула руку и подняла её. Металл и стекло очков блеснули в свете свечей.

Ничто и никогда не доставляло Дафне большего удовольствия, чем потрясённое выражение на лице герцога. Прежде чем Энтони смог оправиться от изумления и отомстить ей, потребовав свой поцелуй, она поднырнула под его рукой и быстро отошла подальше в сторону. Повернувшись к нему лицом, Дафна надела очки, чувствуя сладкое удовлетворение от того, что наконец взяла верх.

– Полагаю, я выиграла, ваша светлость, – с этими словами она развернулась и выпорхнула из комнаты.

– Это лишь первый раунд, мисс Уэйд, – крикнул герцог ей вслед, и его смех догнал Дафну за дверью. – Лишь первый раунд.

Глава 16

Верная своему слову, в воскресение Дафна вместе с четой Беннингтонов пила чай у сэра и леди Фицхью. Как и следовало ожидать, разговор сразу же зашёл об их знаменитом соседе.

Начала миссис Беннингтон.

– Вчера я получила волнительные известия о его светлости. Моя близкая подруга, миссис Маргарет Тревис, написала, что полтора месяца назад герцог приезжал в Лондон, и теперь весь город гудит словно улей. – Пожилая женщина откинулась в кресле, её пухлые щеки зарумянились от волнения. Как же, ведь она первая поведает последние столичные сплетни! – Поговаривают, он отвёз герцогские изумруды на Бонд-стрит и попросил их почистить. Это, конечно же, означает только одно!

– Да, – вставила Энн, – газеты неделями писали об этом, гадая, на ком может остановиться его выбор. Большинство уверено, что наиболее благоразумно с его стороны будет назвать невестой леди Сару Монфорт.

Получив подтверждение случайно подслушанным словам герцога и леди Виолы, Дафна непроизвольно стиснула ручку чашки, да так крепко, что заболели пальцы.

– Ах, да, старшая дочь маркиза Монфорта, – сказала леди Фицхью. – Она вполне подходит, хотя я и предположить не могла, что его светлость предпочитает таких девушек.

– Красивая женщина всегда предпочтительнее, – подал голос сэр Эдвард, но, удостоившись от своей супруги красноречивого взгляда, тут же умолк.

Дафна на мгновение закрыла глаза, вспоминая слова Виолы, сказанные той роковой ночью в музыкальной комнате:

«В конце концов, ты – герцог Тремор, и тебе по долгу пристало жениться на даме самого благородного происхождения, даже если твой выбор не основан на любви и привязанности».

Хоть для неё желание герцога жениться на леди Саре Монфорт и не было новостью, сейчас она неожиданно разозлилась на Энтони. Он женится на этой леди во имя долга. Без любви.

Однако это не её дело. Постаравшись отбросить прочь своё раздражение, Дафна открыла глаза и аккуратно поставила чашку на блюдечко.

– Ваша подруга знает что-нибудь еще? – спросила леди Фицхью у миссис Беннингтон. – Герцогу следует жениться, ведь ему уже двадцать девять лет, но было ли объявлено о помолвке?

– Пока нет, и, увы, больше я ничего не знаю, леди Фицхью.

– Что ж, уверена, его светлость выберет какую-нибудь леди, которая вполне ему подходит.

– А я надеюсь, что нет! – воскликнула Элизабет. – Будет гораздо интереснее, если он выберет кого-то неподходящего.

– Элизабет! – возмутилась леди Фицхью.

Но её дочь было не удержать.

– Говорят, леди Сара смертельно скучна.

– Элизабет, – заговорил наконец сэр Эдвард, – не наше дело судить о выборе герцога.

– Вы, конечно же, правы, батюшка. Моё единственное желание, чтобы его светлость посещал местные ассамблеи. Кузина Шарлотта рассказывала, что лорд и леди Сноуден с сыном и дочерью бывают по меньшей мере на трёх или даже четырёх ассамблеях в год в своей деревне в Дорсете. Почему, ну почему наш дорогой герцог не поступает так же? Вы, батюшка, встречаетесь с ним на сельскохозяйственных выставках и скачках; я же вижу герцога лишь на нашем ежегодном церковном празднике. А ведь я всю жизнь прожила в Вичвуде!

– Его, кажется, не сильно заботит местное общество, – согласилась миссис Беннингтон, – хотя едва ли это необычно для людей столь высокого положения.

– Верно, – подтвердила леди Фицхью. – Прежний герцог проявлял большой интерес к местным делам, но не каждый лорд его разделяет, знаете ли. И если нынешнему герцогу это безразлично, все всё понимают и не обижаются.

– Но, мама, – заметила Элизабет, – разве не странно, что обычно его светлость так ненадолго останавливается в Тремор-холле? Он не даёт балов, не приглашает никого на охоту. Очень необычно, особенно для человека его положения.

– Будьте уверены, герцогские обязанности лежат на его плечах тяжким грузом, – сказал сэр Эдвард и значительно посмотрел на дочь. – Возможно, возвращаясь в Тремор-холл, он желает отдохнуть в одиночестве и покое, а не слоняться по округе.

Леди Фицхью вздохнула.

– Надеюсь, он и в самом деле намерен вскоре жениться. Поместью нужна герцогиня. Матушка его светлости была красавицей и добрейшей души человеком. В её времена жизнь в Тремор-холле текла намного веселее. Дом был полон утонченных и любезных гостей, вместо одного приема в год устраивалось два. Такая великодушная женщина! Когда она умерла, прежний герцог был раздавлен. Я всё ещё помню, как он плакал на её похоронах. Плакал как ребенок. А его светлость не проронил ни слезинки, лишь крепко сжимал губы. Он вёл себя так мужественно! Душераздирающая картина. Его было жалко даже больше, чем отца.

Закусив губу, Дафна опустила глаза на свою чашку. «Это так похоже на Энтони», – подумала вдруг она. Он принадлежал к тому типу людей, которые будут стоять, разрываемые внутренней тоской, но ничем не выдадут себя. Дафна понимала его. Подобно ей самой, он гордился своим умением сдерживать чувства.

– Бедняга! – воскликнула миссис Беннингтон. – Неудивительно, что здесь он проводит не так много времени. Тягостные воспоминания, осмелюсь сказать.

– Очень тягостные, – согласилась Энн. – Я бы чувствовала себя так же. Что может быть страшнее смерти матери и безумия отца?

Ужаснувшись, не в силах поверить услышанному, Дафна подняла глаза на юную мисс Фицхью.

– Энн! – строго одернула дочь леди Фицхью. – Прежний герцог потерял свою супругу, бедняга, и именно глубокая печаль сделала его таким странным. Вот и всё. Он не был безумным.

– Некоторые слуги в поместье болтают, будто он разговаривал сам с собой, – заметила миссис Беннингтон. – Частенько бродил по коридорам ночью и звал леди Тремор. Говорил о ней со слугами так, как если бы она всё ещё была жива. Слуги шепчутся, что конюха, который осмелился сказать ему, что герцогиня умерла, он ударил хлыстом. Его светлости в конце концов пришлось запереть отца где-то в доме. По словам прислуги, тогда мальчик впервые заплакал после смерти матери. И после именно он стал вести дела в поместье, хотя сам был ещё ребенком.

О, Господи. Дафна подумала о маленьком Энтони. Проявленной тогда храбростью он мог бы сравниться со львом. Подумала о мужчине, каким он стал, о его любви к уединению и ненависти к сплетням. Она снова опустила глаза. И в этот миг внутри неё что-то щёлкнуло. Дафна со звоном поставила чашку на блюдечко.

– Не думаю, что нам следует говорить об этом! – воскликнула она. – Герцог потерял обоих родителей. Боль и печаль должны быть личным делом; не пристало обсуждать их в такой манере!

Повернувшись, леди Фицхью накрыла руку Дафны своей.

– Вы совершенно правы, что ругаете нас, моя дорогая. Не будем больше говорить об этом.

Дафна не ответила. Беседа тактично перетекла на другие темы, но Дафна не принимала в ней участия. Она думала о своём отце, который тоже сильно тосковал после смерти супруги, но работа и дочь утешили его и помогли справиться с горем. Батюшка же Энтони погрузился в страдания и потерял связь с реальностью, предоставив своим детям самим заботиться о себе.

Любовь не должна одерживать вверх над разумом.

Сейчас Дафна понимала, что герцог имел в виду, говоря о трагических последствиях любви и называя это чувство ужасным и пугающим. О, Энтони!

– Мисс Уэйд, – нарушая мысли Дафны, окликнула её Элизабет, – вы должны рассказать нам о своих путешествиях.

Дафна глубоко вздохнула, благодарная за смену темы.

– Что бы вы хотели узнать, мисс Элизабет?

– Всё! Правда, что африканцы вырывают сердца европейцев и едят их?

– Нет, – силясь улыбнуться, ответила Дафна. – Но львы – да.

***

Пролетели ещё три недели. Уроки танцев Дафны и Энтони больше не выходили за строгие рамки отношений между благовоспитанной юной леди и джентльменом. В вальсе они сохраняли приличествующее расстояние. Дафна убедилась в правоте герцога: если она высоко держала голову и вела с ним беседу, то спотыкалась не так уж часто. Разговаривали они только на приличные темы. Даже самая строгая компаньонка не нашла бы, к чему придраться. Однако Дафна с грустью признавала, что торговаться из-за поцелуев было куда веселее. Но, когда вскоре герцог отправился в своё имение в Суррее по делам, она поняла, что уж лучше нудные разговоры с Энтони, чем его отсутствие.

Пока он был в отъезде, мысли Дафны то и дело возвращались к тому её визиту к чете Фицхью. Иногда, работая в библиотеке, она находила повод, чтобы прерваться и прогуляться по длинной галерее, рассматривая семейные портреты. Изображённые на них люди представали перед ней в новом свете, поскольку сейчас она знала о них гораздо больше. Дольше всего Дафна задерживалась у портрета маленького Энтони. Она думала о том, как непросто ему было запереть собственного отца, и сердце её болело за юного герцога.

Нельзя сказать, что Дафна скучала. Работы у неё было довольно, и дни пролетали незаметно. Но чем дольше отсутствовал герцог, тем всё более одинокими казались ей вечера. Глупо тосковать по человеку, который однажды назвал тебя машиной, она не обманывалась в этом. Но всё же, каким-то странным образом, они стали друзьями, и уже через неделю Дафна стала ловить себя на том, что всякий раз, едва заслышав стук колёс, выглядывает из антики, надеясь, что это подъезжает к дому его карета. Ни одна мозаика, глиняная посуда или фреска, которые она собирала по кусочкам, не занимали её мысли настолько, чтобы перестать прислушиваться.

Не раз по ночам, лёжа в постели, она думала об Энтони. Порой даже снова и снова касалась своих губ кончиками пальцев – точно так же, как делал он – и словно наяву слышала его негромкий голос, предлагавший в качестве платы поцелуй. Мысли эти лишали её сна. И иногда Дафна даже начинала гадать, а не стоит ли ей передумать. Но каждый раз, ловя себя на этом, она со стоном натягивала одеяло на голову и ругала себя за глупость. Герцог скоро женится, и если она останется здесь, то лишь обречёт себя на разбитое сердце и страдания.

Однако уже через неделю после его отъезда голова Дафны была настолько занята мыслями об Энтони, что сон стал бежать от неё.

В одну из таких ночей она не выдержала и встала, хотя ещё едва рассвело. Уж лучше работать. Что угодно, лишь бы не лежать без сна, мучая себя бесполезными фантазиями. «Скорее бы Рождество, скорее бы уехать», – думала Дафна, спускаясь в антику холодным октябрьским утром и на ходу откусывая маленькие кусочки от булочки, которую взяла на кухне.

Войдя в антику, Дафна услышала какое-то движение во второй комнате, служившей хранилищем. Заглянув туда и увидев мистера Беннингтона, она очень удивилась. Они никогда не начинали работу в столь ранний час. Когда Дафна появилась в комнате, мистер Беннингтон замер. Он изумился не меньше.

– Доброго дня вам, мисс Уэйд, – несколько скованно снял он шляпу и поклонился. – Не думал, что вы встанете и спуститесь сюда, едва забрезжит рассвет.

– Я рано проснулась, – ответила Дафна, недоумённо хмурясь на одну из полок позади мистера Беннингтона. Ещё вчера та была пуста, теперь же на ней громоздились огромные корзины с кусочками мозаик. Сейчас, в октябре, когда земля уже промёрзла, новым мозаикам неоткуда было взяться. Все же старые, как Дафне казалось, давно были ей переданы.

– Откуда они здесь появились? – спросила она удивлённо, показывая рукой на корзины.

Мистер Беннингтон переступил с ноги на ногу. Выглядел он весьма сконфуженно.

– О, их нашли уже давно. По приказу его светлости они хранились в доме, но сегодня герцог попросил принести их сюда. Он хочет, чтобы утром я отвёз их в Лондон, вместе со всеми остальными предметами, которые мы с вами успели восстановить.

Сердце Дафны глупо скакнуло.

– Его светлость вернулся?

– Да, прибыл поздно ночью.

Дафна закусила губу и отвела глаза, чувствуя себя от этой новости куда более счастливой, чем следовало. Через мгновение, справившись с волнением, она вновь повернулась к мистеру Беннингтону.

– Но почему его светлость решил отвезти эти мозаики в Лондон? Разве он не хочет, чтобы я их отреставрировала и зарисовала?

Отчего-то архитектор раскопок сильно покраснел.

– Думаю, его светлость собирается сделать их частью личной коллекции в своём лондонском доме. И раз они не предназначены для музея, он не хочет вас беспокоить, ведь и без этих мозаик у вас очень много работы с теми экспонатами, которые будут выставлены. Позже герцог наймёт кого-нибудь для их восстановления.

Дафна внезапно всё поняла. Она прикусила губу и постаралась не засмеяться.

– О, какое облегчение слышать, что мне не придётся ими заниматься, – ответила она, пытаясь выглядеть искренне благодарной. – Вы правы, музей намного важнее частной коллекции его светлости. Посему, думаю, мне следует приступить к своим обязанностям.

Дафна оставила мистера Беннингтона паковать мозаики и вернулась в рабочую комнату. Улыбаясь, она начала зарисовывать собранное изображение Орфея. Мистер Беннингтон вёл себя так же, как и батюшка. Иногда мужчины показывают удивительную бестолковость!

Едва только архитектор покинул антику и отправился в дом завтракать, как Дафна вернулась в хранилище, чтобы хоть одним глазком посмотреть на таинственную мозаику. Она вытянула кусок оной из корзины, и её догадка тотчас подтвердилась. Это было эротическое изображение.

Собрав рисунок, она скорее всего не увидит на ней ничего нового. И всё же Дафна начала складывать кусочки мозаики рядом с корзиной на полке, и в интересе её не было ничего научного.

Спустя несколько минут глазам Дафны предстала большая часть изображения. Среди мотивов римских мозаик образ пары, занимающейся любовью, был весьма распространён, и собранное изображение не являло собой ничего необычного. Женщина находилась сверху, её широко раздвинутые ноги обхватывали бёдра мужчины, его рука ласкала девичью грудь. Такую позу изображали часто, и Дафна уже видела её, однако сейчас она смотрела на рисунок и чувствовала, как тело охватывает жар. Тот же жар, что сжигал её всякий раз, когда она начинала воображать поцелуи Энтони, или когда сквозь подзорную трубу рассматривала его обнажённую грудь, или когда он прикасался к ней.

Я верну вам очки, если вы поцелуете меня.

Но она не стала этого делать. Чувство превосходства, которое Дафна испытала тем вечером, перехитрив герцога, уже давно исчезло. И сейчас, глядя на лежащую перед ней мозаику, она понимала, что нужно было сделать это. Всего лишь обвить руками его шею и поцеловать. Она могла бы удовлетворить своё любопытство в отношении поцелуев Энтони раз и навсегда, но не решилась. А за прошедшие с того памятного дня три недели, когда они каждый вечер встречались наедине, он вёл себя прилично и отстранённо, как и пристало джентльмену, и ни разу ни словом, ни действием не намекнул, что помнит свою недавнюю просьбу о поцелуе.

Дафне оставалось провести в Тремор-холле всего несколько недель, и она понимала, что, скорее всего, это была её единственная возможность поцеловать такого мужчину, как герцог. Глубокое сожаление охватило её, и Дафна поклялась, что, представься ей ещё раз такой случай, она непременно им воспользуется!

Глядя на мозаику и думая об Энтони, она подняла руку и коснулась губ кончиками пальцев, точно так же, как делала бессчётное количество раз за последние несколько недель. Закрыла глаза, и воображение повело её дальше. Вот он целует её, обнимает, кладет руку ей на грудь.

Звук открывшейся двери заставил Дафну подпрыгнуть, и когда она обернулась, все её фантазии тотчас же улетучились – она увидела входящего в антику Энтони. В это мгновение герцог тоже заметил её и резко остановился. Затем закрыл входную дверь и направился к ней.

«Надо было закрыть дверь хранилища!», – запоздало подумала Дафна. Она понимала, что спрятать мозаику сейчас уже нет никакой возможности.

– Доброе утро, – стараясь выглядеть спокойно, поздоровалась она. – Мне сказали, вы вернулись.

– Вчера вечером, – герцог подошёл к Дафне, и та вся затрепетала. Она надеялась, что не краснеет и что телом загораживает мозаику от его глаз.

– Поездка прошла удачно? – кашлянув, спросила Дафна.

Герцог чуть отодвинулся в сторону, и уголок его губ приподнялся в той самой немного кривоватой улыбке.

– Предполагалось, что вы не увидите этого, – заметил он, выпрямляясь и глядя на Дафну. – Мистер Беннингтон очень переживал на сей счёт.

– Не сомневаюсь, – ответила Дафна, не отводя взгляда от подбородка Энтони. – Но я профессиональный реставратор.

– Мне кажется, мистер Беннингтон думает о вас не только как о реставраторе, но и – и даже в большей степени – как о невинной юной леди.

– Я и прежде сталкивалась с подобными мозаиками.

Боже, да ведь её слова не громче шёпота! И всё, о чём она может думать, – так только о чувственном изображении, о стоящем перед ней мужчине и о том, как сильно ей хочется ощутить его прикосновения!

– Превосходно, – обронил герцог, и не успела она понять, что происходит, как он повернул её лицом к мозаике и встал рядом. – Было бы интересно услышать ваше мнение об этой находке, мисс Уэйд.

Дафна уставилась на рисунок, не в силах даже изобразить научный интерес. Её терзал жгучий голод, от которого кожу покалывало, а колени подкашивались. Она остро чувствовала тело Энтони рядом с собой.

– Что вы думаете о мастерстве художника? – спросил он из-за её плеча. – Мозаика эта имеет лишь историческое значение или же обладает и определённой художественной ценностью?

Щёки Дафны заалели. Она хотела было отойти, но Энтони положил руки ей на плечи, удерживая.

– Давайте же, мисс Уэйд, расскажите, что вы думаете. Видим ли мы здесь изображение богов или обыкновенных мужчину и женщину? – Энтони придвинулся ещё ближе. – Жажду услышать мнение профессионального реставратора и антиквария. Если говорить обо мне, то я нахожу эту вещь очень волнующей. Но вы, я знаю, стали собирать мозаику, руководствуясь только научным интересом.

Как от виски, выплеснутого в огонь, пламя вспыхивает жарко-жарко, так и от слов Энтони чувства её, и так уже растревоженные, раскалились добела и вырвались наружу.

– Почему вы думаете, что меня не затронула чувственность этого рисунка? – воскликнула Дафна. Она попыталась повернуться, но лежащие у неё на плечах мужские руки не дали этого сделать. – Почему вы считаете меня настолько холодной? Думаете, я не способна желать? Не способна чувствовать?

– Не стоит винить меня за сомнения, – тихо произнес его голос у неё над ухом. – Вы очень хорошо скрываете свои чувства, мисс Уэйд.

Глубоко, судорожно вздохнув, Дафна обхватила себя руками.

– Но они у меня есть. Такие же желания и мечты, как и у всякой женщины. Почему вы считаете, что я другая, не такая, как все?

– Вероятно, потому, что вы не поцеловали меня, – прошептал Энтони, касаясь губами девичьего ушка и заставляя её дрожать. – Я надеялся, и смею добавить, горячо надеялся, что вы сделаете это, но, увы, вы не стали. И – как я уже говорил – мне не дозволено поцеловать вас первому, ведь я джентльмен.

Дафна не ответила. Энтони отодвинулся и снял руки с её плеч.

– Вы отвлекли меня от нашего обсуждения, мисс Уэйд, – сказал он и, слегка задев собеседницу, вытянул руку, чтобы указать на мозаику. – Как вы думаете, для красного цвета они использовали охру или кошениль?

Дафна не могла отвести глаз от его пальцев, едва касавшихся правого верхнего угла рисунка.

– Охра, – прошептала она. – Я мучаю вас обещанием поцелуя?

– Можете не сомневаться. Но вы были абсолютно правы, напомнив о нашей дружбе и о том, что друзьями нам и следует оставаться. Именно так и должна была поступить благовоспитанная юная барышня.

Дафна смотрела на кусочки смальты на столе, на изображённых мужчину и женщину. Она совсем не чувствовала себя благовоспитанной юной барышней.

– Полагаю, это так, – согласилась она, и голос её прозвучал чуть громче шепота. – Но что бы сделала Клеопатра, как вы думаете?

Наступило долгое молчание. Через некоторое время, показавшееся ей вечностью, Энтони наконец заговорил.

– Так что же, мисс Уэйд, – шепнул он ей ушко, – вы передумали? И теперь просите меня поцеловать вас?

– Нет, не прошу.

– А я было подумал, что просите. Должно быть, ошибся. – Наклонившись и вновь задев Дафну, Энтони пальцем провёл по бедру женщины на мозаике. – Мне кажется, это необыкновенно прекрасное изображение. Согласны?

– Я и не думала, что леди должна просить поцеловать себя. – Не дыша, Дафна следила, как палец его скользит по телу нарисованной женщины, и терзалась от неопределенности в ожидании его ответа.

– Но только не когда джентльмен, забыв о правилах приличия, попытался украсть поцелуй и был отвергнут. Тогда именно леди должна сделать первый шаг. – Опустив руку, Энтони сделал шаг назад. – Если вы, мисс Уэйд, хотите, чтобы я вас поцеловал, стоит только сказать.

Она ведь в него больше не влюблена, верно? И его мнение о ней самой её больше не заботит. Без сомнения, герцог перецеловал дюжины женщин, он знал, как делать это правильно. А она ведь не хочет, чтобы первый поцелуй стал разочарованием? Это было бы ужасно!

Дафна понимала, что между ними началась игра, что право первого хода за ней. И она сделала ход.

Глубоко вздохнув, Дафна повернулась. Вцепилась пальцами в край полки, задрала подбородок и посмотрела Энтони в глаза.

– Мне бы очень хотелось, чтобы вы поцеловали меня.

Как сдержанно прозвучал её голос! Лицемерие, сплошное лицемерие, ведь в её чувствах не было ничего сдержанного! Дафна стиснула край полки, тело её было натянуто как струна в нетерпеливом жадном ожидании.

Смешливые морщинки появились в уголках глаз Энтони, и он улыбнулся. Дафна знала, что это не насмешка над ней. Он просто выглядел довольным.

– Вот теперь никакой ошибки.

Энтони шагнул вперёд, снял с неё очки и положил их на полку. Сердце Дафны застучало как сомалийский барабан.

Мужская ладонь коснулась её щеки, лицо Энтони оказалось близко-близко, и Дафна ощутила тревожное, невесомое ощущение в животе, как если бы она только что прыгнула со скалы.

Их губы встретились.

Удовольствие цветком распустилось в ней, разлилось, распахнулось, словно крылышки бабочки, вот-вот готовой взлететь. Она даже и не догадывалась, что поцелуй может быть столь пронзителен и сладок!

Всё её тело словно бы ожило, чувства обострились и сосредоточились на Энтони, на прикосновении его губ. Окружающий мир исчез. Ничто больше не имело значения.

Дафна вдыхала запах лимонного мыла и свойственный лишь Энтони особый аромат. Она почувствовала, как руки её, до того крепко цеплявшиеся за край полки, невольно расслабились и поднялись Энтони на грудь. Не затем, чтобы оттолкнуть, а чтобы ощутить пальцами твёрдые мускулы его груди, ритм его дыхания, биение сердца.

Мозолистая мужская ладонь легла Дафне на щёку. Свободной рукой Энтони обвил её талию, прижимая к себе и заставляя встать на носочки. С пьянящей, абсолютной откровенностью раскрыл губки Дафны своими, пробуя её на вкус и позволяя насладиться своим собственным вкусом. О, как может такое простое действие дарить столько удовольствия?

Обняв Энтони за шею, Дафна изо всех сил прижалась к нему. По телу её разливалась боль, не испытанная ею никогда прежде, но странно знакомая. И всё её существо, казалось, ликующе кричало: «да!» Именно это воспевают поэты, именно это рисуют художники. Безудержный восторг, потребность в нём, тепло его тела, острое наслаждение от его прикосновений – всё, всё это!

Дафна зарылась пальцами Энтони в волосы и ещё теснее прильнула. Приподняла ногу и попыталась обвить его икру, стремясь быть ближе. Казалось, тело её само знало, что делать, даже если разум – нет. Дафна скользнула ножкой вверх и вниз по его лодыжке, и его хриплый стон смешался с её собственным постаныванием.

Но внезапно, аж напугав её, Энтони отпрянул, и поцелуй их прервался. Дышал он неровно. Рука его упала с девичьей талии. Следуя примеру, Дафна опустила ногу и скользнула вниз.

По-прежнему лаская девичью щёку, Энтони прижался лбом к её лбу.

– Понимаете теперь, – глядя ей в глаза, прерывисто выдохнул он, – какая огромная власть оказывается у вас в руках, стоит вам лишь захотеть?

Да, Дафна наконец-то поняла. А поняв, была потрясена и до крайности взволнована. Ведь она – та, кого увлечённый работой отец протащил через половину земного шара, та, что верила, что не может ни коим образом повлиять на собственную судьбу, та, что боготворила мужчину, который её просто-напросто не замечал – именно она обрела власть, и над кем? Над тем самым мужчиной, которого прежде боготворила.

Внезапно незаметная, обыкновенная Дафна Уэйд почувствовала себя такой же колдовской и пленительной, как и Клеопатра, и радость, какой никогда раньше она не испытывала, расцвела внутри неё.

– Спасибо, – прошептала она, – за то, что сделали мой первый поцелуй самым необыкновенным мгновением моей жизни.

– Поистине высокая оценка. Однако мне следует вас отпустить, пока я ещё в силах это сделать, – его ладонь соскользнула вниз. Отступив, Энтони сложил руки за спиной.

– Выбрав меня для своего первого поцелуя, вы оказали мне честь, Дафна, – сказал он тихо. А затем озорная усмешка сменила серьёзное выражение на его лице, глаза засверкали весельем. – В обмен на то, что я подарил вам самый восхитительный миг в вашей жизни, могу ли я рассчитывать на ещё один месяц?

Глава 17

Поцелуи в обмен на время. Энтони полагал это самым интересным предложением, какое он когда-либо делал женщине, но Дафну оно, кажется, совсем не впечатлило.

– В этом весь вы – придумать подобное! – засмеявшись, бросила она на ходу. – Вы-то получите двойную выгоду.

Очень верное наблюдение, и Энтони не мог не рассмеяться вместе с ней. Однако пронеслись ещё три недели, и он понял, что ему вовсе не смешно. Он то и дело мысленно возвращался к их поцелую и никак не мог совладать с собой. Ему невольно вспоминались утончённое наслаждение от скольжения девичьей лодыжки по его ноге, нежный аромат гардении, окутавший его, когда ласковые руки обвились вокруг его шеи; нежность губ и жар тела Дафны. Но чаще всего Энтони вспоминал её лицо после поцелуя и то изумлённое, искреннее наслаждение, что отразилось в улыбке. Наслаждение, причиной которого был он. Наслаждение, которое Дафна не могла скрыть.

Он тогда не ошибся. Страсть переполняла её, рвалась наружу. Он не удержался от соблазна высвободить её, и теперь страдал и мучился, ибо желание вновь вкусить этой страсти не оставляло.

Каждый день после обеда они разбирали находки и решали, какие из них достойны музея. Каждый вечер Энтони обнимал Дафну и учил танцевать. Он без конца расспрашивал её о местах, где она побывала; требовал живых и образных описаний египетских пирамид, Колизея, базаров Марракеша и Танжера. Спорил с ней, дразнил, флиртовал, но ни разу не попытался поцеловать снова.

За поцелуями неизбежно последовали бы восхитительные фантазии, которые скомпрометировали бы и его честь, и её невинность. Вновь и вновь Энтони приходилось напоминать себе, что он джентльмен – в чём прежде никогда не возникало нужды. Семнадцать лет герцогства, привычка сызмальства блюсти честь титула и строгие правила приличия, самодисциплина – сейчас всё это помогало ему справляться с собой.

Истинный джентльмен – и неважно, какое у него положение в обществе, какой титул – никогда не соблазняет невинных барышень. Особенно тех, кто на него работает. Конечно, это не столь подло, как спать с собственной служанкой, но всё-таки подло. И Энтони удавалось удержаться от попыток поцеловать Дафну снова. Но как же ему хотелось! Не передать словами.

На одном только предложении менять поцелуи на время мысли Энтони не остановились; фантазии уносили его дальше и дразнили немилосердно. Он придумывал и представлял, как мог бы ублажить Дафну – в обмен на то, что она останется в поместье. Картины эти мучили его днём, преследовали ночью.

Дафна уже довольно прилично выучилась вальсу, и Энтони начал показывать основные шаги контрданса. Трудная задача, ведь даже самый незамысловатый контрданс требовал по крайней мере четырёх человек. Объяснить и показать “moulinet” и “interchasse” (фигуры танца - прим.пер.) без других пар было почти невозможно, но он всё-таки пытался. Ведь в контрдансе партнёры лишь встречались ладонями, и то нечасто, и Энтони полагал, что так много безопаснее.

Конечно, присутствие других людей во время их уроков сдерживало бы его больше. И Дафна танцевала уже достаточно хорошо, чтобы не стесняться делать это при чете Беннингтон, например. Но Энтони ей даже не предлагал, ибо не хотел лишиться мучительного удовольствия быть с ней наедине. Эта игра – проверять, что окажется сильнее, его желание или сила воли – стала для него наркотиком. Очень опасная игра, и очень сильным наркотиком.

Энтони понимал, что шутит с огнём, но риск добавлял напряжения и интереса и заставлял его сердце биться быстрее. Как ещё проверить решимость, если не соблазнами? И как-то вечером, через три недели после того памятного вечера, Энтони вдруг поймал себя на том, что настраивает музыкальную шкатулку на вальс. Сильнее соблазн сложно придумать.

– Вальс? – едва раздалась знакомая мелодия, спросила Дафна. – Мы давно его не танцевали.

Энтони взял её за руку.

– Время от времени нужно практиковаться. – Притянув Дафну к себе, он положил руку ей на талию. – Кроме того, мне больше нравится вальсировать с вами, чем вышагивать по комнате, изображая скованные, стилизованные па кадрили.

– В самом деле?

– В самом деле. Пусть моя дама и невероятно ко мне жестока.

– Жестока? – улыбаясь поддразнивающим ноткам в его голосе, переспросила Дафна. – Как вы можете так говорить?

– Зная, сколь важен для меня музей, вы всё-таки отказываетесь дать мне ещё времени за наш поцелуй. И это притом, что вы им наслаждались!

Лёгкий румянец окрасил девичьи щёки, и Энтони задумался: как мог он прежде считать её простушкой? На самом деле восхитительнее создания он не встречал.

– Пожалуй, нам следует вновь начать переговоры по сему вопросу. – Он всё глубже и глубже падал в пропасть.

– О нет, – улыбаясь, Дафна покачала головой. Их игра ей тоже нравилась. – Вам не удастся выторговать у меня ещё один месяц.

– Готов согласиться на две недели.

– Как много вы о себе воображаете! – смеясь и шутливо толкая его в плечо, воскликнула она. – Если не можете быть серьёзны в переговорах, то не стоило их и начинать.

Энтони притянул её чуть ближе, недопустимо сократив расстояние между ними.

– Какое предложение вы посчитаете серьёзным?

Дафна изобразила задумчивость.

– Поцелуй длился не больше двух минут. В обмен на него с радостью готова предоставить вам две минуты своего времени.

Энтони уставился на неё в нарочитом потрясении.

– Две минуты? И это всё, чего я стою? Дафна, я оскорблён, оскорблён до глубины души! Юная леди, которой вскоре предстоит дебют в светском обществе, обязана оценить мой поцелуй выше. В конце концов, я же герцог.

– Я бы оценила его выше, если бы мне было позволено хвастаться сим фактом. Но не могу же я поведать столичной публике, как хорошо вы целуетесь! Моя репутация будет погублена. – Глаза Дафны искрились весельем.

Энтони усмехнулся. Как же ему нравилась её шаловливость!

– Зато моя вознесётся до небес, – заметил он. – Пожалуй, мне нравится мысль, что все дамы света узнают о моём мастерстве на стезе поцелуев.

– И вы продолжаете утверждать, что всеобщее внимание вам противно?

Энтони притянул её ещё ближе.

– Но, Дафна, самая приятная для джентльмена сплетня – это когда идёт молва, будто он превосходный любовник.

Энтони показалось, что у Дафны перехватило дыхание, но он не был уверен. Ответ её прозвучал чопорно и прохладно, что, однако, плохо сочеталось с игривыми искорками в глазах:

– От меня о вашем мастерстве на сим поприще не услышит никто, ваша светлость.

– Вы не из тех, кто, поцеловавшись, болтает об этом всюду?

– Нет. – На мгновение опустив голову, Дафна встретилась с ним взглядом: – Кроме того, если вы желаете, чтобы я осталась, вам придётся предложить мне что-то намного более соблазнительное, чем простой поцелуй.

Это было легко. Энтони живо представил, какие места он мог бы осыпать поцелуями и ласками – бархатистые ушки и шелковистые волосы, нежные запястья и округлые щёки.

Его воображение пустилось вскачь. Полные груди и розовые возбуждённые соски. Впадинка на пояснице чуть повыше ягодиц и пупок. Завитушки золотисто-каштановых волос и сладкое, горячее местечко между бёдер.

– Вы даже не представляете, – сдавленно выдохнул Энтони, – сколь соблазнителен может оказаться простой поцелуй.

Сами того не заметив, они перестали танцевать и остановились. Где-то вдалеке медленно затихала музыка.

Он снова её поцелует. Позволит желанию возобладать над разумом, пускай даже всего на несколько украденных мгновений. Он сможет себя сдержать.

Всего один поцелуй. Всего один. И Энтони опустил голову.

– Музыка закончилась. – Отпрянув, Дафна вырвалась из его рук, развернулась и шагнула в сторону камина, где на полке стояла музыкальная шкатулка.

Отойти дальше Энтони ей не позволил. Обхватив Дафну за талию, он резко притянул её к себе. Оба замерли.

Он закрыл глаза и глубоко вдохнул аромат гардении. Мягкие, невозможно мягкие девичьи локоны щекотали его подбородок. Рукой Энтони ощущал, как учащается её дыхание. Чувствовал возле паха её ягодицы. Пальцами почти касался груди.

Нужно всего лишь сдвинуть руку чуть выше!

Но этого Энтони себе не позволил. Отстранившись, он открыл глаза и с трудом сглотнул. Взгляду его предстала нежная девичья шейка; волосы были подняты и уложены в замысловатые жгуты и локоны. Наверное, работа Эллы. Вся эта изысканная конструкция удерживалась крошечными оловянными гребешками, которые блестели в свете свечей, словно прозрачный янтарь.

Ему хотелось вытащить гребни, высвободить локоны, запустить пальцы в тяжелую гриву волос. Вместо этого он нагнулся и прижался поцелуем к беззащитной шейке. И почувствовал губами, что Дафна натянута словно струна.

– Уверены, что ещё один поцелуй не соблазнит вас? – спросил Энтони и скользнул губами дальше.

– Остаться ещё на один месяц? Нет, поцелуй не был столь хорош, – выдохнула она.

Энтони негромко рассмеялся, теплым дыханием касаясь уха Дафны.

– Всего лишь самое необыкновенное мгновение вашей жизни, – шепнул он в ответ. – Большего комплимента я не слышал ни от кого, – и коснулся языком нежной мочки.

Дафна не сдержала трепетного вздоха, однако возражений своих не оставила:

– Я сказала, что это был… один из самых необыкновенных моментов моей жизни. Один из… многих. Были и… другие.

– Были?

– Кроме того… думаю, с моей стороны… было очень… щедро… подарить вам две минуты. Уверена, мой поцелуй – сам по себе достаточная награда.

Награда? Он так возбудился, что испытывал боль, а от усилий совладать с собой тело его сотрясала дрожь. Мучительные пытки, но никак не награда. Но всё же, всё же… Потребуй Дафна месяц в обмен на позволение вот так держать её в объятиях, он согласился бы не задумываясь. О да, не задумываясь ни на секунду.

Энтони чуть передвинул руку, и нежная округлость легла между его раздвинутыми большим и указательным пальцами. Испугавшись, Дафна резко повернулась в его объятиях. Руки её птицами взлетели и опустились Энтони на грудь, в попытке защититься, оттолкнуть.

Но он не мог отпустить свою добычу. Пока ещё нет.

– Это моя награда? – опуская руки ей на талию, спросил Энтони. – Покажите мне. – И наклонив голову, он прижался поцелуем к её устам.

Скользя разомкнутыми губами по её губам, он круговыми движениями поглаживал спину Дафны – неторопливо, успокаивающе. Но Дафна была недвижима. Не целовала его в ответ, не раскрывала губ ему навстречу, не шевелилась.

Энтони же, поддавшись наконец искушению, меньше всего желал встретить отпор. И стало быть, если он хотел продлить сию сладкую пытку, ему следовало обольстить её, увлечь.

Подняв руки, он принялся поглаживать кончиками пальцев девичьи щеки, продолжая ласкать языком её губы. Медленно, снова и снова обводя контур рта, скользя по стыку губ, терпеливо уговаривал Дафну сдаться.

И наконец её губы задрожали и едва-едва разжались, показывая, что его нежные ласки не оставили её равнодушной. Но до победы было ещё далеко.

– Дафна, ну поцелуйте же меня. Я даже скажу «пожалуйста».

– Я… – начала было она, но умолкла. Этого, однако, оказалось довольно. Энтони углубил поцелуй, скользнув языком ей в рот. И тотчас же почувствовал, что напряжение стало покидать Дафну. Вновь обняв её за талию и крепко прижавшись, он сделал шаг вперед – один, второй, пока наконец Дафна не оказалась притиснутой к стене. Собирая пальцами ткань его рубашки, она сжала кулаки и притянула Энтони ещё ближе. Приоткрыла рот, язычком встретила его язык.

Молчаливое разрешение.

Энтони стиснул её ладони и потянул вниз. Поцелуй между тем всё длился и длился, и потихоньку Дафна совсем расслабилась, сдалась и уступила.

И тогда Энтони освободил её ладони, обнял одной рукой за талию, а другой скользнул вверх – слава Богу, она не последовала его совету носить корсет! Сейчас ему меньше всего хотелось бы встретить такого рода препятствие – и, обхватив щедрую округлость груди, почувствовал напрягшийся сосок. Лишь два слоя ткани разделяли здравый смысл и безумие.

«Я остановлюсь, – пообещал ей Энтони мысленно. – Обязательно остановлюсь».

Оторвавшись от сладких губ Дафны, он принялся осыпать поцелуями нежную шейку, по-прежнему поглаживая и лаская её грудь. Прикосновение округлых девичьих форм жгло словно огнём, от непроизвольного движения её бёдер дрожь наслаждения пробегала по всему его телу.

Каждый её вздох удовольствия звучал божественной музыкой.

Как же ему хотелось опустить Дафну на этот твёрдый пыльный пол и почувствовать, как задвигаются её бедра под его весом, как длинные ноги обхватят его тело! Он хотел слушать, как его имя срывается с её уст – снова и снова, пока они занимаются любовью. Конечно, так далеко он не зайдёт, не сможет, но отпустить свою чаровницу, не позволив себе вкусить чуть больше, Энтони тоже не мог.

Пальцами он обхватил ягодку соска и принялся медленно и соблазнительно поглаживать его. Вздохи превратились в едва слышное постанывание – слаще и нежнее звуков ему не доводилось слышать. Каждый стон и подтачивал его решимость, и напоминал, что он собирался остановиться. Но не сейчас. Не сейчас.

Энтони целовал её горло, подбородок, щёки, пока наконец не прижался к губам. На сей раз ему не пришлось упрашивать. Всё сопротивление Дафны давно растаяло; губы её тотчас же приоткрылись. Она сгорала от страсти. И прежде чем Энтони успел подумать, не пора ли остановиться, Дафна обняла его за шею, прижавшись изо всех сил, и ответила на поцелуй не менее жарким поцелуем. Все глупые мысли о чести и благородстве вылетели у него из головы, он перестал думать.

Опустив руки, Энтони взял её за попку и приподнял. Дафна раздвинула ноги, обхватила его бедра, насколько позволяла ей юбка, и задвигалась. Каждое такое непроизвольное движение усиливало его наслаждение. Её тоже, Энтони был совершенно в этом уверен – губами он ощущал её лёгкое постанывание, языком чувствовал её язык, встречал каждое движение её бёдер собственными. Ещё несколько мгновений. Всего несколько мгновений этого мучительного блаженства. Застонав, он прервал поцелуй. Время остановиться.

Прижавшись губами к девичьей шейке, Энтони приглушённо выругался. И отпустил Дафну. Сделал шаг назад – один, другой, третий, отходя всё дальше и дальше. Он был возбуждён до боли; внутри полыхал негасимый огонь страсти, справиться с которым было невозможно.

Отойдя подальше, Энтони остановился. Оба они молчали. Совсем неопытная, Дафна не понимала, с чем имеет дело, но он-то знал. Знал, что ему нельзя здесь оставаться. Иначе он не совладает с собой и совершит то, что приведёт к её погибели и к его бесчестью.

И пока разум не покинул его окончательно, Энтони развернулся и вышел, стремясь уйти от соблазна как можно дальше. Но даже оказавшись в другом крыле и двумя этажами ниже, он не мог сбежать от неё. Его одежда пахла гарденией, и Энтони заявил – к совершенному недоумению своего камердинера, – что станет спать в рубашке. Зачем, не знал и он сам, ибо всю ночь его преследовал цветочный аромат и эротические грёзы. Когда он проснулся, все его мысли по-прежнему были об одной только Дафне, и Энтони понял, что для безопасности их обоих между ними должны быть не два этажа, а много, много километров.

Следующим утром, за завтраком, Дафна узнала, что Энтони уехал. В Лондон, поделился мистер Беннингтон, с четырьмя возками находок. Увёз всё, что они успели подготовить для музея. Когда вернётся? О возвращении его светлость не говорил.

Рядом с тарелкой Дафна нашла письмо, но то была не прощальная записка от герцога – на сургучной печати не красовалась его корона, – а послание от Виолы.

Она смотрела на нераспечатанное письмо и не видела его. Уехал. Уехал из-за того, что случилось прошлым вечером. Или, скорее, почти случилось. И даже не попрощался.

«Вы даже не представляете, сколь соблазнителен может оказаться простой поцелуй».

Соблазнителен. Невероятно соблазнителен. Для них обоих.

«Но какой прок мучить себя мыслями о вчерашнем вечере», – строго выговорила себе Дафна и вскрыла письмо виконтессы. В конверт было вложено ещё одно послание. Дафна решила начать с письма Виолы.

«Дафна, 

Меня невозможно осчастливила весть о том, что Энтони учит вас танцевать. Сей навык весьма важен в Лондоне, и, владея им, вы в полной мере насладитесь сезоном. И мне радостно было читать, что вы находите моего брата очаровательным. Я всегда считала его таким, но ведь я его сестра и могу быть немного пристрастной. Да и как иначе, если он всегда защищал и оберегал меня? 

Моя дорогая Дафна, боюсь, я должна вам кое в чём сознаться. Я повела себя ужасно назойливо и позволила вмешаться не в своё дело. Не спросив вашего дозволения, я провела небольшое расследование и выяснила некоторые подробности о браке ваших родителей. Вкладываю письмо от священника небольшой приходской церкви в Гретна-Грин. Сей джентльмен сообщает, что сэр Генри Уэйд, рыцарь ордена Бани, и мисс Джейн Дюранд, дочь лорда Дюранда, были обвенчаны двадцать четвёртого февраля восемьсот пятого года. А сколь вам двадцать четыре года, можно сделать вывод, что речь идёт именно о ваших родителях. 

И если вашу матушку в девичестве в самом деле звали Джейн Дюранд, полагаю, этого свидетельства достаточно, дабы подтвердить ваше родство с лордом Дюрандом. 

Надеюсь, вы простите моё вмешательство, но, поверьте, оно было вызвано самыми благими намерениями. Вы заслуживаете, чтобы семья поддерживала вас и защищала. Хочу верить, что вы посчитаете сиё радостными вестями. 

Между тем я жду вашего прибытия сразу же после Рождества. 

Передавайте мои самые искренние пожелания мистеру и миссис Беннингтон. 

Ваша подруга, 

Виола». 

– Сообщает ли виконтесса последние новости из Лондона и Чизвика? – спросила миссис Беннингтон.

Не отвечая, Дафна уставилась на письмо. Дедушка, барон, не пожелал её знать, и она не станет заявлять об их родстве, надеясь получить его деньги или поддержку! Возможно, глупо быть такой гордячкой, но именно гордость не позволит ей просить о чём-либо родных, которые не желают признавать её существование. По крайней мере, пока есть другой выбор, она не станет этого делать. Поэтому сначала она отправится в Лондон и проведёт там сезон, а затем найдёт работу гувернантки, как и планировала.

Приняв вид безмятежный и спокойный, Дафна сложила оба письма и подняла глаза.

– Боюсь, никаких новостей, – ответила она. – Её светлость передаёт вам обоим свои наилучшие пожелания. – Убрав письма в карман платья, Дафна повернулась к архитектору раскопок: – Герцог сообщил, что должно быть сделано в его отсутствие?

– Он упомянул те четыре мозаики, что я принёс вам вчера. Ещё надо закончить одну или две фресковые настенные росписи. Ну и, конечно же, запасы разбитой посуды никак не истощаются. И каталог находок. Полагаю, этого достаточно, чтобы занять вас до самого отъезда.

Добродушное подтрунивание мистера Беннингтона подняло Дафне настроение.

– Более чем достаточно, – согласилась она. – Вы невероятно много успели раскопать до заморозков.

– А вы превосходно справляетесь со всеми нашими находками, мисс Уэйд. Когда его светлость представил нас друг другу, я засомневался, что вы сможете заменить своего батюшку. Я очень уважал сэра Генри, но не был уверен, что он научил вас всему. Теперь, однако, я считаю, что вы совершенно незаменимы. Не думаю, что герцогу удастся найти равного вам. Я буду очень по вам скучать, моя дорогая.

– Перестаньте говорить об этом, – горячо воскликнула его супруга. – Не расстраивайте меня. – Миссис Беннингтон повернулась к Дафне: – Я всё ещё не теряю надежды, что вы передумаете и останетесь в Тремор-холле.

Дафна почувствовала, как к глазам подступили слёзы. Её ответная улыбка была полна тепла.

– Вы оба были так ко мне добры! Я тоже буду скучать. Но не говорите так, будто мне предстоит уехать уже сегодня. Ещё шесть недель я здесь.

– Я знаю. – Отодвинув стул, мистер Беннингтон встал. – Но без вас следующая весна будет совсем другой. А сейчас я вынужден откланяться – его светлость хочет, чтобы мозаичные полы были отреставрированы к его возвращению. – И с этими словами он вышел.

Миссис Беннингтон повернулась к Дафне:

– Только что пришло ещё одно письмо от миссис Тревес, моей подруги. Представляете, Лондон всё судачит и судачит о том, кого же наш герцог выбрал себе в супруги! Разумеется, его избранница должна быть дочерью графа, самое меньшее. Однако разве в это время года в городе может находиться кто-то выше виконтессы? Вряд ли, светские люди не возвращаются так рано в столицу. Что же получается? Если его светлость отправился в город так скоро после своего предыдущего визита, то, полагаю, по одним только деловым соображениям. Не для встречи с леди Сарой. Или, быть может, он хочет повидаться с сестрой? – И миссис Беннингтон посмотрела на Дафну, словно бы ожидая, что та подтвердит одно из её предположений.

Дафна резко встала.

– Леди Хэммонд не упоминала об этом. Извините, мне нужно идти, – сказала она и быстро пошла к выходу. Миссис Беннингтон только и оставалось, что изумленно открывать рот.

– Моя дорогая Дафна, вы плохо себя чувствуете?

– Совсем нет, – откликнулась та, выходя из комнаты. – Просто мне нужно многое успеть сделать.

«Мне нет никакого дела, женится Энтони или нет, – твердила себе Дафна, идя по дорожке к антике. – И вчерашний день я забуду. Обязательно, обязательно забуду!».

На столе её дожидалось мозаичное изображение Европы. Дафна смотрела на него и не видела. Перед глазами стояла другая картина – обнаженные мужчина и женщина с той мозаики. И пальцы Энтони, что скользят по нагому бедру женщины.

Вчера вечером он касался её так. Она помнила каждый миг. Твёрдость его тела за спиной. Объятия. Низкий голос, шепчущий на ухо. Поцелуй. Прижимающееся к её ягодицам возбуждённое естество.

От одного этого воспоминания Дафну всю словно бы окатило жаром, язычки желания заплясали по коже.

Ей уже не раз доводилось видеть откровенные изображения. Но видеть – это совсем, совсем не то, что чувствовать его прикосновения, тонуть в его поцелуях, задыхаться от неописуемого блаженства и болезненного желания и предвкушения большего.

Он собирается жениться на другой. Как он мог так прикасаться к ней, Дафне, если собирался жениться на другой?!

«Когда дело доходит до женщин, мы становимся совершенно бесхарактерными».

Слова Энтони насмешливым рефреном застучали у неё в голове, и Дафна вдруг поняла: если мужчина желает женщину, это не значит ещё ничего. Последние недели Энтони беспрестанно флиртовал с ней, и она флиртовала тоже. Им обоим это нравилось. Он целовал её, и она отвечала. Оба они хотели большего, и они получили это большее.

Любовь и страсть не всегда идут рука об руку. Энтони желал её, но не любил. И она желала его. Даже сейчас всё её естество стремилось к нему. Но любовь? Нет, она не любила его больше. И вчерашним вечером именно желание приоткрыло ей врата рая. Любовь же – разбила сердце. И нельзя, нельзя об этом забывать.

Глава 18

Энтони с головой погрузился в работу. С раннего утра до позднего вечера он занимал себя герцогскими обязанностями, делами поместий, встречами с находившимися в городе членами Общества антиквариев и, конечно же, музеем. И всё для того, чтобы забыть. Не думать о глазах цвета лаванды. Не сгорать от страсти.

Однако стоя в увенчанном куполом центральном зале музея, которому вскоре предстояло стать пристанищем для лучшей в мире коллекции древностей романо-британского периода, Энтони осознал, что каждая фреска, каждая мозаика, каждая винная амфора напоминают ему о том, от чего он так старался убежать.

Что такого было в Дафне, что он никак не мог выкинуть её из головы? Когда-то он едва её замечал. Вспоминал о ней, только если она стояла прямо перед ним, запинаясь и поясняя спорные моменты перевода с латинского или описывая нюансы какой-то мозаики. Она беспрекословно выполняла любой его приказ. Реальны, оправданны ли были его ожидания, не имело значения – она всегда превосходила их. Иными словами, вела себя как всякий в его услужении: была послушной, не задавала лишних вопросов и безупречно выполняла работу, за которую ей платили.

А потом вдруг взбунтовалась и заявила, что намерена покинуть свой пост под тем нелепым предлогом, что он ей не нравится и она более не желает на него работать. В этот миг, после пяти месяцев службы, прямо на его глазах Дафна превратилась в совершенную незнакомку, которая ни во что не ставила ни его положение, ни его титул, ни его самого. Она показала своё истинное лицо, которое, как ему представлялось, прежде скрывала ради жалования под маской бесстрастной и расторопной служащей. Едва же появилась возможность уйти, как она тут же за неё ухватилась. И теперь он вынужден был применять всю свою изобретательность, дабы удержать Дафну у себя на службе.

А всё почему? Потому что он, видите ли, ей не нравился. Однако он вполне ей нравился, когда держал в своих объятиях. Когда целовал, и она целовала его в ответ, и наслаждалась их поцелуями не меньше его.

Энтони же она нравилась. Даже слишком. Он желал Дафну, как не желал до этого ни одну другую женщину. И это чувство было тем более неожиданно и удивительно, ведь поначалу он относился к своему реставратору совсем иначе. Неверно относился и неверно думал. Сейчас же, стоило ему чуть отвлечься, как мысли о ней наводняли его разум. Будь проклята честь! Почему он не соблазнил её, когда ему выпала такая возможность? Тогда бы, по крайней мере, он избавился от фантазий и сей одержимости, которые не давали ему работать.

Энтони уставился на фреску на рабочем столе. Задержал взгляд на вазе с виноградом, выцветший цвет которого был скорее лавандовым, чем фиолетовым. И с яростью стукнул кулаком по столу.

– Дьявол его побери!

– Ты звал меня? – раздался от двери манерно-медлительный мужской голос.

Не было нужды оборачиваться, чтобы узнать гостя.

– Дилан Мур, – глубоко вдохнув, сказал Энтони. Радуясь поводу отвлечься от беспокойных мыслей, он перевел взгляд с фрески на человека в дверях.

– И это ты называешь музеем, Тремор? – оглядываясь, спросил Дилан. – Больше похоже на мавзолей. Все эти каменные стены и статуи. Боже, здесь и саркофаг есть!

– Смотрю, ты никак не дойдешь до брадобрея, – выпрямляясь, заметил Энтони. – И сколь долго будет продолжаться этот твой последний бунт против высшего света?

Его друг ухмыльнулся:

– Пока ещё не решил. Мой камердинер каждый день устраивает представление по этому поводу. Боюсь, как бы однажды ночью он не опоил меня и не остриг бесчувственным. Однако я всё ещё полон решимости вернуть моду на длинные мужские волосы. Черт побери, Тремор, лондонским франтам нужен кто-то, кто бы держал их в узде.

Дилан не был франтом. Впервые встречаясь с самым знаменитым композитором Англии, большинство людей могли выдавить лишь невнятное «как поживаете?», поскольку внешний вид Дилана Мура поражал даже самых искушённых. Впрочем, в том задумка и заключалась.

Мур был почти так же высок, как Энтони. Его густые черные волосы волнами спускались на плечи и всегда находились в беспорядке, словно он только-только встал с постели. Глаза его были темны настолько, что радужка почти сливалась со зрачком, за что леди Джерси однажды назвала композитора Мефистофелем своего века. Это сравнение отлично ему подходило. Всегда иронично изогнутые брови, насмешливо кривившийся рот, очарование и удача – всё это объединяло его с тем падшим ангелом, в честь которого леди Джерси дала ему прозвище.

Муру льстило сие сравнение, и он подчеркивал свой мефистофелевский образ, всегда, независимо от случая, одеваясь только в чёрное. В этом скрывалась некая претенциозность, которая бесконечно его забавляла. Его длинный черный плащ с золотой подкладкой был знаком каждому в свете. Впрочем, как и его поведение, которое год за годом становилось всё скандальнее. Дилан вёл себя экстравагантно, слыл человеком с сомнительной репутацией и был желанным гостем на каждом модном рауте. Он также сочинил одни из самых прекрасных музыкальных произведений, что когда-либо слышал Энтони. Они дружили со времен Кембриджа.

– Так что же заставило тебя воззвать к дьяволу, Тремор? Наверняка работа, поскольку это, пожалуй, единственное, чем ты занимаешься. – Дилан, неспособный долго стоять на месте, начал бродить по комнате, рассматривая экспонаты. – А может, мысль надеть герцогские изумруды на шейку некой юной прелестницы заставляет тебя сквернословить?

– Может ли хоть что-то в моей жизни остаться в секрете? – преувеличенно вздыхая, спросил Энтони. – И насколько далеко зашли досужие сплетни?

– Наисвежайший список вероятных герцогинь был напечатан в одной светской газете неделю назад. А чего ты ожидал, дражайший друг? Что принесешь свои изумруды на Бонд-стрит, и никто не заметит?

– Глупо было надеяться на это, знаю.

– Очень глупо, – подтвердил Дилан и, рассматривая, остановился перед двумя высокими мраморными статуями. Наконец он вздёрнул бровь: – Ладно, давай на чистоту, приятель. Кто сия прекрасная леди?

– Леди Сара Монфорт.

Мур неверяще вскрикнул, театрально закатил глаза и, обойдя статуи, остановился у стола с бронзовым и железным оружием.

– Ты шутишь, Тремор. Скажи мне правду.

– Я совершенно серьёзен. Она пробудет в Париже до Сретения, и я ещё не сделал предложения, потому прошу тебя сохранить всё в тайне.

– Я слишком ошеломлен, чтобы поведать об этом кому-нибудь ещё. Такого я мог ожидать от кого угодно, но только не от тебя! Зачем связывать себя с пустышкой?

– Это весьма достойный союз.

– Без сомнения. Её имя стоит первым в том газетном списке. – Дилан взял в руки бронзовый нож, повертел и положил обратно на стол. – Зная, что ты разделяешь моё отвращение к женитьбе, могу лишь предположить, что ты идёшь на это наследника только ради?

Энтони начал потихоньку закипать. Он не желал вмешательства друзей в свои дела.

– К чему этот разговор?

Дилан поднял голову и встретил его взгляд.

– Тебе придётся лечь с ней в постель. – Он, казалось, был потрясён до глубины души. – Леди Сара – одна из тех внешне прекрасных женщин, в которых нет ни капли страсти.

– Слова истинного гедониста. Я собираюсь жениться по расчету.

Смех Дилана эхом отозвался в круглом куполе зала.

– Боже, Тремор, хотел бы я походить на тебя. У тебя всё подчинено порядку и логике и происходит только так, как ты того пожелаешь. Полагаю, ты уже уведомил Господа Бога, что тебе требуется по крайней мере три сына, дабы быть уверенным, что род Треморов не прервётся?

Энтони не впервой было сталкиваться с язвительной натурой Дилана, и потому слова старинного приятеля не вывели его из себя.

– Рад снова видеть тебя, мой друг.

– И я тебя тоже, признаюсь. Когда ты в городе, нам с тобой всегда удаётся отлично развлечься. Чем займёмся на этот раз? Можно отправиться в Севен-Дайлз и покурить опиум. Я побывал там пару дней назад. Просто превосходно! Полученного вдохновения мне должно хватить на пять новых концертов.

Энтони и прежде догадывался, что Дилан курит опиум в Севен-Дайлз. В этом районе Лондона можно было испытать то ощущение опасности, которого так жаждал друг. Его всегда манили подобные места.

– Или можно прогуляться по борделям, ведь с прошлой нашей встречи, Тремор, тебе не хватило безрассудства, чтобы влюбиться в актрису или сбежать с дочерью трубочиста. К тому же ты собираешься жениться на женщине столь же сексуальной, как и это создание, – он махнул рукой в сторону мраморной статуи позади себя. – Ну так что, отправимся по шлюхам?

На мгновение Энтони чуть не поддался соблазну. Может быть, именно интерлюдия с лондонской куртизанкой поможет ему избавиться от того яростного чувственного голода, что бушевал в теле. В конце концов, если ему просто нужна женщина, то проститутка решит его проблему менее чем за полчаса.

– Заманчивая идея, Мур, – признался Энтони другу, – но я не могу. У меня есть обязательства.

– Не будь таким занудой. Я пытаюсь работать над новой оперой, и у меня по меньшей неделю не было женщины.

Рука Энтони коснулась края фрески, лежащей на столе, и он наклонился, чтобы поближе рассмотреть вазу с фруктами. Закрыл глаза и уловил легкий аромат гардении. Но ведь это всего лишь игра его воображения, не правда ли?

– Так долго? – спросил он, выпрямляясь.

– Какие ещё обязательства у тебя могут быть? Монфорт с семьей сейчас, кажется, в своей резиденции в Хертфордшире, не в Лондоне. – Раздумывая, Дилан помолчал, затем улыбнулся: – Ах да! Прелестная Маргерит, полагаю?

Слова Дилана стали своего рода потрясением для Энтони, ведь он вдруг понял, что вот уже восемь месяцев не навещал любовницу. Боже, он даже не вспоминал о ней!

– Это не встреча с Маргерит, – ответил он, думая, что стоило бы посетить её – может, это приведёт в порядок его расстроенные мысли. Однако не сегодня. – Я ужинаю с членами Общества антиквариев. Надо обсудить музейные дела. Не желаешь присоединиться? Уверен, они никогда не встречали такого, как ты. Я позволю тебе остаться на ужин, если пообещаешь не читать похабных стишков за столом и не делать ничего столь же вызывающего.

Дилан содрогнулся.

– Пить портвейн с кучкой скучных престарелых археологов и пытаться вести себя прилично? Увольте. Уж лучше пусть меня высекут на городской площади или напоят разбавленным лимонадом под хихиканье дебютанток в Олмаке.

– Не напоят. Тебе запрещено бывать в Олмаке. Леди Амелия, два года назад. Помнишь?

– Ах да, леди Амелия. Я и забыл об этом.

Отказ Мура жениться на леди Амелии после того, как он поцеловал её во время вальса на глазах у сотни гостей, вынудил леди Джерси и других патронесс Олмака изгнать его на веки вечные из сего благопристойного заведения. Впрочем, Дилан не особо и горевал от этого.

– И только то, что леди Амелия сразу же дала тебе пощечину, спасло её репутацию, – заметил Энтони. – Иначе этот поцелуй разрушил бы ей жизнь.

– Я велел ей ударить меня. Не оставалось ничего другого. Все уставились на нас.

Бросив рассматривать статую, Дилан направился к двери. По краю его плаща, касаясь каблуков, мелькало золото шелковой подкладки.

– Если ты отказываешься волочиться за юбками, придётся самому о себе позаботиться. Думаю, сегодняшним вечером мне следует отправиться в театр. Абигайль Уильямс играет в «Соперниках». Я выпрыгну из своей ложи и унесу её прочь со сцены.

– Право, Мур, – окликнул друга Энтони, – тебе не кажется, что ты несколько увлёкся, разыгрывая безумного художника?

– Полагаешь, это игра? – застыв на пороге и глядя на Тремора со странной улыбкой, спросил Дилан. – А я вот не всегда уверен. Навести меня, Тремор, когда пожелаешь развлечься.

Энтони проводил друга взглядом и покачал головой. Дилан был талантливым, выдающимся человеком, но, казалось, с каждым месяцем он становился всё сумасброднее. Он сильно изменился с того падения в Гайд-парке три года назад.

Но довольно. Энтони выкинул мысли о Дилане из головы и вновь посмотрел на фреску. Провёл пальцем по извилистой линии, пересекающей выцветший виноград. Тонкая, не толще человеческого волоса, трещинка была тщательно и умело отреставрирована.

Он не допустит, чтобы желание владеть чем-либо стало столь сильным и всепоглощающим, что потеря желаемого сведёт его с ума. Никогда.

Энтони отдёрнул руку. Когда он покинет Лондон, то поедет в Хертфордшир и нанесёт визит леди Саре. Пора сделать ей официальное предложение.

***

– Нет, нет, – рассмеялась Элизабет, обнимая Дафну за плечи и разворачивая. – Ты движешься в неправильную сторону.

– И правда, – смеясь, согласилась Дафна. – Ох, мне никогда не освоить эту кадриль, – призналась она и вновь начала танцевать, сосредоточившись на фигурах, которым учил её Энтони. Только сейчас вместо маленькой музыкальной шкатулки им аккомпанировали три скрипача, расположившиеся в углу, а её партнером по танцу была Элизабет. Да и воображаемые прежде пары обрели плоть: двадцать две девушки двигались по зале, пытаясь выучить контрданс.

Когда три недели назад Дафна рассказала Элизабет, что ей не достаёт опыта в танцах и она хотела бы взять несколько уроков, та решительно заявила, что мисс Уэйд просто обязана присоединиться к их танцевальным занятиям, которые проходят утром по четвергам в зале ассамблеи. И если когда-то Дафна цепенела от ужаса от одной только мысли, что придётся учиться чему-то новому на глазах других людей, то сейчас, после уроков с Энтони, она чувствовала себя увереннее и могла, по крайней мере, смеяться над своими ошибками.

– Не отчаивайся, Дафна, – подбодрила девушку сидевшая на стуле у стены леди Фицхью, когда Дафна вновь повернулась не в ту сторону. – В танцах требуется навык. Энн и Элизабет начали брать уроки в этом самом зале, когда им было всего десять лет. У тебя замечательно получается, дорогая.

– Матушка права, – сказал Элизабет, когда они встали в ряд с другими девушками для нового танца. – К тому времени, как ты присоединишься к нам в Лондоне, ошибки исчезнут. Ты танцуешь лучше, чем думаешь.

Энтони говорил то же самое, но её неуклюжесть казалась Дафне намного более заметной, когда она выполняла танцевальные па на виду у других людей. Только вот немного странно, что на самом деле это не так уж сильно её беспокоило. Благодаря Энтони она стала увереннее.

Решительно не желая о нём думать, Дафна заставила себя продолжить разговор.

– Вы, как и собирались, уезжаете после сочельника? – спросила она, когда они с Элизабет взялись за руки, выполняя поворот в танце.

– Да, и я так счастлива, что мы едем! И что ты будешь там. О, Дафна, мы замечательно проведем время!

Дафна пыталась вызвать в себе такую же радость от предстоящей поездки в Лондон, но не могла. Двигаясь вместе с другими девушками, она старалась сосредоточиться на шагах, но мысли её упрямо возвращались к её первому партнеру по танцам.

Он уехал почти месяц назад, и до сих пор о нём не было никаких известий. И может так статься, что до её отъезда он так и не вернётся. К тому же в любой момент может прийти весть о его помолвке. Увидятся ли они ещё? Дафна не знала. И если три месяца назад она была искренне рада уехать, сейчас эта перспектива вызывала лишь тоску.

И воспоминания! Дафна пыталась, но никак не могла забыть те страстные мгновения, что они разделили.

Стараясь не думать, она погрузилась в работу. В свои выходные дни присоединялась к семейству Фицхью, и они отправлялись куда-нибудь все вместе. Например, к миссис Эйвери, где Элизабет помогла ей выбрать наряды для поездки в Лондон.

Так, с раннего утра и до позднего вечера, Дафна была занята хлопотами и заботами, но каждый раз, когда она работала с находками, каждый раз, когда заходила в бальную залу, каждый раз, когда гуляла под дождем, Энтони прокрадывался в её мысли.

Почему-то, несмотря на все старания, Дафне не удавалось внушить себе неприязнь к нему. За те двенадцать недель, что прошли после её заявления об уходе, раненная гордость как-то незаметно излечилась. И так же незаметно, пока они танцевали, флиртовали и смеялись вместе, между ними возникло чувство искреннего товарищества. А своими расспросами о её путешествиях, своими прикосновениями, Энтони помог ей почувствовать себя прекрасной и интересной. Стал другом. Но иметь друга, который одним поцелуем мог заставить тебя пылать страстью, было крайне неосмотрительно. Особенно, если этот друг – герцог, намеревающейся жениться на некой леди Саре. Женщине, которая, без сомнения, станет идеальной герцогиней.

***

Хмурым, холодным декабрьским днем Энтони сидел в своей карете, которую приказал остановить на обочине неподалёку от Монфорт-хауса. Он уже час слушал капли дождя, монотонно стучащие о крышу, смотрел на мокрые стены поместья и освещённые окна основного дома. И никак не мог приказать кучеру въехать в ворота.

Он думал о Саре, о её изумительной красоте и корыстном сердце, о её понимании долга и обязанностей, которые идут рука об руку с титулом герцогини. Идеальнее супруги ему не найти. Однако Дилан, несомненно, прав. В ней нет ни капли чувственности. После двух поцелуев Энтони понимал: попроси он её о чём-то более смелом в постели, нежели вдумчивое разглядывание потолка, Сара тотчас же пошлёт за нюхательной солью и заявит, что муж её – варвар. Вот потому для чувственных удовольствий женатые мужчины заводят любовниц наравне с холостяками.

Думал о Маргерит. За всё время в городе он ни разу не навестил её и не мог понять, почему, ведь его всего переполняло страстное, почти на грани отчаяния желание.

Думал о своем долге. Первейшие обязанности герцога – жениться на подходящей девушке, позаботиться хотя бы об одном наследнике и обеспечить как можно более надежное будущее для своих потомков. И он откладывал выполнение сих обязанностей так долго, как только мог.

Думал о том, сколь более влиятельна будет его семья после того, как он женится на дочери маркиза; думал о связях, которые принесёт сий союз и Треморам, и Монфортам; думал обо всех других причинах, почему ему стоит остановить свой выбор на леди Саре. Она, конечно же, вышла бы за него. Едва стихли бы слова брачной клятвы, как изумруды Треморов засверкали бы на её шейке и в волосах. Она стала бы именно такой женой, какую должен иметь герцог. И ей не было бы никакого дела до его души.

Мрачные сумерки начали опускаться на Монфорт-хаус, а Энтони всё сидел, погрузившись в раздумья, и тяжесть его титула и положения давила на него как никогда прежде. Он слушал, как ледяная капель стучит по крыше. И по-прежнему не понимал, как можно стоять под дождем – пусть даже в августе – и искренне им наслаждаться.

Наконец стемнело. Так и не разобравшись в себе, Энтони приказал кучеру возвращаться в Лондон.

Глава 19

Дафна поклялась себе, что не станет считать дни с отъезда Энтони, и сдержала клятву. Она не выглядывала из окна антики, едва заслышав перестук колес. Не спрашивала мистера Беннингтона, нет ли вестей от герцога, не сообщает ли он о своём возвращении. Не заходила в северное крыло поместья и не гуляла в оранжерее.

Да, она не делала ничего этого, но разве она не скучала? Скучала. По нему, по их пикировкам, полночным танцам, сделкам и поцелуям. Раз за разом Дафна напоминала себе, что всё это пустое, ведь ей предстоит уехать. Снова и снова повторяла подслушанные слова герцога о самой себе, надеясь, что обида – уже прошедшая на самом деле – поможет справиться с тоской, но напрасно. Слова эти больше не причиняли боли.

Решительно настроенная справиться со своими чувствами, Дафна наказала себе, что ни секунда её времени не должна быть свободна. В антике оставалось еще довольно находок, которые предстояло восстановить. Вместе с дамами Фицхью она посетила два местных собрания. И, конечно же, много читала – книги об английской аристократии, заметки о современной моде, эссе об английской политике и даже небольшую брошюру, найденную в местном книжном магазине, о том, что должна знать юная леди, решившая принять пост гувернантки. Но при этом Дафна старательно избегала светских газет. Она не хотела читать домыслы об Энтони и его будущей супруге.

По приказанию Энтони главный конюх начал учить её верховой езде. Благодаря умению ездить на верблюдах Дафне хватило нескольких дней, чтобы освоиться с лошадью. Но, конечно же, она находила дамское седло верхом нелепости.

Наступило время Рождества. Чета Беннингтонов отправилась к своему племеннику в Уилтшир. Дафну же пригласили на празднование в Долгую Долину, поместье лорда и леди Фицхью, и она согласилась. Раньше ей не доводилось отмечать Рождество в истинно английском стиле, и мысль посетить гуляния у соседей весьма её привлекла. К тому же за последние несколько месяцев она искренне привязалась к доброму семейству, да и они уже обращались с нею как с родной.

Посему Дафна написала виконтессе, что решила остаться в Хэмпшире ещё на несколько дней.

Во время первого своего английского Рождества Дафна ела яства, экзотичные для неё и совершенно привычные для хозяев дома. Она не была уверена, что ей понравилась запечённая кабанья голова, но сливовый пудинг, заварной крем и вино с пряностями привели гостью в восторг.

Беннингтоны успели вернуться в Тремор-холл и, пожелав ей всего самого наилучшего, попрощались. Мистер Кокс выплатил ей премию в пятьсот фунтов. И к пятому января нового года причин задерживаться в Хэмпшире не осталось. Наступило время отъезда.

Но когда леди Фицхью узнала, что на следующий день Дафна планирует отправиться в Лондон и не просто, а одна, да ещё почтовой каретой, она ужаснулась и настойчиво предложила путешественнице отпраздновать вместе с ними Крещение и лишь потом поехать в столицу – вместе. По дороге в Лондон они бы с удовольствием завезли дорогую мисс Уэйд в Чизвик. Дафна согласилась.

Накануне Крещения в поместье вернулся Энтони.

Дафна работала в антике. Она восстанавливала свою последнюю находку – очень редкий образец шомронской керамики. Склеивание воедино бесконечного числа черепков, на которые разлетелась большая ваза, заняло у нее день и почти весь вечер. Близилась полночь, когда наконец последним взмахом карандаша она закончила эскиз вазы и занесла в каталог её описание: «Округлая ваза. Группа Д: грубая керамика, объект 16.2. Шомронская утварь, тёмно-красная глазурь, барботинный рисунок. II в. н.э., правление императора Адриана. Вилла Друскуса Аэрелиуса, Вичвуд, Хэмпшир, 1831 г.».

Мгновение Дафна не могла отвести глаз от рисунка. Больше не придётся восстанавливать артефакты, найденные на руинах римской виллы Энтони. Конечно, она может столкнуться с ним в Лондоне, может посетить его музей, но сейчас эта ваза знаменовала собой завершение её пребывания в Тремор-холле. Внезапно Дафну охватило беспросветное отчаяние. Будущее таило в себе заманчивые возможности, но, думая об Энтони, она не могла вызвать в себе восторга и предвкушения этих самых возможностей.

Прежняя отчаянная и слепая влюблённость исчезла, но на её место пришли другие, более глубокие, чувства – уважение и дружба. Желание тоже было, оно по-прежнему заставляло её таять как мёд при одном воспоминании об Энтони без рубашки, о его крепких объятиях, о пьянящих поцелуях.

Но мысли об этих чувствах причиняли такую боль, что казалось, будто на душу ложится тяжёлый камень. Проведённые вместе часы – работа бок о бок, уроки танцев, пикники, торг за её время – были особенными и восхитительными, и осознание неминуемости отъезда казалось нестерпимым.

Слёзы затуманили глаза, и Дафна поспешно смахнула их носовым платком. Она поклялась, что не прольёт по Энтони больше ни слезинки, и намеревалась сдержать свою клятву.

Огонь в камине давно прогорел, оставив угли и пепел, и Дафна внезапно осознала, насколько зябко стало в антике. Пошевелив задеревеневшими от холода и кропотливой работы пальцами, она поморщилась от боли. Опёрлась локтями о стол и слегка приподняла очки, чтобы потереть уставшие глаза. Ледяные кончики пальцев успокаивающей прохладой легли на закрытые веки. Она зевнула, зная, что засиделась допоздна. Пора возвращаться в дом и ложиться спать, ведь завтра рано утром предстоит ехать к Фицхью.

В эту секунду распахнулась дверь. Дафна подняла голову. Ворвавшийся холодный ветер загасил свечи на рабочем столе, но на мгновение вернул к жизни пламя в камине, позволив разглядеть, кто стоит в дверях. Затем огонь потух, оставив после себя тускло мерцающие красным угли.

Энтони. Разве можно было его с кем-то спутать? Серебристый свет зимней луны очёрчивал его такую характерную фигуру, широкие плечи чёрной стеной отгораживали ночь. На полу перед ним проникший через окно лунный свет нарисовал узор из квадратов.

– Я видел вас здесь, – выдохнул он. Помолчал и добавил загадочно: – Всюду, где бы я ни был.

Дафна откашлялась.

– Вы вернулись. – Боже, какое бессмысленное замечание! Но, кажется, способность логично мыслить, требующаяся для более сложной речи, покинула её.

Энтони вошёл в антику, и вместе с ним ворвался студёный ветер. Обхватив себя руками в попытке защититься от холода, Дафна встала.

Энтони закрыл дверь и опёрся о неё спиной. Его лицо и тело по-прежнему скрывала темнота.

– Вы ещё не уехали, – устало заметил он. – Не думал, что найду вас здесь. Разве вашим последним рабочим днём не должно было стать двадцать третье декабря?

Он не планировал даже попрощаться! Дафна стянула все обуревавшие её чувства в тугой узел гордости.

– Утром я уезжаю в Долгую Долину. Отмечу Крещение вместе с Фицхью, а затем они отвезут меня к вашей сестре в Чизвик.

Энтони не ответил. С каждой секундой тишины Дафна вскипала всё больше. Его молчание провоцировало её, и наконец она не выдержала:

– Неужели не попытаетесь соблазнить меня остаться, ваша светлость? Не станете говорить о нашей дружбе и воспевать мои прекрасные глаза? – Её голос сорвался. – Даже не попрощаетесь и не пожелаете всего самого наилучшего вашей преданной служащей?

Энтони оттолкнулся от двери и серо-чёрной тенью шагнул вперёд.

– Господь всемогущий, Дафна, что вы себе вообразили? – требовательно спросил он, огибая стол и становясь позади неё. – Что я сделан из камня?

– А разве не так вы думали обо мне? – парировала она и попыталась было выйти из-за стола, но он не позволил, положив руку ей на плечо. Другой рукой Энтони отвёл локон от её щеки.

– Нет, вы сделаны не из камня, – шепнул он, прижимаясь к спине Дафны. – Вы, скорее, похожи на трюфель.

– Большое спасибо, сравнение с грибом весьма лестно, – ответила она, опустила руки и снова попыталась обойти стол, на этот раз с другой стороны. И опять Энтони ей не позволил. Стремясь не дать ей уйти, он положил вторую руку на другое её плечо.

– Не с грибом, – рассмеялся он – его смех тёплым дыханием овеял ей лицо – и поцеловал в щёку. – Шоколадный трюфель. Сладкая, нежная, восхитительная начинка, спрятанная в жёсткую картонную коробку. – Энтони взял её за руки. – Но, боюсь, трюфель заморозили. У вас пальцы ледяные!

Жар его тела проникал сквозь спинку платья и согревал Дафну. Она же этого не хотела.

– Позвольте согреть вас. – Отпустив руки Дафны, Энтони развернул её лицом к себе. Снял с неё очки, сложил их и опустил в карман фартука. Обхватил ладонями девичье лицо, наклонил голову и попытался поцеловать, но она отвернулась.

– Я специально не возвращался, – шептал он, покрывая поцелуями её губы, щёки, лоб, подбородок. – Ибо знал, что если приеду попрощаться, то не смогу удержаться от… этого. Шесть долгих недель вы преследовали меня словно тень; куда бы я ни шёл, я повсюду видел вас. О нет, Дафна, я сделан не из камня. Я всего лишь человек, и, помоги мне Господь, но я не могу перестать желать вас. Не мучайте меня больше… – Его язык скользнул по стыку девичьих губ. – Ну поцелуйте же меня.

Сомкнув глаза, Дафна приоткрыла рот и едва слышно застонала. Как долго, как же долго его не было! Она и забыла, какое это наслаждение – его поцелуи.

Вцепившись в складки его плаща, Дафна притянула Энтони к себе. Поцелуй стал глубже, языки затеяли сладостную дуэль. Одной рукой она обняла его за шею, пальцами другой скользнула в густые короткие волосы на затылке.

Внезапно Энтони отпрянул. В холодном лунном свете его лицо казалось странно решительным.

– Назовите меня по имени, – приказал он, дёргая за завязки фартука Дафны и развязывая по две штуки за раз. – Скажите «Энтони».

– Перестаньте мною командовать, герцог, – запротестовала она, поднимаясь на мысочки и целуя его. – Иначе вы всё испортите.

Сдёрнув фартук, Энтони бросил его на стоящий позади Дафны стол. Что-то зашаталось, а затем с грохотом разбилось, и она поняла, что это только что разлетелась на кусочки бесценная античная ваза. Пропал труд её последнего рабочего дня. Не отрывая губ, она начала смеяться.

– Вы её разбили.

– Что это было? – спросил Энтони, прижимаясь лицом к девичьей шейке.

– Шомронская ваза, – едва выдохнула Дафна. – Из Трира. Бесценная.

Энтони рванул за шнурок плаща, и тот тяжёлой массой скользнул на пол.

– Буду горевать о потере завтра. – Он продолжил покрывать поцелуями её шею. – Скажите.

Скользя руками по его груди, Дафна наслаждалась ощущением твёрдых мышц под своими ладонями. В груди вскипел восторг, испытанный ею от всех прежних их сделок.

– А что вы предложите мне взамен, ваша светлость?

– Чего вы хотите?

Дафна вспомнила фреску – мужчина и женщина, их тела сплетены, его рука на её груди – и вдруг поняла, что пришло время быть честной с самой собой. Пришло время признать, что она чувствует и чего желает.

– Того же, что и вы, – ответила она и потянулась развязать его шейный платок, да только неопытные пальцы никак не могли справиться с тугим затейливым узлом.

– Позвольте мне, – шепнул Энтони, и в мгновение ока платок оказался на полу. За ним последовали сюртук и рубашка.

Дафна не могла отвести от него глаз. О нет, это вам не подглядывание сквозь подзорную трубу. Она подняла руку, потрогала обнажённую грудь. Мышцы твёрдые, словно камень, и теплые. Энтони не шевелился, но, жадно разглядывая его в лунном свете и водя пальчиками по каждой линии, по каждой тёмной впадинке – таким знакомым, ведь она неоднократно зарисовывала их, – Дафна чувствовала на себе его взгляд. Прижав раскрытые ладони к рельефным мышцам его живота, она прижалась поцелуем к мужской груди.

Едва слышно застонав, Энтони взял её за руки.

– Довольно, – выдохнул он. – А теперь скажите.

Странно, но назвать его по имени казалось слишком личным, слишком сокровенным. Даже целуя его, Дафна не хотела этого делать и тем самым пробуждать все те чувства, что переполняли её прежде, когда она была безнадёжно в него влюблена. К тому же сейчас отличалось от минут подглядывания за ним и мечтаний. Сейчас была жизнь и настоящее, и бурлившие в ней чувства говорили о желании. Не о любви и даже не о влюблённости. Её тело жаждало его.

Молча, глядя Энтони в глаза, Дафна взяла его руку и положила себе на грудь.

Он раскрыл ладонь, и от изысканного наслаждения, растёкшегося по её телу словно тёплый мёд, Дафна изумлённо вскрикнула. Энтони сжимал и поглаживал нежную округлость, и заполнившее её тело тепло превратилось в отчаянную, болезненную потребность. Выгнувшись, она прижалась к его руке. Желая большего.

Чего, однако, не последовало. Энтони отпрянул, и Дафна уже собралась было запротестовать, но почувствовала его руки на корсаже. Он расстёгивал пуговицы. Справившись с ними, потянул платье вниз и начал покрывать поцелуями открывшуюся над низким вырезом сорочки плоть.

– Моё имя, – выдохнул он. – Вам придётся сказать его.

Дафна понимала, что совсем скоро они испытают самое сокровенное, что лишь возможно между мужчиной и женщиной, но заставить себя произнести его имя всё равно не могла. Покачав головой, она опустила руки ему на бёдра, притягивая ближе. Когда же через секунду Энтони принялся поглаживать кончиками пальцев её груди, Дафна застонала и ухватилась за край стола, ибо колени её начали подгибаться. Энтони ещё ниже спустил платье и, расстегнув сорочку, открыл нежную плоть холодному воздуху. А затем накрыл груди своими теплыми руками и принялся сжимать и поглаживать.

От каждой его ласки Дафна всё сильнее горела мукой желания, которая заставляла её изгибаться и прижиматься к нему как можно ближе. С губ её срывались бессвязные звуки. Подавшись вперед, она прижалась к его бёдрам, и её затопило наслаждение.

Казалось, это её движение воспламенило и Энтони тоже. Спустив её платье и сорочку до талии, он задрал все её юбки. Дафна почувствовала, как воздух холодит голую кожу над чулками, почувствовала на ягодицах тепло его ладоней, когда он обхватил её за попку и, подняв, усадил на стол. Ощутила прикосновение его твёрдого, возбужденного члена.

Через секунду рука Энтони оказалась между девичьих колен, и он заскользил пальцами вверх, лаская чувствительную кожу.

– Да, о да, – вместо его имени выдохнула Дафна и откинулась назад, опираясь на локти. От его лёгких как пёрышко прикосновений её бедра непроизвольно дёргались. Отполированная песком поверхность стола была атласно-гладкой, окантовка туго натянувшегося на руках платья больно впивалась в кожу, но Дафна ничего этого не замечала.

Расстегнув ещё несколько пуговиц платья, Энтони вытащил сорочку и потянул её вверх, открывая живот. Прижался горячим, влажным поцелуем к нежной плоти, пальцами скользнул ниже, в местечко столь запретное, что Дафна даже не смела его назвать. И каждое его движение заставляло её содрогаться от неописуемого наслаждения. И он знал, знал, чего ей хочется, даже лучше неё, потому что продолжил мучить её своим безжалостным требованием.

– Скажите моё имя, – выдавил Энтони, и его дыхание теплом овеяло бархатистую кожу. – Скажите, Дафна. Скажите же.

Большим пальцем он коснулся какого-то особого местечка, и это крошечное прикосновение словно бы взломало в ней замок, уничтожило все запреты и ограничения, которые она сама для себя устанавливала после их встречи. Стремительно, словно река, прорвавшая наконец плотину, чистейший, несказанный экстаз заполнил её, и больше Дафна не могла отказывать ему в том, чего он так хотел.

– Энтони, – раздался её вскрик, – да, о да, пожалуйста!

Он услышал своё имя, бессвязный поток едва различимых звуков – мольбы, вздохи и стоны, – которые красноречивее слов говорили, что его прикосновение творило с ней. Боже, какая же она сладкая. Невозможно, невероятно сладкая.

Продолжая поглаживать чувствительные складки, Энтони второй раз подвёл Дафну к пику, а затем раздвинул её колени и встал между ними. Больше сдерживать себя он не мог, иначе просто бы взорвался. В исступлённой поспешности он рванул застёжку брюк и шагнул вперёд, ещё шире развигая обнимавшие его колени.

– Дафна, – выдохнул он, обхватывая её за плечи и поднимая в сидячее положение. Она скользнула на край стола, и от прикосновения влажного манящего лона к кончику его члена голова Энтони опустела. Единственное было жизненно важно: потребность войти в неё. Одним резким движением он овладел ею.

Дафна вскрикнула, и он понял, что причинил боль. Энтони замер, но она обняла его за шею, крепче обхватила ногами за бёдрами, помогая погрузиться глубже, и последние крохи рассудка покинули его. Вонзаясь в неё снова и снова, стремительно приближаясь к блаженному забвению, он гладил её груди, целовал лицо, шептал возбуждающие слова, не понимая, что именно говорит. И когда достиг разрядки, перед ним открылись врата раскалённого до бела рая чистейших чувств.

И только после – когда, укрыв их обоих плащом, Энтони лежал на столе рядом с Дафной, согревая её своим теплом, обнимая одной рукой, а вторую, будто подушку, пристроив под девичью головку, – только тогда к Энтони вернулась способность думать, и он понял, какие необратимые последствия будут у того, что он только что натворил.

Глава 20

Почувствовав, что Энтони встаёт, Дафна открыла глаза. Едва различимый в предрассветных сумерках, он стоял к ней спиной около стола.

Дафна приподнялась на локте, любуясь обнаженным мужским телом. Он был так близко, что она и без очков видела его очень чётко. Даже могла протянуть руку и прикоснуться.

«Какие же широкие плечи, – восхитилась про себя Дафна, – и удивительно, как постепенно сужаются они к бедрам, которые в обхвате меньше, чем у меня самой!».

С первого на него взгляда на раскопках Дафна знала, сколь привлекателен Энтони без рубашки. Он такой сильный, но при этом держал её и ласкал так нежно. Без тепла его тела в комнате сразу стало холодно и зябко, но одной лишь мысли о том, что случилось недавно, было довольно, чтобы согреть её. И вызвать счастливую улыбку.

Широко зевнув, Дафна села, скинула с себя плащ и начала натягивать на плечи рукава платья.

– Я думал, вы спите, – не оборачиваясь, обронил Энтони.

– Нет. – Немного подвинувшись, она обхватила ногами его бёдра, руками обняла за талию. В эту минуту она чувствовала себя женственной, прекрасной и до нелепого довольной, в полной гармонии с миром. Как же восхитительно, что связь с мужчиной может подарить женщине такой восторг и блаженство! Невероятно и прекрасно.

Дафна прижалась щекой к спине Энтони и вдруг поняла, что тот совершенно недвижим в её объятиях. Нахмурившись, она подняла голову:

– Энтони?

Он отстранился и, едва взглянув в её сторону, наклонился за рубашкой:

– Вам… – Он замолчал. Выпрямился и натянул рубашку. Повернулся, откашлялся и снова отвел глаза в сторону. – Я сделал вам больно, – пробормотал он, уставившись в тускло-серую дымку за окном. – Простите. Я не хотел.

Неужели именно из-за этого он чувствует себя столь неловко? Да, было больно, но совсем чуть-чуть и лишь мгновение.

– О, нет, – слезая со стола, поспешила заверить Дафна. И тут же положила руку ему на плечо. – Ничего подобного! Энтони, я прекрасно себя чувствую. – Она опустила взгляд на его грудь, и открывшийся вид взволновал её, немного смутил, но и прибавил дерзости тоже. – На самом деле, я чувствую себя восхитительно, – призналась она с улыбкой, не убирая ладони с его груди. Кончики её пальцев прикасались к теплой мужской коже там, где рубашка ещё не до конца была застёгнута. Дафна подняла глаза, надеясь, что он поймет намёк.

Но нет. Плотно сжав губы, Энтони наклонился за жилетом.

Несколько мгновений Дафна внимательно за ним наблюдала.

– Энтони, пожалуйста, не тревожьтесь на мой счет. Моё… неудобство было незначительным, правда.

Натягивая жилет, он едва посмотрел на неё:

– Рад это слышать.

У Дафны возникло нехорошее предчувствие. Повернувшись к нему спиной, она стала приводить в порядок одежду: застегнула пуговки рубашки, платья, расправила складки. Всё молча. Закончив одеваться, Энтони на мгновение положил руки ей на плечи, и Дафна замерла от его прикосновения. Но уже через секунду он отошёл. Обернувшись, Дафна смотрела, как он приподнимает высокий воротничок рубашки, перекидывает шейный платок и начинает его завязывать.

– Энтони, что-то не так?

Покончив с узлом, Энтони взял Дафну за руку, поднес ладонь к губам и поцеловал:

– Я беру на себя полную ответственность за случившееся, – ответил он, отпуская её руку. – Вам нет нужды тревожиться о своём будущем.

Дафна уставилась на него в замешательстве, ведь ей и в голову не приходило о чём-то тревожиться:

– О моём будущем?

Энтони поднял с пола своё пальто.

– Мы поженимся, как только наш брак огласят надлежащим образом. Церемонию проведем здесь, в часовне в поместье, если вы не возражаете. Если же предпочтительнее венчание в приходской церкви, только скажите.

Энтони только что предложил выйти за него замуж? Дафна не была уверена, что всё правильно расслышала. Его голос звучал так спокойно, равнодушно даже, что сложно было решить – то ли это было предложение руки и сердца, то ли замечание о погоде. Восхитительное послевкусие от блаженного познания друг друга испарилось полностью.

Энтони натянул пальто, отвернулся и подошёл к окну.

– До бракосочетания вам необходимо будет пожить в каком-нибудь другом месте. Оставаться здесь неприлично, – уставившись в серую мглу, продолжал он. – Эндерби вполне подойдет. Виоле я всё объясню. Из-за разницы в нашем социальном положении о вас станут судачить, но тут уж ничего не поделаешь. Сожалею.

Так и стоя к Дафне в пол-оборота, он замолчал. В тусклом свете, к тому же со своим плохим зрением, она очень смутно видела его профиль.

Почему он заговорил о замужестве? Дафна никак не могла понять. Ей вспомнился их с леди Виолой разговор о том, что герцог никогда не женится по любви, и она поняла, что должна получить ответ на один-единственный вопрос. Самый важный. И лишь после этого можно всерьёз рассматривать его предложение.

Дафна сделала глубокий вдох:

– Вы влюбились в меня? Если хотите жениться.

Энтони повернулся, но глазами с нею так и не встретился.

– Вы уже должны были понять, что я почувствовал… что я испытываю сильное и непреодолимое желание… увлечение вами.

– Ясно. – Дафна не была знакома с правилами этикета, которые определяли, как правильно отказаться от брачного предложения, поскольку подобного на её долю ещё не выпадало. Но, наверное, она по крайней мере должна его чётко видеть. Когда станет отказывать. Она нагнулась и вытащила очки из кармана фартука, всё ещё лежащего на полу. Надела их, подошла к нему и положила ладонь на его руку.

– Энтони, желания, сколь бы восхитительным оно ни было, недостаточно. Я не выйду за вас замуж.

– Теперь нет выбора. – Он по-прежнему смотрел в сторону. – Я только что нас его лишил.

– Вы говорите так, словно бы были одни всему этому причиной. Энтони, случившееся – наше общее решение, и мои чувства схожи с вашими. Я также испытываю к вам сильное и непреодолимое желание, но не больше. Без любви же я не вижу оснований выходить за вас замуж.

Энтони обернулся, и на лице его не было ни следа страсти, желания, увлечения, – одна лишь непоколебимая решимость настоять на своём. С таким его выражением лица Дафне приходилось часто сталкиваться.

– Вы уже должны были понять, что выбора нет. Мы поженимся. И тут больше ничего не поделаешь.

– Ваша светлость, те «должен» и «обязан», которыми руководствуетесь вы, ко мне не имеют никакого отношения, – ответила Дафна столь же холодным тоном. – Я знаю, что в подобной ситуации брак – общепринятый способ решения проблемы, но выбор есть всегда. О произошедшем никому, кроме нас, не известно. Я отправлюсь в Лондон, как и собиралась, и…

– Об этом не может быть и речи. Велика вероятность, что вы забеременели. Что тогда?

Боже милостный, о ребенке она даже не подумала. Рука скользнула к животу, и в Дафне что-то вспыхнуло, завертелось, закружилось. Сумятица чувств и эмоций: и томящее сплетение надежды и страха, и осознание собственного долга, и решимость не позволить обстоятельствам диктовать судьбы её самой и ребенка.

– Мы не знаем, будет ли ребенок, – прозвучал её ответ.– Кроме того, вы – человек благородный. Уверена, вы позаботитесь о нас и проследите, чтобы мы ни в чём не знали нужды. Незаконные дети мужчин вроде вас не испытывают особых сложностей в жизни, ваша светлость.

– Господи, Дафна, о чём вы говорите? Чтобы я сделал вас своей любовницей?

Не успела она и рта открыть, как Энтони ответил за неё сам:

– Вы не можете стать моей любовницей. Будь подобное возможно, я бы позаботился обо всём необходимом: дом в пригороде, определённое содержание, но об этом не может быть и речи!

– Звучит, будто вы не понаслышке знаете, как устраивать любовниц. – В эту секунду Дафну словно по голове ударило, и она потрясённо посмотрела на Энтони: – А сейчас она у вас есть? Любовница?

Выпрямившись, Энтони ответил со всей надменностью и достоинством, какие только подобают герцогу:

– Разумеется, да, но я не видел…

– А она… – Дафна не смогла закончить, неприятный болезненный узел свернулся у неё в животе. Через мгновение она начала снова: – А у нее есть дети… которые могли бы… – Не в силах продолжать, Дафна отвернулась, прижав ладонь ко рту.

– Нет, – ответил он на незаконченный вопрос. – У Маргарет вообще нет детей. Да сейчас это и не важно, Дафна. Вы обесчещены, не замужем, и всё это по моей вине. Я не собираюсь пятнать вашу репутацию позором незаконнорожденного дитя. Посему, как я и говорил раньше, мы должны пожениться.

Дафна обошла стол, став так, что тот оказался между ними подобно барьеру, и только потом обернулась к Энтони.

Он не последовал за ней, оставшись на прежнем месте.

– Если я не ошибаюсь, вы – внучка барона, но Виола говорила, что вы не знакомы. Если это правда, я его найду. Мы установим ваше с ним родство и получим его разрешение на брак. Чистая формальность, конечно, учитывая обстоятельства, но это необходимо. Я обсужу с ним приданое и прочие условия. После свадьбы вам будет поступать ежеквартальное содержание – на всякие нужды. Пяти тысяч фунтов должно быть достаточно, но если нет – только скажите. В качестве моей жены вы имеете право на мою поддержку во всём.

Дафне казалось, будто внутри неё огромной приливной волной поднимаются гнев и разочарование. Энтони говорил так, словно её мнение не имело никакого значения.

– Вам не кажется, что женитьба на мне – это немного чересчур? Я не слишком сведуща в подобных вопросах, но уверена: обычно мужчины вашего положения не женятся по столь банальным причинам. Они просто откупаются.

Энтони оттолкнул стоящий между ними дубовый стол с такой силой, что тот проскользил по каменному полу и врезался в стену. Дафна даже не шелохнулась.

Он шагнул к ней, и попавшийся на его пути стул отправился вслед за столом. Дафна не сдвинулась с места и совершенно спокойно встретила его пристальный взгляд, когда Энтони остановился в нескольких шагах от неё.

– Вы оскорбляете мою честь, мисс Уэйд, да и свою собственную тоже, – бросил он тихо и разъярённо, – допуская, что я могу пасть так низко и откупиться от вас – подумать только! – взяткой, будто вы женщина сомнительного поведения или проститутка.

– Именно вы заставляете меня чувствовать себя подобной особой! Говорите про условия, сделки, квартальное содержание, но при этом не проявляете ко мне ни капли внимания и уважения! Одно дело: принять вашу поддержку ребенку. А вот выйти за вас – это уже совсем другое, в чём, к тому же, на мой взгляд, нет никакой нужды!

– Черт возьми, вы были девственницей! Если вы считаете, что я мог бы лишить юную девушку невинности и не поступить с ней как должно, вы ничего не знаете обо мне – ни о моём характере, ни о том, что значит для меня быть пэром и джентльменом!

– А как же леди Сара? – возразила Дафна. – Разве вы не намеривались жениться на ней?

– Полагаю, об этом вам рассказала Виола. Едва ли это имеет значение, поскольку формально я не выказывал подобных намерений по отношению к указанной даме, а теперь просто не могу так поступить.

– Вы не были в неё влюблены, хотя и намеревались жениться. Вы не влюблены в меня, но сейчас желаете жениться на мне. Одна жена или другая – неважно. С любовницей в довесок, разумеется. Для разнообразия.

– Любовь, любовь, – раздраженно бросил Энтони. – Что такое любовь? Объясните мне, если сможете. Ваше сердце разбито, вы сами говорили, так расскажите мне про любовь.

– То была не любовь, – закричала Дафна, – а слепое увлечение! Глупое влечение, вызванное одним лишь только моим воображением, больше ничем! Вы же ко мне ничего не испытывали. Я это знала, но…

– Что? – раздался потрясенный вопрос, и Дафна поняла, что сокровенная тайна только что выплыла наружу.

И, удивительное дело, её это совсем не встревожило. Дафну больше не волновало, что думают о ней другие.

– Да, Энтони, – признала она, глядя ему в глаза и не стыдясь собственных чувств. По крайней мере, её чувства были честными и искренними. – Именно в вас я была влюблена до безумия. Да поможет мне Бог, я влюбилась с первого взгляда. Конечно, с моей стороны это было глупо, но так уж случилось.

Он уставился на неё в крайнем изумлении и тем самым лишь сильнее распалил ее гнев.

– Кажется невероятным? Из всех женщин именно я посмела мечтать о герцоге! Я, девушка без средств, без связей и без семьи – по крайней мере, без семьи, которая хотела бы меня признать. Неприметная, скромная, серьезная, кто по всем правилам должна была стать старой девой, ведь она незаметнее букашки на веточке!

Дафна увидела, как что-то промелькнуло в его глазах, и продолжила:

– Да, той ночью я стояла около музыкальной гостиной и слышала, как вы с леди Виолой говорили обо мне. Я слышала каждое ваше слово. Помните тот разговор, ваша светлость?

Понимание отразилось на его лице, понимание вперемешку со смятением.

– Я действительно такое сказал, – пробормотал Энтони и шагнул к Дафне. – Признаться, я и забыл ту беседу. Тогда это так мало значило.

– Да, для вас – мало; для меня же это было крайне значимо!

Дафна страшно рассердилась и даже не думала, что, вероятно, не стоит говорить ему всё это сейчас, какой прок? Но нет, она была рассержена и зла на него за то, что он пытается превратить случившееся между ними в нечто, чего надо стыдиться и что долг требует исправить.

– Помнится, меня также сравнили с машиной, с существом, лишённым женской притягательности. Жалкое создание. Кажется, именно эти слова вы использовали…

Шагнув вперёд, Энтони схватил её за плечи и слегка встряхнул, словно бы пытаясь привести в чувство. На самом же деле нужды в том не было – Дафна и не думала впадать в истерику.

– Послушайте меня, Дафна. Мне очень жаль, что вы подслушали мои беспечно брошенные слова, но тогда я вас не знал. То есть, конечно, мы были знакомы, но я не знал вас по-настоящему. – Энтони прервался, опустил руки, глубоко вдохнул и начал снова: – Да, правда, я на самом деле так сказал, но только лишь потому, что мне казалось, будто вы сами сделали себя неприметной. Вот и всё, и должен добавить, что ваша манера так себя вести и была темой того нашего разговора. Сестра говорила о поиске мужа для вас и хотела узнать мое мнение.

– И вы, конечно же, своим мнением поделились! Сказали леди Виоле, что это дело безнадежное. – Дафна мрачно рассмеялась. – Не такое уж безнадежное, как оказалось, раз теперь вы сами самым нелепым образом жаждете на мне жениться. Как же странно может складываться жизнь!

Отступив, Энтони скрестил на груди руки. Выглядел он с головы до ног настоящим герцогом.

– Пожалуйста, поверьте, я искренне сожалею о сказанных тогда словах. Это было жестоко и бездумно, и я понимаю, как сильно вас обидел. Но уверяю, в мои намерения не входило ранить ваши чувства. И с тех пор, как я уже сказал, я испытываю к вам сильнейшее влечение. Настолько сильное, что его даже можно назвать помешательством. Возможно, помешательством временным, но тем не менее именно помешательством. Я так неистово вас хотел, что… – Энтони резко выдохнул, и всё его герцогское достоинство и самообладание испарились словно дым. – Господи, да неужели после всего случившегося я ещё должен что-то объяснять?!

– Нет. Полагаю, можно с уверенностью сказать, что вы изменили обо мне своё мнение. Но как скоро оно снова поменяется? Как скоро ваше временное помешательство, как вы только что выразились, угаснет, и я вновь превращусь в букашку на веточке?

– Да не думаю я так о вас! – рявкнул Энтони. – Неужели человек не может изменить точку зрения?! Я – изменил. И когда я смотрю на вас, то вижу не букашку на веточке, а…

– Не надо тешить мою гордость, ваша светлость, – перебила Дафна, не в силах выслушивать сейчас комплименты. – В этом нет необходимости. Когда я узнала ваше мнение обо мне, моё сердце не разбилось. Пострадала лишь гордость, вот и всё. Я не любила вас, просто была сильно увлечена. И можно сказать, что уже оправилась.

– Проклятие, Дафна, перестаньте перебивать! Я сознаю тот вред, что вам причинил и, похоже, причинил не единожды, но это не отменяет моих обязательств. Мы поженимся, как только всё будет готово. Я не собираюсь усугублять сотворённое мною зло, отказываясь от выполнения долга.

Дафна не ответила. Она подняла с пола две половинки своего фартука, завязала их на шее, продела голову в получившееся отверстие и принялась возиться с тесёмками. Заговорила она, лишь покончив с последним узлом.

– И снова вы считаете, что всё это касается только вас. Ваш долг, ваше доброе имя, ваши наследники, ваше поместье, ваши обязанности и ваше мнение о случившемся между нами как о чём-то постыдном. Разумеется, постыдным оно останется, пока мы не поженимся. Тогда ваша честь будет спасена. Ваша честь, заметьте, не моя. Ну, а если же говорить в целом – всё дело в вашем чувстве вины.

Дафна заметила, как Энтони вздрогнул. Сделав глубокий вдох, она продолжила:

– В отличие от вас я совсем не испытываю вины. Не считаю себя погубленной. По правде говоря, я чувствовала себя восхитительно, пока вы не начали распространяться о долге и стыде и этими своими разговорами всё не испортили. Я знала, чего хотела, и я это получила. Впрочем, как и вы. Можете видеть в случившемся нечто позорное, но это позор ваш, не мой. То, что мы испытали…

Голос Дафны на мгновение пресёкся. Она сглотнула ком в горле и продолжила:

– Это было чудесно. Самое невероятное событие в моей жизни, и я не собираюсь превращать его во что-то, чего следует стыдиться. И не выйду за вас, потому что, несмотря на безумное притяжение, каким, похоже, вы ко мне сейчас пылаете, вы не любите меня и даже не испытываете какой-либо привязанности, которая способствовала бы счастью между нами. Я не стану сковывать себя узами брака без любви. Ни из-за мимолётной мужской страсти, ни ради избавления его от чувства вины.

– Любовь здесь ни при чём. Речь идет только о чести и долге.

– Я отказываюсь становиться для мужчины долгом. – Дафна подошла к колонне в коринфском стиле (1), с капители которой свисало её пальто. – Благодарю вас за предложение, ваша светлость, но мой ответ – нет. Ну а теперь ваш долг увольняется и уезжает!

Накинув пальто на плечи, Дафна вышла из антики, слишком рассерженная, чтобы продолжать разговор.

Энтони изумлённо уставился на захлопнувшуюся дверь. Его переполняли смущение, обида и злость. Чего же Дафна от него ожидала? Неужели считала бесчувственным негодяем, который способен обесчестить её, а потом откупиться, словно от простой уличной девки? Неужели верила, что он бы бросил её, будто не имел перед ней морального долга? И правда думала, что он предложил бы стать его содержанкой? Видит Бог, то, что она посчитала его способным на нечто подобное, больно ранило Энтони.

Но ведь и он причинил ей боль. Если Дафна была в него влюблена, наверняка его слова глубоко её задели. Но, как он и пытался ей объяснить, тогда они совсем не знали друг друга. Он был её нанимателем и относился подобающим образом. И да, тогда его мнение о ней как о женщине было нелестным, но он никогда бы не позволил себе тех слов, если бы знал, что объект обсуждения подслушивает.

Букашка на веточке. Верно, это его слова, но сейчас он воспринимал её совсем, совсем иначе. И как только Дафна не видела этого! Ведь она больше не та услужливая и неприметная девушка, которая делала всё, что бы он ни сказал. Которая ловила каждое его слово, будто божественное откровение, и всегда была рядом, дабы поспешно исполнить любое его требование без лишних вопросов.

Она преобразилась у него на глазах, и каким-то образом стала самой соблазнительной и желанной из всех известных ему женщин. И даже сейчас, когда последствия содеянного были столь серьезны, когда под угрозой оказалось всё самое для него дорогое – будущее его поместий, репутация, законнорожденность возможного наследника, – он по-прежнему её хотел.

Прекрасная и яркая, она стала его страстью, одержимостью.

И именно её он так сильно обидел. Сделал предложение в самых неромантических обстоятельствах, к тому же рассуждал об их браке в столь откровенной манере – чем, вероятно, снова обидел. Не к месту упомянул Маргарет, но не успел даже сказать, что написал любовнице о прекращении их отношений.

Энтони осознавал, что с его стороны было весьма самонадеянно верить, будто Дафна примет его предложение, но, черт побери, он же герцог! Не какой-то там поверенный или управляющий имением. Выше него в обществе лишь члены королевской семьи, принцы и короли, и, учитывая обстоятельства, он, пожалуй, имел для подобной самонадеянности все основания.

Энтони подошел к отъехавшему к окну столу. Вытащил из-под него свое пальто, надел и вышел на улицу.

Солнце вставало из-за горизонта, и на мгновение Энтони задержался у входа в антику, наслаждаясь малиновыми, розовыми и золотыми всполохами на небосводе. Сегодня Крещение. «Как оно совпало», – идя к дому, сухо усмехнулся он.

Женитьба на Дафне – правильный и честный поступок, и Энтони собирался найти способ убедить её выйти за него. Но что-то ему подсказывало, что сделать это будет непросто.

***

(1) Коринфский стиль - относительно более новый и богатый древнегреческий архитектурный стиль, сложился ок. 400 г. до н.э., получил название от города Коринфа. Имеет высокую колонну с базой, стволом, каннелюрами и пышной капителью, состоящей из рядов листьев аканфа и небольших волют.

Глава 21

Не прошло и двадцати минут после расставания с Энтони, а Дафна уже ехала прочь из Тремор-холла. Герцог не пытался увидеться с ней до отъезда, рассудив, что лучше переждать несколько недель, а потом уже отправиться следом в Чизвик, тем самым дав им обоим спокойно и взвешенно всё обдумать. Сам Энтони признавал, что, делая предложение, не выказал должной романтичности. В будущем, убеждая Дафну стать его женой, он должен будет как-то всё исправить. Что ж, в Эндерби остаться с ней наедине вряд ли представит сложность. Только вот когда он прибыл туда, все его планы оказались нарушены.

Он нашёл Виолу в её будуаре, за сборами. Всюду открытые дорожные сундуки, коробки; суетливо мечущиеся служанки складывают платья.

– Уехала? – потребовал Энтони ответа. – Как уехала?

Виола покачала головой, но обратилась при этом не к брату:

– Нет, Селеста, не зеленый шелк, зеленую шерсть. – Затем посмотрела на Энтони и указала на ближайший стул: – Милая Дафна уехала в Лондон. Леди Фицхью была так любезна, что приняла во внимание обстоятельства и предложила стать её дуэньей.

Устраиваясь на краю обитого парчой стула и роняя груду платьев на пол, Энтони нахмурился.

– Какие обстоятельства? – оглядевшись, спросил он. – Разве ты сама не в Лондон вещи собираешь?

– Нет, в Нортумберленд. С Хэммондом случилось что-то вроде несчастного случая, и я должна ехать в Хэммонд-парк немедленно. Прошлым вечером прибыл посыльный от доктора Чанселлора.

– Какого рода несчастный случай?

– Он был ранен.

– На охоте?

– Нет. – Виола прикусила губу и отвела взгляд. Через мгновение она снова посмотрела на брата и, глядя ему в глаза, пояснила: – Стрелялся на дуэли. Из-за другой женщины.

– Вот мерзавец! – Энтони ударил кулаком по ручке стула. – Видит Бог, я уничтожу его за это! Сколько унижений ты, по его мнению, ещё способна вынести?

Лицо Виолы исказилось страданием, и Энтони резко выдохнул. Должно быть, сестра огорчена вестями о ранении мужа, но сам он – нет. Хэммонд и так чертовски плохо обращался с Виолой; дуэль же из-за другой женщины – последняя капля. Герцог едва ли мог найти в себе сочувствие страданиям сей персоны.

– Мне очень жаль, Виола, но Хэммонд – отъявленнейший из когда-либо существовавших негодяев.

– Сейчас это не имеет значения, верно? – Пожав плечами, она продолжила: – Я была так рада видеть Дафну, и мы чудесно провели время. Хоть она и расстроилась, что я не еду в Лондон, всё сложилось очень даже неплохо: она проведёт сезон с семейством Фицхью.

Если это и правда так, задача только что невероятно усложнилась. Никаких встреч наедине, не говоря уже о том, что придётся на глазах всего света убеждать её в верности своих доводов. Начнутся слухи, которые вскоре перерастут в бурю кривотолков и домыслов.

– Вот чёрт!

Виконтесса удивлённо посмотрела на брата:

– Энтони, тебе эти вести, кажется, не по нраву. Что такое? Ты ведь знал, что Дафна собирается в Лондон. – На губах Виолы зародилась улыбка: – Надеялся уговорить её вернуться к твоим глиняным горшкам и мозаикам, не так ли?

Энтони внимательно посмотрел на неё:

– Мисс Уэйд тебе не доверилась?

– Доверилась мне? О чём ты говоришь? Чем таким, требующим большого доверия, она должна была со мной поделиться? Что-то случилось?

Большинство женщин, не колеблясь, рассказали бы о предложении выйти замуж за герцога – особенно сестре этого самого герцога; но, по-видимому, Дафна к большинству не относилась. Как человек, ревностно оберегающий свою личную жизнь, Энтони был доволен подобной осмотрительностью. Но рано или поздно Виола узнает правду, и будет лучше, если она услышит новость от него самого, а не из светских газет. И он открылся сестре.

– Ты сделал Дафне предложение? – Широко улыбнувшись, она вскочила со стула и подбежала к брату расцеловать в обе щеки. – Как же чудесно!

– Нет ничего чудесного, – ответил он, когда Виола вернулась на прежнее место. – Дафна мне отказала.

– Правда? Не могу даже представить, почему, ведь она была в... – Виола осеклась и строго посмотрела на брата: – Ты ведь её не спрашивал? Ты ей просто приказал. И не смей отрицать этого, – прибавила она, едва он отрыл рот. – Я очень хорошо тебя знаю, Энтони. Ты наверняка принял вид герцогский и властный, и она велела тебе отправляться к дьяволу. – И, к его большой досаде, сестра начала смеяться: – Ах, как же мне нравится эта девушка!

– Я рад, что ты наслаждаешься происходящим, но разве тебе не полагается быть на моей стороне?

– Нет, – сразу же ответила она, и улыбка её стала ещё шире. – Я всецело на стороне Дафны. Мы, женщины, должны поддерживать друг друга в подобных ситуациях. – И прежде, чем Энтони успел что-либо ответить, Виола продолжила: – Но только одно вызывает у меня недоумение. Если Дафна тебе отказала, тогда почему ты здесь?

Энтони нашёл веселье Виолы на свой счёт крайне раздражающим.

– Дорогая сестра, если ты веришь, будто я приму отказ в качестве ответа, то ты не так уж хорошо меня знаешь.

– Не могу не согласиться. Но ты должен признать – Дафна вправе ожидать, что за ней станут ухаживать. Ты не можешь просто взять и приказать ей выйти за тебя замуж. Это тебе не раскопки. Ах, как бы я хотела остаться и посмотреть, как ты будешь добиваться прощения.

– Не сомневаюсь, – невесело отозвался Энтони. – Не переживай, светские газетёнки донесут до тебя все подробности. Да, хотел спросить: упоминала ли Дафна при тебе имя своего дедушки? Мне необходимо отыскать этого барона и обсудить с ним все условия.

– Лорд Дюранд. Кажется, его поместье в Дареме, но я недавно слышала, что он в Лондоне. Я предложила Дафне вместе нанести ему визит, но у неё такого желания не возникло. Она рассказала, что дед отказался признать её. Дафна написала ему после смерти отца, и поверенный Дюранда от его имени ответил, мол, мисс Уэйд не его внучка. Её родители сбежали, и, по-видимому, барон так и не смирился с этим браком. Ты можешь себе такое представить? Я чуть не разрыдалась от её рассказа. Дафна тогда была в Танжере – или в другой Богом забытой глуши – совсем одна, без денег, и этот ужасный человек пишет, чтобы она не ждала от него помощи.

Энтони вскочил на ноги. Он весь кипел от гнева, но голос его звучал твёрдо, спокойно и словно бы немного сдавленно:

– Так или иначе, но после моего визита, уверен, Дюранд будет счастлив признать их родство.

– Да, – согласилась Виола, не скрывая радости. – Полагаю, так и будет. Но, Энтони, – добавила она мягко, – не думаю, что Дюранд – твоя основная проблема. Тебе ещё предстоит убедить Дафну принять твоё предложение.

По пути из Эндерби в Лондон Энтони поклялся себе, что с последним он справится. Ей-богу, Дафна станет его герцогиней, даже если ему придётся ухаживать за ней на глазах у всего лондонского света.

***

– Святые небеса!

Услышав возглас, Дафна прекратила зарисовывать Элизабет и Энн, которые сидели напротив неё на козетке в гостиной лондонского дома семейства Фицхью. Она обернулась на леди Фицхью. Та расположилась на стуле рядом и изумленно рассматривала только что переданную служанкой гостевую карточку. Откинувшись на спинку, леди Фитцью прижала руку к сердцу:

– К нам с визитом герцог Тремор.

– Что? – воскликнули её дочери хором.

– Что ж, его пребывание долго не продлится, – чуть слышно пробормотала Дафна.

– Должно быть, его появление как-то связано с тобой, Дафна, – заявила Элизабет. – Мы провели в Гэмпшире всю жизнь, и герцог ни разу не нанёс нам визита.

– В самом деле, – подтвердила её мать, постукивая пальцами по карточке. – За те семнадцать лет, как герцог унаследовал титул, мы общались с его светлостью не больше полудюжины раз и никогда не удостаивались такой чести, как сегодня. – Она спрятала карточку в карман платья и выпрямилась. – Мэри, проводи герцога. Не стоит заставлять его светлость ждать.

Дафна не могла не заметить, что, едва служанка вышла из комнаты, леди Фицхью и её дочери принялись приглаживать волосы и расправлять складки платьев в ожидании нечаянного гостя. Сама она ничего подобного делать не стала и лишь посетовала про себя, что не собрала волосы в тот самый удобный, тугой маленький пучок, столь презираемый герцогом. Когда Элизабет жестом показала ей, что стоит снять очки, Дафна не последовала совету подруги.

В эту секунду Энтони появился в дверях, и вместе со всеми Дафна встала, присела в глубоком реверансе, а потом укрылась за своим альбомом для набросков, пока леди Фицхью представляла дочерей и приглашала гостя сесть.

Поверх альбома Дафна посмотрела на Элизабет и Энн. Те не могли оторвать глаз от Энтони, который расположился справа от неё самой. Ей казалось, что она видит себя. Ту, какой была, когда впервые столкнулась с герцогом. На лицах барышень Фицхью читалось потрясение, нелепая нервозность и полная покорность его головокружительному шарму. Судя по виду, они готовы были ущипнуть друг друга, лишь бы убедиться, что и правда находятся с ним в одной комнате.

Энтони же с головы до ног выглядел истинным герцогом, красивым и элегантным: голубое пальто, темно-синие брюки, жилет в голубую и золотую полоски, безупречно белая рубашка.

«Уверена, он привык встречать такую женскую реакцию, где бы ни появился», – подумала Дафна, опуская глаза и в смятении понимая, что невольно провела карандашом по листу бумаги, перечеркнув жирной чёрной линией набросок Элизабет.

– Энн, позвони, пусть принесут чай, – распорядилась леди Фицхью, но не успела старшая дочь встать, как Энтони запротестовал:

– Не стоит так беспокоиться ради меня. К сожалению, мне не удастся остаться надолго. Накануне я навестил сестру, и она рассказала, что вы взяли мисс Уэйд с собой в Лондон. Я лишь хотел засвидетельствовать своё почтение.

– Как это мило с вашей стороны, – лишь слегка удивлённо ответила хозяйка, хотя на самом деле визит герцога поразил её крайне.

– Я приехал в город, дабы завершить все приготовления к открытию музея. Событие сие случится всего через несколько быстротечных недель, – обращаясь к леди Фицхью, продолжил он. – Могу ли я надеяться видеть вас там?

– О, разумеется! Почтём за честь.

Дафна поерзала на стуле. Скорее бы он отправился восвояси! Прекрасно понимая, что Энтони пришёл не ради праздной болтовни, она лишь надеялась, что он не откроет своих намерений леди Фитхью и её дочерям, попросив о беседе с Дафной наедине. Её отказ станет оскорблением в первую очередь для него самого.

Но вскоре выяснилось, что Энтони не чужда определённая хитрость.

– Последние месяцы приходилось так много трудиться, – небрежно заметил он, – что я почти не бывал в свете. Сейчас, однако, когда мы близки к завершению, я надеюсь воспользоваться возможностью и насладиться сезоном. Теперь я могу принимать приглашения.

Слова эти прозвучали с такой настойчивостью, что Дафна даже подняла глаза. И тотчас же поняла, что леди Фицхью не избежит расставленной ловушки. Не успела она вставить какую-нибудь фразу о погоде, как радушная хозяйка тихо промолвила:

– В самом деле, ваша светлость? Мы вскоре устроим карточный вечер – совсем небольшой прием, лишь для полудюжины наших друзей. Возможно, вам он покажется слишком скромным, но мы были бы счастливы видеть вас.

– С превеликим удовольствием, – сказал Энтони с такой удовлетворенной улыбкой, что Дафне захотелось швырнуть в него карандаш.

Леди Фицхью выглядела слегка ошеломлённой. Не только она осмелилась устно пригласить герцога, но и вышеозначенный герцог ответил согласием!

– Я отправлю вам приглашение, – пробормотала она.

– Буду рад. – Он бросил взгляд на Дафну и снова обратил всё свое внимание на хозяйку дома: – Мисс Уэйд так усердно работала над набросками для музея, что, к огромному нашему сожалению, у неё совсем не было времени для развлечений. Она заслуживает того, чтобы в полной мере насладиться сезоном.

– Мы этому всячески поспособствуем, ваша светлость, – с улыбкой заверила его Элизабет.

Чем заслужила лёгкий неодобрительный взгляд от матушки.

– Мы рады, что мисс Уэйд с нами.

Энтони повернулся к Дафне:

– Это же ваш первый визит в Лондон, мисс Уэйд?

– Да, – ответила она, перестав делать вид, что рисует. – С нетерпением жду знакомства с городом, ведь я так недолго была в свете. А всё потому, что пришлось едва ли не похоронить себя в деревне.

– Ах да, ваши слова напомнили мне о цели визита. – Энтони достал из кармана пальто небольшой предмет, завёрнутый в немелованную бумагу и перевязанный коричневой бечевкой. Наклонившись, герцог протянул свёрток Дафне. – Полагаю, это ваше.

С озадаченным видом она взяла из его рук свёрток, про себя отметив, что по форме и на ощупь содержимое походило на книгу.

– Не припоминаю, чтобы что-то забывала.

– Быть может, и не забывали, – ответил он, и его туманные слова озадачили Дафну ещё больше.

Подняв глаза, она увидела, что на губах Энтони играет лёгкая улыбка. Он подтрунивает над ней!

– Я не понимаю.

Не став ничего объяснять, Энтони повернулся к сёстрам Фицхью:

– Сезон едва начался, но, надеюсь, пока вы в городе, юные леди, вы почтите своим присутствием какие-нибудь собрания?

– О, конечно, – слегка нервно заверила его Энн.

– Мы как раз собираемся посетить приём в Хэйдон-Эссембли-румс. Он состоится через три дня.

– Рад это слышать. Леди, приношу свои извинения, но я вынужден вас покинуть. Боюсь, я и так чересчур злоупотребил вашим временем.

– Мы польщены вашим визитом, ваша светлость, – ответила леди Фицхью. Она встала, вслед за ней поднялись дочери и Дафна. – Пожалуйста, приходите нас навестить, когда вам будет удобно. В любое время.

– Уверяю вас, леди Фицхью, я постараюсь наслаждаться визитами сюда так часто, как только смогу, – сказал Энтони, поднимаясь на ноги. – Передавайте вашему супругу, что он может осмотреть музей, когда пожелает. Буду ждать вашего приглашения. Не забудьте про меня, пожалуйста.

Дафна не могла не заметить, что вся женская половина семейства Фицхью таяла от восторга, но сама она едва сдержала раздражённый вздох. Так вот как он намеревается добиться своего. Обаянием завоевать её друзей, поразить их своим покровительством, польстить вниманием. Со страхом Дафна поняла: Энтони собирается быть милым. Какая пугающая перспектива!

– Леди Фицхью. Мисс Энн, мисс Элизабет. Мисс Уэйд. – На мгновение его глаза задержались на ней. Всё ещё пребывая в смятении от своего открытия – что за кампанию герцог намеревается развернуть, – Дафна ответила потрясённым взглядом, но Энтони, кажется, ничего не заметил.

– Леди, – с поклоном попрощался он. – Был счастлив видеть вас.

После его ухода на несколько мгновений повисло молчание, пока Элизабет – разумеется, именно она не выдержала первой – не воскликнула:

– Дафна, так что он передал тебе? Ты забыла в Гэмпшире книгу?

– Элизабет! – упрекнула её мать. – Это не наше дело.

У Дафны с трудом набралась бы дюжина томов: ей пришлось продать все отцовские фолианты, и она была уверена, что увезла из поместья всю свою небольшую, но такую ценную библиотеку. Развязав бант, она сняла бечевку и осторожно разорвала обёрточную бумагу. В руках у неё оказалась, форзацем вниз, книга в белой льняной обложке.

Так и есть – книга не её.

– Не моя, – нахмурилась Дафна, – никогда прежде её не видела.

Она перевернула том и прочитала выбитое золотом название:

– «Le Langage des Fleurs», Шарлотта де Латур (1). – Грудь спёрло, сердце болезненно кольнуло.

Несколько мгновений Дафна не отрываясь смотрела на золотую геральдическую лилию под названием, затем наконец прочитала дарственную надпись.

«Мисс Уэйд, 

Во всём мире английский язык считается самым неподходящим для обсуждения того единственного, что действительно важно. Конечно же, язык этот подвёл и меня. Я вынужден обратиться к другому способу для разговора с вами, и в связи с этим вручаю вам этот словарь. Если пожелаете послать мне ответ, осмелюсь рекомендовать «Де Чартерес». Они лучшие флористы в Лондоне. 

Ваш покорный слуга, 

Тремор».

Дафна закусила губу. Он не забыл тот вечер в оранжерее! В эту секунду что-то, давно заледеневшее внутри, начало оттаивать. Дафна почувствовала робкий проблеск удовольствия и радости, словно луч солнца прорвался сквозь тёмные штормовые облака. Борясь с нахлынувшими чувствами, она тотчас же захлопнула книгу. Она не позволит себе вновь обжечься!

– Если книга не твоя, тогда, должно быть, это подарок! – заявила Элизабет. – О, Дафна, подарок от герцога! Ну какая же ты скрытная! Ни словечком не обмолвилась.

Подняв голову, Дафна в смятении поняла, что все трое смотрят на неё самым пристальным образом.

– Не понимаю, о чём ты говоришь.

– Правда? – спросила леди Фицхью тихо и с таким понимающим видом, что Дафне захотелось закричать. – Весьма поэтичный подарок.

– Верно, верно, – закивала Энн. – И быть той, кому оказывает внимание герцог. Как романтично!

– Так это и романтично, и поэтично? – спросила Элизабет.

– Ну конечно, глупая ты гусыня! – засмеялась Энн. – Это же «Le Langage des Fleurs».

– Конечно, конечно, только я не глупая гусыня, и что это означает?

– Язык цветов, – объяснила леди Фицхью. – И ты, Элизабет, знала бы перевод, если бы в детстве не протестовала столь неистово против уроков французского. В этой книге описывается значение отдельных растений.

– Влюбленные используют этот язык, чтобы передавать друг другу тайные послания, – восторженно выдохнула Энн. – Сейчас это очень модно. Что же, Дафна, вы с герцогом обручены?

– Энн! – воскликнула леди Фицхью. – Дафна, дорогая, нет нужды открываться нам. Это не наше дело, и мы уважаем ваши тайны.

– Но я с ним не обручена, и не буду! – По их лицам Дафна видела, что ей не поверили, и добавила: – Нас ничего не связывает. Совсем ничего!

На этих словах книга выскользнула из её пальцев. Когда томик ударился об пол, из него выпали крошечный, приплюснутый букетик перевязанных лентой цветов и два листика пергамента, меж которых он лежал. Букетик и пергамент мягко легли на пол рядом с книгой.

– Видите? – закричала Энн. – Вот и послание!

Дафна подняла цветы, отметив, что они всё ещё свежие, несмотря на некую помятость. Должно быть, Энтони купил их по пути сюда.

Их было всего два: один с крошечными розовыми бутонами, другой – тёмно-фиолетовый с нежно-желтой серединкой. Внимательно рассматривая цветы, Дафна повертела их в руках. Её тут же окружили женщины семейства Фицхью, и Энн заметила:

– Розовый – это гиацинт (2), а фиолетовый – водосбор (3).

– Розовый гиацинт символизирует игру, – объявила Элизабет, ища значения в книге, которая неведомо как оказалась у неё в руках. – А водосбор … Я выиграю!

Дафна не могла не признать, что выбор языка цветов был умным решением. Но как же это похоже на Энтони – объявить собственную победу в самом начале!

– Как волнующе! – воскликнула Элизабет. – Сам герцог Тремор ухаживает за нашей Дафной.

– Это личное письмо Дафны, – строго выговорила дочери леди Фицхью. – И как любое письмо, оно конфиденциально. Тебе должно быть стыдно! Извинись перед Дафной и верни ей книгу.

– Прошу прощения, Дафна, – возвращая книгу, пристыжено сказала Элизабет. – Это и правда только ваше с герцогом дело.

– Ненадолго, сестрица, – возразила Энн. – Если герцог Тремор ищет расположения Дафны, не пройдет и пары дней, как все в Лондоне будут знать об этом. Город полнится догадками о том, кого он выберет в герцогини с того дня, как он отнёс изумруды к ювелиру. О, Дафна, даже если герцог ещё не сделал тебе предложения, то совершенно точно намеревается! Иначе не стал бы дарить подарки, тем более такие. Ох, газеты станут писать только об этом! И обо всех нас тоже.

– Боюсь, что так и будет, – обреченно вздохнула леди Фицхью, чья реакция резко отличалась от восторга её дочерей. – Мы должны быть готовы к штурму.

Дафна откинулась на спинку стула:

– К штурму?

– Энн права, милая Дафна. Если герцог за вами ухаживает, то каждый ваш шаг станет объектом сплетен, да и наши шаги тоже. Дом заполнят визитёры, а сами мы будем обсуждаться в светских газетах во всех подробностях.

– Вот и славно, – рассмеялась Элизабет. – Тогда у нас не будет недостатка в партнёрах на балах. Дафна, как думаешь, твой герцог сможет представить нас своим друзьям?

– Ты меня разочаровываешь, Элизабет! – Леди Фицхью села рядом Дафной и взяла её за руку. – Дорогая, вы должны понимать, к чему это ведёт. За вами станут следить и внимательно изучать; о вас начнут сплетничать. Сплетни эти по большей части будут злыми. Зависть отвратительна, а здесь её в избытке. И жадности тоже, ведь герцогов так мало.

Дафна уставилась на книгу в своих руках. Она не хотела этого! Не хотела, чтобы Энтони вёл себя учтиво и романтично, ведь так она могла снова влюбиться. Могла поверить, что он и правда питает к ней интерес; но на самом деле это лишь притворство, благодаря которому он достигнет своего и спасёт собственную честь. Он не любит её, Дафна знала это, но по боли в сердце понимала: опасность снова в него влюбиться велика.

– Слухи меня совершенно не волнуют, – укрепив себя против Энтони, сказала она и встала. – Да и не о чём сплетничать. Нет ни романа, ни помолвки, и я не выйду за него замуж. И чем скорее все это поймут, тем лучше!

Захлопнув книгу, Дафна вышла из гостиной, оставив женщин Фицхью, поражённых её вспышкой, смотреть ей вслед. Сей вид игры требует двух игроков, сказала она себе, поднимаясь по лестнице в свою комнату. И она просто-напросто не станет участвовать. Не даст возможности вновь её одурачить. Иногда даже герцогу приходится принимать отказ в качестве ответа.

Примечания:

1) Впервые изданная в Париже в 1818 г., книга «Язык цветов» Шарлотты де Латур открыла дверь в мир значений цветов и растений простому читателю.

2) Гиацинт

3) Водосбор

Глава 22

Предсказание леди Фицхью о том, что их дом вскоре наводнят визитёры, начало сбываться уже на следующий день. И первым посетителем стал лорд Дюранд.

Дафна пребывала не в лучшем настроении для приёма гостей. Они с Элизабет только что вернулись из Монтегю-хаус, где им было отказано во входе. Выяснилось, что попасть в этот закрытый музей можно, лишь заранее написав о своём желании. Даже то, что она дочь сэра Генри Уэйда, чьи находки также здесь выставляются, не заставило управляющего нарушить правила. И весть, что в гостиной её дожидается лорд Дюранд, не улучшила её настроения.

Сжав рукой вершину столбика перил, Дафна остановилась на нижней ступеньке лестницы.

– Лорд Дюранд? – протягивая горничной шляпку и ротонду, потрясённо переспросила она. – Зачем он хочет меня видеть?

Мэри взяла вещи.

– Не знаю, мисс, но леди Фицхью велела проводить вас, когда вы вернётесь.

Не успела Дафна ответить, как в дверях гостиной на втором этаже появилась и заторопилась вниз хозяйка дома. Она, видимо, услышала их голоса.

– Лорд Дюранд здесь, – прошептала леди Фицхью. – Ждёт уже больше получаса. – Взяв Дафну за руку, она мягко продолжила: – Лорд поведал нам, что он ваш дедушка по материнской линии и что лишь недавно ему стало известно о вашем существовании. Дафна, это правда?

– Да, – поднимаясь по лестнице, призналась Дафна. – Но все эти годы наши семьи не поддерживали отношений, и я никогда с ним не встречалась. Откуда это желание видеть меня сейчас?

– Он сказал, что хочет поговорить. И он, кажется, счастлив наконец познакомиться с внучкой. Сэр Эдвард, подумав, что вам может быть неловко, поставил условием наше с ним присутствие при встрече. Барон согласился. Если вы не возражаете, конечно.

– Нет, нисколько. Полагаю, я не могу отказать ему в приеме, хоть сам он и отказался меня видеть.

– Отказался? – Леди Фицхью нахмурилась. – Сегодня он, кажется, испытывает совсем иные чувства. Но в любом случае не думаю, что вам стоит так поступать, дорогая. Барон уже признал передо мной и сэром Эдвардом вашу родственную связь.

– В самом деле? – спросила Дафна, заходя следом за леди Фицхью в гостиную.

Впервые увидев деда, Дафна столь удивилась, что даже остановилась в дверях. Она не ожидала, что он окажется таким привлекательным мужчиной. Представляя его сморщенным, сутулым стариком с поджатыми губами и злобным выражением лица, она поразилась, обнаружив перед собой высокого, элегантно одетого мужчину, с поседевшей шевелюрой и приятным, несмотря на морщины, лицом. И оттого его первые слова потрясли Дафну ещё больше.

– Моя дорогая внучка, – воскликнул он, подходя к ней и беря за руки. – Как я счастлив наконец увидеться! Дай мне посмотреть на тебя. – Окинув её с ног до головы небрежным взглядом, лорд Дюранд заставил Дафну взять себя под руку и повёл к козетке. Леди Фицхью успела расположиться на стуле напротив, сэр Эдвард же стоял около камина. – Уверен, мы чудесно проведём время.

Высвободив руку, Дафна села на стул рядом с хозяйкой дома. Так она могла смотреть прямо в глаза тому, кто выбрал бы козетку. Но не успел с её губ сорваться тот единственный вопрос, что действительно волновал её, как барон вновь заговорил:

– Я так счастлив за тебя, дитя моё. Позволь мне первым поздравить тебя.

Дафна моргнула:

– Прошу прощения? С чем поздравить?

– С помолвкой с его светлостью герцогом Тремором, конечно!

Дафна была потрясена.

– Не представляю, о чём вы говорите. Я не помолвлена с герцогом.

Дюранда её слова, казалось, не удивили вовсе.

– Конечно, конечно. Понимаю. Герцог рассказал мне, сколь внезапно сделал тебе предложение, и что ты ждёшь от него надлежащих ухаживаний, прежде чем объявить в свете о вашей помолвке.

– Неужели? – выдавила Дафна сквозь стиснутые зубы.

– О да. И я правда понимаю! Ты вправе ждать, что вначале герцог тебя очарует.

– Я не собираюсь выходить за него замуж, – повторила она, не зная, кто её сейчас раздражает больше, Энтони или дед. Да и неважно, с неё довольно обоих!

Барон подмигнул:

– Не многие юные леди столь храбры, чтобы держать герцога в неизвестности, но он, кажется, увлечён и готов терпеть твою игру. Однако должен предостеречь, моя дорогая. Не отталкивай его слишком долго. Он, в конце концов, герцог.

Дафна не сомневалась, что фразу эту ей придётся выслушивать частенько.

– Я не собираюсь выходить за него замуж, – повторила она. – Прошу не говорить о помолвке, которой нет.

– Это твоё желание сохранить всё в тайне кажется бессмысленным, поскольку герцог пояснил мне, что не станет скрывать свои ухаживания. Ты моя внучка, и, как у благородного джентльмена, у меня есть перед тобой обязательства. Я считаю нужным дать тебе несколько советов касательно сего дела, хотя, конечно же, герцог уже получил моё разрешение и благословение.

Господи, как же она устала от этих благородных джентльменов!

– Я не считаю, что у вас есть передо мной обязательства, сэр.

И прежде чем лорд Дюранд успел ответить, Дафна поспешила перевести разговор на то единственное, что её волновало:

– Почему вы замолчали бегство моих родителей? Как смогли сохранить его в тайне?

Барон взглянул на сэра Эдварда и леди Фицхью. Нахмурился, словно бы недовольный резким переходом разговора на неудобные темы, но все-таки ответил:

– Моя дочь была совсем юной, ей только исполнилось семнадцать. Я не одобрял этот брак. Слишком заметная разница в положении в обществе делала его неприемлемым. Когда твоя мать сбежала, я решил избежать скандала и объявил, что отправил Джейн к родственникам в Италию. Якобы она захотела изучать живопись.

Дафна была рада наконец услышать правду о своих родителях. Только вот дед рассказывал всё так, будто зачитывал подготовленную речь. И под отрепетированными словами слышались обида и неприятие.

– Я счёл, что так лучше.

Скрестив руки на груди, Дафна немигающе смотрела на барона:

– В самом деле?

От её холодного, слегка презрительного вопроса тот заёрзал в кресле, но Дафну его замешательство совсем не тронуло.

– Почему тогда вы ещё больше усугубили свой неблаговидный поступок, отказавшись признать меня? Я знаю, батюшка был сиротой, без семьи и связей, но он был хорошим человеком, блестящим учёным, и ваша дочь любила его. Ему пожаловали рыцарское звание. Вы знали, что они поженились. Знали, что я ваша внучка, но всё равно отказались признать меня. Вы стыдились меня и потому обращались со мной таким образом?

Барон нахмурился. Он, казалось, был недоволен сим бурным потоком слов, тем, что подобная тема вообще возникла во время их первого разговора. Но в тоне его недовольство не отразилось. Наоборот, он принял вид спокойный и лишь слегка недоумённо развёл руками:

– Дафна, всё совсем не так, как ты думаешь.

– Разве?

– Отнюдь нет. – Он снова смущенно посмотрел на сэра Эдварда и леди Фицхью, но те молчали. Ждать от них помощи не стоило.

Леди Фицхью вышивала, а сэр Эдвард лениво помешивал кочергой угли в камине. Ни один из них, казалось, не замечал наступившего неловкого молчания. Барон даже кашлянул, но и это не заставило хозяев дома поднять глаза.

С явной неохотой Дюранд повернулся к Дафне, смотревшей на него в каменном молчании.

– Твой отец приехал в Дарем, в местечко неподалёку от моего поместья в Крэмонде. Читал лекции по римской античности для Исторического общества. Одну из лекций и решила посетить моя дочь. После они начали тайно встречаться, а неделю спустя пришли ко мне и объявили о своём намерении пожениться. Излишне говорить, что я не благословил их брак.

– Вы отреклись от неё?

Обвинение это лорд Дюранд сразу же опроверг:

– Нет, нет. Я пришёл в ярость – по нескольким причинам. Твой отец, сирота без каких-либо связей, был почти на двадцать лет старше моей Джейн. И едва ли располагал средствами для содержания семьи. Если бы они выказали желание жить со мной, возможно, я бы и смог принять их брак. Но Уэйд захотел увезти твою мать в какое-то богом забытое место в Средиземноморье. Кроме того, я не думал, что привязанности сроком в неделю довольно для счастливого брака. Мы с дочерью поссорились. Той же ночью твои родители сбежали, а неделю спустя уже плыли из Эдинбурга в Неаполь. И я больше никогда не видел Джейн. Супруга моя умерла, других детей у нас не было. Можешь ли ты понять мои чувства? Ощущение предательства? Горечь?

– Вы говорите, что не отрекались от неё, но всё же сделали это. Вы отреклись от неё в своём сердце. Не ответили ни на одно матушкино письмо. Не ответили и на моё.

Прямота Дафны заставила Дюранда вздрогнуть.

– Я надеюсь, ты сможешь понять.

Дафна откинулась на спинку стула. Понимать чувства деда она отказывалась.

– Нет, я не понимаю ваших действий, сэр. Совсем. Вы поступили несправедливо не только по отношению к своей дочери, но и к внучке. Я писала вам, а получила ответ от вашего поверенного. Рассказать, что содержало его послание?

Дюранд начал что-то говорить, но Дафна его перебила:

– Мне ответили весьма определённо, что я просто не могу быть внучкой лорда Дюранда, и что любая моя попытка получить деньги или связаться с вами – бессмысленна. Мой отец только что умер. Я находилась в самом центре марокканской пустыни. Одна, без семьи, почти без денег. Прошло шесть месяцев, прежде чем я получила от вас весточку. И всё это время я жила в Танжере, тратя последние свои средства, которых едва хватало, чтобы не умереть с голоду. К тому моменту всё, что нашёл батюшка на раскопках в Волюбилисе, было продано или герцогу Тремору, или римским музеям. Большая часть его состояния ушла на погашение долгов и организацию похорон.

Дафна и сама слышала, что голос её начинает дрожать и становится слишком взволнованным, но её это не тревожило. Она хотела, чтобы дед знал, какую тяжелую рану нанесло ей его пренебрежение.

– Мне пришлось продать все батюшкины книги и инструменты – иначе у меня не было бы ни крыши над головой, ни еды. Всё это время я ждала в Танжере, надеясь, что вы, мой дедушка, поможете мне. Но этого не произошло. Вы покинули меня, оставив одну, без денег, без защиты, без каких-либо средств к существованию. Только благодаря герцогу Тремору, кто ещё прежде нанял батюшку и прислал нам билеты на корабль, я смогла добраться до Англии. Приехав в Гэмпшир, я трудилась на герцога, чтобы содержать себя. Вы спрашиваете, понимаю ли я причины ваших поступков? Мой ответ – нет. Не понимаю и не думаю, что смогу простить…

– Для столь юной особы ты слишком решительно высказываешь своё мнение! – перебил Дюранд дрожащим от гнева голосом. – Я пришёл сюда по доброй воле, надеясь исправить причинённое тебе зло.

– Лишь потому, что верите, будто я собираюсь выйти замуж за герцога. Но никакой помолвки нет! Так что…

– Возможно, – перебив Дафну, вступил в разговор сэр Эдвард, – этот вопрос следует обсудить и уладить нам с вами, лорд Дюранд? Женщины – вы наверняка согласитесь с этим – слишком эмоциональные создания. Иногда разум покидает их речи.

Дафна было негодующе фыркнула, но вдруг почувствовала у себя на плече руку леди Фицхью. Обернувшись, Дафна услышала, как хозяйка дома тихонько прошептала:

– Подождите.

– Возможно, вы правы, сэр Эдвард, – согласился Дюранд.

– Превосходно! Пройдём в мой кабинет? – Лорд Фицхью указал на дверь, и мужчины вышли, оставив женщин одних.

Дафна тут же вскочила и заметалась по комнате.

– Это унизительно! Уверена, лишь желание породниться с герцогом побудило барона признать меня внучкой! Ужасный, ужасный человек! И как смеет герцог обсуждать с Дюрандом своё предложение брака? Ведь он знает, что я не выйду за него замуж! Мой отказ был более чем красноречив.

– Дафна, сядьте.

Дафна взглянула на леди Фицхью, которая в свою очередь смотрела на неё с таким серьезным лицом, что девушка подошла к стулу и села.

– Герцог сделал вам предложение?

– Да. – Боясь, что сейчас вновь услышит совет, Дафна продолжила: – Пожалуйста, не говорите о глупости моего отказа. Я…

– Нет-нет, Дафна. Я достаточно тактична, чтобы не спрашивать про ваш ответ и его причины. Я уважаю ваше право на личную жизнь, ваш выбор в этом вопросе и право не рассказывать о нём. А спрашиваю лишь потому, что если герцог и правда предложил вам выйти за него, я бы хотела дать вам небольшой совет. Если позволите, конечно.

Дафна с интересом и одновременно некоторым опасением посмотрела на леди Фицхью. Она глубоко её уважала и не хотела бы услышать, что не следует отказываться от герцога.

– Совет?

– Да. – Сцепив руки на коленях, леди Фицхью немного помолчала, а потом продолжила: – Но сначала я должна сказать, что успела полюбить вас, моя дорогая. Вы оказались прекрасной компанией для моих дочерей, ибо, будучи старше, обладаете большей рассудительностью и так хорошо на них влияете. Но я ещё старше и, смею надеяться, мудрее. Посему позвольте мне высказать совет – от чистого сердца и лишь от беспокойства о вас.

– Конечно, конечно, вы можете это сделать! Вы так добры. Приняли меня в свой дом, окружили заботой и… – Голос Дафны пресёкся, и продолжить она смогла лишь через мгновение: – Я так благодарна! Вы отнеслись ко мне, как к члену семьи, и невозможно выразить словами…

– Тише, тише. – Леди Фицхью похлопала Дафну по руке. – Зовите меня Элинор, дорогая. Хорошо? Что же касается остального, я и считаю вас членом семьи. – Элинор усмехнулась: – Хотя, возможно, услышав мои слова, вы измените ко мне отношение.

Дафна приготовилась услышать неизбежное.

– Вы хотите сказать, что следует быть разумной и выйти замуж за герцога.

– О нет, вы взрослая женщина, и свои сердце и разум знаете лучше. Кроме того, на герцогине лежит большая ответственность, и ваше нежелание принять на себя сию роль вполне понятно. Не уверена, что пожелала бы подобной судьбы даже собственным дочерям. Нет, мой совет касается барона.

– Барона?

– Именно. Дафна, вы стали членом нашей семьи, но это не отменяет правды: именно барон – ваша семья по крови. Ваш дедушка. Гордость ваша задета; без сомненья, я была бы столь же возмущена его побуждениями, как и вы, ведь гордости у меня тоже немало. Уверена, именно интерес герцога к вам и заставил барона приехать сегодня. Что ещё могло стать причиной после такого постыдного пренебрежения внучкой? Разумеется, лорд Дюранд хочет породниться с Тремором. Разумеется, он боится осуждения общества, которое, несомненно, падёт на него, когда станет известно о его отказе поддержать вас. И о том, что вам пришлось искать работу, дабы прокормить себя. Сей факт непростителен, а его родство с Тремором заставило бы свет забыть о его позоре. Однако, несмотря на столь неблаговидные причины, я всё-таки должна сказать: позвольте ему сейчас поступить правильно и поиграть в любящего деда. По крайней мере, какое-то время.

Дафна открыла было рот, но леди Фицхью, останавливая, положила ей на плечо руку:

– Ради вашего блага я наберусь смелости и стану говорить так, как если бы вы были моей дочерью. Во многих вопросах вы проявляете поразительную рассудительность, но здесь, дорогая, позволяете гордости руководить собою. Если вы решительно настроены отказать герцогу, то в конце концов он примет отказ. Но если сейчас позволить барону признать себя, потом он уже не сможет откреститься от вашего родства, даже если брак с герцогом не состоится. Вы сможете ожидать от него поддержки и защиты, и не придётся снова опасаться за будущее. Из нашей с ним беседы – до вашего прихода – я поняла, что хоть он и не Крёз, но от своих поместий имеет доход существенный и стабильный. Он сможет поддерживать вас весьма достойно. Моя дорогая, вы знаете по собственному горькому опыту, сколь трудна бывает жизнь. Не позволяйте гордости помешать получить те защиту и связи, какими обладает барон. Герцог дал тому возможность исправить допущенные по отношению к вам ошибки – и поступил так только ради вас, в этом нет сомнений. Так позвольте Дюранду спасти лицо и сделать именно это.

Дафна глубоко вдохнула и медленно выдохнула.

– Вы правы. Он неоднократно отказывался признать меня, и когда пришел сюда сегодня, меня так возмутили его откровенные попытки выслужиться перед Энтони, что я потеряла способность здраво мыслить. Отказываться от его признания было бы глупо.

– Энтони? – эхом откликнулась леди Фицхью, и голос её был столь глубокомысленен, что Дафна покраснела. Однако хозяйка дома обладала не только мудростью, но и тактичностью. – Полагаю, чай не повредит нам обоим, – пробормотала она.

Едва подали чай, как джентльмены вернулись в гостиную. Женщины поднялись, и сэр Эдвард подошел к Дафне. Добродушно похлопав её по плечу, он сказал:

– Барон сообщил мне о своём намерении объявить в свете о вашем родстве. Ваше будущее в безопасности, моя дорогая.

Повернувшись к барону, Дафна последовала совету леди Фицхью: позволила деду сохранить лицо и репутацию.

– Благодарю, – вежливо сказала она. – Вы очень добры.

– Мы всё решили, – продолжил сэр Эдвард. – Лорд Дюранд разрешил вам остаться с нами: он понимает, что вы подружились с девочками. Он также согласился, что леди Фицхью станет отличной дуэньей. Лорд Дюранд распорядится, чтобы вам перечисляли на расходы по десять футов в неделю, и вы сможете записывать счета в любых магазинах на его имя.

– Весьма великодушно с вашей стороны, лорд Дюранд, – вступила в разговор леди Фицхью. – Выйдет ли Дафна замуж за герцога или нет, но юной леди многое нужно: и платья, и всякие модные вещички. И мы рады, что она остаётся с нами. Дафна прекрасная подруга для моих дочерей. Я вижу в ней вашу щедрость и мудрость.

– Спасибо. – Барон повернулся к Дафне, откашлялся. – Смею лишь надеяться, что, хорошенько всё обдумав, ты смягчишь ко мне своё сердце.

Лорд Дюранд поклонился, Дафна сделала реверанс, и он ушёл.

Едва Мэри закрыла за ним входную дверь, как Энн и Элизабет ворвались в гостиную.

– Ну что? – спросили они в унисон.

– Барон – дедушка Дафны, – сообщил им сэр Эдвард.

Вскрикнув от изумления, барышни Фицхью повернулись к Дафне:

– Но почему ты не рассказала нам этого прежде? Зачем тебе было поступать на службу к герцогу, если ты внучка джентльмена?

– Барон не признавал меня, – объяснила Дафна, всё ещё чувствуя горечь воспоминаний о тех страшных днях в Танжере. – Он сделал это только сейчас.

– Дюранд разрешил Дафне остаться с нами, – сказал дочерям сэр Эдвард, – и предоставил пособие, которое, я уверен, вы обе будете счастливы помочь потратить как можно скорее.

– О да, непременно! – смеясь, воскликнула Элизабет. – Красивые новые платья, шляпки, украшения – всё, что только может понадобиться девушке, за которой ухаживает герцог. Ах, только подумайте! Сначала нас навестил герцог, сейчас барон. Уверена, до конца недели нас посетят ещё по крайней мере один граф и несколько виконтов.

Дафна скорчила гримасу:

– Барон так щедр только потому, что думает, будто я выйду замуж за герцога. Ну что ж, раз моему будущему больше ничего не грозит, полагаю, нужно прямо сегодня потратить немного денег барона. Можно Элизабет и Энн составить мне компанию? – спросила она у леди Фицхью.

– Конечно, моя дорогая, – разрешила та. – Но куда вы пойдете?

– В магазин «Де Чартерес». Я должна отправить герцогу ответ – выразить благодарность за вчерашний подарок.

Энн и Элизабет вскричали от восторга: поехать в цветочный магазин и увидеть собственными глазами, какие цветы выберет Дафна для ответа! Леди Фицхью же лишь удивлённо подняла брови:

– Очень мило и любезно, что вы решили ответить на его послание подобным же образом.

– Думаю, увидев мой ответ, он с вами не согласится, Элинор.

Глава 23

Особняк Энтони на Гросвенор-сквер, самой аристократичной площади Лондона, ничем не напоминал Тремор-холл. Никакой роскоши, внушающей благоговейный ужас. То был дом, где герцог проводил больше всего времени, и посему владение это отражало вкус хозяина в гораздо большей степени, чем любое другое поместье. Каминные полки из бледного травертинового мрамора (1), мягкие, толстые ковры неярких цветов и незамысловатых рисунков – место скорее уютное, чем впечатляющее, как сказал кто-то из гостей. Энтони счёл это комплиментом.

И именно один из этих мягких, толстых ковров неяркого цвета подвергался активному вытаптыванию три дня спустя после визита Энтони к семейству Фицхью. Хозяин вышагивал туда и обратно по своему кабинету, с каждым часом становясь всё нетерпеливее.

Отправляясь к Фицхью, Энтони не сомневался, что Дафна примет предложенную игру. Общение на языке цветов – языке, который когда-то вызвал у неё такой восторг – определенно её заинтригует. К тому же он ещё ни разу не видел, чтобы она уклонялась от вызова. В этом они похожи – им обоим нравятся игры.

На следующий день после визита на Рассел-сквер Энтони занимался своими обычными делами, пребывая в полной уверенности, что к концу дня получит ответ. Но – ни словечка.

Когда к вечеру второго дня этого всё ещё не случилось, он забеспокоился, волнуясь, что на сей раз Дафна не приняла его вызов.

К девяти часам вечера третьего дня и уверенность, и тревога сменились более глубоким и тёмным чувством – чувством неопределённости. Что было для него внове. И не сказать, чтобы ощущение это Энтони особенно понравилось.

И сейчас он расхаживал из конца в конец кабинета, гадая, а не стало ли ответом отсутствие оного.

Энтони стал обдумывать свои дальнейшие шаги. Каким-то образом надо убедить Дафну, что их брак – единственно разумный поступок. Он надеялся, идея игры и его притязания на победу станут достаточным для неё вызовом, но если нет, то придётся придумать что-то другое. Сдаваться он определённо не собирался.

Дверь распахнулась, и Энтони прекратил хождение. В проёме застыл Куимби, его лондонский дворецкий.

– Прибыл Дилан Мур, ваша светлость, – объявил Куимби и шагнул в сторону, дабы гость мог войти в комнату. Композитор принадлежал тому узкому кругу людей, для кого двери дома Энтони всегда были открыты.

– Тремор, ради Бога, составь мне компанию, – сразу начал Мур. – На сегодня с меня достаточно обидчивых див.

– Проблемы с новой оперой? – спросил Энтони рассеянно, ведь мысли его были совсем о другом.

Как же горько он сожалел о тех неосмотрительных словах, сказанных Виоле несколько месяцев назад! Во что бы то ни стало надо убедить Дафну, что сейчас он испытывает к ней совсем иные чувства. Сейчас он видел женщину под дождём. Видел прекрасные глаза цвета лаванды за очками в золотой оправе. Видел круглое прелестное серьёзное лицо; лицо, на котором не отражаются истинные эмоции, но лишь до того момента, пока оно внезапно не озаряется смехом или гневом – пусть гнев этот и направлен обычно на него самого. Он видел Дафну в этом отвратительном фартуке, когда она рассматривала фривольную фреску, а затем посмотрела на него самым сводящим с ума невинным взглядом.

– Проблемы не с оперой, дорогой друг, а с дивой, – поправил его Дилан. – У Елены Триандос великолепное сопрано, но она гречанка, а греческие певицы обладают особым искусством сводить с ума. Когда я вспоминаю, что сам настоял на том, чтобы ей дали главную роль, я...

Голос Дилана растаял где-то вдалеке. Энтони вновь зашагал вдоль камина, грызя ноготь большого пальца и размышляя.

За Дафной нужно ухаживать, и тут, кажется, одних цветов будет недостаточно. У неё не было возможности наслаждаться радостями жизни, и, Господь свидетель, они ей необходимы. Как только мог Уэйд таскать свою единственную дочь по всему Востоку, по пескам, пыли и грязи, лишив её мало-мальски подходящего общества! Дафна заслуживала больше удовольствий, нежели купленные ею несколько кусков ароматного мыла, коробка шоколада и шёлковое розовое платье. Она заслуживала всего, что только есть в жизни, и он мог ей это дать. Боже, да он осыплет её безделушками и приятностями! Если только получит от неё хоть какой-то ответ.

«Но что, если она пришлет вежливую, безразличную записку, в которой откажет в моей просьбе? Это будет ещё хуже, чем вообще не получить ответа».

С каждой секундой молчания сомнения всё больше терзали Энтони. Что, если сказанного и сделанного окажется недостаточно? Он тряхнул головой. Нет, он не смирится с отказом. Не поверит в него. Просто нужно придумать, что предложить, какие сказать слова. Он не сдастся.

– Почему ты мечешься туда-сюда? – наблюдая за ним, спросил Дилан. – Трудности в Палате Лордов? Проблемы с музеем? Если так, то они должны быть поистине громадны, поскольку прежде я ни разу не видел тебя таким взволнованным.

Продолжая вышагивать, Энтони бросил на друга быстрый взгляд, но не ответил. Если бы он только мог застать её одну! Тогда, возможно, у него получилось бы. Во время общения с Дюрандом он ясно дал тому понять о своих чувствах. И хотя Энтони знал, что сей визит выведет Дафну из себя, у него не было иного выхода. Ведь если светское общество не примет её, она станет жертвой ещё более злостной клеветы. А держать ухаживание в секрете, пусть даже семейство Фитцхью не стало бы болтать, было решительно невозможно. Он легко мог представить, как светские газеты рвут бедняжку на части, изобразив как беспринципную золотоискательницу, пытающуюся заманить в свои сети герцога.

Но так как вскоре все поверят, что дело идёт к помолвке, наверняка получится остаться с Дафной наедине. Если бы он только мог её поцеловать, коснуться, рассказать, насколько она красива, внутренне и внешне...

– Чёрт возьми, Тремор, если ты ещё раз сделаешь круг по этому ковру, не сказав, в чём дело, я тебя придушу!

Не успел Энтони открыть для ответа рот, как в дверях, с деревянным ящиком в руках, появился Стивенс, один из лакеев.

– Из «Де Чартерес», ваша светлость, – сообщил слуга. – Мистер Куимби знал, что вы спрашивали о любых посылках оттуда, поэтому он велел мне сразу же принести её вам.

Энтони накрыло волной облегчения и надежды – облегчения столь сильного и глубокого, что пришлось зажмуриться и сделать глубокий вдох.

«Очень вовремя, чёрт побери!»

Он открыл глаза и жестом пригласил лакея в комнату. Тот, поставив деревянный ящик на стол, сразу ретировался. Энтони же подошёл к столу, дабы открыть долгожданную посылку. Но на самом деле совсем неважно, что Дафна ему прислала. Прислала, и этого довольно для надежды.

– «Де Чартерес»? – Мур, встав с другой стороны стола, взирал на посылку с любопытством, но и изрядной долей недоумения. – Лучший флорист Лондона теперь доставляет знати свежие яйца? Или там что-то нежное? Солома скрывает ростки папайи для твоей знаменитой оранжереи?

Для ответа Энтони был слишком занят, вытаскивая солому из ящика. Скорее, скорее увидеть, что же внутри! И вот наконец из упаковочной бумаги появилось растение в горшке – жалкое создание, чьи когда-то сочные листья сморщились и почернели. Простой глиняный горшок на ощупь был совершенно ледяным.

Энтони расхохотался.

Мур посмотрел на цветок и вопросительно поднял бровь:

– Что, чёрт возьми, это такое?

– Подарок от юной леди, – отозвался Энтони, всё ещё посмеиваясь. Ледяник (2). Записки не прилагалось, да она и не нужна была. Уж будьте уверены, Дафна придумает нечто умное, ёмкое и весьма красноречивое.

– Оно же погибло, – прикоснувшись к почерневшему листу, отметил Мур очевидное. – Замёрзло. – Он с любопытством взглянул на Энтони: – Ты находишь забавным сей подарок от юной леди?

– Нахожу, – усмехнулся Энтони и поставил уродливое и мёртвое растение посередине каминной полки. – И, что важнее, он вселяет в меня надежду. – Повернувшись к другу, он добавил: – И коль одет ты подобающе и умоляешь отвлечь тебя от сводящих с ума див, можешь пойти со мной.

– Конечно, но куда мы собираемся?

– В Хэйдон-Эссембли-румс.

Пришла очередь Дилана рассмеяться.

– Ты шутишь. Хэйдон-румс несколько скучноваты для тебя, не находишь? Там будет полно порядочных деревенских дев, которые приехали в город, дабы заарканить какого-нибудь простофилю-аристократа. Кто в здравом уме захочет общаться с добропорядочными, настроенными на замужество барышнями?

– Мы собираемся повидать мою герцогиню.

– Обутая в шёлковую туфельку нога леди Сары никогда не ступит в Хэйдон-Эссембли-румс. Да она скорее белены наестся. И я уж тем более не поверю, что она может послать тебе мёртвое растение... – Мур внезапно прервался и, прищурившись, внимательно посмотрел на друга. – Ты передумал. Выбрал кого-то другого. Умоляю, скажи, что это так.

– Это действительно так.

– Аллилуйя, Тремор! Или же ты всё это время потешался надо мною? В любом случае, я чувствую слишком большое облегчение, чтобы обижаться на тебя. Так кто же этот новый выбор? Какая будущая герцогиня посещает Хэйдон-румс и посылает тебе замерзшие растения? Не сельская же барышня?

– Почти, хотя точнее было бы сказать, что повидавшая сельскую местность множества стран.

– Ты меня заинтриговал.

– В этом я не сомневался, – ответил Энтони и пошёл к двери. Мур заспешил следом.

***

Дафна ждала, что во время своего первого выхода в свет в Лондоне она скорее будет наблюдать за танцующими, чем танцевать сама. Однако, удивительное дело, её приглашали довольно часто. К сожалению, ни один из кавалеров не мог сравниться с мужчиной, который научил её танцевать, а она не могла удержаться от сравнений.

– Как вам нравится Лондон, мисс Уэйд? – спросил сэр Уильям Лавертон, когда они двигались в долгих, медленных па кадрили. – Вы побывали в каких-нибудь музеях?

– О да, – ответила Дафна, пытаясь сосредоточиться на партнёре, только вот взгляд её то и дело скользил ко входу в бальную залу. Ледяник означал непринятие ухаживания, но она не знала, смирится ли Энтони с таким ответом или нет. Часть её считала, что он может появиться здесь в любую минуту.

– Помня, каким выдающимся учёным был ваш батюшка, я уверен, мисс Уэйд, вы поразитесь лондонским музеям, – продолжал сэр Уильям, и Дафна заставила себя не отвлекаться.

Только вот не зевать было сложно. Сэр Лавертон – довольно милый человек, но он не препирался и не флиртовал с ней, не заставлял её думать. Ему не под силу разбить ей сердце на куски одной своей улыбкой или сжечь дотла простым прикосновением. И этому стоило бы радоваться.

Внезапно музыка оборвалась, заставив всех танцующих резко остановиться. Партнёр Дафны не отрываясь смотрел куда-то ей за плечо, и она обернулась. И хотя не надела очки, и без них было ясно, кто стоит в дверях.

Постепенно смолкли все голоса, и в комнате стало тихо, как в могиле. Даже те, кто не знал Энтони, сразу же поняли, что в залу только что вошел кто-то из знати. Люди начали кланяться, склоняясь перед ним, как молоденькие ивы на сильном ветру, но он, казалось, не обращал на них внимания.

Хотя для её глаз он был неясным очертанием, Дафна чувствовала его взгляд на себе. Она смогла увидеть, как он сделал шаг в её сторону и снова остановился.

Ещё один человек вошёл в зал и остановился рядом с Энтони. Он был одет во всё чёрное, лишь рубашка белела снежным пятном. В зале стояла такая тишина, что, когда второй гость вздохнул, это услышали все.

– Ну право же, Тремор, – протянул он. – Ты испортил всем веселье одним своим прибытием. – Плавно взмахнув рукой, он продолжил: – Они же просто огорошены. Сделай, что обычно делают герцоги, и вели им продолжать. Иначе, боюсь, нам не достанется ни единого танца.

– Что будет поистине печально, – по-прежнему глядя на Дафну, ответил Энтони, – ведь в последнее время я полюбил танцы.

Затем он оторвал от неё взгляд и приветствовал всех присутствующих:

– Прошу вас, продолжайте.

Снова заиграла музыка, и сэр Лавертон повёл Дафну вокруг зала.

– Герцог Тремор, – пояснил он, когда они соединили руки и встали рядом. – Невозможно, чтобы наше скромное общество его заинтересовало. Интересно, что он тут делает?

– Даже представить не могу, – солгала Дафна, когда они отошли друг от друга.

Двигаясь с сэром Уильямом в замысловатых па кадрили, Дафна думала только о танце. Но едва стихла музыка, как её мысли снова обратились к Энтони. Вернувшись к сэру Эдварду и леди Фитцхью, она увидела, что они с другом присоединились к их кружку. Встречи не избежать.

– Мисс Уэйд, – поклонился герцог. – Как приятно снова вас видеть. Могу я представить вас этому джентльмену? – Он указал на мужчину рядом: – Мистер Дилан Мур, мой старый и дорогой друг. Мур, мисс Дафна Уэйд. Возможно, мисс Уэйд, вы слышали о Дилане, ведь он величайший композитор Англии.

– Ты преувеличиваешь мои таланты, Тремор. – Мужчина в чёрном склонился в поклоне. – Как я понимаю, вы путешественница и побывали во многих необычных местах, мисс Уэйд. Сэр Эдвард как раз рассказывал нам о ваших приключениях в пустынях Востока с вашим знаменитым отцом. Вы и правда ездили на верблюде?

– Много раз, – стараясь не смотреть на Энтони, ответила Дафна. – Но, уверяю вас, в этом нет ничего необычного. Одного-единственного дня верхом на верблюде будет достаточно, дабы в муках ощутить каждую жилку своего тела. Это такое же романтичное приключение, как вырывание зуба.

Рассмеялись все, включая Энтони, но через секунду, когда музыканты стали настраивать инструменты для следующего танца, веселье скрылось под маской самообладания.

– Я хотел бы ещё послушать о верблюдах, мисс Уэйд. Если вас не ангажировали, возможно, вы могли бы оказать мне честь, подарив танец.

– Не думаю... – Дафна запнулась. Она прекрасно знала, что каждый в зале наблюдает за ними и что она не может сказать «нет». Её отказ будет неуважением к Энтони и его титулу, и она не могла так с ним поступить перед всеми этими людьми. – Конечно, ваша светлость, – пробормотала она, придав голосу безразличную вежливость, когда он протянул ей руку. – Вы окажете мне честь.

Дафна позволила отвести себя в центр, ощущая зачарованные взгляды всех присутствующих, когда Энтони положил руку ей на талию, а другой обхватил её ладонь. Она наверняка споткнётся о его ноги! Дафна опустила взгляд.

– Смотрите на меня, Дафна, не на пол.

Она выбрала золотую середину, сосредоточившись на узле его галстука, пытаясь не думать о таращащихся на них людях. Но её страх сделать ошибку на публике оказался безосновательным, поскольку едва начался вальс, как тело вспомнило совместные часы практики, и она с лёгкостью последовала за Энтони.

– Я рад наконец-то увидеть розовое бальное платье, – сказал он, пока они вальсировали. – Помню, как вы были счастливы, когда приобрели его.

Вздрогнув, Дафна подняла голову:

– Вы помните?

– Конечно. – Была в его глазах какая-то страстность и глубина. – Я помню всё.

Дафна чувствовала, что внутри у неё всё трепещет. Как же страшно! Она боялась быть его страстью сегодня, но не завтра; боялась того, как сильно это ранит в будущем, если она поверит ему сейчас.

– Вы прелестно выглядите, – продолжал Энтони. – Розовый вам идёт.

– Не надо! – приказала она резким шёпотом. – Пожалуйста, не делайте мне комплиментов.

– Очень хорошо. Мне стоит сменить тему и поблагодарить вас за уникальный подарок. Я получил его лишь несколько часов назад и могу сказать, что драгоценнее дара в моей жизни не было.

Недоверчиво хмыкнув, Дафна скептически на него посмотрела. Энтони же не обратил на это внимания.

– Так оно и есть, ведь вы были столь жестоки, что заставили меня провести три дня как на иголках. Я уже начал терять надежду получить хоть какой-нибудь ответ.

– В мои намерения никогда не входило причинять вам такое беспокойство, – сказала она. – Пришлось продержать цветок три дня в леднике, дабы убедиться, что он мёртв.

Энтони расхохотался, и Дафна посмотрела на расплывчатые лица людей вокруг них.

– Тише, – шикнула она. – На нас смотрят.

– Да, я знаю, – всё ещё улыбаясь, ответил он. – Словами не описать, как я был счастлив получить мёртвый, замороженный ледяник. Он показывает, насколько вам не всё равно.

– Счастливы? – удивилась Дафна. – Какое разочарование, ведь я надеялась, что ваши чувства примут иное направление – в сторону скорее отчаяния, чем радости.

– Никогда. Может быть, мой завтрашний ответ убедит вас, что я живу лишь ради малейшей вашей благосклонности и внимания.

– О, прекратите, Энтони! Таким вы мне не нравитесь.

– Каким же это?

– Все эти комплименты и чрезмерное выражение чувств. Оно отдаёт неискренностью, ведь это так на вас не похоже.

– Я говорил, что не лукавлю и всегда честно выражаю своё мнение. Но вы не без оснований считаете, будто комплименты мне не свойственны, – добавил Энтони прежде, чем Дафна смогла вставить хоть слово. – В конце концов, я не слишком умело за вами ухаживал. Говорил о долге и обязательствах, когда до֜лжно было о романтике, и страсти, и ваших прекрасных глазах.

– Прекратите! Вы заставляете меня злиться.

– Вас, Дафна? Женщина, которая швыряет совки мне в голову, может злиться? Не верю.

– Я кинула его в вас ненамеренно, – напомнила она. – А если бы намеренно, то ни за что не промахнулась бы.

– Нисколько не сомневаюсь.

Снова переведя взгляд на его галстук, Дафна сжала губы и промолчала.

– Почему вы сердитесь на меня?

Она не сердилась. Лишь пыталась не поддаться его обаянию, но нежность в его голосе заставляла её таять. Дафна посмотрела на Энтони, отвернулась, снова посмотрела.

– Вы пошли к барону и сказали, что мы собираемся пожениться. Как вы могли так поступить, когда я недвусмысленно выразила свой отказ?

– Да, я пошёл к Дюранду, но не говорил ему, что мы собираемся пожениться. Он ваш ближайший родственник мужского пола, и я, выразив своё желание жениться на вас, получил его разрешение ухаживать за вами должным образом. Вот и всё.

– Прекрасно понимая, что ему и в голову не придёт усомниться в моём согласии!

– Что ж, да, – стараясь не улыбнуться, подтвердил Энтони. – Но ведь я давным-давно сознался в своём отвращении к слову «нет». Надеюсь, когда-нибудь я смогу убедить вас забыть об этом моём недостатке и выйти за меня замуж, несмотря на него.

– Я уже говорила, что не выйду за вас. Почему вы никак не смиритесь с этим?

– Потому что не могу перестать думать о вас. О наших танцах и разговорах, и о том дне, когда впервые услышал ваш смех. О той ночи в антике, – шепнул он неистово, и слова его терзали Дафну. – Я помню, какой прохладной поначалу была ваша кожа и как быстро она согрелась под моими прикосновениями. Помню вас залитую лунным светом, с запрокинутой головой. Помню вашу грудь под моими пальцами.

– Прекратите. – Дафна залилась краской под пристальными взглядами окружающих.

– Помню, как вы снова и снова повторяли моё имя, когда я вас касался, и как мне это нравилось. Как вы заполнили все мои чувства, и я уже не мог ни о чём думать.

Дафна едва сдержала готовый сорваться всхлип боли и гнева.

– Вы жестоки, Энтони, – яростно шепнула она. – Жестоко говорить такие вещи, когда мы оба знаем, что лишь ваше стремление добиться своего побуждает вас делать это.

– Мы оба совершили то, о чём жалеем, Дафна. Оба потеряли голову. Я принимаю всю вину, ибо знал, к чему это приведёт, но всё же не смог остановиться. Называете меня жестоким? Но вы даже не позволяете мне восполнить вред, что я вам причинил. Если я слишком настойчив, то лишь из заботы о вас. И, отказывая мне в этом, именно вы, Дафна, поступаете жестоко.

Танец подошёл к концу, музыка стихла. Энтони проводил Дафну к семейству Фицхью и по пути, не обращая внимания на направленные на них взгляды, шепнул ей прямо на ушко:

– Я помню всё. И ни за что не поверю, что вы позабыли. Но если же позабыли, я заставлю вас вспомнить. Клянусь жизнью.

(1) Травертин – камень из Teбура, Тиволи (Италия). Высоко ценился и ценится как отделочный материал и материал для скульптур. Cветло-жёлтый римский травертин из гор Cабини применялся при сооружении Kолизея и собора св. Петра в Pиме. Любимый камень Микеланджело.

(2) Ледяник, или хрустальная трава - однолетнее растение из семейства аизовых. Листья мясистые, покрыты блестящими сосочками, создающими впечатление сплошного ледяного покрова. Родина — Южная Африка; произрастает в Средиземноморье, Южной Австралии, на Канарских островах. Культивируют как декоративное растение. Листья также используют в качестве салата.

Глава 24

Несмотря на обвинение Энтони, Дафна не забыла их ночи любви. Впрочем, она не забыла ничего, что было с ним связано. Как он мог хоть на мгновение допустить подобную мысль! Воспоминания, словно каменный орнамент, были вырезаны в памяти Дафны – как он целовал её и занимался любовью, его сильное твёрдое тело, восхитительное наслаждение, что дарили его руки и губы. И само действо, удовольствие и экстаз от коего навсегда остались с ней. Она никогда его не забудет! Впрочем, даже если бы захотела, те две недели, что прошли с их встречи в Хэйдон-Эссембли-румс, не позволили бы ей.

На следующий же день после суаре Энтони прислал двенадцать букетов из пёстрых тюльпанов и розмарина, дабы выразить своё восхищение её прекрасными глазами и подчеркнуть, что он помнит, когда впервые сказал ей об этом. Каждый букет стоял в отдельной хрустальной вазе, обвязанной лентой, к которой в свою очередь крепилась золотая шпилька для волос.

Дафна провела пальцами по шпильке, прекрасно понимая, о чём именно Энтони хотел напомнить – о том, как той ночью распустил ей волосы и рассыпал их свободно по плечам.

"Женские волосы... мысли о них могут целиком завладеть джентльменом".

Представлял ли он её волосы распущенными, рассыпанными по подушке?

Именно той ночью Энтони признался в своём благоговении и страхе перед любовью. Распознал стремление Дафны защититься от любви.

Подарок этот оказался столь щедрым и дорогим, что самым правильным было бы отправить всё – цветы, хрустальные вазы и золотые шпильки – обратно. В конце концов, Дафна оставила цветы, но отослала остальное с запиской, где написала, что не может сохранить столь абсурдные и экстравагантные подарки. Ибо поступи она так, люди подумали бы, что они обручены, а сие не правда.

Несколькими днями позже двенадцать букетов белого ясенца (1) объявили о его страсти к ней и о том, что он помнит их пикник и как она описывала холмы Крита. Букеты эти были перевязаны простыми шелковыми лентами. Ни золотых шпилек, ни хрустальных ваз.

Спустя ещё несколько дней прибыли ещё двенадцать букетов – цветущие ветки персикового дерева.

– «Вы не выпускаете меня из плена», – прочитала Элизабет, затем опустила «Язык цветов», нагнулась и понюхала один из благоухающих побегов в спальне Дафны. – А также это означает «Я в вашей власти». – Вздохнув, она отвернулась от букетов на подоконнике и плюхнулась на кровать: – Я бы влюбилась в мужчину, который сказал мне такое.

– Он говорит ерунду, – возразила Дафна, выжимая воду из только что вымытых волос в чашу на туалетном столике и заворачивая их в полотенце. – «Я в вашей власти», – передразнила она. – Как будто Энтони мог подразумевать нечто столь нелепое.

Дафна отвернулась от туалетного столика, и сразу взгляд её скользнул к цветам. Она замолчала, коснулась кончиками пальцами губ и вспомнила ту ночь, когда они заключили сделку по поводу её очков.

"Неужели вы не видите, какой властью надо мной обладаете?"

И тотчас же тёплое, ноющее ощущение предвкушения и желания вспыхнуло в ней.

– Неужели твоё сердце не смягчилось, ну хоть капельку? – спросила Элизабет.

Дафна резко опустила руку и нахмурилась:

– Он же не всерьёз.

– Ты не веришь, что он искренен?

– Я не знаю! – раздраженно воскликнула она. – Давай больше не будем говорить об этом.

Элизабет последовала просьбе подруги, и все остальные члены семейства Фицхью также тактично не затрагивали вопрос сватовства герцога. Хотя когда доставили двенадцать лаймовых деревьев, увешанных плодами, выказывающих неослабевающее желание Тремора жениться на Дафне, сэр Эдвард в притворном раздражении спросил, продлятся ли проявления привязанности его светлости до Рождества, ибо если да, то он боится, как бы они не оказались погребены под безумным количеством куропаток и грушевых деревьев.

Но в дом прибывали не только цветы для Дафны. Каждый день доставляли кипы карточек и груды приглашений. Маленькая гостиная не вмещала визитёров. И все гости будто невзначай говорили о помолвках и свадьбах, хотя ни один не оказался настолько смелым, чтобы упомянуть о гуляющих по городу слухах о некой определённой помолвке. И хотя ничего не было объявлено, молчание Дафны на этот счёт расценивалось скорее как непонятное желание держать всё в секрете. Никому и в голову не приходило, что она отказала герцогу. Как же, совершенно невозможно такое представить!

Частым гостем был и барон. Вместе с Дафной они несколько раз отправлялись на прогулки, дабы узнать друг друга получше. Дафна не понимала, правда ли дед к ней привязался или же просто притворяется. Но какими бы ни были причины его визитов, Дюранд твёрдо верил, что, несмотря на отказы, его внучка вскоре выйдет замуж за герцога.

Его убежденность подпитывалась всеми светскими хрониками столицы, ибо каждая из них, казалось, считала согласие Дафны само собой разумеющимся. Благопристойность не давала ей опровергнуть все эти домыслы, и Дафне оставалось лишь ждать, пока разговоры не утихнут сами собой.

Однако на второй неделе необычного ухаживания Энтони домыслы не только не утихли, но распространились ещё больше. Стало известно о лаймовых деревьях, о том, что герцог опирался на книгу Шарлот де ла Тур. В одно мгновение с полок лондонских книжных магазинов исчезли все экземпляры «Языка цветов», а горожане стали искать повод, лишь бы прогуляться в парке на Рассел-сквер, надеясь увидеть, как ещё одно цветочное послание для мисс Уэйд появляется на пороге дома сэра Эдварда Фицхью.

В газетах также довольно много писалось о происхождении Дафны, которое было значительно ниже, чем у Тремора. Не обошлось без упоминаний о побеге её родителей и желании барона скрыть скандал, когда он объявил, что дочь его гостит у родственников в Италии. Кое-кто даже осмелился намекнуть, будто родители её и вовсе не были женаты, но подобные слухи быстро опровергли.

Любимыми предметами разговоров в свете стали жизнь Дафны в Африке (о чём строились самые нелепые догадки) и то, что герцог нанял её для изучения и зарисовок древнеримских находок для своего музея.

Конечно, говорили, сколь она непривлекательна, что ей не хватает солидного приданого, что её родня, хоть и почтенна, но всё же недостойна герцога. Всё это наводило на мысль, что Дафна совсем не подходит на роль герцогини. И некоторые газетёнки спрашивали, всё ли в порядке у Тремора с головой.

Дафна изо всех сил старалась не обращать внимания на все эти оскорбительные замечания, которые печатались в газетах и повторялись ей сплетниками «из самых лучших побуждений». Но ещё тяжелее было выносить пристальное внимание к собственной персоне. Куда бы она ни пошла, всюду за ней наблюдали, всюду её обсуждали. Она начала понимать, о чём говорил Энтони, когда рассказывал, как может душить светская жизнь.

Однако это не останавливало его от того, чтобы подлить масла в огонь. В день, когда у Фицхью ожидался карточный вечер, в дом на Рассел-сквер прибыло ещё одно цветочное послание.

– Он невозможен! – объявила Дафна, глядя, как двое мужчин втискивают через дверь огромный букет – сооружение всех цветов радуги, которое тут же наполнило гостиную благоуханием множества цветов.

Леди Фицхью приказала освободить угол в комнате под это великолепие, ибо было оно, по меньшей мере, метр в ширину, полтора метра в высоту и просто не могло поместиться в их крохотной прихожей. Справившись со своей задачей, двое мужчин, что доставили букет, отбыли, а Элизабет и Энн с восторгом принялись изучать цветы. Дафна же в гневе повернулась к леди Фицхью:

– Что мне делать? – воскликнула она. – Он никак не смирится с моим отказом!

– Ты отказываешь ему? – вскричала Энн. – О, Дафна, как можно быть столь бессердечной?

Обвинение больно задело Дафну, и Элизабет, должно быть, это заметила.

– Она не обязана выходить за него замуж, если не любит!

– Ты не любишь его? – недоверчиво спросила Энн. – Но почему?

– Энн, довольно, – одёрнула дочь леди Фицхью. – Не наше дело осведомляться о чужих чувствах. А теперь, девочки, нам нужно отправляться к леди Атертон. Уже почти три часа. Давайте предоставим Дафне немного покоя. Небесам известно, он ей необходим.

Дафна благодарно посмотрела на леди Фицхью, когда та выпроводила дочерей из комнаты, оставив Дафну наедине с её последним подарком. Который удостоился пристального изучения.

Несмотря на множество цветов и растений, которые говорили о его страсти, внимании к своим обязанностям, желании защищать и почитать её, Дафна не могла не заметить, что в огромной экспозиции не было символа, который поведал бы о его любви.

Впрочем, это неважно. Энтони сам считал свои чувства к ней временным помешательством, и даже если роза, или гвоздика, или букетик незабудок прятался где-то в середине этого буйства, они бы не убедили её, что он чувствует что-то постоянное. Не существовало цветов, подарков или слов, что могли бы убедить чьё-то сердце в подобном.

***

Энтони понимал, что невозможно ухаживать за Дафной, не порождая при этом слухи. К чему он, однако, оказался не готов, так это к своему гневу, который охватывал его каждый раз, когда он видел очередной ехидный комментарий о ней в газетах. Гневу, который разгорался всё сильнее с приходящим к нему осознанием, что когда-то он и сам был таким же слепцом. Неделю после их вальса в Хэйдон-Эссембли-румс он не появлялся на Рассел-сквер, надеясь, что так заставит утихнуть домыслы.

Вместо визитов на Рассел-сквер Энтони львиную долю своего времени проводил в клубе. Однажды, неделю спустя после памятного вечера в Хэйдон-румс, он прибыл в Брукс и застал там Дилана в компании полупустой бутылки бренди.

Приняв приглашение друга присоединиться, Энтони сел. А откинувшись в кресле, отметил искажённое лицо и налитые кровью глаза Дилана.

– Каждый раз, когда вижу тебя в таком состоянии, я благодарен, что у меня нет артистического таланта.

– У меня его, кажется, тоже нет, – устало заметил Дилан. – Такое ощущение, будто я не могу связать даже пары нот. Потому предаюсь вот алкогольным излишествам. – Он указал на бутылку на столе: – Не желаешь? По тому, что я слышал, тебе самому выпивка не помешает.

Энтони промолчал, вместо этого жестом попросил стакан, а когда тот принесли, налил себе бренди, не обращая внимания на изумлённый взгляд друга.

– Слыхал, у лондонских флористов полно работы.

По-прежнему молча Энтони сделал глоток.

– Может, мне тоже стоит начать рассылать цветы молодым леди. Нечто новенькое для меня. Какие использовать цветы, дабы пригласить женщину в свою постель?

Энтони невольно рассмеялся.

– У тебя там перебывало столько женщин, что непонятно, как ты со счёту не сбился.

– Неправда, – поправил его Дилан. – В ней не было твоей, хотя мне бы очень того хотелось.

Энтони затих, сжав в руке стакан, но ничего не ответил.

Дилан откинулся в кресле и приподнял брови в насмешливом изумлении.

– Ты знаешь, газеты называют её дурнушкой. Говорят, что кожа у неё не по моде загорелая, щеки слишком круглые, а волосы непримечательного коричневого цвета. Уверен, ты бы сравнил их цвет с тёмным мёдом.

Энтони, однако, был не в настроении выслушивать насмешки Дилана.

– Ты пытаешься вывести меня из себя?

– Признаюсь, да. Хочу хоть раз лицезреть, как ты оставишь свою герцогскую надменность. Знаешь, за все годы, что мы знакомы, я ни разу не видел, как ты теряешь самообладание. Ни разу. Но давай оставим обсуждение твоего характера на потом и поговорим о чарах мисс Уэйд. – Дилан глотнул бренди. – Говорят, у неё слабое зрение, ведь она почти всё время носит очки. Все женщины Лондона озадачены, как такое убогое создание могло пленить твоё сердце, но я – и думаю, многие мужчины меня поддержат – вижу в ней что-то трогательное.

Энтони взял со стола экземпляр «Таймс» и открыл политическую колонку.

– У неё соблазнительная фигура, – продолжал Дилан. – Я это сразу заметил, ведь я всегда замечаю самое важное. Дальше. Газеты утверждают, будто лицо её слишком круглое, чтобы быть действительно красивым. Но оно довольно приятное взгляду. И сдержанное, не показывает, что чувствует его хозяйка. Я смотрел, как вы танцевали, и можно было подумать, будто она ни в грош тебя не ставит. Что же касается глаз… Господи, какой цвет!

Энтони швырнул газету обратно на стол.

– Не задирай меня, Мур. Сегодня я не в настроении выслушивать твои сатирические замечания.

– Да то, что ты в агонии безответной любви, уже само по себе сатира. Пожалуй, наблюдение за развитием твоего романа стало моим излюбленным занятием. Лаймовое дерево, Тремор? И ведь никто не упрекает тебя в глупости. Мисс Уэйд-то, кажется, твою страсть не разделяет. И как ты себя чувствуешь? Расстроен? Оскорблён? Разгневан, что боги расстроили твои планы?

На щеке у Энтони задергался мускул.

– Пошёл к дьяволу.

– Я уже у него, дружище. – Наполнив бокал, Дилан поднял его: – За ад, – сказал он и выпил залпом. – Теперь мы здесь вместе.

Мур поднялся, будто собираясь уходить, но прежде наклонился к Энтони, опершись ладонями о стол:

– Надо бы мне сочинить что-нибудь в честь мисс Уэйд, – обронил он вполголоса. – «Дафна с фиолетовыми очами». Что-то такое. Кто знает? Может, моя соната достигнет цели там, где это не удалось твоим цветам.

Чернота накрыла Энтони как резко опустившийся занавес, и следующее, что он осознал, – его лучший друг лежит на полу с разбитой губой, кулак пронзает острой болью, а другие члены клуба схватили его за руки, дабы удержать.

Дилан дотронулся до рта кончиками пальцев, посмотрел на кровь на них, затем поднял взгляд, встречая гнев Энтони грустной улыбкой:

– Видишь, друг мой? – пробормотал он. – Безумие завладело всеми нами, даже тобой.

Примечания:

(1) ясенец - растение семейства рутовых. Наиболее известный вид — ясенец белый; другие русские названия — дикий бадьян, волкана, ясеник, бодан. Многолетник 90 см высотой, цветёт, плоды созревают. Плоды содержат в большом количестве эфирные масла, выделяющиеся в период созревания семян. Есть сведения, что если в жаркий солнечный безветренный день к ясенцу поднести зажжённую спичку, то над ним вспыхнет пламя, само же растение от огня не страдает. Отсюда народное название этих растений — «неопали́мая купина́». Однако предположение, что это растение соответствует несгорающему «терновому кусту» из Ветхого Завета (Исх. 3:2) не оправдано, так как ясенец не имеет колючек.

К этому растению ни в коем случае нельзя прикасаться и нюхать! Особенно опасны цветки и коробочки с семенами. В момент прикосновения человек ничего не чувствует, но потом примерно через сутки возникают явления ожога с образованием пузырей. Какие вещества вызывают ожог — не выяснено. Поражение кожи на большой поверхности опасно для жизни. Все это происходит в солнечную погоду, в пасмурный день ясенец безопасен.

Глава 25

Энтони, как и обещал леди Фицхью, принял приглашение на её карточный вечер, хотя понимал, что сим лишь подпитает уже цветущие буйным цветом сплетни.

Он хотел видеть Дафну. Жаль, что правила приличия не позволят поговорить с ней наедине, но увидеть её в толпе всё же лучше, чем не увидеть совсем. Тем не менее, прибыв в особняк на Рассел-сквер, он получил именно то, на что надеялся – возможность побыть с ней вдвоём.

За обычным переполохом, вызванным прибытием герцога, последовали представления другим гостям, после чего повисла неизбежная неловкая тишина. Кашлянув, леди Фитцхью обратилась к мужу:

– Начнём, пожалуй?

Сэр Эдвард немедленно согласился:

– Да-да, отличная мысль, Элинор. Давайте приступим к игре. Только боюсь, двум из нас придётся довольствоваться пикетом вместо виста. Мистер Дженнингс подхватил простуду, и его жена прислала записку, что их не будет, так что для виста нам не хватает одной пары.

Дафна повернулась к Энтони:

– Возможно, ваша светлость предпочитает шахматы картам? – предложила она, указывая на дверь, ведущую в соседнюю комнату.

Наступившая тишина была уже не неловкой, но оглушительной. Почему-то Дафна хотела побеседовать с ним наедине, и хотя Энтони сомневался, что ею двигала та же причина, что и им, он не преминул воспользоваться сим подарком судьбы.

– Обожаю шахматы, мисс Уэйд. Почту за честь.

– Превосходно. – Она зашагала к примыкающей комнате, куда, дабы не мешать игре в карты, убрали шахматную доску.

Поклонившись остальным гостям, он последовал за Дафной. Когда она села, занял кресло напротив.

– Ваша светлость, – без предисловий начала она, – вы должны перестать… – Дафна, замолчав, нахмурилась при виде улыбки на его лице. – Ради всего святого, почему вы так на меня смотрите?

– Потому что к завтрашнему дню весь Лондон будет знать, что мы помолвлены. – Он указал на доску: – Леди ходит первой.

– О чём вы говорите? Мы не помолвлены. – Насупившись, она рассеянно подвинула пешку на две клетки вперёд. – И меня совершенно не заботит, что подумают люди.

– Вы при всех пригласили меня побыть наедине, – напомнил он, двигая свою пешку. – Заключение, что мы помолвлены, неизбежно. Знал бы я, что всё так просто, давным-давно заманил бы вас играть в шахматы.

Дафна бросила беспокойный взгляд на дверь и подвинула вперёд другую пешку.

– Глупости. Мы не одни, двери открыты. Леди Фицхью со своего места отлично нас видит.

– Не имеет значения. Мы удалились в другую комнату и ведём личные беседы. Ни одной непомолвленной паре не позволены такие вольности. – Передвинув коня, он с улыбкой взглянул на неё: – Вы, видимо, упустили это, когда читали учебник по этикету.

– Энтони, прекратите. Уже одно то, что мне вообще требуется учебник этикета, показывает, какая ужасная из меня герцогиня.

– Стоит вам немного разобраться в вопросе, и из вас выйдет чудесная герцогиня. Ибо все ваши начинания увенчиваются успехом.

– Неправда. Впрочем, речь сейчас не об этом. Я не выйду за вас.

– Вы это уже говорили и не раз. Мне остаётся лишь надеяться, что однажды вы сжалитесь над моими мучениями. – Он указал на доску: – Ваш ход.

– Зачем вы это делаете? – потребовала ответа Дафна, нимало не заботясь об игре. – Потому что я временное помрачение рассудка? Когда помрачение пройдёт, что придёт ему на смену? Вернётся ли в вашу постель Маргерит? Или какая-нибудь новая любовница? Кстати, сколько их у вас было?

– Больше одной. Меньше дюжины.

– Вы… – Дафна умолкла и отвернулась, и Энтони ощутил проблеск надежды, когда она спросила: – Вы видели эту женщину?

Ей не всё равно. По-другому быть не может, иначе она не задавала бы вопросов. Он решил сказать правду.

– Да. Однажды, в Гайд-парке. В двадцати метрах от себя. К тому времени я уже послал ей письмо и расторг нашу договорённость. – Он протянул через стол руку и взял Дафну за подбородок, поворачивая её лицо к себе. – Мы сейчас играем в шахматы, – мягко спросил он, – или в «двадцать вопросов»?

– Нет, но… – Она отпрянула и огляделась вокруг, словно пытаясь подобрать слова. – Как-то вы назвали меня загадкой, но это вы держите всё в себе. После того ужина с Беннингтонами я очень много рассказала о себе. О своей жизни, работе, о батюшке, о своих… своих чувствах к вам. Вы же, в свою очередь, поделились лишь крошечной толикой. Я недостаточно хорошо вас знаю, чтобы выйти замуж.

– Что бы вы хотели узнать? Спрашивайте. Я готов пройти собеседование на должность мужа.

– Я не собеседую вас ни на какую должность! И этот разговор всё больше и больше убеждает меня, что для нужных мне ответов не хватит никаких слов. Или, если уж на то пошло, цветов. Вы не любите меня. Предлагаете мне своё имя, ибо уверены, что того требует честь, и потому что так чертовски упрямы, и заносчивы, и…

– И вы ещё говорите, что недостаточно меня знаете?

В приступе чистейшего раздражения Дафна вскочила на ноги. Развернувшись, прошла по персидскому ковру к камину и уставилась на огонь. Энтони бросил взгляд в соседнюю комнату, убедился, что леди Фицхью полностью поглощена картами, и последовал за Дафной. Остановился рядом и, наклонившись поближе, прошептал на ухо:

– Вы знаете меня лучше, чем думаете, Дафна. Знаете лучше всех на свете. И так будет всегда.

Она хотела что-то сказать, но не успела.

– Послушайте меня. Всю неделю я пытаюсь сказать и показать, как сильно я вас желаю. Понимаю, слов недостаточно, и вы не верите мне, но что ещё? Что ещё мне сделать, Дафна? – Энтони положил руки ей на талию и притянул спиной к себе. – Могу ли я выразить это своим телом?

Дафна прикрыла глаза, и что-то в ней изменилось. Затрепетало, смягчилось. Подняв руку, она стиснула пальцы в кулак.

– Нет, Энтони, не надо.

Но он не отступался.

– Вы тоже желали меня. Всего несколько недель назад, в антике. – Он чуть крепче прижал её к себе. – Разве вы забыли?

– Не забыла! – жарко прошептала она в ответ. – Как не забыла и то, что я не единственная, на ком вы хотели жениться.

– Но я никогда не желал её так, как вас. – Прозвучало неубедительно. Но он говорил чистую правду! Энтони пришёл в отчаяние. – А вот вы меня больше не хотите.

Не открывая глаз, Дафна покачала головой. С плотно стиснутых губ сорвался еле слышный протестующий звук.

– Отрицаете. Отказываете мне. Но ведь вы и себе отказываете в стольких радостях жизни. Зачем, когда я могу дать вам их все?

Энтони скользнул руками от её талии к груди, и с губ Дафны слетел тихий стон.

– Нет, я хочу вас, – шепотом призналась она. – И вы ошибаетесь. Всё не так. Я всегда…

– Докажите. – Мельком взглянув через плечо в сторону дверей, он прижался губами к её уху. – Проведите со мной ночь. Отправимся на Гросвенор-сквер. К полуночи все гости разойдутся, а к половине второго уже будут спать в своих кроватях. Наденьте что-нибудь скрывающее лицо. Я буду ждать за конюшнями в карете и до рассвета верну вас назад. Встретимся там.

– Я не могу.

– Я всё равно буду ждать. – Энтони поцеловал её в щёку. – Видите, Дафна? Мною движет не только честь, ибо сейчас я чувствую себя совершенно бесчестным. Такой страсти, как к вам, я не испытывал ни к кому и никогда.

***

Энтони не надеялся, что она придёт. Последовавшие за его непозволительным предложением три часа притворства – будто они играют в шахматы, наслаждаются ужином, мадерой и светской беседой с гостями – обоим показались пыткой. К концу вечера он уверился, что Дафна наверняка не придёт.

Но нет. Спустя несколько минут после того, как часы на ближайшей церквушке пробили половину второго, из конюшен на аллею, где стояла его карета, вышла закутанная фигура в капюшоне. Он открыл дверцу, и Дафна забралась внутрь. Откинула капюшон. Света едва хватало, чтобы разглядеть её лицо.

– Уверены, что хотите этого? – спросил он.

– Да.

Энтони это устраивало. Позже будет время, дабы узнать, почему она передумала. Но сейчас его это не волновало. Он постучал тростью по крыше, и карета тронулась.

Когда опустилась последняя занавеска, в экипаже стало так темно, что он вовсе перестал видеть. За шумом колёс не слышал её дыхания. Дафна молчала. Её присутствие выдавал лишь запах гардений.

Той ночью, в антике, он видел возлюбленную лишь в тусклом свете луны. На сей раз он зажжёт все свечи, какие только сможет найти. На сей раз он станет смотреть на неё, пока они будут заниматься любовью, восхищаться совершенными изгибами бёдер и груди и длинными стройными ногами. Не пропустит выражение её лица, когда она достигнет пика наслаждения.

Откинувшись на спинку сиденья, Энтони думал лишь о перестуке колёс, пытаясь унять голодную, болезненную потребность тела. Дорога до Гросвенор-сквер показалась ему вечностью.

Он провёл Дафну в дом, минуя конюшни, через заднюю дверь, поскольку в сей час по улице взад и вперёд сновали экипажи, развозя бомонд по домам после вечеров, подобных тому, что они сегодня посетили. И хотя волосы и лицо Дафны скрывал капюшон, он не желал рисковать.

Держа любимую за руку, он провёл её вверх по черной лестнице, через тёмные комнаты, по коридорам в свои покои. Прошёл в гардеробную, разбудил Ричардсона, велел кликнуть лакея разжечь огонь и сказал, что до утра в нём больше не нуждается. Камердинер удалился, бросив лишь беглый взгляд на женщину в капюшоне, стоявшую у кровати спиной к нему.

Энтони приказал пришедшему лакею вместе с камином зажечь все до единой свечи. Когда слуга ушел, герцог запер дверь на ключ. Наконец-то, подумал он, глубоко вдохнув и медленно выдохнув. Наконец-то они одни.

Энтони обернулся. Дафна тоже.

Залитая мягким светом, она откинула капюшон накидки, представ его взору. Он вспомнил их самую первую встречу. Сейчас она выглядела почти так же, как и тогда. Правда, без соломенной шляпки, зато с тем же серьёзным личиком совёнка и в скрывающей фигуру накидке, пусть не такой пыльной и потрёпанной, как в тот раз. Свет отражался от очков в позолоченной оправе, мешая разглядеть её глаза. Энтони подумал, что внешне почти ничего не изменилось. Перемена затронула нечто, что гораздо сложнее определить.

Сегодня Энтони лишь хотел показать ей, что чувствует, глядя на нее, а не просто то, что видит. Как он уже говорил, если слов и цветов недостаточно, на помощь придёт тело. Энтони лишь надеялся, что сможет держать себя в узде. Возбуждение, бесчинствуя, бушевало в теле, но следующие несколько часов не для него. Для неё.

Он подошел к Дафне. Протянув руки, снял с неё очки и положил их на прикроватный столик. Сбросил с плеч накидку. Теперь на ней было не практичное хлопковое платье непонятного – то ли серого, то ли бежевого – цвета, а наряд из тёмно-синего шёлка, который она выбрала для сегодняшнего вечера. Низкий вырез открывал плечи и грудь, а синий цвет в пламени свечей делал её кожу похожей на светлое золото. Пробежавшись кончиками пальцев по ключице, он заключил лицо Дафны в ладони, запрокинул её голову и наклонился к губам.

– Дафна… – Всё, что он смог вымолвить. И поцеловал её.

Под его натиском девичьи губы, мягкие и сочные, с привкусом мадеры, тут же разомкнулись. Её веки были опущены, но Энтони не закрывал глаз, ибо хотел видеть каждое чувство, вызванное его руками и губами. Он зарылся пальцами в шелковистые волосы. Как хорошо, что Дафна не столь яро следит за модой и не увешивается глупыми лентами и шёлковыми цветами, к которым многие дамы, видимо, питают слабость. Не пользовалась она и шпильками, лишь гребнями, и когда он вытащил их, волосы рассыпались по спине густой, тяжёлой волной. Гребни упали на пол. Упиваясь шелковистыми локонами, Энтони глубже поцеловал Дафну, смакуя горячую сладость рта.

Она издала короткий придушённый стон желания и обняла его за шею, ещё крепче прижимаясь всем телом, чем только распалила в нём примитивную голодную потребность оказаться внутри неё. Потребность, которую он изо всех сил пытался обуздать.

Дабы выиграть время, Энтони оторвался от её губ и принялся прокладывать дорожку из поцелуев по плечу, к бледно-голубой отделке выреза. Оставив волосы, скользнул руками вниз, на талию. Он хотел сорвать с неё все эти одежды, но заставлял себя выжидать, сдерживая каждое движение, пока её тело не подскажет, что пришло время для следующего шага.

И вскоре Дафна затрепетала в его объятиях и, уткнувшись ему в рубашку, начала приглушённо постанывать. Отклонившись настолько, чтобы видеть лицо возлюбленной, Энтони перекинул её волосы через плечо и принялся расстёгивать пуговки на спине.

Веки Дафны были опущены, губы приоткрыты, голова запрокинута, но когда он потянул платье с плеч, она открыла глаза. Энтони почувствовал, как любимая слегка напряглась, но даже сей тени протеста оказалось довольно, чтобы он остановился.

Она посмотрела ему прямо в глаза.

– Разве такими вещами занимаются при свете?

– О, да. Определённо. Без сомнений.

Он потянул платье вниз, но стоило ему обнажить её руки и открыть лиф мягкой белой батистовой сорочки, как она остановила его, упершись руками в плечи.

– Энтони, я думаю, нам стоит их погасить.

– Зачем? – Склонив голову, он принялся целовать нежную шейку. – Я хочу смотреть на вас. Разве вы не хотите того же?

– Я не могу, – прошептала Дафна. – Вы забрали мои очки. Снова.

Энтони рассмеялся, обдав тёплым дыханием кожу, а затем замер на одно долгое мгновение.

– Дафна, – наконец выдохнул он, – я хочу видеть вас обнажённой на своих простынях. Хочу видеть, как ваши волосы рассыпятся по подушке. Хочу глядеть в ваше лицо, когда прикасаюсь к вам. Потому что сейчас вы невозможно прекрасны и потому что я до боли хочу знать, что вы чувствуете. – Он замолчал, думая, что болтает, будто полный идиот. – Но если вам больше по нраву темнота, если вы хотите, чтобы я погасил свечи, я это сделаю.

Вместо ответа она опустила глаза и прикусила губу, водя пальцем по лацканам его фрака. В следующее мгновение Дафна принялась стягивать с Энтони верхнюю одежду и шепнула:

– Нет, оставьте их.

Энтони стоял, не шевелясь, позволив любимой избавить его от фрака и жилета. Дал ей расстегнуть пуговицы рубашки, затем стащил её через голову. Он заставлял себя стоять неподвижно, пока она ласкала руками его обнажённую грудь и запечатлевала поцелуи на коже. Ждал, вздрагивая от наслаждения, пока Дафна подводила его к самой грани рассудка. Наконец, ощутив робкое прикосновение языка к соску, он остановил возлюбленную.

– Боже, Дафна, довольно, – простонал Энтони, зарывшись пальцами ей в волосы, и со вздохом мягко её отстранил. – Уверен, вы наслаждаетесь, мучая меня.

Она окинула его долгим оценивающим взглядом.

– Я могла бы взять это за правило.

– Не сомневаюсь. – Опустив руки ей на плечи, Энтони прикоснулся к краю выреза сорочки. – Кружева, – тяжело дыша, заметил он, пытаясь завести разговор. Всё что угодно, лишь бы совладать со страстью, грозящей захлестнуть его с головой. – Поразительная экстравагантность.

– Миссис Эйвери сказала, что под вечернее платье принято надевать кружевную сорочку. Я не вижу в этом смысла, ведь её всё равно не видно.

– Зато я вижу, – пылко заверил Энтони, потянувшись расстегнуть пуговки тонкого батистового одеяния. – Я лишь прошу вас никогда не надевать корсеты.

– Но ведь они помогают держать осанку, разве нет? Странная просьба, ведь, кажется, именно вы, ваша светлость, посоветовали мне их носить.

– Я передумал. Корсетные крючки чертовски долго расстегивать.

Ухватившись за кружевные края сорочки, он стащил её с плеч Дафны, обнажив роскошную кремово-розовую в пламени свечей грудь. В горле пересохло. Он обхватил груди ладонями, и Дафна тяжело задышала. Лицо её засияло чувственным восторгом, когда она, прикрыв глаза, привалилась к стене – и Энтони решил, что за всю жизнь не видел ничего прекраснее. Он нежно сжал большими и указательными пальцами отвердевшие соски, наслаждаясь издаваемыми ею тихими стонами удовольствия. И почувствовал, как ускользает его самообладание.

Неохотно убрав руки от нежных округлостей, Энтони взялся за собранные на бёдрах складки шелка и батиста. Опустившись перед Дафной на колени, он стянул платье вместе с сорочкой к её ногам, не поднимая взгляда от толстого светло-зеленого ковра, дабы укротить собственную страсть.

Тело Энтони уже горело огнём. Опершись о его плечо, чтобы не упасть, Дафна переступила через одежду.

Он снял с неё шёлковые туфельки на каблуках и отшвырнул их в сторону, затем завёл руки за лодыжки и медленно провёл ладонями вверх по икрам. Нежно погладил впадинки под коленями и улыбнулся, почувствовав, как по её телу пробежала дрожь. Развязав подвязки, стянул их вместе с чулками.

Только когда Дафна оказалась полностью обнажена, Энтони наконец осмелился вновь поднять на неё глаза. Но сделал это медленно, скользя взглядом по длинным прямым ногам и упругим узким бёдрам, гладким и ровным. Сильные ноги, стройные и упругие, гораздо более прекрасные, нежели все те пышные, округлые формы, виденные им у других женщин. Такие ноги невозможно вообразить даже в самых безумных мужских мечтах.

– Господи, Дафна, я…

Энтони не сумел договорить. Скользнув ладонями от коленей вверх, он сжал её обнаженные бедра. Притянул к себе, запечатлел поцелуй на мягких каштановых завитках, вдохнул аромат гардений и женского возбуждения.

Для Дафны этот поцелуй оказался слишком. Издав испуганный приглушённый вскрик, она опустила руки ему на плечи, боясь упасть.

Поднявшись с колен, Энтони подхватил её на руки. Повернулся, опустил на кровать, сел рядом на край, дабы снять ботинки. Затем встал и принялся расстёгивать брюки, глядя на Дафну. Энтони следил за её лицом, и когда её губы разомкнулись в тихом удивлённом вздохе и улыбке абсолютного одобрения, он едва сдержал торжествующий смех.

Матрас просел под весом Энтони, когда тот лёг рядом. Приподнявшись на локте, он мгновение взирал на неё, потом прижал ладонь к её животу, а затем опустился ниже, меж девичьих ног. Один нетерпеливый палец скользнул внутрь, другой принялся нежно обводить клитор.

Она оказалась влажной, возбуждённой, жаждущей. Он почти не двигался, наблюдая за лицом Дафны, пока она неистово тёрлась бедрами о его руку и наконец достигла экстаза и издала тихий протяжный стон. Теперь ни одно из её чувств не было скрыто от него: каждая черточка лица несла на себе печать острого наслаждения. Энтони ощутил, как её тело сотрясла мелкая дрожь, и картина, коей он только что стал свидетелем, доставила ему удовольствие большее, нежели любое другое чувственное приключение в его жизни.

Убрав руку, он лёг сверху, своим весом глубже вдавив Дафну в матрас. Энтони собирался двигаться медленно, подводя её к ещё одному экстазу, но она оказалось столь тесной, а удовольствие столь изысканным, что все его благие намерения потерпели крах.

Энтони слышал собственные примитивные стоны, чувствовал, как напряжение внутри растёт, сгущается, становясь нестерпимым. О нежности или медлительности теперь не было и речи. Он наращивал темп, вонзаясь в неё резкими исступленными движениями, отдавшись своей наконец-то высвобожденной страсти. Наконец мир взорвался вспышками фейерверков.

Позже Энтони неподвижно лежал сверху и, просунув руки ей под спину, глядел в её распахнутые глаза.

– Боже мой, – прошептала Дафна, пытаясь отдышаться. – Неудивительно, что римляне написали все те фрески.

Энтони расхохотался, наверняка разбудив дюжину лакеев в коридоре. Перекатившись на спину, он увлёк её за собой.

Волосы Дафны рассыпались вокруг его лица, и Энтони поцеловал возлюбленную, не зная, кем, благодаря этой женщине, ощущает себя больше: римским богом или величайшим любовником во всей Англии. В любом случае, о подобном он и не смел мечтать.

Глава 26

– Вот так мы оказались в Марокко, – подытожила Дафна.

Она растянулась подле него обнажённая, откинув простыни, и подробно, словно на исповеди, расписывала свою жизнь. Вероятно, не самое романтическое завершение любовной игры, но как замечательно лежать с ним рядом и видеть его глаза, горящие живейшим интересом.

– Завидую вашим путешествиям, Дафна, – спустя мгновение сказал Энтони, – но всё равно не понимаю вашего отца. О чём он думал? Мотаться по пустыням Африки, позволив вам работать не покладая рук. Никому не подобает вести такую жизнь постоянно, тем более женщине! Не могу не осуждать его за беспечность.

– Нет-нет, вы просто не понимаете. Батюшка не был беспечен, Энтони. Это я настояла, чтобы остаться. – Повернув голову на подушке, Дафна взглянула на него: – Он желал для меня лучшей жизни. Хотел отправить меня в Англию, хотел, чтобы я воссоединилась с маминой семьей, но его письма, как и мои, были встречены резким отказом. Барон отрёкся от моей матери. Даже притворился, будто она умерла. И он не собирался смягчаться. Батюшка предлагал устроить меня в здешнюю школу, но я отказалась покидать его – как и не могла позволить ему бросить работу, дабы меня сопровождать. Он был так потерян, когда умерла матушка, и столь отчаянно нуждался во мне. Я бы его не оставила. Не смогла бы. Так что мы стали трудиться вместе. Я любила его и помогала ему. Он жил ради работы и меня, и мы оба были счастливы.

– Ваш отец оказался сильнее моего, – заметил Энтони, отвернувшись и устремив взгляд в потолок. – Вероятно, потому, что у него были вы.

Дафна приподнялась на локте и, подперев рукой голову, посмотрела на любимого.

– А у вашего отца были вы и виконтесса.

– Я отослал Виолу к родственникам в Корнуолл. – Он встретился с ней взглядом: – А меня было недостаточно, чтобы облегчить его боль.

– Сомневаюсь. – Протянув руку, Дафна коснулась его щеки, желая, чтобы он наконец открылся ей. – Что сталось с вашим отцом?

Энтони резко встал с кровати.

– Скоро рассвет. Я должен отвезти вас обратно к Фицхью.

Дафна глядела на него с болью в сердце.

– Почему вы не рассказываете мне об этом? Меня не испугает, если он в итоге сошёл с ума…

– Вам пора одеваться, – перебил Энтони, наклоняясь и поднимая рубашку. – Если слуги на Рассел-сквер, проснувшись, обнаружат, что вы пропали, все поймут, где вы провели ночь. Или решат, что мы сбежали.

Дафна не шевельнулась.

– Почему вы не рассказываете мне?

– Потому что я не желаю это обсуждать, Дафна, – отрезал он, одеваясь. – Никогда.

Она вылезла из кровати, подошла к нему и обняла за талию. Он был натянут словно струна.

– Энтони, – прошептала она, глядя на его спину. – Вы всякий раз вынуждаете меня быть откровеннее, делиться мыслями и чувствами, но сами отказываетесь ответить тем же. Мне, как и вам, тяжело открывать сокровенное, но я это делаю. Так или иначе, но вы стали самым близким моим другом. Невзирая на все мои попытки скрыть множество своих страхов, вы всё равно вытянули их из меня. Думаю, потому что глубоко внутри, под всей своей неуверенностью, мне хочется, чтобы вы знали меня настоящую. Никому в мире я не доверяю больше, чем вам.

В ответ ни звука. Ни движения.

Дафна прижалась поцелуем к его спине, ощутив губами тонкую ткань льняной рубашки и твердые мускулы под ней. Затем отступила.

– Энтони, я знаю, вы очень скрытны. Но вы хотите, чтобы я стала вашей женой. Я уже не раз открыла душу, делилась тем, о чём под страхом смерти не рассказала бы никому другому. Если вы не можете ответить мне тем же, пусть даже понемногу, постепенно, нам не обрести счастья. Я люблю вас, но пока вы не начнёте делиться со мной, я не выйду за вас.

Он промолчал, но Дафна знала, что виной тому не холодность. Всё дело в страхе, страхе, подобном её собственному. Она молча оделась, и поездка в карете до Рассел-сквер также прошла в тишине. Казалось, сказать было больше нечего.

***

На следующий день было торжественное открытие музея, но Дафна не пошла. Вместо этого она вместе с Элизабет и Энн нанесла несколько визитов, и болтовня и смех барышень Фицхью послужили приятным отвлечением.

Едва они около шести часов переступили порог дома, как из гостиной наверху с восторженным возгласом появилась леди Фицхью.

– Дорогие мои, я так рада, что вы вернулись! – Со счастливой улыбкой она сбежала по ступеням. Её дочери и Дафна замерли в холле, ошарашенные тем, что обычно степенная матрона вот так носится по лестнице.

– Мама! – воскликнула Элизабет. – Что случилось?

– Определённо что-то хорошее, – вставила Энн. – Ты так улыбаешься, мама!

Леди Фицхью указала на столик для визитных карточек, примостившийся сбоку от них, и все три юные леди разом обернулись.

На столе на серебряном подносе лежала одна-единственная роза без шипов, а рядом с ней карточка Энтони.

– Ещё один цветок для Дафны, – рассмеялась Энн. – Поэтому на твоем лице улыбка шириной с Темзу, мама? Из-за розы?

– Это роза без шипов, – упоённо выдохнула Элизабет. – И красная! О, Дафна, наконец-то!

– Что это значит? – спросила её сестра.

– Любовь с первого взгляда, – объяснила леди Фицхью и, повернувшись к Дафне, взяла её за руки: – Мне так неловко, дорогая, но я выискала значение в вашей маленькой книжке, ибо просто не могла ждать. Герцог ушёл из музея – а ведь сегодня, как вы знаете, открытие! – дабы лично принести её сюда. Он был безутешен, дорогая, просто безутешен, что не застал вас.

– Дафна? – Элизабет с тревогой посмотрела на подругу. – Ты как-то притихла. Теперь-то ты не сомневаешься в его чувствах?

Дафна не ответила. Трясущейся рукой она взяла розу, оторопело глядя на цветок. Она ждала следующего шага Энтони, но это? Что всё это значит? Дафна живо вспомнила своё горькое признание в антике в том, как она влюбилась в него с первого взгляда. Может, он пытается сказать, что тоже об этом помнит? Или же сам признаётся в любви? Нет-нет, бессмыслица какая-то, ведь он определённо не полюбил её с первого взгляда! Она даже не была уверена, любит ли он её сейчас.

Но Дафну это больше не заботило. Она любила его, и он стал ещё на шаг к ней ближе. Странно, как одна простая вещица может всё расставить по местам. На сей раз Дафна намеревалась, пересилив себя, полностью ему довериться. На сей раз она не испугается, что ей могут разбить сердце. Не станет переживать, что совершает ошибку. Схватив с подноса цветок, она ринулась к дверям и распахнула их.

– Моя дорогая, куда же вы? – окликнула ее леди Фицхью.

– В музей, – бросила через плечо Дафна.

Подобрав юбки одной рукой, с розой, зажатой в другой, она неслась ко входу в сквер, не замечая любопытных взглядов гуляющих по парку людей. Миновав ворота, Дафна побежала вверх по улице, на ходу оглядывая экипажи в поисках свободного. Пришлось пройти семь кварталов, прежде чем ей наконец удалось найти таковой. Церковные часы пробили семь, когда она объяснила кучеру адрес музея Энтони. Забравшись внутрь, тяжело дыша, Дафна откинулась на спинку сиденья и прижала розу к щеке, всем сердцем надеясь, что вакансия герцогини по-прежнему открыта.

***

Она не пришла. Ежеминутно окружённый людьми, Энтони всё равно искал её, каждые несколько секунд поглядывая на двери выставочного зала. Часы тянулись один за другим, а он всё высматривал в толпе одно лицо. Но она так и не пришла.

Открытие музея обещало стать триумфом. Здесь были выставлены двадцать семь коллекций романо-британской живописи, скульптуры и архитектурных экспонатов, включая его собственные, и те, кто дотянули до последнего дня с покупкой билетов, обнаружили, что оные распроданы на все сеансы до середины июля. Но Дафна, столь много вложившая в его коллекцию, не пришла.

О его необычайно скандальном решении открыть музей для всех желающих посмотреть на античные древности будут спорить ещё десятки лет. Билеты за полпенни на утренние часы расхватали в первую очередь, но он не мог поделиться этими радостными вестями с Дафной, ведь она не пришла.

Энтони приказал держать двери открытыми на час дольше, но вот все ушли, он остался один, а она так и не появилась. Однако герцог продолжал ходить кругами по музею, и его шаги эхом отдавались от каменных полов. Он ждал.

Энтони понимал, что, не рассказав ей прошлой ночью того, что она хотела знать, повёл себя как дурак. Но, Бог свидетель, он в жизни ни с кем не говорил об отце. Никогда не обсуждал случившееся, даже с Виолой. Люди сплетничали, и слуги шептались меж собой, но никто не знал, что произошло на самом деле.

Он столько бы всего рассказал ей, если б она пришла. Рассказал бы каждый свой секрет, прокричал о них на Шепчущей Галерее в соборе Святого Павла (под куполом собора расположено три галереи: внутренняя шепчущаяи наружные каменная и золотая галерея. Шепчущая галерея обязана своим названием не предусмотренной архитекторами особенности её акустики: слово, даже сказанное шепотом, в одном конце галереи, многократно отражается её стенами, в результате чего этот шепот вполне может слышать человек, находящийся на другом конце галереи - прим.пер.), если бы только случилось чудо.

Так трудно раскрывать душу, но Дафна понимала его. Понимала, как никто другой.

Энтони услышал, как открылась входная дверь и как со стуком захлопнулась. Чьи-то шаги в главной галерее. И наконец, тяжело дыша, с розой в руке и в съехавшей на бок шляпке, появилась Дафна. Растрёпанная, взъерошенная, она была совершенно очаровательна.

– Что это означает? – спросила Дафна, направляясь к нему и нервно крутя розу. – Что вы пытаетесь мне сказать?

– Мой отец покончил с собой.

Дафна остановилась и уставилась на него широко раскрытыми глазами, потрясённая внезапностью сего заявления.

– Однажды ночью, спустя три года после смерти матери, он выпил четыре пузырька лауданума. Понимаете, отец так по ней скучал. Она была для него всем, он любил её всем сердцем, а она умерла. Отец не желал жить без неё и покончил с собой. Тело нашёл я.

Так тяжело об этом говорить, даже тяжелее, чем он думал: каждое слово – целый океан боли. Энтони словно вновь было двенадцать.

– Я счёл это благословением. Боже, помоги мне, но это так. Я был рад.

Дафна не произнесла ни слова. Просто стояла рядом, слушая, как из него льётся рассказ.

– Можете представить, каково это – видеть, как твой отец рыдает часами напролет? Он разговаривал о ней со мной и с Виолой. Я вынужден был отослать сестру, ведь в шесть лет она многого не понимала. Дафна, он разговаривал со слугами так, словно мама всё ещё жива. Рассказывал им, что она в комнате и просит чай, или посылал их по иным её поручениям. Ночами он бродил по коридорам, зовя её по имени. Разговаривал с ней за обеденным столом. Вечера напролёт беседовал с пустым креслом.

О, Господи. Дафна зажала рот рукой. Слова лились столь стремительным потоком, что она едва понимала, о чём он говорит. Кое о чём она уже знала, но куда как тяжелее было слышать всё от него. Он был тогда мальчишкой, всего лишь мальчишкой! Когда-то Дафна наивно полагала, будто знает, как разбивается сердце. Как же она ошибалась! Ведь оно разбивалось только теперь. Разбивалось за любимого человека, который, будучи ребенком, видел, как отец сходит с ума.

– Мне было двенадцать, когда он умер, но в действительности я стал герцогом в девять лет, – продолжал Энтони. – Мне пришлось. Он, хоть убей, не мог принять ни одного решения. Часами смотрел на документы, но так ничего и не подписывал. И тогда управляющий стал обращаться ко мне. Одна за другой все обязанности легли на мои плечи. К тому времени, как дядю назначили опекуном отца, я уже несколько месяцев управлял делами. С дядиной помощью и советами я занимался всем. Мне пришлось в одночасье принять на себя всю власть. Я понимал, что это нужно сделать.

– Я помню, вы говорили об этом, – пробормотала Дафна. – На нашем пикнике.

– Мой бедный отец был не в состоянии сложить два и два. Мысли его стали бессвязны. Он не мог говорить ни о чём, кроме матери. Не позволял камердинеру брить себя, всё ждал, что это сделает Розалинда. Мама всегда его брила… это было в некотором роде проявлением близости между ними.

Дафна увидела, как лицо Энтони искривилось в болезненной гримасе. Невыносимо! Она шагнула навстречу. Хотела сказать, что довольно, он больше не должен ничего объяснять. Но, собравшись с духом, всё же заставила себя подождать, пока он закончит.

– Дафна, мне пришлось запереть его. Он такое стал вытворять: заряжал ружья и стрелял по стенам. Он мог убить кого-то. Мог убить себя, поэтому мне пришлось запереть его в одной из верхних комнат. – Голос его сорвался. – Не знаю, где он раздобыл лауданум. У доктора, полагаю, хотя тот и отрицал. – Выпрямившись, Энтони внезапно посмотрел на неё, словно вспоминая, где находится. Должно быть, он заметил ужас в её глазах, потому что прибавил: – Теперь вы знаете самый глубокий мой страх. Я боюсь стать таким, как отец. – Герцог отвернулся и, стоя спиной к Дафне, продолжил: – Его сумасшествие не могло быть вызвано горем, горе лишь усугубило его. Как знать, вдруг это наследственное. Понимаю, вы вправе были узнать об этом, ещё когда я сделал предложение, но, Боже правый, Дафна, я просто не мог рассказать вам.

Она не знала, что ответить. Разве слова тут помогут? Она хотела приблизиться, но стоило ей шелохнуться, как Энтони отошёл ещё дальше.

– Больше я не стану вас преследовать, – бросил он через плечо. – Я только прошу… если прошлой ночью мы зачали ребенка, позвольте мне, по крайней мере, исполнить свой долг.

Дафна замерла в паре метров от него. Тихонько кашлянула.

– Спасибо, что рассказали, что поделились со мной. Но на самом деле я пришла, ибо слышала, что якобы в вашем поместье пустует одна вакансия. Какими данными должна обладать герцогиня?

Окаменев, Энтони долго не произносил ни слова. Затем сделал глубокий вдох и медленно выдохнул. Обернувшись, спросил:

– Претендуете на должность, мисс Уэйд?

– Думаю, могла бы, однако у меня имеются некоторые сомнения, ведь я понимаю, что она непроста. Что именно должна делать герцогиня?

Энтони шагнул к ней.

– Любить герцога. Любить его со всей скрытой внутри неё страстью, любить его каждый день и каждый час своей жизни.

С безмятежным выражением лица Дафна кивнула.

– Это я уже делаю. Что ещё?

– Ей придется выкинуть из головы модные идеи о том, чтобы спать в собственной комнате. По крайней мере, пока герцог не храпит.

Дафна склонила голову набок. Её сердце билось так сильно, что, казалось, она слышит, как стук его эхом отдаётся от купола над их головами.

– Думаю, с этим я бы справилась, и даже храп не помеха – кто мог спать в песчаную бурю, сможет спать везде. Что ещё?

– Ей нужно вести хозяйство в любом поместье, в каком бы они ни пребывали. Она должна быть неболтливой, ибо герцог – человек скрытный. И ей придётся всегда вести себя сдержанно, независимо от чувств, ведь взгляды и сплетни будут следовать за ней всюду.

Постучав кончиком пальца по губе, Дафна кивнула.

– Кажется, в этом я преуспела.

– Однако ей придется научиться не скрывать своих истинных чувств от самого герцога, чьё единственное желание – сделать её счастливой. Ей подобает давать вечера и устраивать загородные домашние праздники, много заниматься благотворительностью, уметь развлекать высокопоставленных особ – королей и им подобных – и задирать нос перед всеми прочими, давая понять, что они ей и в подметки не годятся. С последним у неё могут возникнуть сложности.

– Научусь.

– Ей надобно относиться к слугам со всем присущим ей тактом и добротой, сглаживая оплошности, допущенные герцогом – кто известен своим нетерпеливым нравом. Ему сложно угодить, и он не всегда задумывается о чувствах работающих на него людей. Понимаете, ему тяжело даются всякие «спасибо», «пожалуйста» и прочее в этом духе.

Он улыбнулся, и сердце Дафны воспарило к небесам. Энтони сделал ещё один шаг навстречу.

– Ей придётся научиться с безудержной расточительностью тратить герцогские деньги, особенно на собственные причуды: красивую одежду, драгоценности и подарки для подруг. И следить, чтобы у неё никогда-никогда не заканчивалось мыло с запахом гардении, ведь герцоги, как известно, неравнодушны к этим цветам. А если у них с герцогом появятся дети, она должна любить их. И щедро изливать на них всю заботу и внимание, которые родители самих герцога с герцогиней не способны были им дать.

– Я бы смогла с этим справиться, – прошептала Дафна.

Сделав ещё шаг, Энтони остановился прямо перед ней. Протянув руку, вытер кончиком пальца её слезы. Только тогда она поняла, что плачет.

– Ей придётся перестать бояться боли и обид, поскольку герцог наверняка ещё не раз обидит её за долгое время их брака, но никогда – намеренно, потому что любит её больше всего на свете.

Сдерживая всхлипы, Дафна попыталась заговорить, но Энтони опередил её, указав на розу.

– Я послал её вам, потому что способа сказать яснее о своих чувствах я бы не нашёл. – Он сделал глубокий вдох. – Я влюбился в тот самый день, когда встретил вас в моих садах. Влюбился с первого взгляда, Дафна, ибо только в то мгновение, когда я увидел вас под дождём, я увидел вас по-настоящему.

– О, Энтони! – Она обвила руками его шею и уткнулась в его рубашку. – Я так боялась! Не могла поверить в вашу искренность. Твердила себе, что больше не люблю вас, но знала, что обманываю себя и делаю это уже долгое время. Я люблю вас. Не знаю, когда это случилось – я имею в виду серьёзное чувство, куда глубже и сильнее того, что я испытывала прежде – но это произошло. – Шмыгнув носом, она взяла протянутый им платок. – Так что за двадцать вопросов вы хотели мне задать?

– Только один 06c6b8. – Обхватив ладонями её лицо, он словно впитывал взглядом его и все нежные оттенки чувств, скользящие по нему. – Сколько времени я получу за розу?

– За розу – краткую помолвку. За признание – всю жизнь.

– Мне очень нравится, – сказал Энтони и поцеловал Дафну.

~КОНЕЦ~