Никола Хакен Сломанный

Пролог

«Боль неизбежна, страдание необязательно».

Однажды я услышал где-то эти слова, и они застряли у меня в голове, с тех пор преследуя меня. Я часто играл с их интерпретацией и, теперь, у меня есть ответ.

      Боль есть. Она никогда не уходит. Иногда это терпимо, но она присутствует всегда. Она клевала мою душу всю жизнь и, наконец, победила.

      Я сдаюсь.

      Она забрала все. Я не более чем пустая оболочка. Больше не осталось кусочков, чтобы попытаться собрать их вместе. У меня ничего не осталось, чтобы бороться.

      Я устал.

      «Боль неизбежна, страдание необязательно».

      Сегодня я решил положить конец страданиям. Сегодня я приветствую боль, когда она врезается в мое запястье, зная, что это будет в последний раз. Когда я смотрю, как моя измученная жизнь вытекает из моего тела красными толстыми спиралями, легкая улыбка ползет по моим губам.

      Все кончено.

      Я свободен.

      Мое тело начинает дрожать, и я, закрывая глаза, ложусь в ванну. Волны умиротворения и удовлетворения омывают мое умирающее тело, очищая душу, когда я погружаюсь в безмятежную тьму, впервые в жизни обнимая тень.

      Прости меня.

Глава 1

Тео

Нервы как бусины перекатываются внутри от волнения, когда я вхожу в «Холден-Хаус», самое высокое здание в центре Манчестера. Первый день на любой новой работе всегда пугает, но вступление в мою первую должность в издательстве отдается очередным импульсом у меня в животе.

Проходя через вращающиеся стеклянные двери, я встречаю любопытный взгляд молодой, безупречно одетой женщины за длинной стойкой администратора. Я подхожу, приподнимая пропуск, который болтается у меня на шнурке.

Ее глаза сосредотачиваются на нем, и, прищурившись, она читает.

— Доброе утро, мистер Давенпорт. Отдел маркетинга находится на тринадцатом этаже.

— Спасибо, — бормочу я, хотя, после собеседования на прошлой неделе, знаю, куда мне идти.

Поднимаясь на лифте, тереблю воротник, разглядывая себя в зеркале на задней стене. Моя последняя работа, управление магазином мобильных телефонов, не требовала от меня носить костюм, и я чувствую себя в нем некомфортно. Скованно.

Лифт звенит, и двери раздвигаются. Я выхожу на этаж офиса, оглядываясь по сторонам. Комок подступает к горлу, когда у меня возникает вопрос, к кому первому подойти, хотя, глядя на меня, этого не скажешь. Я продолжаю путь по офису, как лебедь; брыкающийся и борющийся под поверхностью воды, но сверху — спокойный и уверенный в себе.

Чья-то рука опускается мне на плечо, заставляя вздрогнуть.

— Ты новенький, верно?

Я вынуждаю себя улыбнуться, но внутри меня вспыхивает желание врезать этому ублюдку за то, что он обратился ко мне как к ребенку. Мне двадцать семь лет; по мнению некоторых, я слишком стар, чтобы устраиваться на работу младшим офисным сотрудником. Но работа в этой отрасли была моей целью с десяти лет. К сожалению, до сих пор жизнь вносила свои коррективы. Меня выгнали из колледжа за то, что я неоднократно появлялся пьяным, и в итоге я был вынужден заниматься нудной работой, пока мне не стало скучно и я не стал искать что-то новое. Возможно, все сложилось бы иначе, если бы я выбрал свой собственный путь, но я подал заявление на изучение биологии в колледже с целью стать врачом, потому что это то, чем занимались мой брат, мой отец и мой дед. Это было ожидаемо от меня, но я не потрудился над тем, чтобы приложить усилия изучать предмет.

Я случайно увидел открытую вакансию в издательстве, когда просматривал веб-сайт Центра занятости, и сначала отклонил ее, но она осталась в моей голове, пока я, в конце концов, не убедил себя, что не слишком стар, чтобы искать не просто работу, а возможность построить карьеру.

Я не просто читатель или писатель; я вдыхаю написанные слова, как будто они мой кислород. Это не хобби. Это страсть. Люди меня интригуют. Меня интригует жизнь. Я вижу историю в каждой паре глаз, которую встречаю, в каждом голосе слышу свою историю. Я смотрю на то, как кто-то улыбается, и задаю себе вопрос, что же вызвало эту улыбку. Слова позволяют мне погрузиться в совершенно иной мир. Я становлюсь другим человеком.

      Именно в этом причина, почему я взялся за эту работу. Хочу заглянуть за кулисы, узнать процесс воплощения в жизнь чьей-то фантазии, чьей-то мечты. Я не собираюсь делать себе имя своим собственным писательством. Я делаю это только потому, что мне это нравится. Я делаю это, чтобы мой разум не взорвался. Я делаю это, потому что, пока у меня в руке ручка, я могу быть кем захочу.

Эта работа — более реалистичная версия моей мечты. Я выполню любую черную работу. Я буду приносить кофе, заклеивать конверты. Буду учиться. Расти. Я буду совершенствоваться и достигну успешной карьеры, помогая другим осуществить свои мечты.

— Меня зовут Майк. Руководитель отдела, — говорит владелец руки на моем плече.

Я протягиваю ему руку для пожатия, и он принимает ее.

— Тео, — кивая, отвечаю я.

— Позволь, я покажу тебе твое рабочее место.

Я снова киваю и следую позади Майка. Мои губы слегка приподнимаются, когда мой взгляд беззастенчиво останавливается на его заднице. Я одобряю. По-моему, я вполне мог бы успеть потискать ее, прежде чем он затащит ее обратно к себе в кабинет, но в этот момент он обернулся.

— Вот твой стол. Моя коллега, Стейси... — он делает паузу, указывая на элегантно одетую женщину с каштановыми волосами и в очках с темной оправой, в другом конце комнаты. — Она скоро освободится и расскажет тебе обо всем. Но сначала посмотрим, из чего ты сделан, — мои глаза расширяются, а уши отзывчиво навостряются. — Кофемашина в коридоре. Белый. Один сахар.

      Я борюсь с желанием нахмуриться и киваю. Майк хлопает меня по спине и уходит, исчезая в одном из больших кабинетов. Он мне уже не нравится.

      Первый рабочий день я провожу за приготовлением кофе, заполнением документов и осмотром гигантского здания со Стейси, которая, как я решил, нравится мне гораздо больше, чем этот идиот Майк.

Остаток недели проходит примерно так же, только сейчас, в пятницу, я уже узнаю некоторые лица и больше не сижу один в кафетерии. Разорвав пакетик с солью, посыпаю ею чипсы и бросаю одну в рот. Я слушаю разговор за столом, не зная достаточно обсуждаемую тему, чтобы присоединиться. Они говорят о таинственном Джеймсе Холдене, генеральном директоре «Холден-Хаус», одного из крупнейших издательств в этой части мира. Я еще ни разу не видел его, не говоря уже о том, чтобы быть ему представленным.

— Я слышал, он назначил встречу на следующий вторник, — говорит парень по имени Эдвард. Мне нравится Эд. Он младший сотрудник, как и я, хотя он на четыре года моложе и работает здесь уже шесть месяцев. Я не знаю его хорошо, но у него есть потенциал стать хорошим другом.

— У меня от него мурашки по коже, — отвечает Кэти, руководитель дизайнерского отдела. — Клянусь, я как-то обсуждала с ним клиента — это было еще до того, как он стал генеральным директором — и он смотрел сквозь меня, как будто... ну, как будто он был не совсем там, если вы понимаете, что я имею в виду. Он странный.

      — Возможно, ему просто было неинтересно, — возражает Эд с выражением, которое я не могу расшифровать. — Он платит другим людям, чтобы те выполняли за него работу.

Кэти, должно быть, тоже заметила странное выражение его лица, потому что резко дернула головой.

— Ты спал с ним, не так ли? — ее голос звучит высоко, почти визгливо.

Что за… Я продолжаю слушать, запихивая чипсы в рот, как попкорн.

— Тсс, — огрызается Эд, оглядываясь по сторонам. — Потише, — он выглядит взволнованным, роняя наполовину съеденный бутерброд на тарелку. — Я не спал с ним.

      — Да так и есть. Это всем известно, что парень прокладывает свой путь через новичков среди младшего персонала, трахая их в течение первого года работы. Не думала, что ты настолько глуп, чтобы оказаться одним из них, — говорит она почти с отвращением.

      — Это неправда, — говорит Эд, но он не убедителен, об этом мне говорят его нахмуренные брови.

      Он на самом деле выглядит немного обиженным, поэтому я вмешался, чувствуя себя неловко от содержания разговора.

— Кто-нибудь хочет перехватить пару стаканчиков после работы?

— Я не могу, — говорит Кэти. — У меня свидание.

— Рассчитывай на меня, — подхватывают Эд одновременно со Стейси. Стейси была ответственна за то, чтобы познакомить меня с издательством. Она менеджер, но, похоже, она в другой силовой категории, чем все остальные. Она мне нравится.

— Сначала я заеду домой переодеться, — говорю я. — Возможно, заберу подругу и поеду на Канал-стрит. Встретимся в восемь в «Вельвете»?

— Я никогда не была на Канал-стрит, — отвечает Стейси, и у меня отвисает челюсть.

Люди едут со всей страны, может быть, даже со всего мира, чтобы посетить знаменитую гей-Деревню Манчестера.

— Ты живешь в Манчестере и никогда не была в Деревне?

— Я не лесбиянка, — она пожимает плечами.

— Не волнуйся, — говорю я. — Тебе не придется расплачиваться «выпивкой из мохнатого бокала» (прим. крылатая фраза, герой намекает, что не обязательно быть лесбиянкой, чтобы посещать гей-бар). Они принимают наличные деньги, как и везде.

— Смешно, — бормочет она, но не смеется. — Я буду там. У меня давно не было ничего подобного за последнее время.

Я потираю руки и улыбаюсь. Мой вечер запланирован. Танцы, алкоголь и много смеха с друзьями, новыми и старыми.

Идеальный вечер пятницы.

* * *

— Да, он точно облажался, — говорит Тесс после того, как я пересказал ей разговор из кафетерия. Я познакомился с Тесс, когда работал в баре здесь, в Деревне, чтобы содержать себя пока учился в колледже. Она работала там уже несколько месяцев и взялась помочь мне устроиться. С тех пор мы лучшие друзья.

— Хмм… Не знаю. Это не может быть правдой. Я не куплюсь на то, что каждый из младшего персонала гей, определенно он не может перетрахать их всех.

— Если только он не би. Я дам тебе знать, если увижу его.

— Ах вот как? И как ты собираешься это сделать?

— Я встроила Би-фай, — говорит она, постукивая себя по голове. — А может, он Кристиан Грей, заблаговременно выслеживает всех потенциальных сотрудников и нанимает только педиков.

— Я о нем не читал, так что не знаю.

— И я не разу. Что, впрочем, не помешало моей тетушке Мишель рассказать мне все в мучительных подробностях, — поясняет она, содрогаясь от воспоминаний.

— Ну, даже если это правда, он не трахнет меня. У меня есть чувство собственного достоинства.

С пивом в руке я вытягиваюсь в богато украшенном кресле в форме трона, радуясь, что избавился от костюма и надел более удобные джинсы и футболку. Когда я замечаю Эда и Стейси, входящих в двери напротив бара, я встаю и машу им. Эд все еще в одежде, в которой был на работе, в то время как Стейси выглядит очень сексуально в обтягивающем красном платье и соответствующих туфлях.

Положив руку ей на плечо, когда она подходит, я чмокаю ее в щеку.

— Выглядишь потрясающе. Если бы я был натуралом, у меня бы на тебя был жесткий стояк, — с улыбкой говорю я и отстраняюсь.

Обернувшись, я замечаю, что Тесс закусила нижнюю губу.

— Если бы у меня был член, у меня тоже… — пробормотала она.

Стейси выглядит немного ошеломленной дерзостью Тесс, и на ее губах появляется неловкая улыбка. Дело в том, что у Тесс есть фильтр, но чаще всего она предпочитает его не использовать.

Я представляю Тесс своим коллегам, которых уже начинаю считать друзьями, и мы решаем остаться здесь, чтобы спокойно выпить, прежде чем отправиться в G.A.Y., популярный гей-клуб, предназначенный не для разговоров, а для долбящей клубной музыки и танцев. Тесс встает из-за стола, чтобы принести напитки, а я направляюсь в туалет. Пока я там, я улучаю момент, чтобы поправить пряди моих коротких, светлых волос, которые немного выбились из стильной прически, и останавливаюсь, когда мой взгляд падает на парня в зеркале, который только что вышел из кабинки позади меня.

Он останавливается рядом со мной, смотрит в зеркало и поправляет воротник накрахмаленной белой рубашки. Мой пульс ускоряется, и мне кажется это такой глупостью. Я видел горячих парней и раньше. Но этот парень более чем сексуален. Он потрясающий. Столь великолепен, что я чувствую себя неловко в его присутствии. Разглаживая руками воображаемые складки на футболке, я изучаю глаза незнакомца в зеркале в поисках его истории. За ними стоит сила. Высокомерие. Он топ, это точно. Что-то в том, как он держится, говорит мне, что он никогда никому не позволит контролировать себя.

— Нравится то, что видишь? — спрашивает он, проводя пальцами по своим коротко стриженным черным волосам. Его акцент явно северный, но в нем есть намеренная роскошь, как будто он учил себя быть лучше, чем все остальные.

Тепло заливает мои щеки, когда я отрываю взгляд, во рту слишком пересохло, чтобы ответить. Я немедленно смываю липкий гель, оставшийся на руках от возни с волосами, и убираюсь к черту.

Ну, это было странно.

Когда я возвращаюсь к столу, Стейси и Эд сидят ко мне спиной.

— Я просто не понимаю, почему они спят с женщиной, которая выглядит как мужчина. Почему бы просто не переспать с настоящим мужчиной? — услышал я, как говорила Стейси.

      Я не знаю, имела ли она в виду Тесс или просто лесбиянок, одетых в одежду-унисекс в целом, но я наклоняюсь к ее уху.

— Думаю, отсутствие члена имеет какое-то отношение к этому.

Стейси резко поворачивает голову ко мне, ее щеки сливаются с красным платьем.

— П-прости, — заикается она. — Я не имела в виду ничего плохого.

Я улыбаюсь и устраиваюсь в кресле.

— Не волнуйся. Я тоже не понимаю их отвращения к члену, — подмигиваю я, и Стейси заметно расслабляется.

— Должна признаться, я была удивлена, узнав, что ты гей. В смысле, я подозревала это, когда ты предложил провести вечер здесь, но я не знала наверняка, пока ты не сделал комплимент моему платью. Ты не выглядишь геем.

Я поднимаю бровь и замечаю, что Эд смеется.

— Мой недостаток. Я всегда забываю дома свою чертову радугу.

Стейси закрывает руками лицо.

— Я снова сделала это, не так ли? — тихо бормочет она смущенным голосом. — Я не хотела тебя обидеть.

— Нет, — уверяю я, убирая руки со стола, освобождая место для подноса с напитками, с которым только что появилась Тесс.

— Ну, я обижен, — вмешивается Эд. — Ты не удивилась, когда узнала, что я гей.

— Знаешь ли, у тебя такая походка. С тобой это было очевидно.

Прежде чем Эд успевает ответить, Тесс протягивает нам напитки и смотрит на меня, задумчиво нахмурив брови и надув губы.

— Ты взволнован, — замечает она. — Ты выглядишь так, будто только что занимался сексом.

      Стейси кашляет, чуть не поперхнувшись вином, которое только что выпила.

      — У меня был не просто секс, — говорю я, зная, что она шутит, потому что она знает меня, знает, что я не занимаюсь спонтанным сексом в кабинках туалета. — Я только что выставил себя полной задницей. Я наткнулся в туалете на самого горячего парня, которого когда-либо видел, и как идиот уставился на него. Похож на Дэвида Ганди, но молодой.

      — Моей тете нравится Дэвид Ганди, — сморщив нос говорит Тесс.

      — У твоей тети хороший вкус, — присоединяется Стейси, наконец расслабляясь в нашей компании.

Почти полчаса Дэвид Ганди продолжает оставаться темой разговора. Эд никогда не слышал о нем, поэтому Стейси открывает на своем телефоне Google и ищет фотографии. Эд не находит его привлекательным, сравнивая его с дедушкой. Мы продолжаем болтать, узнавать друг друга вне официальной рабочей среды, и в конечном итоге остаемся в «Вельвете», выпив еще по три порции напитков. Когда мы наконец выходим из бара и идем по мощеной улице, звонит моя мама.

Я извиняюсь, и чтобы ответить, подхожу к каменному ограждению, глядя вниз на канал.

— Привет, мам, — отвечаю я, махая рукой своим друзьям, жестом показывая, что догоню их через несколько минут.

— Где ты? Ты где-то на улице?

— Я с друзьями.

— Прости, дорогой. Я не хотела отвлекать, просто хотела узнать, как ты устроился на новой работе.

Ее забота заставляет меня улыбнуться.

— Пока все идет хорошо. Я завел пару друзей и превратил приготовление кофе в настоящее произведение искусства.

Она вздыхает, и я понимаю, что она в раздумьях, стоит ли говорить мне: «Ты стоишь гораздо большего, чем мальчик для приготовления кофе».

— А новая квартира? Ты закончил распаковывать вещи?

— Почти. Почему бы тебе не приехать на следующей неделе, и я устрою тебе грандиозную экскурсию?

— Хмм...

— Я заеду за тобой, — предлагаю я, зная, что ее колебание связано с тем, что она боится ездить по автомагистрали. Со мной в Манчестере, она тоже не будет ездить по городу, потому что считает, что большие города полны сумасшедших водителей. — Или попроси Тома привезти тебя.

Том — мой брат, на два года старше меня. Днем он врач отделения скорой помощи госпиталя Святого Андрея, а ночью он громкий, самоуверенный мудак. Но он мой брат, поэтому я генетически запрограммирован любить его и мириться с его дерьмом.

— Я позвоню ему завтра, — соглашается мама. — Посмотрим, когда он будет свободен.

— Отлично. Слушай, мам, мне нужно идти. Мои друзья ждут, но увидимся в воскресенье.

Воскресенье — обязательный семейный день, когда мама готовит на ужин жаркое с разными приправами для меня и моего брата, а в последние годы и Тесс. Мы не пропустили ни одного дня с тех пор, как четыре года назад умер мой отец. Потеря члена семьи, особенно родителя, заставляет тебя понять, как важно проводить время вместе. Я до сих пор чувствую вину за то, что до этого принимал свою семью как должное. Когда ты молод, хочется уйти, чтобы быть самостоятельным, найти новые приключения, вечеринки, развлечения, все время предполагая, что, когда ты вернешься, твоя семья все еще будет там.

Пока в один прекрасный день одного из них не станет.

— Хорошо, милый. Береги себя и не забудь написать мне, когда вернешься домой.

— Конечно, — отвечаю я. Я знаю правила. — Люблю тебя.

— Я тоже люблю тебя, малыш.

Я не могу не съежиться, когда она называет меня так. Это возвращает меня в старшую школу, когда я был предметом насмешек в течение шести месяцев после того, как она так назвала меня перед моими друзьями. Было достаточно трудно скрывать тот факт, что я гей, поэтому ежедневно, как поссать, приходилось терпеть унижения, что я маменькин сынок.

Засунув телефон в карман джинсов, я трусцой пробегаю оставшуюся часть пути до G.A.Y. Добежав до клуба, я не вижу своих друзей, поэтому предполагаю, что они вошли без меня. Но я знаю, где их искать. Мы с Тесс назначили места встреч почти во всех барах и клубах в округе, поэтому, войдя, я направляюсь в бар на втором этаже, замечая их, как только достигаю верхней ступеньки лестницы.

Направляясь к Тесс, я вижу, как Эд тянет Стейси за руку, пытаясь вытащить ее на танцпол. Она слабо протестует, хихикая, но вскоре сдается и идет, пританцовывая в такт музыке.

Тесс наклоняется к моему уху.

— Твоя подруга горячая штучка, — говорит она, напрягая голос, чтобы я мог ее услышать.

— А еще она гетеросексуалка, — смеюсь я, беря у нее из рук бутылку пива. — Танцевать?

Тесс кивает и берет меня за руку. Мы пробираемся сквозь толпу людей, танцующих и пожирающих друг друга, на середину зала и показываем клубу, из чего мы сделаны. Она терлась задницей о мою промежность, заставляя меня смеяться, и мы находимся в таком положении в течение нескольких часов, тремся друг об друга и фальшиво подпеваем, останавливаясь только для того, чтобы купить еще выпивки.

К полуночи я двигаюсь медленнее, чувствуя легкое головокружение.

— Мне нужно отлить! — крикнул я, слишком пьяный, чтобы смущаться из-за того, что спотыкаюсь на нетвердых ногах, когда иду в туалет.

Пять минут я пытаюсь вспомнить, как расстегнуть пуговицу на джинсах перед тем, как отлить, и все это время держусь одной рукой за стену, потому что чувствую, что сейчас упаду. Отвернувшись от писсуара, я танцую к раковинам, напевая во весь голос «Может быть, завтра» Stereophonics (прим. британская рок-группа).

— Саймон Коуэлл кончил бы в штаны, услышав тебя, приятель, — шутит парень, которого я никогда раньше не видел, хлопая меня по плечу и выходя из туалета (прим. Саймон Коуэлл — британский телеведущий, продюсер, основатель, руководитель и совладелец фирмы Syco, в которую входят агентство по поиску новых исполнителей).

Он бы так и сделал, — подумал я и продолжил петь. Я уже был готов перейти ко второму куплету, когда сзади появились руки на моих бедрах, заставляя мое сердце замереть.

— У меня стоит с тех пор, как я увидел тебя.

Я знаю этот голос. Это голос Дэвида Ганди. Владелец его лица тяжело дышит мне в шею. Не знаю, то ли потому, что я так пьян, то ли потому, что ошеломлен, но я не могу говорить. Когда я поворачиваюсь к нему, все, о чем могу думать, это то, что если я не начну дышать, то скоро потеряю сознание.

Когда я вижу его лицо, у меня перехватывает дыхание. Я волнуюсь, и он это чувствует. Одна сторона его рта скривилась в ухмылке, и он целует грубую щетину на моей челюсти.

— Я хочу трахнуть тебя, — шепчет он мне на ухо, и я не могу понять, почему до сих пор не ударил по его красивому лицу. Вместо этого, все, на чем я могу сосредоточиться, это как хрипло и восхитительно звучит его голос. — Ты хочешь этого, — добавляет он, обхватывая мой член через джинсы.

У меня стоит. Так сильно, что почти больно. Понятия не имею, что происходит с моим телом. Внутри я кричу, спрашивая себя, какого черта происходит, но мой член предает меня. Я до сих пор не произнес ни слова, но позволяю втолкнуть себя в кабинку. Дэвид, как я, кажется, назвал его про себя, прижимает меня к стене, блуждая своими темно-карими глазами вверх и вниз по моему телу, потом он заводит руку за спину и запирает дверь кабинки.

Его губы касаются моих, пока он возится с моей молнией. У него вкус виски и табака, и я закатываю глаза, как будто он физически опьяняет меня. Я говорю себе не делать этого, но игнорирую это и выгибаю спину, прижимаясь к нему пахом и позволяя стащить джинсы с моей задницы и спустить их по ногам вниз. Мой член высвобождается, ударяясь о ткань, прикрывающую его промежность, и все разумные доводы испаряются из моей головы.

      Я хватаю его за волосы и провожу языком между его губ, в то время как он тянется между нашими телами и грубо хватает меня за член. Я не могу дышать. Я даже думать не могу. Он отпускает мой рот, злобно ухмыляясь, и моя голова откидывается назад, ударяясь о стену, когда из меня вырывается стон.

— Черт возьми! — хриплю я, и мне все равно, слышит меня кто-нибудь или нет.

Я закусываю губу, пытаясь подавить громкие стоны, и знаю, что через несколько секунд взорвусь в его сильной руке. Его хватка такая крепкая. Он дрочит мне так быстро. Слишком быстро. Я не могу сдержаться. Мои яйца болят, и мой член начинает течь, когда я тянусь к его плечу, чтобы прийти в себя.

— Ох, черт, я... — но слишком поздно. Я подаюсь вперед бедрами, загоняя свой член глубже в его ладонь, и струи горячей спермы вырываются из меня, покрывая его пальцы.

— Теперь моя очередь, — рычит он мне в ухо, у меня полностью отсутствует дыхание, чтобы протестовать, и в тот же момент он разворачивает меня и наклоняет над унитазом.

— Я собираюсь трахнуть тебя так сильно, что ты не сможешь ходить неделю, не вспомнив эту ночь.

      Боже мой…

      Я слышу, как он расстегивает ремень, затем звук разрываемого пакетика с презервативом, и прямо сейчас я больше не знаю, кто я. Это не я. Я не трахаюсь с незнакомцами в туалетах. У меня никогда не было секса на одну ночь. Но я не могу остановить это. Я не хочу.

      Я вздрагиваю от ощущения холодной смазки, втираемой между ягодицами, и делаю глубокий вдох. Не говоря ни слова, он входит в меня. Жестко. Быстро. Я не готов, и у меня перехватывает дыхание, когда он врезается в меня снова и снова, удерживая одной рукой за поясницу, а другой сжимая бедро.

      — Ты такой чертовски тугой, — говорит он, и от его голоса у меня мурашки бегут по спине.

      Он растягивает меня, относительно терпимо, но я не хочу, чтобы он останавливался.

      — Святое дерьмо, — хнычу я, мое тело дрожит, когда я изо всех сил пытаюсь удержать свой вес, уперевшись одной рукой в стену передо мной, а другой — в сливной бачок.

— Да, черт возьми, — выдыхает он. — Впусти меня.

Думаю, он уже близко, потому что его скорость увеличивается. Все, что я слышу, это прерывистое дыхание и шлепки плоти, и мой член снова начинает набухать.

— Ах, черт, — выдыхает он, входя в меня в последний раз, так сильно, что я теряю хватку на стене и почти падаю.

Я все еще задыхаюсь, когда он выходит из меня, и я медленно поднимаюсь, чувствуя головокружение. Когда я набираюсь смелости обернуться, незнакомец, которому я только что позволил трахнуть себя до потери сознания, застегивает пуговицу на штанах. Он тянется за меня и поднимает крышку сиденья унитаза, выбрасывая использованный презерватив и смывая его. Я не могу смотреть ему в глаза, стыд переполняет мои вены. Вместо этого я сосредотачиваюсь на брошенных на полу пакетиках от презерватива и смазки.

      Я вижу, как его пальцы приближаются к моему лицу, он обвивает их вокруг моей шеи и притягивает мое разгоряченное лицо к своему. Я парализован и позволяю ему поцеловать себя в губы, а затем он отступает.

— Спасибо, — говорит он.

А потом он уходит.

Джинсы все еще стягивают мои лодыжки, и я спотыкаюсь, ударяясь об стену.

Что, черт возьми, только что произошло?

Мне требуется несколько минут, чтобы собраться с мыслями и успокоить дыхание, прежде чем натянуть штаны. Наклонившись, я беру разорванные пакетики, бросаю их в мусорное ведро и в оцепенении выхожу из туалета. Я мгновенно трезвею, больше не шатаясь на ногах.

Тесс у бара, болтает с какой-то цыпочкой с длинными светлыми волосами. Она оставляет ее и подходит ко мне, как только я встречаюсь с ней взглядом.

— Что с тобой случилось? Тебя не было целую вечность. Я как раз собиралась послать Джимми проверить тебя.

Я не знаю, кто такой Джимми, и сейчас мне все равно. Я закрываю глаза и тру лицо, чтобы убедиться, что мне это не приснилось.

— Меня только что трахнул Дэвид Ганди.

* * *

Тесс приехала ночью ко мне. Мы покинули клуб вскоре после моей безбашенной встречи с горячим, как ад, незнакомцем, в то время как Эд и Стейси остались, чтобы напиться до беспамятства.

Проснулся я утром с диким похмельем, как будто меня вытащили из преисподней. Во рту сухо и отвратительный вкус, поэтому я встаю, спотыкаясь от головокружения, и делаю чистку зубов своей первоочередной задачей.

Тесс, должно быть, слышит, как я встал с постели, потому что зовет меня из гостиной.

— Я приготовила тебе пойло! — ее голос врывается мне в уши, как товарный поезд.

У меня не хватает сил ответить, поэтому я продолжаю мочиться, а затем поворачиваюсь к раковине, чтобы вымыть руки и лицо.

— Фуууу, — бормочу я своему отражению в зеркале. Я дерьмово выгляжу. Мои глаза темные, запавшие. Волосы в беспорядке, а кожа сухая. И пряди волос нужно снова оттенить, и я делаю мысленную заметку попросить Тесс сделать это в выходные. Я больше не хочу смотреть на эту жалкую задницу в зеркале, поэтому сосредотачиваюсь на своих руках, пока их мою.

Когда я вхожу в маленькую гостиную, то нахожу мало утешения в том, что Тесс выглядит ненамного лучше. Ее волосы короче моих и сейчас торчат в тысяче разных направлений. Она сидит на ламинированном полу, скрестив ноги, одетая в мои боксеры и одну из моих толстовок.

      — Тебе нужен гребаный диван, — хнычет она, указывая на кружку кофе на полу перед ней.

Я сажусь рядом с ней и нетерпеливо делаю глоток из щербатой кружки.

— Ты знаешь, как мало я сейчас зарабатываю? Считай, тебе повезло, что я могу позволить себе кофе, который ты пьешь.

— Так вот что это такое? На вкус как моча.

Я смеюсь над ее драматизмом.

— Я потрачусь на банку хорошего кофе в день зарплаты. Специально для тебя.

Тесс изучает мое лицо, пока пьет дерьмовый кофе. Я отвожу взгляд, потому что знаю, что она собирается расспросить меня о прошлой ночи, и смущение ползет по моим щекам. О чем, черт возьми, я думал?

— Перестань изводить себя, — говорит она. — Ты не единственный парень, у которого не бывает секса на одну ночь. На самом деле, ты, вероятно, один из немногих, кто этого не сделал. Ну, до вчерашнего вечера, ты понял, что я имею в виду. Самое время тебе что-то изменить. У тебя не было хорошего секса со времен Вонючки Стива.

О Господи! Вонючка Стив. В моей жизни было только два романа, каждый длился шесть недель, и последний был со Стивом. Я никогда не интересовался случайными связями, что затрудняло построить серьезные отношения, когда большинство других людей в возрасте двадцати лет живут, чтобы веселиться и трахаться. От него не так уж плохо пахло, и он был хорошим парнем... пока я не застал его в постели с парнем, который жил по соседству.

Может, поэтому я и пишу романы. В душе я мечтатель. Если я не могу иметь это в реальной жизни, я буду мечтать об этом на бумаге.

— Ничего не могу с собой поделать. Я чувствую себя шлюхой.

— Надеюсь, вы предохранялись?

— Он так и сделал. Я кончил в другое место.

— Вот почему мне нравятся девушки. Менее грязно, — с отвращением говорит Тесс.

Некоторое время мы молчим, и я понимаю, что мне нужно обезболивающее, пока мой мозг не взорвался внутри черепа. Я поднимаюсь, двигаюсь в направлении кухни и достаю из шкафчика коробку аспирина.

Тесс идет следом и ставит пустые кружки в раковину с таким грохотом, что я вздрагиваю от боли в голове.

— Оставь это в прошлом и двигайся дальше. Ты, вероятнее всего, никогда его больше не увидишь.

      Слова пронзают мою грудь, и она болит сильнее, чем должна. Я не закончил искать его историю, слишком отвлеченный непостижимой властью, которую он имел надо мной. Но я не могу перестать думать об этих глазах. В них была такая боль, какой я никогда раньше не видел. Боль была такой сильной, что за короткое время, проведенное с ним, я даже не смог распутать историю. Теперь, я никогда уже не смогу, и я нахожу себя наполненным странным чувством сожаления.

— Завтра по дороге к маме мы остановимся у озера, — говорю я, заставляя себя сменить тему.

Единственное, по чему я скучаю в Рочдейле, где я раньше жил, — это мои регулярные две с половиной мили вокруг озера Холлингворт. Я все еще стараюсь делать это раз в месяц, до того, как ехать к маме на воскресный ужин. Если бы это зависело от меня, я бы ездил каждую неделю, но это не стоит боли в ушах от Тесс. Это потрясающее место. Есть тропинка, которая вьется прямо вокруг воды вдоль деревьев и захватывающих дух пейзажей. Мне это нужно прямо сейчас. Мне нужно сосредоточиться на другой красоте, чем мужчина, чье лицо не покидает мою голову. Мне нужно бежать, пока все, на чем я должен сосредоточиться, это жжение в легких, а не жжение в заднице, которое я чувствую сегодня. Это неприятно, и хуже того, это постоянное напоминание о ночи, которую я хочу забыть.

— Тьфу. Пожалуйста, не заставляй меня, — ворчит Тесс. — Я все еще не оправилась от прошлого раза.

— Это еще одна причина бежать завтра. Тебе нельзя останавливаться и с каждым разом будет становиться все легче.

— Ты говоришь мне это уже три года.

— И три года ты справлялась со своим плохим настроением и делала это, точно так же, как и сделаешь завтра.

Тесс сердито смотрит на меня.

— Надеюсь, ты подавишься аспирином, — говорит она, пока я болтаю растворимые таблетки в стакане воды.

Морщась от горечи, я выпиваю их в три глотка и со стуком ставлю пустой стакан на стойку.

— Я возвращаюсь в постель.

И до завтрашнего дня я не собираюсь выползать из нее.

Глава 2

Джеймс

В три часа ночи я закрываю вордовский документ. Я работал и решил проверить электронные письма, которые игнорировал в течение недели. Среди четырехсот или около того деловых корреспонденций я вижу несколько от моего старшего брата Макса. В них нет ничего важного, только общая ерунда о его делах. Это его не очень тонкий способ проверить меня, чтобы убедиться, что я справляюсь со смертью нашего отца, который ушел от нас три месяца назад. У меня все хорошо. У меня нет выбора с тех самых пор, как я занял вместо него пост главы «Холден-Хаус». У меня нет времени горевать, когда на меня полагается более трехсот человек.

Я закрываю его письма и перехожу к остальным. Я не могу ответить Максу в это время ночи. Если он узнает, что я не сплю в последнее время, он прилетит по мою задницу быстрее, чем муха на дерьмо. Следующие пару часов я работаю с остальной почтой и заканчиваю сочинением письма Хелен, моему секретарю, с просьбой принять необходимые меры, чтобы перенести встречу во вторник на вторую половину дня.

Недавно мы заключили новый контракт с одним из самых продаваемых журналов в Европе. Преимущественно наше издательство издает художественную литературу. Это может стать огромным переломным моментом для нас, и поэтому я планирую полностью реструктурировать свой штат сотрудников, а также расширить отделы и нанять команду новичков. Я ожидаю некоторого сопротивления, но мой отец доверил мне сохранить бизнес, который был в нашей семье в течение четырех поколений, чтобы помочь ему подняться, единственный способ сделать это — рисковать и диверсифицировать.

Я с благодарностью слышу сигнал будильника в семь часов утра на моем мобильном телефоне. Это значит, что я наконец могу перестать расхаживать по своей огромной гостиной и готовиться к работе. Мне нравится быть одному, так жить легче, но, когда это связано с периодами бессонницы, ночи кажутся длиннее и безумно скучными.

Зайдя в душ, я не торопясь намыливаю свои сильно татуированные руки, а затем сбриваю щетину на моем лице, которая отросла за ночь. Кажется, прошел час, но, когда я выхожу из ванной, голый, и провожу полотенцем по мокрым волосам, я вижу на часах, что прошло всего двадцать минут.

К черту, — думаю я. Я просто пойду на работу пораньше. Направляясь в спальню, я быстро одеваюсь, застегиваю запонки отца на своей белой рубашке, прежде чем надеть один из моих сшитых на заказ черных пиджаков. Я хватаю портфель и ключи и выхожу из квартиры, и только когда сажусь в машину, вспоминаю, что не позавтракал. Я подумываю остановиться где-нибудь, чтобы купить что-нибудь перекусить, но решаю, что не голоден, и включаю радио.

Легкая улыбка дразнит мои губы, когда мои уши встречают звук взорвавшихся динамиков «Может быть, завтра» Stereophonics, так громко, что мое сиденье вибрирует. Я вспоминаю симпатичного парня, который пел почти неразборчивую версию в пятницу вечером, прежде чем я трахнул его в кабинке туалета. Обычно я не запоминаю кого трахаю, но этот застрял у меня в голове. В его взгляде была напряженность, которую я, кажется, не могу забыть, как будто он видел глубже, чем то, что я предлагал. Как будто он видел меня.

Я качаю головой от этой нелепой мысли. Он был случайным трахом в длинной веренице многих, и мне нужно прекратить анализировать это. В идеале, как можно скорее погрузить свой член в другую жаждущую задницу.

Заехав на ближайшую парковку, расположенную в нескольких кварталах от моего дома, я достаю телефон и слушаю голосовые сообщения, пока иду дальше.

— О, черт возьми, — произношу в никуда, слушая сообщение от Хелен, в котором она говорит, что ее дочь заболела и она не может прийти на работу. Благодаря закону, защищающему работающих родителей, все, что я могу с этим сделать, это хмуро смотреть на каждого, мимо кого прохожу возле «Холден-Хаус».

Здание сплошь из стекла и стали, и я захожу внутрь, не потрудившись, как обычно, поздороваться с охранником у двери. У меня плохое настроение, которое раздувается в животе и вызывает тошноту от количества ненависти, которую чувствую ко всему проклятому миру.

Я вижу парня с рыжими волосами, ожидающего у лифта, и меня удивляет, что я здесь не первый. Он стоит ко мне спиной, но смутно мне знаком. Лифт открывается, он заходит внутрь, и когда он оборачивается, я почти уверен, что трахал его раньше. В моем кабинете, если мне не изменяет память.

Я следую за ним внутрь, и он нервно улыбается, прежде чем перевести взгляд себе под ноги. Я закусываю губу, пытаясь вспомнить его имя, но никак не получается.

— Как у тебя обстоят дела с электронной почтой? — вопрос слетает с моего языка без моего разрешения.

Он растерянно смотрит на меня, и мои глаза цепляются за его пропуск. Эдвард Уолш. Я не помню его имени и решаю, что, наверное, мне было это совсем неинтересно, когда я нагнул его над столом.

— Хмм... — он хмурит брови. — Я умею работать с электронной почтой. Разве не все это умеют?

Поправляя галстук, я смотрю прямо перед собой, отказываясь смотреть ему в глаза.

— Отлично. Ты мой секретарь на весь день.

— Хмм…

— Есть проблемы?

— Н-нет, — заикается он.

У меня такое чувство, что он боится меня. Мне это нравится. Это значит, что он сделает все, что я попрошу.

— Будь в моем кабинете через двадцать минут.

Двери открываются на этаже маркетинга, и Эдвард, не оглядываясь, выходит. Я поднимаюсь на верхний этаж и, зайдя в кабинет, первым делом направляюсь прямо к своему столу, где открываю электронную почту и отвечаю брату. Я печатаю неискренние извинения, говорю, что был занят оформлением нового контракта и скоро навещу его и его семью. Я говорю это уже два месяца и вздыхаю, когда нажимаю кнопку «отправить», зная, что больше откладывать нельзя.

Пятнадцать минут спустя Эдвард стучит в мою дверь. Он рано. Опять же, мне это нравится.

— Проходи, — приглашаю я и, когда он входит, протягиваю руку к кожаному стулу напротив моего орехового стола.

— Вот пароль доступа Хелен, — говорю я и подаю ему коричневую папку с документами. — Мне нужно, чтобы ты составил электронное письмо и немедленно разослал его всем руководителям отделов. Инструкции от меня ты найдешь в почтовом ящике Хелен.

— Хорошо, — бормочет он, проводя пальцем по внутренней стороне воротничка. Он волнуется, тем самым вызывая прилив тепла вокруг шеи.

Я позволяю своим глазам блуждать по его телу, и они останавливаются на выпуклости в его промежности. Должно быть, он заметил, потому что нервно ерзает на стуле, откашливаясь. Если он сегодня сделает все хорошо, немного позже я мог бы поблагодарить его.

— Иди, — говорю я, махнув рукой. Я покровительственная задница, но мне нравится, как легко заставить этого парня покраснеть.

Схватив со стола папку с документами, Эдвард встает и выходит из комнаты. Мой член уже дергается при мысли о том, чтобы быть похороненным в его тугой маленькой заднице, когда я смотрю, как он уходит, и я надеюсь, что день пройдет быстро, чтобы я мог вознаградить его.

Несколько часов спустя моя встреча закончилась почти так, как я ожидал. Я видел несколько встревоженных лиц и слышал несогласие от людей, не желающих уходить из отделов. Мне нужно выяснить все законные основания таких действий, прежде чем я скажу им, чтобы они или смирились с этим, или уволились, поэтому после ухода моей команды я прошу Эдварда договориться о встрече с моим адвокатом и представителем профсоюза.

Он сегодня молодец. Он неоднократно впечатлял меня, особенно PowerPoint презентацией, которую он без моей просьбы сделал для встречи. Его инициатива определенно заслуживает похвалы, и когда я вручаю ему диктофон с письмами, которые необходимо напечатать, я провожу рукой по его заднице так, что это можно объяснить, как случайность, если я увижу какой-либо намек на жалобу на сексуальное домогательство в его глазах. Когда он прикусывает губу, я воспринимаю это как зеленый свет и даю ему почувствовать вкус грядущего, прижимая ладонь к его ягодице и крепко сжимая.

Кабинет моего секретаря примыкает к моему, отделенный стеклянной стеной с вертикальными жалюзи. Я оставил их открытыми сегодня, чтобы присматривать за Эдвардом, и немного позже разговаривая по телефону с менеджером по подбору персонала и обсуждая первую из многих жалоб на сегодняшнее объявление, у меня впервые в жизни перехватывает дыхание.

— Я перезвоню, — говорю я в трубку и бросаю ее, не дожидаясь ответа.

Он здесь. Парень, совершивший убийство одного из моих любимых треков Stereophonics. Парень, который не проронил ни слова, пока я дрочил ему у стены в туалете. Парень, которого я не могу выкинуть из головы. Парень, чьи глаза разбивали железные стены моей души. Он здесь. В кабинете Эдварда, разговаривает с ним так, будто знает его.

Он работает на меня? — думаю я, и в этот момент мой телефон начинает звонить. Эдвард прижимает телефон к уху, и я подозреваю, что это он.

— Да?

— У меня контракт с Джей Ди Симмонсом. Принести его сейчас?

— У тебя много работы. Пошли своего друга, — как только я заканчиваю говорить, удивляюсь, почему я это сказал. Я хочу снова увидеть этого человека, и меня это очень смущает.

Я с интригой смотрю, как Эдвард передает мое сообщение, и парень, которого я не могу забыть, пожимает плечами, прежде чем направиться к общей двери между нашими кабинетами, явно не зная, с кем он собирается встретиться. Его незаинтересованный взгляд исчезает в тот момент, когда он поднимает голову и смотрит мне в лицо.

Мгновение он просто смотрит, его щетинистая челюсть слегка приоткрыта, и все, о чем я могу думать, это о том, как мой язык входит в щель между его губами.

— Мне... мне сказали отдать это вам, — говорит он тихим, еле слышным голосом. Он протягивает мне папку, и я держу ее между пальцами, задерживаясь на секунду, связывающую меня с ним. — Видимо автор имеет дело только с вами.

— Как вас зовут? — спрашиваю я, не обращая внимания на его слова, и беру папку. Я поворачиваю руку так, что мое запястье касается костяшек его пальцев, и я чувствую это до самого члена. Мой мозг приказывает мне взглянуть на его пропуск, но я не могу оторвать глаз от его лица. Он потрясающий мужчина; каштановые волосы с мягкими акцентами, которые, как я подозреваю, окрашенные, яркие зеленые глаза и достаточно щетины на лице, чтобы свести меня с ума, когда я представляю, как она скрежещет по моим яйцам, пока я трахаю его рот. — Полагаю, имя у вас есть? — нажимаю я, после нескольких секунд молчания.

— Теодор Давенпорт. Друзья зовут меня Тео. Можете звать меня Теодор.

Значит, у него есть голос? Причем саркастический. Это меня чертовски заводит.

— Как бурундук? — говорю я с веселой улыбкой (прим. Бурундук Теодор, персонаж американского мультсериала «Элвин и бурундуки»).

Я получаю реакцию, к которой стремлюсь, — восхитительный хмурый взгляд.

— Оригинально, — бормочет он, совершенно не впечатленный.

— И в каком отделе вы работаете, Теодор?

— Я младший сотрудник отдела маркетинга. Только с прошлой недели, — его голос становится увереннее с каждым словом.

— Младший? Сколько вам лет?

— Достаточно взрослый, чтобы знать, что мне не обязательно отвечать на ваши вопросы, если они не связаны с работой.

Мы словно дети, играющие в гляделки, и как с любым вызовом, я легко принимаю его и выигрываю. В конце концов, он сдается первым и моргает, держа глаза закрытыми немного дольше, чем необходимо.

— Ты не был таким вспыльчивым в пятницу, — говорю я, намеренно поддразнивая его только потому, что я тот еще говнюк.

— Я был пьян, — говорит он, его розовые щеки выдают его смущение. — Этого больше не повторится.

Повторится.

— Конечно. Я могу тебе еще чем-нибудь помочь?

Например, с эрекцией, которую ты демонстрируешь?

— Нет. Это все, — говорит он, продолжая стоять передо мной.

— Если ты ждешь, что я открою тебе дверь, то я не такой уж джентльмен.

Кашляя в кулак, он приобретает совершенно новый оттенок красного и резко поворачивается на пятках. Пока дверь не закрывается, я смотрю ему вслед, с улыбкой на лице, которую никак не могу стереть. Это необычно для меня, быть настолько увлеченным парнем, и я решаю, что это должно повториться, потому что я не смаковал его достаточно долго. Еще одна ночь в постели, не торопясь, сотрет мое очарование им, я уверен.

Я стою у окна от пола до потолка, глядя на город, и жду, когда издательство закончит свою работу до следующего дня. Я глава этого здания, ответственный за сотни людей, но я чувствую себя таким маленьким здесь, наблюдая, как мир простирается подо мной. Я ничего не значу ни для одного из тысяч людей, спешащих по тротуарам внизу. Иногда я задаюсь вопросом, значу ли я что-нибудь для кого-нибудь. Если да, то этого не должно быть. Я эгоистичный ублюдок.

Я оборачиваюсь на стук в дверь. Не дождавшись моего разрешения, Эдвард сразу же входит в мой кабинет.

Это раздражает меня, и выражение моего лица, несомненно, показывает это.

— Я занят, — огрызаюсь я, чувствуя небольшой укол вины, когда взгляд Эдварда опускается в пол.

— О, — почти шепчет он. — Я просто подумал, что все ушли, так что... неважно.

Я глубоко выдыхаю через нос, злясь на себя за то, что был гребаным придурком.

— У меня болит голова, — лгу я. Это самое близкое к извинению, которое я могу придумать. — Но увидимся завтра. Хелен понадобится еще несколько дней, прежде чем она сможет вернуться.

В его глазах вспыхивает искорка надежды, и я задаюсь вопросом, не найти ли мне кого-то другого, чтобы помочь мне завтра.

— Конечно. Увидимся завтра, — он улыбается, когда уходит, и я пытаюсь ответить ему тем же, но мышцы на моем лице, кажется, сломаны.

Оставшись один, я выключаю свет на этаже и с портфелем в руке запираю свой кабинет, прежде чем начать пятиминутную прогулку к машине. Когда я приближаюсь к парковке, вижу Теодора, стоящего рядом с Фордом Фиеста, который, вероятно, старше его. При виде его у меня снова возникает необъяснимый комок в горле, но я заставляю себя не обращать на него внимания и забираюсь в Мерседес.

Я стараюсь не смотреть на него и мне это удается. Бросив ключи в ящик под стереосистемой, я без ключа нажимаю кнопку зажигания и выезжаю со своего парковочного места. Только когда я проезжаю мимо Теодора и замечаю в зеркале заднего вида, как он пинает шину, я открываю окно.

Очевидно, судьба хочет, чтобы я снова поговорил с этим парнем, так кто я такой, чтобы спорить?

— Проблемы с машиной? — кричу я, склонившись над центральной консолью.

Теодор фыркает и пинает заглохшую машину еще раз.

— Не заводится, — он сердится, и я не знаю, то ли из-за машины, то ли потому, что он разговаривает со мной.

Возможно, и то, и другое, — решаю я, чувствуя себя довольным больше, чем следовало бы, оттого, что могу вызвать у него такую реакцию.

— Ты звонил АА? (прим. Автомобильная ассоциация помощи на дороге)

— У меня нет страхового покрытия. Просто езжай. Я что-нибудь придумаю.

— Тебя подвезти домой?

— Нет, — говорит он, не глядя на меня, достает телефон и снова звонит.

Я заинтригован, почему он так относится ко мне. Итак, мы трахались? Великое событие. Он не сказал нет. На самом деле, я уверен, что помню, как он стонал: «Да, боже, да, черт возьми, да», и не один раз.

Поднеся телефон к уху на минуту или около того, он фыркает и снова начинает постукивать по экрану. Он делает еще один звонок, но и на него никто не отвечает.

— Уверен, что не хочешь прокатиться?

Он закатывает глаза, и я улыбаюсь, потому что знаю, что победил. Засунув телефон обратно в пиджак, он в последний раз пинает свою машину, прежде чем приблизиться ко мне с опущенной головой.

— Где ты живешь? — спрашиваю я, когда он садится на пассажирское сиденье. Он берет ремень безопасности и, туго натянув его на груди, пристегивается. Внезапно я рад, что сегодня приехал на машине. Обычно я хожу на работу пешком, потому что по будням я живу в своей городской квартире, но выходные я провел у себя дома в Олдерли-Эдж и приехал прямо оттуда.

— В Анкотсе.

Это мне не по пути, но я не говорю ему об этом. Выезжая с парковки, я поворачиваю в противоположную сторону от своего дома. Теодор смотрит в окно, нервно барабаня пальцами по коленям.

— Откуда ты? — спрашиваю я. Не знаю, почему мне это интересно, но я не могу остановить свое любопытство.

— Рочдейл.

Хммм.

— У тебя нет сильного акцента.

— Извините, — бормочет он с сарказмом в голосе.

— Братья и сестры?

— Брат.

— Парень? — я спрашиваю, потому что мне интересно, почему он так разозлился, что у нас был секс.

— Нет.

— Ты всегда отвечаешь одним словом?

— Не тем, кто мне нравится.

Злая ухмылка появляется в уголке моего рта.

— Ну, это было пять слов. Похоже, я тебе все-таки нравлюсь.

— Без разницы.

Без разницы? Серьезно? Сколько ему, двенадцать? Я нахожу это странно очаровательным.

Я отказываюсь от попыток завязать разговор... пока. Большим пальцем я включаю стереосистему с помощью кнопок на руле. Он автоматически подключается к моему iPhone, и песня «Эй там, Далила» Plain white T's заполняет машину (прим. Plain white T's — американский поп-панк-квинтет). Я увеличиваю громкость, ожидая реакции Теодора, но он даже не вздрагивает. Поэтому я начинаю подпевать, выкрикивая слова так громко, как позволяют легкие.

По-прежнему, никакой реакции. Даже не взглянул в мою сторону. Итак, я делаю то, что он не сможет игнорировать. Возясь с управлением, я пропускаю треки, пока не нахожу «Может быть, завтра» Stereophonics, а затем делаю звук еще громче.

— Я знаю, что ты знаешь эту песню, — кричу я, перекрывая музыку, прежде чем начнется первый куплет. Рискнув одним взглядом налево, я замечаю, что он ерзает на сиденье, отворачиваясь от меня. Это не та реакция, к которой я стремлюсь, но, тем не менее, это реакция, и я принимаю ее с гордой улыбкой.

Когда песня начинает стихать, я выключаю стерео.

— Ты не стеснялся петь в пятницу вечером.

— Перестань сравнивать меня с той ночью! — рявкает он, наконец, глядя на меня. — Это был не я.

Его ответ заставляет меня нахмуриться. У меня такое чувство, будто он пробил дыру в моей груди.

— Ты очень на него похож. Может, мне стоит еще раз взглянуть на твой член, чтобы убедиться.

— Следующий поворот налево, — говорит он, полностью игнорируя мои слова и указывая на поворот, который мне нужно сделать.

Я совсем не понимаю этого человека. Мне должно быть наплевать, но это так, и это расстраивает меня.

— Ты хочешь, чтобы я извинился за то, что трахнул тебя?

— Не смеши меня.

— Тогда почему ты так враждебно относишься ко мне? Я делаю тебе одолжение, а ты ведешь себя как идиот.

Я не вижу выражения его лица, но слышу, как он выдыхает через нос.

— Послушай, — начинает он, и его тон впервые смягчается. — Я знаю о твоей репутации и не хочу иметь с ней ничего общего. Если бы я знал в пятницу, кто ты, я бы никогда этого не сделал…

— Моя репутация? — перебиваю я с любопытством и легким удивлением.

— Что у тебя пунктик насчет того, чтобы трахать младших офисных сотрудников. Ну, я не собираюсь быть одним из них, — он снова вздыхает, его голос звучит взволнованно. — Во всяком случае, не снова.

— Это неправда, — говорю я и чувствую, как его взгляд обжигает мне щеку. — Я не делаю различий. Я и руководство не против трахнуть.

Краем глаза я вижу, как он качает головой, и в результате мы снова возвращаемся к односложным ответам.

— Безусловно.

Как сказано, я поворачиваю налево и жду следующей команды. Вероятно, я упустил шанс на более глубокий разговор. По крайней мере, я стараюсь молчать, но ничего не могу с собой поделать.

— Ты был девственником? — спрашиваю я, гадая, почему он так встревожен тем, что произошло.

— Нет! — кричит он почти обиженно. Пылкость его голоса заставляет меня верить ему. — Пожалуйста, — добавляет он умоляющим тоном. — Мы можем просто забыть о пятнице?

Я не хочу и не буду.

— Если ты этого хочешь.

— Так и есть, — он показывает через лобовое стекло. — Вот к тому дому.

Я делаю усилие, чтобы не сморщиться от сомнительного места. Я чуть сильнее нажимаю на газ, пролетая на желтый свет светофора, прежде чем он станет красным. Если я задержусь в этой части города дольше, мои диски исчезнут прежде, чем я успею крикнуть: «Вор!».

Теодор отстегивает ремень безопасности, и машина замедляет ход, он выскакивает из нее в ту же секунду, как она останавливается. Он собирается закрыть дверь, но колеблется, держась за ручку и наклоняясь, чтобы я мог видеть его лицо.

— Хм, спасибо, — едва ли убедительно бормочет он. — Увидимся.

О, ты можешь быть уверен в этом. Прежде чем я успеваю высказать свои мысли вслух, дверь захлопывается, и он убегает от меня. Схватившись за руль, я запрокидываю голову и жду, пока успокоится мой пульс. Этого парня будет трудно расколоть, но я добьюсь успеха. Мне придется это сделать. Только тогда это сбивающее с толку любопытство утихнет, и я смогу перейти к следующему.

      Черт бы тебя побрал, Теодор Давенпорт.

Глава 3

Тео

Захлопнув за собой дверь квартиры, я прижимаюсь к ней и соскальзываю вниз, пока моя задница не касается пола. Подтянув колени к груди, я закрываю лицо руками.

Ненавижу его. Джеймс Холден. Да, я его ненавижу и даже не знаю почему.

— Эй, что случилось?

Мое сердце подскакивает в горле, и я почти ломаю позвонки в шее, когда поднимаю глаза и вижу Тесс, нависшую надо мной.

— Господи, Тесс! Ты напугала меня до смерти! Что ты здесь делаешь?

— Наоми привела своего парня, — объясняет она, имея в виду соседку по квартире. — Если бы мне хотелось слушать, как парень задыхается и стонет, я бы не была лесбиянкой.

Я выдавил из себя слабую улыбку, и Тесс присоединилась ко мне на полу, опираясь на руки и вытягивая ноги перед собой.

— Плохой день?

Невеселый смех вылетает из моего горла.

— Ты помнишь парня, которого я никогда больше не должен был встретить? Тот, кто уничтожил мою мораль и превратил меня в разъяренную шлюху, просто глядя на меня?

— Дэвид Ганди?

Я киваю.

— Оказывается, Дэвид Ганди на самом деле Джеймс Холден. Мой босс. Не только мой босс, но и босс каждого. Гребанный босс всех боссов.

Тесс ахает, а потом начинает хихикать, чем бесит меня до чертиков.

— Быть этого не может!

— Это не смешно, Тесс.

— Так-то да. Я бы сказала, что ты не мог выдумать это дерьмо, но мне кажется, что ты уже это сделал в одной из своих книг.

Она права. У меня за поясом есть три самиздата (прим. — способ неофициального и потому неподцензурного производства и распространения литературных произведений), и в моем первом романе «Утраченный и обретенный» главные герои оказываются в ситуации, не отличающейся от той, с которой я столкнулся сейчас. Разница, однако, в том, что это реальная жизнь, и мы с Джеймсом не собираемся вместе уезжать в закат. Реальная версия жизни закончится тем, что я буду каждый день бояться ходить на работу, потому что я не могу смотреть в лицо своему заднице-боссу у которого эго размером с Китай.

Рука Тесс ложится на мое колено, и я кладу на нее свою.

— Значит, ты переспал со своим боссом. Великое дело. Уверена, ты не первый.

— Нет, если верить слухам, — от этой мысли меня тошнит.

— Я имела в виду в целом, но неважно. Если он генеральный директор, тебе, вероятно, не придется иметь с ним дело в любом случае. Разве генеральный директор не сидит на заднице, весь день куря сигары, в то время как все остальные делают свою работу?

Я пожимаю плечами, так много мыслей, вариантов развития событий и эмоций проносится в моей голове, что кажется, будто мой мозг вот-вот взорвется.

— Он настойчив.

— Значит, ты снова с ним говорил?

Она говорит снова, но сегодня это действительно первый раз, учитывая тот факт, что ощущение его на моей коже на прошлой неделе лишило меня дара речи.

— Он подвез меня до дома. Моя машина не завелась, и у меня не было другого выбора, так как ни ты, ни Том не отвечали на ваши проклятые телефоны.

Я не могу не хмуриться на нее, потому что в этом есть и ее вина, что я только что совершил самое неловкое автомобильное путешествие в моей жизни.

Она вытягивает губы в жесткую, виноватую линию, обнажая зубы.

— У меня новый чехол для телефона, и он переключает на беззвучный режим каждый раз, когда я вынимаю его, чтобы зарядить. Но... ты мог воспользоваться автобусом.

      Да. Да, мог. Почему, черт возьми, я об этом не подумал? О да, потому что я ни о чем не могу думать, когда Джеймс Холден рядом.

— Итак, полагаю, судя по твоему дурному настроению, он тот еще мудак.

Я открываю рот, чтобы сказать, единственный разумный ответ. Да. За исключением того, что это не разумно, поэтому снова закрываю его.

— Он… — черт, я даже не знаю, кто он такой, или почему он заполз так глубоко под мою кожу, и я не уверен, что когда-нибудь смогу его вытащить. — На самом деле он не сделал ничего плохого, — признаю я, но это не останавливает кислый привкус, пузырящийся на поверхности моего языка. — Я просто ненавижу его.

— Вот как, правда? Или ты просто злишься на себя за то, что позволил себя трахнуть первому встречному?

— Нет. Дело в нем, — выплевываю я, отказываясь признать альтернативу. Я капризничаю и знаю это. Я злюсь на себя. Некоторые люди не видят проблемы в случайном сексе, и я никого не осуждаю за такой образ жизни, но это не для меня. По крайней мере, такого не было раньше до вечера пятницы, и я не могу избавиться от чувства, что позволил себе так распуститься.

— Серьезно, Тео, я думаю, тебе просто нужно вытащить эту палку из задницы и, мать твою, двигаться дальше, — я всегда могу положиться на Тесс, и независимо от того, раздражает это меня или нет, я знаю, что она права. — Держу пари, он не тратит время на размышления. Возможно, он уже засунул свой член в другую дырку, пока мы разговариваем. Ты не можешь изменить ситуацию, поэтому просто забудь об этом.

Часть меня, которую я не понимаю, не хочет забывать, и только по этой причине я хотел бы пнуть себя по яйцам.

— Ты права, — соглашаюсь я, заставляя свой голос звучать убедительно, и хлопаю себя по коленям. — Я умираю с голоду. Что ты хочешь?

— Настоящие чипсы? — под «настоящими» чипсами она подразумевает домашние и жареные во фритюре.

От этой мысли у меня уже слюнки текут.

— Ты почистишь картошку, а я сделаю бутерброды.

Я поднимаю руку, и она дает мне пять.

— Договорились.

* * *

Сегодня утром я даже рад, что Тесс осталась на ночь. Марафон Нетфликс и две бутылки дешевого вина были именно тем, что мне нужно, чтобы вытащить из головы моего тупого босса (прим. Netflix — американская развлекательная компания, поставщик фильмов и сериалов). Возможно, сегодня утром я и дрочил мысленно на его светлый образ, но я отказываюсь придавать этому слишком большое значение. Я все время дрочу на Стивена Амелла (прим. известный канадский актер), но не засыпаю, беспокоясь о нашем совместном будущем.

Я пью кофе, когда Тесс выскакивает из ванной и быстро натягивает кроссовки.

— Кофе?

— Это дешевое дерьмо не стоит того, чтобы я опаздывала, — говорит она, хватая свою куртку с пола и перекидывая ее через плечо. — Я уже получила устное предупреждение.

У Тесс проблемы с пунктуальностью. Что-то мне подсказывает, что ее босс в магазине спортивной одежды это не любит.

— Ты будешь здесь вечером? — спрашиваю я, когда ее рука тянется к дверной ручке. — Если так, я возьму готовой еды по дороге домой.

— Я напишу тебе, когда узнаю, каковы планы Наоми. Чуть позже, маленький засранец.

— Конечно, — отвечаю я, но она уже ушла.

Приподнимая пальцем рукав серого пиджака, я смотрю на часы и раздраженно фыркаю. Мне нужно выдвигаться, если я хочу успеть на работу вовремя. Поездка на автобусе — не очень хорошее начало дня. Я не ездил на общественном транспорте с тех пор, как учился в колледже, но я думаю, что он все также переполнен и в нем воняет мочой и потом.

Я допиваю свой кофе, молча соглашаясь с Тесс, что он действительно на вкус как дерьмо, а после затягиваю узел на серебристом галстуке, свободно болтающемся на моей шее. Спустя несколько секунд я выхожу за дверь, как обычно лифт не работает, и бегу вниз по лестнице. Выйдя на улицу, останавливаюсь, нахмурив брови, так как мне показалось, что я только что прошел мимо слишком знакомой машины. Я отмахиваюсь от этих мыслей, уверенный, что схожу с ума, и продолжаю идти.

— Тебя подвезти?

— Ох, да что за хрень! — бормочу я себе под нос, прежде чем неохотно повернуться. По-видимому, я не схожу с ума, меня реально преследуют. — Я нечего не имею против автобусов, — говорю я, чувствуя некоторую гордость за то, что не поддался ему... снова.

Самоуверенная задница поворачивает голову, а затем наклоняется, чтобы открыть пассажирскую дверь.

— Мои кожаные сиденья не заставят тебя вонять весь день старой мочой.

Я не хочу, но все же иду к нему. Это похоже на то, как будто он разорвал связь между моим мозгом и моими мышцами, когда трахал меня на прошлой неделе, потому что я, кажется, потерял весь контроль над своим телом. Где гордость, которую я почувствовал всего несколько секунд назад? Да она исчезает в ту же секунду, как я сажусь в его претенциозную машину. Это серебро и черная кожа с большим количеством гаджетов и технологий, чем в чертовом НАСА. Если бы я не знал о нем больше, я бы предположил, что это сверкомпенсация за маленький член.

Но я знаю, что он далеко не маленький, и моя задница сжимается от одного воспоминания. Мне нужно перестать думать об этом прежде, чем мой член увеличится еще больше, поэтому я протягиваю руку и включаю музыку, чтобы отвлечься. Это работает до тех пор, пока его рука не ложится на спинку моего кресла, поддерживая его, когда он поворачивается к заднему стеклу и выезжает со стоянки. Его кожа так близко к моему лицу. Это та же самая рука, которой он обхватывал мой член, и я не могу перестать думать об этом, вспоминая, как хорошо это было.

Он снова кладет руку на руль, и я замечаю цветовые вспышки на его запястье, где манжета пиджака слегка задралась. Меня удивляет, что у него есть татуировки. Он такой утонченный и деловой. Внезапно я понимаю, что хочу узнать, есть ли у него еще, полный «рукав» или два полных «рукава». Есть ли они у него на груди, спине, ногах…

— Если ты продолжишь так смотреть на меня, я могу начать верить, что ты не ненавидишь меня так сильно, как тебе бы хотелось.

Дерьмо. Я отрываю взгляд от его руки и отворачиваюсь, чтобы не видеть его, даже случайно краем глаза. Он так чертовски высокомерен, и это заставляет меня хмуриться, глядя в окно. Какого черта я в его машине? Опять! Я решаю, что, когда вернусь домой мне придется попрактиковаться перед зеркалом, говоря ему: «Отвали, ты самоуверенный, дерзкий ублюдок».

Мы едем в тишине, прерываемой лишь небольшим взрывом моего невеселого смеха, когда из динамиков начинает звучать «Странный» в исполнении группы Radiohead.

— Думаешь, я странный? — насмешливым тоном спрашивает он.

Среди всего прочего.

— Ты должен признать, что это немного странно — вот так ждать у моего дома. Ты даже не знаешь меня.

— Ты работаешь у меня. Я забочусь о своих сотрудниках.

— Ты сделал это не поэтому, — мои слова звучат как обвинение, и крошечная часть меня хочет, чтобы он согласился.

— Так почему же, по-твоему, я это сделал?

Я не могу видеть, так как не позволяю себе смотреть на него, но могу представить самодовольное выражение его лица.

— Потому что ты снова хочешь меня трахнуть.

— И это тебя бесит?

Нет. Но я хочу, чтобы было так.

— Да.

— Что ж, можешь расслабиться. Я не насильник. Это не произойдет, пока ты этого сам не захочешь.

— Этого не случится, точка.

— Потому что я твой босс?

— Нет. Да. Частично, — я взволнован, и это заставляет меня ненавидеть его еще больше. Он выбешивает меня, и я даже не могу понять, как, черт возьми, он это делает.

— Отчасти потому, что я твой босс, — повторяет он. — А другая часть?

— Потому что... потому что... — Господи, Тео, возьми себя в руки.

— Потому что?

— Из-за таких комментариев! Ты высокомерная, наглая, хрен знает, что о себе возомнившая, самоуверенная, покровительственная, высокомерная задница…

— Ты уже говорил «высокомерная».

Я киплю так неистово, что моя кровь начинает бурлить в моих венах, и, похоже, я впадаю в детство, пыхтя и скрещивая руки на груди.

Я планирую молчать всю оставшуюся дорогу, всю оставшуюся жизнь, когда он рядом, но любопытство берет верх, когда он сворачивает на дорогу, которая не ведет к «Холден-Хаус».

— Куда ты едешь?

— «Коста» (прим. — сеть кофеен в Англии). Мне нужен кофеин, чтобы поддерживать уровень наглости. Хочешь?

Черт.

— Нет.

Пожав плечами, Джеймс сворачивает на боковую улицу и паркуется у обочины. Он выходит, не сказав больше ни слова, а я втягиваю в легкие столь необходимый мне кислород. Все выходные мне снились эти его проклятые глаза, история, которую они рассказывали, демоны, которыми они обладали... но теперь я даже не могу заставить себя посмотреть в них, потому что каждый раз, когда я это делаю, я забываю вести себя как нормальный человек.

Когда я вижу Джеймса, возвращающегося к машине, я хватаюсь за возможность сделать еще один глубокий вдох, зная, что через несколько секунд полноценное дыхание станет роскошью, правом которого я перестаю обладать, когда он рядом. Мои глаза закатываются при виде двух высоких стаканов в его руках. Как будто его единственная цель в жизни — насолить мне.

Он держит один стакан в сгибе руки, пока открывает дверь, а затем протягивает его мне.

— Карамельный латте.

— Я же сказал, что не хочу, — выплюнул я, уставившись на стакан. Я не собираюсь брать его из чистого ребячества, но Джеймс не двигается, и я подозреваю, что он не сдвинется с места, пока стакан не будет в моей руке. Итак, твою ж мать, как обычно, я сдаюсь и беру кофе.

Он скользит на свое место, и я отказываюсь смотреть на его улыбку, но точно уверен, что она есть.

— Но на самом деле ты хочешь. Просто упрямишься.

Он прав, но так не должно быть. Он не должен был так хорошо читать меня, когда даже меня не знает. Это раздражает. Он раздражает меня.

Это чувство немного утихает, когда я делаю глоток приличного кофе первого за последние недели, но затем он все разрушает, открывая рот.

— Так что же заставило тебя перейти в издательскую отрасль?

— Любопытство. Страсть… — пожимая плечами, говорю я, стараясь придать своему голосу безразличие.

— Ты любишь читать?

— И писать, — Вот черт! Зачем я ему это сказал? Без сомнения, он думает, что я взялся за эту работу только для того, чтобы попытаться продолжить свою карьеру. Это даже не самая главная моя цель. Меня не особенно волнует, что он подумает, по крайней мере, это то, что я говорю себе, но я не хочу, чтобы он знал что-нибудь обо мне. Он будет использовать это только в своих интересах. У него уже есть какая-то непостижимая власть надо мной, и я не хочу давать ему еще больше способов это делать.

— Ты что-нибудь опубликовал?

— Пока что три романа, — Черт возьми, прекрати болтать, придурок! — Но это всего лишь самиздат.

— Ты так говоришь, словно это обесценивает твои достижения. Писательство требует силы, целеустремленности, уникального ума, который способен видеть мир по-другому и облекать это видение в слова. Никогда не недооценивай себя, Теодор.

Его голос звучит так искренне, что я нарушаю клятву, которую дал себе, и смотрю на него. Я ничего не могу поделать. Его глаза устремлены на дорогу, но в них есть что-то, что интригует меня, заставляет заглянуть глубже. Мне кажется, я вижу уязвимость, темноту, но я заставляю себя не обращать на это внимание. Я не знаю этого человека и никогда не узнаю. Он слишком меня бесит. Я чувствую, что из него вышел бы хороший персонаж, и, возможно, я мог бы написать о нем, но он бы в конечном итоге стал счастливым до конца своих дней, а он абсолютный мудак, чтобы заслужить это.

— Они могут оказаться мешком дерьма после всего, что ты читал, — говорю я. Я чувствую себя слишком довольным в его присутствии и пытаюсь исправить это, изображая из себя придурка.

— Сомневаюсь в этом.

— Ты их даже не читал.

— В этом нет необходимости. Я вижу твою страсть. Я чувствую это. Я увидел это, когда впервые встретил тебя, то, как ты смотрел на меня.

— Я не помню, — я откровенно вру. — Я был пьян.

— Ты все помнишь, — говорит он с той неумолимой уверенностью, которая вызывает у меня желание ударить его по лицу. Нет смысла спорить. Мало того, что он прав, я помню и не думаю, что когда-нибудь забуду, но в этот момент мы заехали на парковку.

— Твоя машина все еще здесь, — замечает он, кивая на нее.

— Не только высокомерный, но и проницательный. Это талант.

— Хочешь, я позвоню в сервис, чтобы ее забрали?

— Я не идиот, — огрызаюсь я, и это мгновенно вызывает у меня чувство вины. Он ведет себя нормально, а я веду себя как гигантский хер. — Я уже все уладил, — но я не могу себе этого позволить прямо сейчас. Надеюсь, мой брат одолжит мне денег, чтобы ее отбуксировали сегодня днем к моему дому, и я отремонтирую ее, когда получу зарплату.

Когда мы выходим из машины, в кармане Джеймса звонит телефон, и я благодарен за то, что меня прервали. Он отвечает коротко: «Холден», и продолжает говорить всю дорогу до здания. Я не слушаю, что он говорит, слишком занятый попытками разобраться в тревожных чувствах, плавающих в моей груди.

Все еще разговаривая по телефону, когда мы входим в «Холден-Хаус», Джеймс приветственно машет рукой, прежде чем продолжить путь к лифтам. У меня все еще половина стакана кофе, но, чувствуя сильное напряжение, я бросаю его в мусорное ведро и быстро поднимаюсь по лестнице на свой этаж, перепрыгивая через две ступеньки. Я не бегаю так много, как раньше, и мне необходимо сжечь часть энергии, которая захватывает мое тело, когда Джеймс гребаный Холден рядом.

Я направляюсь прямо к своему столу и смотрю на компьютере первое поручение в списке заданий на этот день. Мне нужно написать предложения нескольким дистрибьюторам для нового клиента дебила Майка и до обеда отправить их по электронной почте.

Кстати, о Майке...

— Мне нужно, чтобы ты отнес это администратору, когда у тебя появится минутка, — говорит он, ставя на мой стол лоток с запечатанными конвертами.

— Конечно, — отвечаю я с фальшивой улыбкой.

Я ожидал, что он отвернется, но вместо этого он смотрит на меня прищуренными глазами.

— Я что-то сделал не так? — спрашиваю я, пытаясь вспомнить, сделал ли я ксерокопии документов, которые он мне вчера передал. Сделал. Я уверен.

— Здесь нельзя перепрыгивать через ступеньки, чтобы добраться до верха лестницы. Для этого ты должен работать, как и все остальные.

— Эм... — я в замешательстве. — Извини, но я не понимаю…

— Я видел сегодня утром, как ты выходил из машины Холдена. Ты должен знать, что он не благодарит за подобные услуги продвижением по службе.

Что за...

— Моя машина сломалась. Вот и все, — мой тон кислый, на лице отвращение. Кем он себя возомнил, черт возьми?

— Как скажешь.

Мой кулак чешется стереть мерзкую ухмылку с его лица. Что здесь происходит? Я начинаю задаваться вопросом, нужна ли им степень в области задницы, чтобы здесь продвинуться. Мое настроение обеспечено на весь остаток дня. Я заканчиваю свою работу с постоянной хмурой гримасой на лице и не утруждаю себя разговором ни с кем, если не задаюn прямой вопрос. Ситуация еще больше ухудшается, когда мой компьютер выходит из строя, и я должен остаться допоздна, в ожидании, когда придет техник.

В одиночестве, если не считать компании уборщиков, рассредоточенных по всему зданию, я откидываюсь на спинку вращающегося кресла и кладу ноги на стол. Написав Тесс, что буду дома поздно, я открываю на своем телефоне приложение Facebook и быстро обновляю статус о своем плохом настроении. Переключаюсь на вкладку «Страница автора» и мой желудок делает кульбит, когда я замечаю, что достиг отметки в две тысячи лайков. Я сомневаюсь, что половина из них читала мои книги, но мне все равно. Если мои истории прочитаны хотя бы одной этой половиной, я считаю это успехом. Я набираю статус «Спасибо» от моего альтер-эго TS Roberts, а затем перехожу к Twitter (прим. Альтер-эго — реальная или придуманная альтернативная личность человека).

— Ты все еще здесь? — я бросаю взгляд в сторону откуда звучит голос Джеймса и вижу, что он стоит в паре метров от меня. — Уже почти семь.

Меня удивляет, что я действительно рад его видеть. Он по-прежнему еще тот засранец, но Майк еще хуже, и я благодарен за то, что появилась возможность отдохнуть от скуки своей собственной компании.

— Мой компьютер сломался. Я жду, когда придет техник.

— Ты ждешь достаточно долго. Иди домой. Утром он все так же будет сломан, и они в любом случае вернутся.

Я задумываюсь на мгновение, но решаю не делать этого.

— Я не против подождать, — это скорее оправдание, чем ложь. — Мне не нужно давать Майку больше поводов жевать мою задницу. — Черт. Зачем ты ему это сказал?

— Ты в чем-то провинился? — спрашивает он. Я ожидал, что он будет злорадствовать или смеяться надо мной, но он этого не делает. Он подходит к моему столу и присаживается на край, касаясь бедром моей лодыжки.

Я почти задыхаюсь, но маскирую это вынужденным зевком.

— Нет, — отвечаю я. Если не считать того, что сегодня утром я ехал в твоей машине. — Только не думай, что я ему нравлюсь.

— Я бы на твоем месте не волновался. Единственный человек, который ему нравится — это его отражение в зеркале, — в его голосе присутствует игривость, которая заставляет меня улыбаться, и впервые в его присутствии я чувствую себя расслабленно. — Соедини меня по телефону с техником.

Я беру трубку и набираю номер, но не знаю, чего он этим добьется. Я звонил им уже четыре раза.

— Они ждут, когда один из их парней закончит работу в Миддлтоне. Они не смогут добраться сюда раньше девяти.

Он подмигивает, и по моему телу пробегает волна жара. Трахни меня, он прекрасен. Он все еще задница, но чертовски великолепная.

— Это Джеймс Холден, генеральный директор «Холден-Хаус». Несколько часов назад один из моих сотрудников запросил техническую поддержку, и я нахожу время вашего отклика на заявку совершенно неприемлемым. Мне нужно устранить проблему в моем издательстве в течение двадцати минут, или я буду решать подобные вопросы в другом месте, — Джеймс ненадолго замолкает, давая бедняге на другом конце провода возможность заговорить, а потом кладет трубку. — Они уже в пути.

      Круто.

— Впечатляюще, — я более чем впечатлен. Вообще-то я немного возбужден. Конечно, я не доставлю ему удовольствия узнать об этом. Он все еще придурок.

— Я не собираюсь платить хорошие деньги за плохое обслуживание, — произносит Джеймс, пожимая плечами.

Черт, он так близко ко мне. Я никак не смогу опустить ноги со стола, не коснувшись его, поэтому даже не пытаюсь, хотя икры сводит судорогой. Полагаю, он скоро уйдет. У него нет больше никаких причин, чтобы остаться.

— Твоя машина в сервисе?

— Ее заберут утром. Мой брат все уладил, — я договорился об этом с Томом несколько часов назад, и он также предложил покрыть расходы на ремонт, пока мне не выплатят зарплату.

— Сколько лет твоему брату?

Я в замешательстве морщу лоб.

— Двадцать девять.

— Ты младший?

— Хм, да. — К чему все это? — С какой целью интерес?

— Просто пытаюсь понять, сколько тебе лет. Это не связано с работой, поэтому я не могу спросить тебя напрямую, верно? — лукавая улыбка пляшет на его губах, и мне хочется смахнуть ее с этого красивого ублюдка.

— Ты хочешь сказать, что не заглядывал в мое досье?

— Это слишком просто. Я предпочитаю вызов.

— К несчастью для тебя, я тоже.

Не знаю, что изменилось, но у меня нет проблем с тем, что я прямо сейчас смотрю на него. Его напряженный взгляд пронзает меня, и я позволяю ему это. У меня нет выбора. Не думаю, что смогу отвести взгляд, даже если захочу.

— А почему ты занялся издательским делом? — я прощупываю почву и понимаю, что впервые задаю ему какой-то важный вопрос.

— Этого от меня ждали, — говорит он, и мне кажется, что я слышу нотку грусти в его голосе. — Этот бизнес был в моей семье с начала девятнадцатого века. Я принял эстафету от своего отца незадолго до его смерти.

— Мне очень жаль, — интересно, откуда у него такая боль в глазах? — Мой отец тоже умер.

— Мы были с ним близки, — он смотрит на свои колени и его голос звучит тихо. — Он увидел во мне то, чего не видел никто другой. Даже я.

Я в замешательстве и даже не знаю, как реагировать. Странно, я хочу прикоснуться к нему, может быть, даже обнять его, но я не делаю этого. Вместо этого я замираю, мой взгляд отказывается покидать его встревоженное лицо.

Через несколько секунд, которые кажутся часами, он смотрит на меня, заставляя себя улыбнуться, но улыбка не достигает его щек.

— Извини. Тяжеловато для вечера вторника, не так ли?

Я хочу согласиться, но не могу. Я ничего не могу сделать, кроме как смотреть на него.

— Я должен идти, — говорит он, вставая и сразу же отворачиваясь от меня. — Дай мне знать, если техник не появится. Я не хочу, чтобы ты ждал тут всю ночь.

— Я... — я делаю паузу, вспоминая, как дышать. — У меня нет твоего номера.

Джеймс останавливается перед моим столом, достает из внутреннего кармана пиджака что-то похожее на визитку и что-то пишет на обратной стороне. Он делает несколько шагов ко мне и протягивает карточку. Свесив ноги со стола, я забираю ее у него, и мой большой палец касается его. От этого прикосновения по моей спине пробегает дрожь, которую я не могу игнорировать, но, к счастью, мне удается остановить ее.

— Это мой личный номер. Не делись этим.

— Конечно, — кажется говорю я, но у меня во рту так пересохло, и есть все шансы, что я вполне мог это вообразить.

Я смотрю, как он уходит, и не могу понять, что чувствую. Я не хотел, чтобы он подвез меня домой, но, должно быть, подсознательно предполагал, что он это сделает, потому что я удивлен, что он ушел. Он заедет за мной утром? Или это, что бы это ни было, закончилось? Эта мысль должна сделать меня счастливым. Это то, чего я хотел с того момента, как он в прошлую пятницу вышел из туалета в клубе — забыть его. Я не хочу, чтобы он снова со мной разговаривал. Я не хочу, чтобы он даже смотрел на меня, и уж точно не хочу ехать в его гребаной шикарной машине.

Так почему же я чувствую себя таким опустошенным?

* * *

Я возвращаюсь домой через пару часов. Тесс крепко спит в моей постели, и, приняв душ и натянув свежее белье, я забираюсь к ней. Я плохо сплю, и не только потому, что Тесс распласталась, как морская звезда. Мой мозг не отключается. Я думаю о нем… на работе, в его машине, но в основном я вспоминаю, как хорошо было, когда он трахал меня в том гребаном туалете.

В конце концов, я погружаюсь в беспокойный сон, но просыпаюсь раньше, чем срабатывает будильник.

Тесс ворчит и пинает меня в голень.

— Отключи, — бормочет она, накрывая голову подушкой. — У меня сегодня выходной.

— Ну, это не для меня, — говорю я, улыбаясь ее драматизму. Она никогда не была жаворонком.

Я выключаю будильник и выползаю из постели, чувствуя себя девяностолетней старухой, пока ковыляю в ванную. Я измучен и на меня неожиданно накатывает тошнота. У меня в животе ощущение тревоги, похожее на то, которое возникает, когда понимаешь, что забыл что-то важное, но не можешь вспомнить, что именно. Собираясь на работу, я пытаюсь найти ответ, но к тому времени, как я выхожу из квартиры на лестничную площадку, оставляя спящую Тесс в постели, я уже вообще ничего не соображаю.

Только когда я замечаю машину Джеймса, ждущую у моего дома, и тошнотворное ощущение исчезает, до меня доходит. Я нервничал, что он не появится. Смешно, учитывая тот факт, что я его ненавижу.

Я подхожу к машине и сажусь на пассажирское сиденье. Держа одну руку на руле, а другую на подголовнике моего кресла, готовясь дать задний ход и развернуться, он поднимает бровь.

— Сегодня утром никаких возражений?

Его рука слишком близко к моему лицу. От него пахнет пряным лосьоном после бритья и сигаретами. Это опьяняет, и мои мысли становятся расплывчатыми, поэтому я отворачиваюсь, прежде чем сморозить какую-нибудь глупость. Кроме того, он выглядит сексуально в своем дорогом гребаном костюме. Почему он должен быть таким чертовски красивым? Он только усложняет мне задачу — не влюбиться в него.

— Во сколько ты уехал вчера вечером? — спрашивает он, когда машина трогается с места.

— Сразу после девяти.

— Обязательно дай знать администратору. Тебе заплатят по двойному тарифу за дополнительные часы.

Это неожиданно и вызывает улыбку на моем лице. Наступившая тишина кажется неловкой, и я подумываю включить радио, но чувствую себя не так смело, как вчера.

— Итак, — начинает Джеймс. — Ты сейчас над чем-нибудь работаешь?

— Эмм... ты имеешь в виду книгу?

— Да, — кивает он, глядя прямо перед собой

Мой язык прилипает к небу. Я не привык обсуждать свое творчество. Никто никогда не спрашивал меня об этом, кроме Тесс. Моя семья знает, но, честно говоря, я уверен, что они думают, что я трачу свое время на нереальные фантазии. Они не понимают. Речь идет не о славе и списках бестселлеров. Я пишу, потому что мне это нравится. Другие люди, читающие мои работы — это бонус, а не необходимость. — У меня небольшой перерыв. Я в прошлом месяце начал кое-что новое, но я еще не совсем погрузился в сюжет.

— А, ты на стадии знакомства. Ты все еще узнаешь своих персонажей.

— Ты пишешь? — спрашиваю я, изучая его лицо, пока он ведет машину. С тех пор, как мы познакомились, он сказал пару вещей, которые заставляют меня думать, что он понимает жизнь с пером.

— Нет, — говорит он, на секунду встречаясь со мной взглядом, прежде чем снова перевести взгляд на дорогу. — Но я уже давно занимаюсь этим делом. Ты подбираешь материал.

Сегодня утром я не сомневаюсь, что он повернет в другую сторону. Я полагаю, остановка для кофе — часть его ежедневного распорядка.

— Кофе? — предлагает он, притормаживая на улице позади «Косты».

— Пожалуйста, — отвечаю я, доставая из бумажника пятерку. Он пытается оттолкнуть мою руку, но я хватаю его за руку и сжимаю банкноту в кулаке. Через несколько секунд он улыбается мне, и я понимаю, что это потому, что я все еще держу его запястье. Смутившись, я отдергиваю руку и смотрю на свои колени. Что за придурок.

Когда я вижу, что Джеймс возвращается с кофейными стаканами и двумя бумажными пакетами, я закатываю глаза. Я не дал ему достаточно денег, чтобы еще купить еду, и я понимаю, что он сделал это специально, чтобы разозлить меня.

Он открывает дверь, и я забираю у него пакеты, но не могу сдержать хмурого взгляда, который появляется на моем лице.

— Я не голоден.

— А вот и Теодор, которого я знаю, — говорит он, посмеиваясь, когда садится на свое сидение. — Я думал, что на какое-то время потерял тебя из виду.

Саркастический ублюдок.

— Если тебе от этого станет легче, я использовал бонусные баллы. Мне это ничего не стоило.

Это не так. Зарвавшийся хер.

Остальную часть пути я молчу. Вместо этого я слушаю, как Джеймс подпевает «Беги» Snow Patrol (прим. альтернативная рок-группа с участниками из Северной Ирландии и Шотландии). Я говорю себе, что это раздражает и что он ни хрена не может петь, но на самом деле он довольно хорош. Его голос глубокий, успокаивающий.

Я все еще ненавижу его.

Когда мы идем в офис, я намеренно отстаю на несколько шагов, не желая давать Майку поводов раздуть ситуацию. Когда Джеймс подходит к лифту, я замечаю, как Эд спешит к нему, протягивает ему папку и смотрит на него своим нетерпеливым щенячьим взглядом. Я понимаю, это значит, что секретарь Джеймса все еще отсутствует. Это меня расстраивает. Я скучаю по Эду. Это значит, что я должен работать вдвойне усердно и делать вдвое больше кофе.

Поднявшись по лестнице, я сталкиваюсь с Майком. Трудно поверить, что всего еще десять дней назад я думал, что у него отличная задница. Теперь я изо всех сил пытаюсь найти в нем хоть одно положительное качество.

— Мне нужно, чтобы ты зарезервировал столик в «Пауло» на час дня. Восемь человек. Уединенное место.

И тебе доброе утро.

— Конечно, — отвечаю я, направляясь к своему столу.

— В десять у меня встреча в офисе. Позаботься о том, чтобы были приготовлены напитки и холодные закуски.

— Не проблема.

— А у Кэрол из редакции есть для меня несколько файлов. Мне нужно предоставить их заранее.

Что-нибудь еще? Хочешь, я воткну метлу себе в задницу и буду на ходу подметать полы?

— Да.

— Да, и договорись о встрече с Холденом. Мне нужно поговорить с ним о клиенте.

— Конечно.

Майк уходит, и я, вздыхая с облегчением, отодвигаю свое кресло.

— Прежде чем ты сядешь… — говорит он, оборачиваясь.

О, черт возьми.

— Иди к нему в кабинет. Он только обманет тебя по телефону. Будешь там, скажи ему, что мне сегодня днем нужен Уолш. Я хочу, чтобы он присоединился ко мне на обеде. Сделай это сейчас.

— Конечно, — снова соглашаюсь я, хотя совершенно уверен, что Джеймсу Холдену ты не приказываешь что-либо делать.

Пыхтя, я запихиваю кресло обратно под стол и поднимаюсь на верхний этаж. Кажется, мы слегка отклонились от работы моей мечты.

* * *

Я понятия не имею, как это стало закономерностью, но каждое утро и вечер на этой неделе я садился в машину Джеймса. Я так стараюсь не влюбиться в него, но он не облегчает мне задачу. То он меня чертовски раздражает, то заставляет смеяться. Потом он становится самодовольным, потому что улыбается мне, и я снова начинаю ненавидеть его.

Джеймс поет «Ритм любви» Plain White T’s, когда сворачивает на небольшую парковку рядом с моим домом, и трудно не чувствовать воодушевление от детского, беззаботного выражения на его лице. Он вкладывает в слова все, что у него есть, корчит гримасы и подтанцовывает, как будто он на сцене.

— Да ладно тебе, — говорит он, выключая музыку. — Как ты можешь не петь эту песню?

Ты слышал, как я пою? Как будто медведь на ухо наступил.

— Очень просто, — невозмутимо отвечаю я. Я выхожу из машины, не сказав «увидимся завтра», потому что, как всегда, я не собираюсь завтра ехать с ним на работу, хотя знаю, что так и будет.

Я иду по асфальтовой дорожке к своему дому и слышу, как закрывается дверца его машины. Он преследует меня? — думаю я, но не оборачиваюсь. Затем он продолжает петь песню «Ритм любви», его рука появляется на моем плече и кружит меня.

— Потанцуй со мной, — говорит он, ставя мои руки в позицию танго.

Он раскачивает меня из стороны в сторону, все еще напевая, все еще улыбаясь, и как бы мне этого не хотелось, я сдаюсь и смеюсь.

— Что на тебя нашло? Люди будут пялиться на нас!

— Ну и что?

Он кружит меня вокруг себя и прижимает наши бедра друг к другу, посреди общественной парковки при свете дня…, и я позволяю ему, потому что это классно. Пока две девочки-подростка не проходят мимо, указывая и хихикая, как будто мы только что сбежали из психушки.

Отстранившись, не в силах сдержать улыбку, я качаю головой.

— Увидимся завтра.

— Это все, что я хотел от тебя, — Джеймс улыбается той самодовольной полуулыбкой, которая так меня раздражает.

Серьезно? Он сделал все это, потому что я не сказал, что увижу его завтра? Меня расстраивает, что я дал ему именно то, что он хочет.

— Ты такой придурок.

— Придурок, который увидит тебя ровно в восемь утра, — он подмигивает, и у меня кружится голова. Я не показываю виду, по крайней мере, я так думаю, пока льстивый засранец не улыбнулся еще шире.

— Спокойной ночи, Теодор.

Не отвечай. Не отвечай.

— Спокойной ночи, Джеймс.

Ради всего святого.

Глава 4

Джеймс

Десять дней спустя…

У меня отвратительное настроение. Не знаю, то ли потому, что я с четырех утра у себя в кабинете, то ли потому, что Теодору два дня назад вернули машину. Мне нравилось подвозить его на работу и обратно. Это нарушало монотонность моего утра и поднимало мне настроение на весь оставшийся день.

Я скучаю по нему.

Моя первоначальная цель состояла в том, чтобы достаточно расположить его к себе, чтобы снова влезть к нему в штаны, но, как ни странно, я чувствую еще большее удовлетворение от того, что он больше не смотрит на меня, как будто хочет врезать костяшками пальцев мне в лицо. С каждым днем он все охотнее отвечает на мои вопросы. Он перестал колебаться. Он веселый, и это новый опыт для меня. Я хочу, мне нужно больше, даже если это делает меня самым эгоистичным человеком на планете.

Единственное, по чему я очень скучаю, так это по тому, что он уже не так легко краснеет. Мне нужно поработать над этим.

В субботу здание пустует, и я наслаждаюсь тишиной. В последнее время я легко отвлекаюсь, мне трудно сосредоточиться, поэтому я использую тишину выходных, чтобы наверстать упущенное с прошлой недели.

Я читаю договор, который мой адвокат составил для заключения контракта с журналом, когда неожиданно раздается стук в дверь. Прежде, чем я успеваю ответить, входит мой брат Макс. Он всего на три года старше меня, но одевается как старик. Сегодня он выглядит так, будто отправился на поле для гольфа, одетый в джемпер с рисунком Аргайл и бежевые брюки. Самое смешное, что он никогда в жизни не брал в руки клюшку.

— Меня впустил лысый парень на ресепшене, — объясняет он. — Что ты здесь делаешь в субботу? И почему ты не отвечаешь на звонки?

Я борюсь с желанием закатить глаза и запихнуть договор обратно в папку.

— Мне нужно было разобраться с одним делом. Суббота — самое подходящее время. Не отвлекаясь.

— В твой день рождения? — Макс достает руку, которую прятал за спиной, и протягивает мне маленькую коробочку, завернутую в серебристую бумагу с приклеенной сверху карточкой.

— Спасибо, — говорю я, заставляя себя улыбнуться, когда забираю ее у него. Я не открывая кладу ее на стол, зная, что в ней находится мой ежегодный флакон лосьона после бритья от Армани.

— Если ты не собираешься ничего праздновать, мы с Лорой с удовольствием пригласим тебя на ужин.

— Прости, Макс. Я встречаюсь с друзьями, — он знает, что я лгу. Я не из тех, кто «дружит». — Но в другой раз, — добавляю я. Сомневаюсь, что он в это верит.

— Изабель скучает по тебе.

Это удар ниже пояса, играть на моих чувствах к племяннице. Ей всего три года. Я не уверен, что ребенок в таком возрасте вообще способен скучать по кому-то.

— Я приеду, обещаю, — я делаю глубокий вдох и заставляю себя сказать это, прежде чем передумаю. — В следующую пятницу. Я приеду после того, как все здесь закончу.

Макс улыбается, но не выглядит полностью убежденным. Я не могу винить его за скептицизм, но я сдержу свое слово, хотя бы для того, чтобы он в течении нескольких месяцев держался от меня подальше.

— Я дам знать Лауре. Маму я тоже приглашу.

— Конечно, — я начинаю отвечать на электронное письмо, которое на самом деле может подождать до понедельника, но это позволяет мне выглядеть занятым, и я надеюсь, что Макс поймет намек и уйдет. Он отличный брат, и я люблю его, просто сегодня не в настроении говорить с ним. И с кем-либо другим.

— Вижу, ты занят. Я пойду.

— Извини, — на самом деле нет. — Мне нужно закончить дела.

— Нет проблем. Но не проводи здесь весь день, хорошо? Ты должен наслаждаться сегодняшним днем.

С чего это? Этот день ничем не отличается от всех остальных дней моего гребаного существования.

— Обязательно. Чуть позже.

      Макс поворачивается к двери и останавливается, подойдя к ней.

— И не забудь позвонить маме. Она пыталась сегодня утром, но тоже не смогла дозвониться до тебя.

— Позвоню, — я так и сделаю, но позже. Я благодарен, что на эти выходные она осталась у подруги в Лондоне, так что мне не придется с ней встречаться. Я не праздную свой день рождения, и моя мама — просто еще один человек, перед которым я вынужден притворяться.

— У тебя усталый вид. Ты точно в порядке?

Я не устал. Мне скучно. Несмотря на то, что последние несколько недель я спал по два часа в сутки, у меня уже давно не было столько энергии. Если бы мне пришлось выбрать одну эмоцию, чтобы описать, что я чувствую из-за того, что не могу спать, это была бы благодарность. Облегчение. Страшно закрыть глаза и не знать, все ли с тобой будет в порядке, когда ты проснешься. Потому что именно в этот момент может щелкнуть выключатель.

— Я в порядке, Макс, — говорю я расстроенным тоном.

— Не будь таким. Ты же знаешь, что я всего лишь забочусь о тебе.

Мои губы складываются в виноватую гримасу.

— Я понимаю. Прости. Я встал рано, чтобы приехать сюда, но со мной все будет в порядке. Обещаю.

Макс не понимает всей важности моих обязанностей здесь. Он никогда не интересовался этим бизнесом и счастливо работал на руководящей должности, с девяти до пяти в телефонном информационном центре.

— Хорошо. Я позвоню тебе на неделе, чтобы напомнить о пятнице.

Я киваю и машу рукой, прежде чем продолжить печатать неважное письмо. Как только Макс исчезает из виду, я закрываю его и выключаю систему.

— К черту это, — говорю я в никуда и вылезаю из-за стола. Устав от скуки, я хватаю пиджак и перекидываю его через плечо. Выхожу из офиса, не зная, что буду делать дальше, надеясь, что это придет ко мне, пока я еду.

Чем дальше я отъезжаю от «Холден-Хаус», тем больше энергии бурлит у меня в животе. Включив музыку, я сильнее нажимаю на газ и возвращаюсь в свою городскую квартиру, чтобы переодеться. Мне нужно двигаться. Бежать. Тренироваться, пока не начнут гореть легкие. Если я не вытравлю часть этой избыточной энергии, я сгорю.

      Поэтому, переодевшись в спортивные штаны и белый жилет, я натягиваю кроссовки и на своих двоих отправляюсь в Хитон-парк. Я бегу трусцой почти час, пока не добираюсь до северного входа. Как только я вхожу в ворота, я прикрепляю свой iPhone к ленте вокруг моего предплечья и вставляю в уши наушники. Включаю первую попавшуюся песню и перехожу на быстрый бег.

«Радиоактивность» Imagine Dragons взрывается в моих ушах, когда я сворачиваю на траву, пробегая между деревьями, чтобы избежать переполненного игрового парка и общественных мест. В воздухе витает холодок, хлещущий по моим щекам, но он не мешает каплям пота стекать по моей спине. Я сосредотачиваюсь на своем дыхании, сохраняя его ровным, и увеличиваю скорость.

      Через двадцать минут, мышцы ног начинают гореть, и я продолжаю бежать, превозмогая боль. Я так взвинчен, что чувствую, что смогу бежать несколько дней без перерыва. В отдалении еще один бегун. Он быстр, но я быстрее, и я бросаю вызов себе, догнать его. Я делаю это с легкостью и продолжаю бежать, пока не достигаю Хитон-Холла. Я немного отдыхаю, любуясь холмами вдалеке и разминая свои конечности. Они болят, но недостаточно, поэтому я поворачиваюсь и снова бегу ту же дистанцию.

Иногда я вызываю такси, чтобы доехать до дома, но не сегодня. Сегодня мне это нужно. Мне необходимо напряжение и боль, которую оно приносит. Вот почему я возвращаюсь домой, продолжая бежать, растягивая свое путешествие еще больше, используя скрытые тропинки и переулки.

Жжение в легких, за которым я гнался, появляется только тогда, когда я вижу впереди свой многоквартирный дом в центре Спиннингфилдс. Я наслаждаюсь этим, тяжело дыша превозмогая пульсирующую боль в груди, когда подбегаю к нему.

Вернувшись в пентхаус, я направляюсь прямо к холодильнику и достаю бутылку родниковой воды. Мое горло приветствует прохладу, и я пью до последней капли, не останавливаясь, чтобы сделать вдох. Выбросив пустую бутылку в мусорное ведро и опираясь на кухонный стол, я опускаю голову.

И что теперь?

Моя нога нетерпеливо стучит по кафельному полу, и я оглядываюсь вокруг, как будто могу от кого-то получить ответ. Я смотрю на часы и с удовольствием обнаруживаю, что пробежка заняла четыре часа. В Деревню еще рано, но планирую это сделать позже, как только приму ванну и перекушу. Немного выпивки и хороший трах — вот что мне нужно.

С гребанным Днем рождения.

* * *

В конце концов я принял душ, не в силах набраться достаточно терпения, чтобы дождаться, пока наполнится ванна. Пропустил перекус по той же причине. Сейчас я в Деревне, одетый в обычные джинсы и элегантную черную рубашку, пью в одиночестве в углу бара. Мне скучно до чертиков, но, потягивая скотч, я понимаю, что не должен пить, и в этот же момент вижу, как в сторону туалета идет потенциальное развлечение для меня. Я осушаю свой стакан, морщась от жжения в горле, и следую за ним.

Он выглядит довольно молодо, но меня это не беспокоит. Он стоит у раковины и моет руки, когда я подхожу к нему. Я смотрю на него в зеркало и не могу определить, захочет ли он, что для меня необычно. Я все равно рискую, хватая его за задницу через джинсы.

Я собираюсь прошептать ему на ухо, но он поворачивается и отталкивает меня.

— Пошел ты, — выплевывает он и выходит из туалета.

Вот дерьмо.

Должно быть, прошло много лет с тех пор, как меня в последний раз отшивали. Это меня бесит. Не потому что я не тараню его горячую маленькую задницу прямо сейчас, а потому что я не могу избавиться от этой гребаной скуки. Вздыхая, я возвращаюсь в бар. Может быть, если я достаточно выпью, я забуду, что мне скучно. Стоит попробовать, поэтому я начинаю заказывать двойную порцию. Я знаю, что нельзя, но это мой гребаный День рождения. Одна ночь не повредит.

Четыре дубля вниз, и мне нужно пойти в какое-нибудь оживленное место, поэтому я выхожу на улицу и иду в клуб. Пульсация музыки под моими ногами мгновенно поднимает мне настроение, и после еще нескольких рюмок я обнаруживаю, что танцую на одном из подиумов с каким-то твинком в кожаной сбруе. Он трется задницей о мою промежность, но я едва обращаю на это внимание. Мои руки подняты высоко над головой, и я подпрыгиваю в такт музыке. Не могу сказать точно из-за мигающих огней, но мне кажется, что я вижу внизу на танцполе рыжего сотрудника из отдела маркетинга.

      Бинго. Я сканирую свой затуманенный мозг в поисках его имени, но все, что могу вспомнить, как он стоял на коленях на полу моего офиса, пока я вонзал свой член ему в горло. Как бы его ни звали, дело уже сделано. Если я правильно помню, я все равно должен ему трах, поэтому я спрыгиваю с подиума, спотыкаюсь, когда мои ноги касаются пола и теряю рыжего из виду.

      Черт. У меня кружится голова. Больно. Я оглядываюсь, и танцующие вокруг меня тела расплываются в нечеткие цветные пятна. Мне нужен воздух, может покурить, поэтому я пробираюсь сквозь толпу, пока не вижу оранжевый свет уличного фонаря, пробивающегося через открытую дверь. Я сталкиваюсь с несколькими людьми, когда выхожу на улицу. Они орут на меня, но я не слышу, что они говорят.

Ноги подгибаются под тяжестью моего тела, поэтому я пересекаю мощеную булыжником улицу и для поддержки использую парапет, ограждающий канал. Схватившись за него обеими руками, откидываю голову назад и наслаждаюсь холодным воздухом, который окутывает мое раскрасневшееся лицо. Приятно. Я закрываю глаза, сосредоточившись на направлении ветра. Несмотря на головокружение, я чувствую себя охеренно. Поток идей для бизнеса переполняет мой мозг, и мне нужно пойти домой и записать их все, прежде чем моя голова лопнет от давления.

— Эй.

— Ммм… — бормочу я. У него прекрасный голос. Успокаивающий. Но я пьян и убеждаю себя, что мне почудилось.

— Ты в порядке?

Когда я поворачиваюсь, чувствую, что плыву. Увидев потрясающее лицо Теодора, смотрящего на меня, я задаюсь вопросом, не потерял ли я сознание и не вижу ли я его во сне. Он выглядит обеспокоенным, его брови нахмурены, когда он делает шаг ко мне.

Он нежно кладет руку мне на плечо, и я прижимаюсь к ней губами, улыбаясь в его руку. Его кожа прохладная, освежающая, и я трусь о нее щекой.

— Ты в порядке? — настойчиво повторяет он.

— Буду, если ты позволишь мне трахнуть тебя, — говорю я, прижимаясь грудью к его груди и целуя его в подбородок. Он пытается оттолкнуть меня, но я настаиваю, хватая его член через штаны.

— Стой! — рычит он, втискивая руки между нашими телами и отталкивая меня.

Я спотыкаюсь о собственные ноги и ударяюсь спиной о парапет.

— Пошел ты, — рявкаю я, сердито глядя на него.

— Что с тобой? Я видел тебя в клубе и это... это не ты.

— Ты меня совсем не знаешь, — мои слова невнятны, но это не мешает мне говорить. — Ты ничего обо мне не знаешь.

Никто не знает.

— Я знаю, что ты слишком много выпил. Давай я провожу тебя на стоянку такси.

Я перестаю слушать, слишком очарованный рябью в канале подо мной. Мне слишком жарко. Держу пари, что вода прохладная. Это меня соблазняет. Я хочу почувствовать это своей кожей.

— Что за... — кажется, Теодор что-то говорит, но я уже потерял к нему интерес. Он не хочет, чтобы я его трахнул? Прекрасно. Нет никакой причины для него, чтобы все еще оставаться здесь. — Какого хрена ты делаешь?

      Кажется, что-то зацепилось за мою рубашку, но преодолеваю сопротивление и подтягиваю вторую ногу на парапет. Я приседаю на корточки, балансируя, собираясь встать, когда вдруг чувствую давление вокруг своей талии.

Я падаю назад и с глухим стуком приземляюсь на твердую землю. Мои глаза открыты, но все, что я вижу, — это свет и размытое лицо. Шок от боли регистрируется, и я думаю, что она исходит от моего запястья. Или, может быть, шеи. Спина тоже болит. Или это моя голова?

— Что за игру ты затеял? — я знаю этот голос. Это голос Теодора. Это заставляет меня улыбаться. Интересно, это его расплывчатое лицо нависло надо мной? Я протягиваю руку, чтобы дотронуться до него, но фигура исчезает.

Вокруг меня происходит какое-то волнение. Я слышу много разных голосов, но сосредотачиваюсь на голосе Теодора.

— Вызовите скорую. Думаю, он что-то принял.

— Я просто хотел остыть, — говорю я, гадая, из-за чего весь этот сыр-бор.

Расплывчатое лицо возвращается, и я пытаюсь сфокусироваться на нем, но я слишком устал.

— Дерьмо. У тебя кровь идет.

Кто истекает кровью?

Он не может иметь в виду меня, потому что я чувствую себя хорошо. Чтобы доказать это, я принимаю сидячее положение, или пытаюсь это сделать, но нечеткое лицо, похожее на Теодора, опускает меня обратно.

— Скорая сейчас будет. У тебя разбита голова. Не двигайся.

Его ненужное беспокойство злит меня, и я заставляю себя подняться.

— Я в порядке. — Иисус. В чем дело? Я с вызовом встаю на колени и пытаюсь подняться. Лицо Теодора проясняется, и я смотрю ему прямо в глаза. — Видишь?

Это последнее, что я помню, прежде чем все становится черным.

* * *

Я прихожу в себя в машине скорой помощи.

— Что происходит? — спрашиваю я, оглядываясь по сторонам. Я замечаю Теодора, сидящего на раскладном стуле рядом со мной. — Почему ты здесь?

— Ты…

— Черт. Я забыл позвонить Хелен, чтобы договориться о встрече в понедельник. Где мой телефон? — я пытаюсь поднять голову, но она зафиксирована. — Мне нужен мой телефон. Теодор, дай мне свой телефон. Подожди… это понедельник или вторник? Я думаю, что у меня все занято до понедельника. Лучше всего во вторник. Куда вы меня везете?

— Мистер Хол…

— Теодор, телефон! — требую я. Почему, вашу мать, никто не слушает меня? Я пытаюсь дотянуться, но мои руки тоже зафиксированы. — У меня сейчас так много новых идей. Мне нужно вернуться домой и составить кое-какие планы. Я отправлю их по электронной почте Хелен. Где мой телефон?

— Мистер Холден, — глубоким и властным голосом говорит парень в зеленой форме. Он мне уже не нравится. — Мне нужно, чтобы вы сказали мне, принимали ли вы что-нибудь.

Я борюсь с креплениями.

— Почему я не могу пошевелиться? Снимите с меня эти чертовы ремни!

— Сэр, мне нужно, чтобы вы успокоились.

— Вот как? Мне нужно выбраться из этой чертовой скорой. У меня есть дела! Теодор, черт возьми, где твой гребаный телефон?

Я пытаюсь пинать, бить, извиваться... делаю все, что даст мне возможность подтянуться. Мне слишком жарко. Мне слишком холодно. Я чертовски зол. Зачем они поместили меня сюда?

Парень в зеленом начинает говорить, но я перекрикиваю его голос, когда вижу, как он прыскает шприцем перед своим лицом.

— Это еще зачем? — он игнорирует меня и начинает двигать его к моей руке. — Мне это не нужно! — моя спина напряжена, вены на шее вздуваются, когда я пытаюсь двигаться. Острая игла впивается в мою кожу, и я рычу в воздух: — Убирайся на хер, су…

* * *

Мои глаза все еще закрыты, когда я снова просыпаюсь. Я в больнице. Я чувствую ее запах. Что, черт возьми, я натворил на этот раз? Я приказываю своим глазам открыться, но получается лишь слегка моргнуть. Во рту сухо, в голове туман, и я сразу понял, что мне вкололи успокоительное. От осознания этого из моего горла вырывается стон, и в течение нескольких секунд меня начинают тыкать и тормошить.

— С возвращением, Мистер Холден, — слышу я, по-видимому, от врача.

Надменный ублюдок.

— Вы можете открыть глаза?

Я пытаюсь, мудак. Тяжело дыша через нос, я концентрируюсь. С каждым морганием они открываются все шире, заставляя меня щуриться, когда резкий искусственный свет проникает в мои зрачки. Быстро моргая, я вижу четыре фигуры, окружающие меня, их лица немного затуманены. Я достаточно хорошо различаю голубую униформу, чтобы понять, что трое из них — медицинские работники, но четвертый…

Вот дерьмо.

Четвертый — Теодор.

— Вы можете назвать мне свое имя?

Начинается…

Я расстроен, но я знаю правила. Если я не отвечу, они просто продержат меня здесь дольше.

— Джеймс Холден.

— Дата рождения?

— Третьего апреля 1984 года.

— Ух ты, с Днем рождения!

Отвали нахер.

— Неужели?

— Кто премьер-министр?

— Дэвид Кэмерон.

— Какой сейчас год?

— 2015.

Я почти забываю, что Теодор здесь, пока он не делает шаг ко мне.

— Уберите его отсюда, — говорю я, слишком недовольный собой, чтобы смотреть на него.

— Вам понадобится кто-нибудь, чтобы проводить вас домой, как только вы пройдете экспертизу, — сообщает мне доктор.

— Экспертизу чего? — спрашивает Теодор тихим, робким голосом.

— Я сказал, что хочу, чтобы он убрался отсюда! — требую я. Я не хочу, чтобы он видел меня таким. К утру понедельника об этом узнает весь «Холден-Хаус». — Позвоните моему брату. Его номер есть в моем телефоне.

— Простите, сэр, мы не нашли у вас телефона, когда привезли.

Черт. Я слышу женский голос, говорящий Теодору, что он должен уйти, но поднимаю руку.

— Подождите. Теодор, дай мне свой мобильный.

Теперь я ясно вижу его, но отказываюсь смотреть ему в глаза. Он подходит так близко, как считает нужным, оставляя щедрое пространство между нами, и протягивает мне свой телефон. Я набираю номер Макса и возвращаю его обратно.

— Позвони ему, — говорю я, — а потом уходи, — мой тон резок. Мне стыдно, и я хочу, чтобы он ушел.

Я не смотрю, как он уходит. Не могу. Не думаю, что когда-нибудь смогу снова на него смотреть. Вместо этого я закрываю глаза и продолжаю отвечать на все более бессмысленные вопросы, ожидая оценки своей психики.

Глава 5

Тео

Мой пульс стучит в ушах. Я стою на улице, рядом со стоянкой машин скорой помощи и нажимаю «вызов». Не знаю, что я должен сказать ему, потому что я не понимаю, что происходит. Я тысячу раз видел пьяных людей, но Джеймс был не просто пьян, он был... черт, я даже не знаю, каким он был.

— Алло? — отвечает мужской голос, и я делаю глубокий вдох.

Вот дерьмо. Я не знаю его имени.

— Эмм, здравствуйте. Вы брат Джеймса Холдена?

— Да. Где он? — он спрашивает торопливо, в панике, как будто знает, что что-то случилось.

— Он в отделении скорой помощи. Я… я не совсем понимаю, что случилось. Думаю, он что-то принял.

— С ним все в порядке?

— Ох, да, извините. Сейчас он вроде как в порядке. С ним доктор. Он упал и ударился головой. Запястье тоже распухло, так что его скоро отправят на рентген.

— Черт, — бормочет он. — Я смогу добраться только через несколько часов. Я в Глазго, но уже направляюсь к своей машине.

— Хорошо, — говорю я, нервы заставляют слова дрожать на моих губах. Я не так давно знаю Джеймса, но я знаю, что он не из терпеливых, и боюсь ему сообщить эту новость.

— Они дали ему успокоительное?

Почему он спрашивает об этом? Я опешил от того, насколько он не удивлен этой ситуацией.

— Да. По крайней мере, я так думаю. Они вкололи ему что-то в машине скорой помощи. Он был, эммм… немного возбужден.

— Вы останетесь с ним?

— Хмм…

— Полагаю, вы один из его друзей, с которыми он отмечал свой день рождения?

Я понятия не имел, что у него день рождения, пока он не назвал доктору дату своего рождения. Печаль за него сдавила грудь. Никто не должен проводить свой день рождения в одиночестве. Где же его друзья? Его семья? В Джеймсе Холдене гораздо больше, чем он показывает, и я хочу копнуть глубже, так же сильно, как хочу убежать.

— Вообще-то, он просто мой босс. Я не очень хорошо его знаю, — я никогда не хотел его знать. И до сих пор не хочу. Только теперь уже по другим причинам. Сейчас это потому, что я боюсь того, что найду в нем.

— Понимаю, — говорит он и удрученно вздыхает в трубку.

— Но я могу подождать, пока вы не приедете, — предлагаю я, сразу задаваясь вопросом, какого черта я это сказал. Джеймс не хочет, чтобы я был здесь, и, честно говоря, я тоже не думаю, что хочу остаться.

— Буду вам очень признателен. Спасибо. Я выезжаю прямо сейчас.

Сказав ему, в какой больнице Джеймс, мы прощаемся, и я смотрю на свой телефон. Есть несколько сообщений от Эда, желающего узнать, что происходит. Я не уверен, что должен говорить ему, даже если бы что-то знал, поэтому игнорирую это и прячу телефон обратно в карман.

Я возвращаюсь в больницу и направляюсь к секции Джеймса. Я на несколько минут зависаю перед занавеской, надеясь, что мимо пройдет медсестра и я передам ей сообщение его брата. Но все они выглядят очень занятыми, и я не хочу отвлекать их. Проглотив комок в горле, я сдаюсь и отодвигаю занавеску, мысленно готовясь к гневу Джеймса.

Я ожидаю, что он начнет кричать, но, когда его взгляд встречается с моим, он просто отворачивается, уставившись в стену. Рукава его рубашки закатаны до локтей, и я впервые вижу во всех деталях его татуировки. Одно предплечье до запястья украшено японской живописью, но другое чистое. Интересно, его татуировка уходит в полный «рукав»? Тяжесть опускается на мою грудь, когда я понимаю, что, возможно, никогда об этом не узнаю.

— Твой брат уже в пути, — бормочу я, глядя в пол. — Но он же в Глазго и...

— Какого черта он делает в Шотландии? Я только сегодня утром видел его.

Я не знаю ответа, поэтому просто пожимаю плечами.

— Ну, я его и не жду. Я вызову такси, когда меня отпустят.

— Ты не должен быть сейчас один.

— Не прикидывайся, будто знаешь, что мне нужно, — выплевывает он.

Я отступаю на шаг.

— Доктор сказал, что у тебя может быть сотрясение мозга, вот и все.

— Он не должен был тебе ничего говорить без моего разрешения.

— Он ничего не говорил. Нет, я... я подслушал.

Я не знаю, почему я терплю его дерьмо. Он прав. Я не знаю, что ему нужно. Я не должен быть здесь. Я ничего не должен ни ему, ни его брату.

— Я поеду с тобой на такси, — опять же, я не знаю, почему я это сказал. Я и не собирался. Слова продолжают просто падать из моего рта без предупреждения или предварительного осмысления. Как тогда, когда я согласился поехать с ним в машине скорой помощи. Я должен был уйти тогда.

— Я обещал твоему брату, что останусь с тобой, — это оправдание, но не причина. Не понимаю, зачем я это делаю. Именно сейчас я ничего не понимаю.

Джеймс вздыхает, выглядя побежденным.

— Доставь себе удовольствие, — он меня удивляет. Он никогда не казался мне человеком, который кому-то уступает. — Но ты можешь подождать снаружи.

Я слабо киваю, хотя он и не смотрит на меня, и иду в зал ожидания. Я останавливаюсь у кабинета приемного покоя и заглядываю в открытую дверь. Внутри сидит санитар, что-то щелкает в своем компьютере, и я стучу в дверь, чтобы привлечь к себе внимание. Я говорю ему, кто я и с кем, и спрашиваю, даст ли он мне знать, когда Джеймса отпустят. Он соглашается, и я ухожу, чтобы найти себе место.

Ночь выдалась напряженная, свободных кресел нет, поэтому я расхаживаю взад-вперед. Я просто рад, что нас не привезли в больницу моего брата. Не думаю, будь я проклят, что смог бы ему объяснить, что произошло, особенно когда я сам не знаю.

Я вспоминаю свои прошлые отношения, но не уверен, что могу даже классифицировать их как таковые. Ни одни из них не длились больше нескольких недель, и я всегда думал, что это потому, что у меня с этими людьми не было ничего общего, у нас и с Джеймсом определенно нет ничего общего, но я не могу перестать думать о нем. Вы слышите про таких людей, их еще называют родственными душами, у которых случается моментальная связь и они совпадают во всех смыслах. Вы видите это в фильмах, читаете об этом в книгах, но все это вымысел, фантазия. В реальной жизни такого не бывает. Так ли это?

Три с половиной часа жду новостей. Я стараюсь держать себя в тонусе, выпивая огромное количество кофе из автомата. На вкус он хуже, чем дешевое дерьмо у меня дома, но он не дает мне уснуть.

Через несколько минут после того, как Джеймсу сказали, что его отпускают, он выходит из двойных дверей, ведущих в отделение скорой помощи. Он бросает на меня короткий взгляд, а затем, уставившись себе под ноги, направляется к выходу. Я бегу легкой трусцой, чтобы догнать его, и спрашиваю, готов ли он вызвать такси.

— Медсестра уже сделала это, — говорит он едва слышным шепотом.

Когда мы выходим на улицу, машина уже ждет нас. Я рад, потому что сейчас середина ночи и мои руки мгновенно замерзают. Джеймс садится на заднее сиденье, и я обхожу машину и сажусь рядом с ним.

      — Спиннингфилдс, — говорит Джеймс водителю.

Круто. Моя годовая зарплата, вероятно, покроет только месячную аренду в одной из этих квартир.

— Как ты себя чувствуешь? — спрашиваю я тихим, дрожащим голосом.

— Отлично.

Я медленно киваю и оставляю все как есть. Очевидно, он не хочет, чтобы я с ним разговаривал, поэтому всю оставшуюся дорогу молчу. Когда мы подъезжаем к его дому, Джеймс похлопывает себя по карманам и вздыхает. Я уже знаю, что у него нет бумажника. Парамедики не нашли при нем ничего, что позволило бы официально опознать его.

— У меня есть, — говорю я, вытаскивая двадцатку из своего бумажника и протягивая ее водителю.

Джеймс уже вышел из машины и идет впереди. Не думаю, что он этого ожидает, но я все равно иду за ним. Я просто хочу убедиться, что он нормально доберется до своей квартиры и тогда я уйду.

— Мне не нужна нянька, — говорит он, набирая код, открывающий центральные двери. Он проходит сквозь них, и я зависаю снаружи.

— Ты идешь или нет?

— Эммм... — я забегаю внутрь, потому что двери вот-вот закроются, не давая мне достаточно времени, чтобы принять решение.

Я так запутался. На одном дыхании он велел мне уйти, на следующем спрашивает, останусь ли я. Я сейчас в здании, так что могу следовать за ним. Во всяком случае, так я себе говорю. Засунув руки в карманы, я опускаю голову, пока мы едем в лифте, и мой взгляд блуждает по ноге Джеймса, которая непрерывно постукивает по полу.

Когда мы добираемся до верхнего этажа, он выходит, и я следом. Он вынимает ключи из кармана, ухитряясь не выпустить их из руки, позвякивает ими, пока не находит нужный. Я замечаю, что здесь только одна дверь. Неужели он занимает весь верхний этаж? Сколько денег на самом деле стоит такая квартира? Чертовски много, — решаю я, когда переступаю порог его дома. Я вхожу в одно огромное жилое пространство открытой планировки. Все стены выкрашены в ослепительно белый цвет, за исключением одной, которая выложена кирпичом. Это очень современно — модульные диваны, блестящая кухня и телевизор больше, чем моя спальня, установленный на стене.

— У тебя есть балкон? — это звучит как вопрос, когда я иду через большую комнату.

      Дальняя стена состоит из окон от пола до потолка, на центральной панели расположены французские двери, которые открываются на балкон с видом на город. Манчестер отсюда выглядит довольно сногсшибательно. Под темным небом — это море огней и красивых зданий. Днем такого не увидишь. Когда вы торопитесь, пытаясь добраться из пункта A в пункт B, все, что вы замечаете, — это толпы людей, замусоренные тротуары и интенсивное движение.

— Тебе не обязательно оставаться, — говорит Джеймс. Он присоединяется ко мне у окна, вставая рядом, и я смотрю на его отражение в стекле.

— Ты хочешь, чтобы я ушел?

— Мне все равно, — отвечает он, пожимая плечами, но я ему не верю. Не знаю почему. Возможно, дело было в необычной хрипотце в его голосе. Может потому, что он еще не приказал мне уйти. Может быть, все дело в том, как он стоит, с опущенными плечами и поникшей головой. Или, может быть... может быть, это потому, что я еще не хочу уходить.

— У тебя есть что-нибудь выпить? — спрашиваю я, уточняя сразу после этого. — Я имею в виду напитки.

— В холодильнике есть несколько банок Кока-Колы.

В большой U-образной кухне достаю из холодильника две банки. Я также замечаю ассортимент фирменных продуктов Sainsbury (прим. вторая по величине сеть супермаркетов в Великобритании) и издаю короткий, тихий смех. Конечно, мистер денежный мешок делает покупки в магазинах в Sainsbury. Обернувшись, я замечаю, что Джеймс исчез. Я хмурюсь и вдруг чувствую себя очень странно, стоя в одиночестве в роскошном пентхаусе моего босса. Чувствуя неловкость, я подхожу к белоснежному дивану и сажусь, ставя банки на стеклянный столик перед собой. Я смотрю вокруг и вижу, как все обезличено. Нет никаких намеков на то, кто такой Джеймс Холден. Ничего личного. Никаких фотографий, книг, DVD-дисков. Это разочаровывает меня.

Он вернется? Его нет на балконе, и все двери в коридоре закрыты. На мгновение я задумываюсь о том, чтобы поискать его, но у меня внутри все сжимается. Ждать здесь бесконечно глупо, поэтому я решаю дать ему десять минут, чтобы он появился, а потом уйду.

Я уже собираюсь встать и уйти, когда слышу приближающиеся шаги. Я поворачиваю голову и вижу Джеймса, идущего ко мне. Он выглядит как будто только что принял душ, его волосы влажные, и одет более небрежно, чем я когда-либо видел его раньше — в спортивных штанах и белой майке. Тонкий материал обтягивает его мышцы, и я впервые замечаю, в какой он великолепной форме. Я стараюсь не напрягаться, но мой чертов член не слушается меня.

Он садится рядом со мной, и мой взгляд не отрывается от его рельефных рук. Японская живопись простирается прямо до плеча, и вишневые цветы обвивают его бицепс. Верхняя часть другой руки тоже покрыта рисунками, с каким-то горным пейзажем, ветвями и летящими листьями. Он потрясающий.

      Пытаясь успокоить свой увеличивающийся член, я отвожу взгляд и потягиваю Кока-Колу. Я не вижу его, мы не разговариваем, но я всем телом чувствую его присутствие.

— Как твое запястье? — я знаю, что оно не сломано, потому что на нем нет гипса, но я не могу придумать, что еще сказать.

Он поднимает руку и вращает кистью.

— Просто немного распухло.

Я киваю, но он не видит, потому что смотрит на кофейный столик.

— А твоя голова?

— Пара швов, — пожимает он плечами.

Я вздыхаю с чувством, которое даже не могу определить.

— Что случилось, Джеймс?

Он поворачивается и смотрит на меня сузившимися глазами, его взгляд отяжелел.

— Ты впервые произнес мое имя.

В самом деле? От его пристального взгляда у меня перехватывает дыхание, и я не могу отвести взгляд.

После мгновения, которое кажется вечностью, он снова отворачивается.

— Я был пьян, — говорит он.

— Где были твои друзья?

Он усмехается, как будто я сказал что-то смешное, но уверен, что помню, как его брат говорил, что он праздновал свой день рождения с друзьями.

— У меня нет друзей.

— Разве это не... — я замолкаю, подыскивая подходящее слово. Грустно, скучно... — одиноко?

— Я предпочитаю быть один. Так будет лучше.

Он всегда такой загадочный, сбивающий с толку. Интересно, делает ли он это нарочно, хочет ли, чтобы я продолжил расспрашивать, или это его способ сказать мне, чтобы я не лез не в свое дело.

— Мне кажется, я сойду с ума, если буду все время один. Я бы пропал без Тесс.

— Это та девушка, с которой я видел тебя в Деревне?

— Да. Она моя лучшая подруга.

— Какой ты стереотипный, — говорит он самым легким тоном, который я слышал от него за всю ночь.

— Не совсем так. Мы же не просиживаем всю ночь, обсуждая моду и задницы парней... не тогда, когда она больше интересуется футболом и девушками.

— Ты не любишь футбол?

— Мне нравятся парни в трусах. На этом мой интерес заканчивается.

Джеймс слегка улыбается, и в его глазах мелькает огонек, который заставляет меня думать, что это искренне.

— Итак, что ты любишь делать, когда остаешься один?

— Слушаю музыку, пишу, читаю, зависаю на Netflix, — говорю первое, что приходит в голову.

— Какие книги тебе нравятся?

Супер. Похоже, у нас настоящий нормальный диалог. Не просто обмен инсинуациями и оскорблениями.

— Разное. Все подряд. У меня есть мои любимые авторы — Андреа Мур, Джей Ди Симмонс, Пол Маклин, но мне также нравится читать неизвестных авторов.

— Тебе нравится Джей Ди Симмонс?

— О да, конечно. Я прочитал все его книги. Должен сказать, когда я отдавал тебе договор с ним, у меня было немного времени. Может быть, я столкнусь с ним однажды, когда он придет в издательство, — не то чтобы я знал, кто он такой. Я слежу в интернете за всеми своими любимыми авторами, но, если у Джей Ди Симмонса и есть какие-либо аккаунты в социальных сетях, я еще не смог их найти. Думаю, они ему не нужны. Самореклама не нужна, когда одного имени достаточно, чтобы попасть в списки бестселлеров.

— Он никогда не приходит в издательство, — говорит Джеймс, заставляя меня сдуться от разочарования.

— Но, полагаю, вы с ним встречались?

— Да, — самодовольная улыбка кривит его губы, и я подозреваю, что он пытается заставить меня ревновать.

У него это получается.

— Ну, если тебе когда-нибудь на следующей встрече понадобится помощник, может, ты мне свистнешь, — черт, от одной мысли об этом у меня кружится голова. Мои любимые писатели для меня как члены королевской семьи. Рок-звезды. Хотя я знаю, что это вряд ли произойдет, мысль о встрече с одним из моих кумиров была одной из многих движущих сил моего заявления в «Холден-Хаус».

— Я буду иметь в виду, — отвечает он, но что-то в выражении его лица заставляет меня думать, что он просто успокаивает меня. — Так почему же маркетинг? С твоей страстью к чтению, я думаю, тебе бы лучше подошла презентация книг.

— Это была единственная открытая вакансия.

Едва заметная улыбка дразнит его губы.

— Наверное, мне следовало это знать.

— А как насчет тебя? Чем ты любишь заниматься?

Я не жду от него ответа. Во всяком случае, не честного. Он всегда так осторожен, чтобы не раскрывать слишком много о себе. Иногда мне кажется, что никто не знает, кто такой на самом деле Джеймс Холден.

— Я тоже читаю. Работаю. Бегаю. Как можно чаще окружаю себя музыкой.

Это не меняющие жизнь откровения, но они подлинные, интригующие. Странно, но я на чуть-чуть чувствую себя ближе к нему. Впервые я признаюсь себе, что не испытываю к нему ненависти. Никогда не испытывал. Если на то пошло, я ненавидел себя за то, что так легко поддался ему при первой нашей встрече. Правильно это или нет, но мне стыдно за то, как я вел себя в тот вечер, но я не могу винить Джеймса, как бы мне этого ни хотелось. Он ни к чему меня не принуждал. Он даже не поощрял меня. В этом не было необходимости. Я хотел этого. Хотел его. И сейчас, когда я сижу здесь, делая неглубокие вдохи, каждый раз, когда смотрю на него, у меня мурашки по коже.

— Судя по плейлисту в твоей машине, у тебя очень эклектичный вкус.

Его улыбка становится чуть шире. Это завораживает. Он должен делать это чаще.

— Мне нравятся разные песни по разным причинам, под каждое настроение определенные композиции.

Я хочу более подробную информацию, но не уверен надо ли мне это. Я не знаю его, не настоящего его, но у меня есть крошечный проблеск надежды, что, возможно, я начинаю немного узнавать какой он. Не понимаю, почему я делаю следующий шаг. К этому чувству я начинаю привыкать. Может быть, это потому, что он выглядит таким потерянным, таким одиноким, таким нуждающимся в ком-то, кто мог бы прикоснуться к нему, соединиться с ним. Может, потому, что он вроде рядом, но я не чувствую его близко. Возможно это потому, что я едва могу дышать из-за желания почувствовать его кожу на своей, чтобы поглотить часть скрытой боли, которая преследует его красивое лицо.

Или, может быть, это просто потому, что я так хочу.

Я начинаю с того, что осторожно кладу ладонь ему на бедро, медленно, осторожно, поглаживая его вверх и вниз. Он смотрит вниз на мое прикосновение, его тело застыло, а выражение лица как-то изменилось. Я осторожно двигаю рукой вверх, скользя подушечками пальцев чуть ниже края его майки, задевая его напряженный живот.

Неожиданно он хватает меня за запястье, парализуя. Я задаюсь вопросом, не зашел ли я слишком далеко, но он опускает мою руку ниже и прижимает ее к своему твердому члену. Я обхватываю его через ткань, и он со стоном выгибает спину упираясь в спинку дивана. Чувствуя себя смелым, я придвигаюсь ближе и наклоняюсь над ним, нависая своими губами всего в нескольких дюймах от его.

Я смотрю ему прямо в глаза, изучая их, пытаясь понять, кто он такой. Я вижу смущение, похоть, может быть, даже страх, а потом он закрывает их и прижимается губами к моим. Он проводит языком между моих губ, его щетина царапает мое лицо, и в одно мгновение все следы деликатности исчезают. Я снова с парнем, которого встретил той ночью в туалете, сейчас, когда он хватает меня за плечи и толкает ниже, прерывая наш поцелуй.

Мой рот наполняется слюной, когда он оттягивает резинку и его торчащий ствол выпрыгивает, умоляя о внимании, когда он спускает штаны вниз по ногам.

— Ух ты, — слова вылетают у меня изо рта, когда я вижу его сильные, атлетические ноги, кожу, покрывающую его мышцы, украшенную более изысканными рисунками. Я не вижу ни дюйма чистой кожи, когда сканирую их вверх и вниз. Его татуировки яркие, завораживающие. Каждая из них содержит определенные цвета и глубокие оттенки.

— Они... — великолепные, красивые, завораживающие... — Потрясающие.

Я смотрю на него, а он смотрит на меня, с любопытством изучая мое лицо. Не сводя с него глаз, я соскальзываю с дивана и опускаюсь на колени. Я лениво гадаю, сколько еще мужчин в таком положении было здесь, но отбрасываю эту мысль. Единственное, что меня волнует, это то, что я здесь, прямо сейчас, мой рот так близко к его подрагивающей плоти, что я уже чувствую его вкус.

Обхватив пальцами его толстый ствол, я осторожно опускаю их вниз к основанию, открывая крайнюю плоть, и обвожу языком вокруг его головки. У него на кончике милая маленькая родинка. Я целую ее, а потом втягиваю в рот всю его длину.

— Черт, как хорошо, — стонет он, и в моей груди плещется удовлетворение.

Я целую и облизываю вверх и вниз его член, заканчивая каждый раз дразнящей точкой, обводя языком его влажный кончик. Каждый вздох, каждый стон, срывающийся с его губ, заставляет меня чувствовать себя всемогущим. Теряя терпение, он хватает меня за волосы и направляет мою голову, пока у меня не остается выбора, кроме как заглотить его до самого горла.

      Теперь он все контролирует. Он задает скорость, с которой я снова и снова беру его в рот и вынимаю. Он слишком толстый, слишком большой, я давлюсь, но не останавливаюсь. Мой рот обрушивается на него с такой силой, что мне нужно поддержать себя, и я кладу руки на его обнаженные бедра.

— Вот так, — практически рычит он. — Соси его, Теодор. Соси сильнее.

Кажется, прошло несколько часов и Джеймс поднимает мою голову, глядя прямо в мои глаза. У меня болит челюсть. Я задыхаюсь. Я скучаю по вкусу его солоноватой спермы на моем языке. Он манит меня пальцем, и я немедленно поднимаюсь к нему, отчаянно желая снова попробовать на вкус его губы. Его штаны все еще болтаются на лодыжках, и когда я забираюсь на диван, он отбрасывает их.

— Ты чертовски хорош в этом, — шепчет он мне в губы и спускается поцелуями к шее, тем временем расстегивая пуговицы на моей рубашке.

Моя голова откидывается назад, и я закрываю глаза, сосредотачиваясь на каждом прикосновении, на каждом движении его теплого языка по моей шее. Мое сердце бешено колотится в груди, дыхание сбивается, когда его рука проскальзывает за пояс и касается моего члена.

— О Господи…

— Это нужно снять, — говорит он, целуя мою грудь.

Я поднимаю с дивана свою задницу и стягиваю вниз джинсы и боксеры, бросая их на пол. Он обеими руками закатывает мою расстегнутую рубашку на плечи, и я пожимаю плечами, помогая ему снять ее, и снова прижимаюсь губами к его губам. Его правая рука опускается и обхватывает мой ствол, сжимая и расслабляя пальцы, когда он грубо двигает по нему вверх-вниз.

Его поцелуй настойчивый, отчаянный, я начинаю задыхаться из-за сильного возбуждения, разрывающего мою плоть, поэтому я отстраняюсь. Целую его в шею, впиваясь пальцами в его широкую спину. Я голый, но Джеймс все еще в майке. Я хочу, мне необходимо почувствовать его кожу на своей, поэтому я сжимаю край майки и начинаю тянуть вверх.

Он останавливает меня, отпуская мой ноющий член, и хватает обе мои руки.

— Наклонись над диваном, — говорит он твердым, требовательным тоном.

Я без колебаний выполняю его просьбу. Со мной такое впервые. Я встаю лицом к спинке дивана и для поддержки упираюсь в нее руками.

Он наклоняется ко мне сзади и целует в затылок.

— Не двигайся, — приказывает он, и я, конечно же, не двигаюсь.

Я смотрю ему вслед, пока он идет через комнату и, прежде чем он исчезает за одной из дверей, восхищаюсь, как с каждым шагом двигается его великолепная задница. Через несколько секунд он возвращается с флаконом смазки, и когда мой взгляд падает на его впечатляющую эрекцию, я замечаю надетый презерватив. Подходя ближе, он несколько раз проводит рукой по члену, и я не могу дождаться, чтобы почувствовать, как он растягивает меня. Он встает у меня за спиной, и я с трудом сглатываю, когда слышу, как он выдавливает смазку из флакона.

— Шире, — говорит он, просовывая одну руку мне между ног.

Моя реакция автоматическая. Я раздвигаю ноги и выгибаю спину, полностью открываясь ему. Он пальцами размазывает холодную смазку по расселине между моими ягодицами, заставляя меня задыхаться, а затем массирует мой вход, прежде чем погрузить внутрь два пальца.

— Твою мать, — стону я, и мои бедра сами собой толкаются в его руку.

— Так туго, — шепчет он, прижимаясь грудью к моей спине и утыкаясь носом в мою шею. — Кто-нибудь был здесь после меня?

— Н-нет, — запинаюсь, когда он грубо трахает меня своими умелыми пальцами.

— Хороший ответ, — шепчет мне в ухо, вытаскивая пальцы из моего тела.

Я оседаю, задыхаясь и уже оплакивая потерю его в своей заднице. Я не долго по нему скучаю. Через несколько секунд он входит в меня, сначала медленно, и из его горла вырывается хриплый вздох.

— О да, — выдыхает он, полностью входя и попадая в место, которое заставляет меня кричать.

Он не дает мне много времени, чтобы привыкнуть к вторжению, и его глубокие, мощные толчки обжигают самым восхитительным образом.

— Черт, не останавливайся, — говорю я. — Даже не вздумай останавливаться.

Он тяжело дышит и хрипит с каждым движением бедер.

— Тебе это нравится, да? Тебе нравится, когда я надираю твою тугую задницу?

— Д-да. Ох, твою мать, да.

— Возьми свой член, Теодор. Подрочи для меня.

От того, как он произносит мое имя, резонирует все тело. Я даже не могу понять почему, но он полностью контролирует меня и, я не только позволяю это, мне чертовски это нравится.

Убрав одну руку со спинки дивана, я тянусь к своему члену, крепко сжимая его у основания. Я едва прикоснулся к нему, но уже чувствую внизу позвоночника давление надвигающегося оргазма. Когда мой кулак дергает истекающую плоть, тяжелые яйца Джеймса шлепают по моей заднице, когда он вбивается в меня. Он использует столько силы, что моя рука начинает дрожать, пытаясь удержать меня.

— Я держу тебя, — говорит он, хватая меня за бедра и удерживая на месте.

Три маленьких слова, и все же их достаточно, чтобы заставить мой член пульсировать в моей руке и брызги горячей спермы выплескиваются на мои пальцы.

— Вот дерьмо, — шиплю я. — Черт, Джеймс...

Он продолжает вколачиваться в меня, не давая мне ни секунды отдышаться.

— Господи, как же мне нравится, как ты произносишь мое имя, когда кончаешь.

Я закусываю нижнюю губу и продолжаю двигать кулаком по своему стволу. Я знаю, что это скоро закончится, это слышно по хриплому стону, вырвавшемуся из горла Джеймса, но я не хочу этого. Хотел бы я навсегда остаться здесь в этом моменте, наслаждаясь ощущением его члена, атакующего мою дырочку.

— Я сейчас кончу, Теодор, — хрипит он. Я не думал, что это возможно, но он входит в меня еще быстрее, глубже, сильнее.

И, черт возьми, он это делает. Он врезается в меня в последний раз и падает на мою спину. Я чувствую своей кожей его влажную майку, и в этот момент моя рука подгибается, и, теряя опору, мы падаем вперед.

Его горячее дыхание обволакивает мой затылок, и я поднимаю голову, чтобы посмотреть ему в лицо, протягиваю руку и поглаживаю пальцами его лицо.

— И у тебя это хорошо получается, — улыбаюсь я.

Он отвечает мне улыбкой, только взгляд у него напряженный. Он быстро выходит из меня, а затем, не оглядываясь, направляется, как я предполагаю, в ванную комнату.

Я встаю, чувствуя себя несколько опустошенным тем, что он ушел, не сказав ни слова, хотя он всего лишь в гребаной ванной. Насколько это выглядит жалким?

— Черт, — бормочу я себе под нос, заметив, что на диван упала пронырливая капля спермы. Плюнув на чистую руку, я пытаюсь стереть ее, но в итоге получается только хуже, поэтому я накрываю пятно подушкой и надеюсь, что пока я не уйду, он не заметит.

— Все в твоем распоряжении, если хочешь помыться, — говорит Джеймс, возвращаясь в комнату. Его голос прерывается, и я не могу удержаться, чтобы не скривить лицо в хмурой гримасе.

— Спасибо, — говорю я, и в моем голосе слышится неловкость.

Гребаная версия Джеймса Холдена вернулась; высокомерная сторона мудака, которая заставляет меня хотеть ненавидеть его. Но я не могу, черт возьми. Опять же, я больше злюсь на себя, чем на него. Глупо было полагать, что у нас с ним установилась какая-то связь.

Подобрав с пола свою одежду, я молча иду в ванную, по пути проклиная себя. Иисус. Его ванная комната достаточно большая, чтобы само по себе быть квартирой. В центре гордо стоит большая овальная ванна с хромированными ножками, настолько просторная, что в ней свободно могут поместиться три человека. Есть отдельно стоящая душевая кабинка, зеркальные шкафы и один из тех причудливых туалетов, которые встраиваются в стену.

Мне нужно принять душ, но я так устал, запутался и просто хочу пойти домой, поэтому, вместо этого, умываюсь у раковины. Вымыв руки и ополоснув лицо, быстро одеваюсь и, увидев свое отражение в зеркале, раздраженно фыркаю. Меня начинает тошнить от этой ноющей задницы. Говори с ним или не говори, но, твою ж мать, перестань бубнить об этом.

Вернувшись в гостиную, я замечаю на балконе Джеймса, он курит сигарету и смотрит на реку Ирвелл. Несколько секунд я наблюдаю за ним издалека, пытаясь решить, стоит ли мне попрощаться или просто уйти. Я хочу уйти, но это не то, что происходит на самом деле. Учитывая, что в последнее время мое тело, кажется, намерено не слушается моего разума, я начинаю задаваться вопросом, должен ли я начать говорить себе, что он мне действительно нравится. Может тогда у меня получится уйти.

Засунув руки в карманы, я подхожу к нему сзади.

— Мне пора, — говорю я.

Он даже не потрудился повернуться.

— Конечно.

— Ничего, если я оставлю тебя одного? — не знаю, почему я спрашиваю. Я отказываюсь верить, потому, что мне не все равно. — Твой брат будет здесь с минуты на минуту.

— Я уже взрослый мальчик. Со мной все будет в порядке.

Я киваю, хотя он и не видит меня, выдыхая клубы дыма в черное небо.

— Окей. Тогда увидимся на работе.

— Да.

Я поворачиваюсь, чтобы уйти, на сердце тяжело от его отказа. Я едва успеваю выйти с балкона, как слышу его голос.

— Теодор.

Я оборачиваюсь на голос. Он все еще стоит ко мне спиной, но я все равно смотрю на него.

— Да?

— Спасибо тебе, — в этих двух словах было больше искренности, чем в тех, что он когда-либо произносил. Его голос грубый, честный и полный печали.

Что причиняет тебе боль, Джеймс?

— Не за что, — а потом я ухожу, мои мысли и эмоции снова в смятении.

Я не знаю, что чувствую к Джеймсу Холдену, или почему я вообще что-то чувствую. Но это происходит, и, похоже, я бессилен остановить это, так что, возможно, я должен прекратить пытаться.

Когда я возвращаюсь домой, Тесс ждет меня. Я бросаю ключи на кухонный стол и вздыхаю.

— Ждала меня? — я давно не смотрел на время, но знаю, что утро не за горами.

— Ну конечно же. Я звонила тебе раз тридцать. Где ты был? С ним все в порядке?

Тесс и Эд были со мной в Деревне, когда я заметил, что Джеймс ведет себя странно. Эду показалось забавным, что наш обычно официозный и высокомерный босс танцует на подиуме, а Тесс это совершенно не интересовало. Она решила, что я должен оставить его в покое. Но я не мог. Что-то было не так, хотя даже сейчас я не могу объяснить, что именно.

Я познакомился с сильным, самоуверенным ублюдком, каким его видят все остальные, но я также видел проблески человека за маской, которую он носит; мужчину, который любит петь, подшучивать надо мной, болтать о всякой ерунде. Парня, у которого такая ослепительная улыбка, что начинает светиться все его лицо. Но на подиуме был совсем другой человек. Это была совершенно новая его сторона, которую я раньше не видел. Он был не просто пьян. Он был как будто... под кайфом.

Меня удивило, что он так себя ведет, но на тот момент меня это не слишком беспокоило. Это сработало только тогда, когда я последовал за ним на улицу. Я пошел за ним, потому что, как всегда, у меня не было выбора. Меня тянуло к Джеймсу с тех пор, как я впервые его увидел, по совершенно неизвестным мне причинам. Я не уверен, что когда-нибудь пойму это, и я устал пытаться.

Когда он вскарабкался на парапет, мне показалось, что мое сердце подскочило к горлу и душит меня. Это не так уж и страшно прыгнуть в канал Рочдейл, но в таком неадекватном состоянии он мог удариться головой или не мог плавать, или не знал бы, как выбраться... все варианты сценариев пронеслись в моей голове. Люди оборачивались, некоторые просто смотрели, некоторые смеялись. Я не знал, сошел ли он с ума, все, что я понимал, это то, что он не слышит меня и мне нужно было его успокоить. Поэтому я схватил его и потянул, в результате чего мы оба рухнули на землю.

В отличие от Джеймса, я был трезв и имел достаточно разумных мыслей, чтобы подстраховать себя руками во время падения. Он, однако, не сопротивлялся и безжизненно обмяк, позволяя своей голове принять на себя основную тяжесть удара. Он не упал с большой высоты, но, тем не менее, ему повезло, что он отделался всего лишь парой швов.

— С ним все в порядке, — говорю я, стягивая рубашку. Я грязный, измученный и планирую раздеться до трусов и заползти в постель. — Несколько швов, вот и все.

— Что за идиот. Он, скорее всего, принял какое-то супернекачественное дерьмо, — говорит Тесс, качая головой.

— Он сказал, что нет.

— И ты ему поверил? — она поднимает бровь, явно скептически.

Я могу всего лишь пожать плечами. Меня не было с ним, когда он говорил с доктором, и, естественно, они ничего мне не сказали, потому что я не родственник. На самом деле даже не друг. Не знаю, кто я для него. Мне нравится думать, что я больше, чем сотрудник, но кто, черт возьми, знает.

— Так все это время вы были в больнице?

Я подумываю солгать, но понимаю, что это бессмысленно. Только не Тесс. Она слишком хорошо меня знает.

— Его отпустили несколько часов назад. Я поехал с ним. Хотел убедиться, что он нормально добрался до дома.

Ее глаза сужаются, и она медленно наклоняет голову, изучая выражение моего лица.

— Ты опять с ним трахался, да?

Я открываю рот, чтобы возразить, но какой в этом смысл?

— Да, — вздыхаю я и опускаю голову, глядя на свою ногу, рисующую невидимые круги на полу.

— Черт побери, Тео, — ворчит она. — Даже если бы он не был твоим боссом, тебе не стоит связываться с каким-то ушибленным на всю голову.

— Он не сумасшедший. Господи, Тесс.

— О, прошу прощение. Я забыла, что ты его лучший друг.

— Не будь такой.

— А чего ты ожидал? Ты ничего о нем не знаешь, с тех пор как его встретил, ты бродишь с таким выражением, как будто кто-то убил твоего щенка, и все же ты, мне так кажется, не можешь сопротивляться, отбрасывая свои принципы каждый раз, когда он смотрит на тебя!

— Это случилось только дважды, — возражаю я, как будто от этого станет легче.

— Да, и посмотри, что случилось после первого раза. С тех пор ты стал плаксивой сукой.

Я хочу поспорить, но не могу, потому что она права.

— Тогда я его не знал.

— Ты и сейчас его не знаешь.

— Знаю. Вроде. Он не плохой парень. Напыщенный и высокомерный, да, но он... я не знаю, что еще.

— Еще?

— Он поблагодарил меня.

— За то, что занимался с ним сексом? — Тесс морщит нос.

— Нет! За... — я понимаю, что на самом деле не знаю за что. — Наверное, за то, что помог ему.

— Прости, — говорит Тесс мягче, поглаживая мою руку. — Я веду себя как дура. Просто... будь осторожен, хорошо? Я не хочу, чтобы тебе было больно.

— Сейчас единственное, что я чувствую — это усталость, — я иду в спальню. — Ты идешь?

— Только если я смогу спать слева. У тебя справа торчит пружина. Клянусь, на прошлой неделе она чуть не вырвала один из моих яичников.

Очень драматично?

— Все. Я бы сейчас смог заснуть и на бельевой веревке.

Не прошло и пяти секунд, как я уже лежу в постели. Еще пять секунд, и я впадаю в кому.

* * *

Добравшись в понедельник утром до офиса, я иду к Эду, который болтает со Стейси и Кэти из отдела дизайна.

— Я же говорила, что он странный, — говорит Кэти.

Эд поприветствовал меня кивком, прежде чем вернуться к разговору.

— Он выставил себя на посмешище. Держу пари, он сегодня не появится. Наверное, слишком смущен.

— И он собирался прыгнуть? — вмешивается Стейси.

Они сплетничают, как подростки, это так отвратительно. Дергая Эда за руку, я спрашиваю, можем ли мы поговорить. Кивнув, он следует за мной к моему рабочему столу.

— Приятель, какого черта ты делаешь? — спрашиваю озадаченным тоном.

— Что ты имеешь в виду?

— Рассказывать людям о субботе. Это тебе не Джереми, мать твою, Кайл. И не нуждается в подобном обнародовании чисто для вашего развлечения.

— Да ладно тебе. Ты должен признать, что это было весело и смешно, наблюдать, что он не так крут и самоуверен, каким хочет казаться.

Смешно?

— Нет, вообще-то я не вижу в этом ничего смешного. Он действительно мог пострадать, — или еще что похуже.

— Успокойся, Тео. Он был пьян, вот и все. Просто обычное ничтожество, который выпил слишком много, как и все мы. Он все время обращается с людьми как с дерьмом. Думает, что он лучше нас. Ничего с ним не случится, если хоть раз попробует собственное лекарство.

Я отмахиваюсь рукой от его глупых рассуждений.

— Ну так не впутывай меня в это, — говорю я. — У меня нет никакого желания получать удовольствие за счет кого-то другого.

— Господи, я и не знал, что ты его лучший друг.

— Вовсе нет.

Ехидная усмешка появляется на губах Эда, и он смотрит на меня, глядя прямо в глаза.

— Ты трахался с ним, не так ли?

— Нет! — отрицаю я, потому что то, как он ехидно улыбается мне, стебется, заставляет меня чувствовать себя неловко. Может быть, даже немного стыдно.

— Это написано у тебя на лице. Теперь понятно, почему ты за него заступаешься.

— Дело не в этом. Может быть, я просто не смеюсь над несчастьями других людей.

— Ну, поверь мне, то, что он трахнул тебя, не значит, что он заслуживает твоей преданности, — говорит он, игнорируя мои слова. Это меня бесит. — Он не ответит тебе тем же.

— Ах вот как? — мой тон саркастичен. — И ты сделал такие выводы из собственного опыта?

Я подозревал, что Эд — одна из многих побед Джеймса на некоторое время, но он никогда не подтверждал это.

Он просто пожимает плечами, и я решаю, что это ближе всего к «Да», которое я собираюсь получить.

— Он уже забыл о тебе. Он использует людей. Заботится только о себе.

Я не согласен, но не спорю. Мне надоело это обсуждать.

— Кстати, — говорю я. — Тесс сказала, что ты должен ей десятку.

— Вчера было пять!

— Да, ты скоро научишься не брать взаймы у Тесс. Она одалживает под проценты.

— Проценты составят двадцать пенсов, — ворчит он. — Это вымогательство! Я и так на мели.

Ухмыляясь, я пожимаю плечами.

— В место обеда я прогрызу дыру в стене.

Я испытываю облегчение, когда он уходит. Он раздражает меня, но я вынужден задаться вопросом, почувствовал бы я тоже самое, если бы сплетни касались кого-то другого, или это из-за моей искаженной, возможно воображаемой, связи с Джеймсом.

День необычайно теплый для апреля, поэтому я вылезаю из пиджака и вешаю его на спинку кресла. Когда я снова поднимаю глаза, Стейси стоит рядом со мной.

— Если ты пришла посплетничать, мне это неинтересно, — огрызаюсь я.

Ее глаза расширяются в ответ на мой резкий тон.

— Вообще-то, я просто пришла сказать, что пора на еженедельный брифинг в офисе Майка.

— О, — бормочу я, чувствуя себя полным придурком.

— Но... я знаю, хоть мы не так давно знакомы, но, если ты когда-нибудь захочешь поговорить о чем-нибудь, я здесь.

Что? Мои брови в замешательстве сдвигаются.

Она должна была заметить.

— Не знаю, что произошло в субботу, но, судя по выражению твоего лица, я думаю, что это больше, чем версия Эда.

— Не совсем, — говорю я, потому что это правда. Джеймс был пьян, и, несомненно, выставил себя на посмешище. Я подозреваю, что в этом может быть что-то еще, но я не знаю наверняка и, скорее всего, никогда не узнаю. — Наверное, я просто не нахожу это таким забавным, как он.

— Для протокола, я тоже. Я могу послушать, но дальше этого дело не пойдет. Во всяком случае, не из моего рта.

Слабо улыбнувшись, я встаю с кресла. Я ценю ее слова, но больше не хочу об этом говорить. Последнее, что мне нужно, это чтобы люди задавались вопросом, почему это так меня беспокоит. Достаточно напряженно хотя бы самому попытаться понять это.

Я вхожу в кабинет Майка, гадая, появится ли сегодня Джеймс. Если Эд приложит к этому свою руку, то все чертово издательство еще до обеда узнает о произошедшем в субботу. Другая часть меня, более сильная и, возможно, глупая часть, не может дождаться, чтобы увидеть его снова.

Глава 6

Джеймс

Остановившись у вращающихся стеклянных дверей «Холден-Хаус», я прочищаю горло и поправляю галстук. Макс пытался убедить меня взять несколько выходных, но я отказался. Это моя компания. Она зависит от меня, и я не подведу ни своего отца, ни своих людей.

      Поздоровавшись, как обычно, с охраной, а затем с Джейн на ресепшене, я шагаю к лифтам. Люди меняются внутри лифта, когда он останавливается на разных этажах, и я уверен, что некоторые из них кидают на меня странные взгляды. Не обращая на них внимания, я смотрю прямо перед собой, пока не достигаю тринадцатого этажа.

      Глядя на часы, я направляюсь прямо в кабинет Майка Нолана. Я опаздываю на его еженедельный брифинг и думаю пропустить его, но не могу. Присутствовать на заседаниях отдела каждый понедельник — это не только колоссальная трата моего времени, но и растущее бремя, поскольку бизнес продолжает расширяться. Но именно так делал мой отец. Он считал жизненно важным лично держать связь со всеми уровнями персонала, чтобы показать свою поддержку. Коммуникация строит доверие, понимание и корпоративную этику, которые необходимы для процветания компании. Во всяком случае, так он говорил. Я, однако, думаю, что это съедает драгоценное время, которое я мог бы потратить на более важные дела.

      Добравшись до его кабинета, вижу, что встреча уже началась. Я рад, потому что это означает, что мне не пришлось перед совещанием разговаривать с Майком. Скрестив руки на груди, я стою в дальнем конце кабинета. Несколько человек оборачиваются при моем появлении, но единственный человек, который меня интересует, это Теодор. Он еще не видел меня и не знает, что я здесь до тех пор, пока рыжий не толкает его в плечо и не кивает в мою сторону.

Черт.

Рыжий выглядит почти удивленным, и мне интересно, знает ли он о нас с Теодором, или, может быть, он вспомнил то, что произошло в мой день рождения. Мне кажется, я видел его там, но не могу доверять своим воспоминаниям о той ночи. Прищурившись, я сердито смотрю на него. Вскоре он отворачивается.

Я снова сосредотачиваю внимание на Теодоре и чувствую укол разочарования от того, что он не смотрит на меня. Я подозреваю, что он думает обо мне, потому что он смотрит вниз на свои ноги, а не на Майка, который обращается к аудитории.

Весь вчерашний день я уговаривал себя оставить его в покое, вернуться в то время, когда не знал о его существовании. Он не понимает, во что ввязывается со мной, и заслуживает лучшего. Никто не должен приближаться ко мне. Я слишком сломан. Жизнь лучше в одиночестве. Мне это нравится. Одиночество вызывает привыкание. Как только ты поймешь, насколько это спокойно, ты больше не захочешь и не будешь нуждаться в общении с людьми. Вот почему я держусь подальше от Макса, но, к несчастью для него, он генетически запрограммирован любить меня. Теодор — нет. У него есть выбор, и он должен выбрать — ничего не иметь со мной общего. Он должен, потому что я недостаточно сильный, чтобы оттолкнуть его.

      Может быть, после субботы он примет правильное решение. Возможно, он уже это сделал и поэтому не смотрит на меня. Но... что, если... что если суббота была просто вспышкой? Что, если я не так болен, как они думают? Я не сумасшедший. Именно алкоголь заставил меня так себя вести. Мне нельзя пить слишком много, и я это знаю.

Эти вопросы продолжают прожигать дыру в моей голове на протяжении всей встречи, противореча всему, во что я так стараюсь заставить себя поверить. В последнее время я чувствую себя намного лучше. Конечно, я никому не могу этого сказать, потому что они обвинят меня в маниакальности. Но они не живут в моей голове. Они не знают, что я чувствую. Может быть, это их вина, врачей, моего брата, что я никогда не чувствовал себя достаточно нормальным для кого-то. Они так стараются навесить на меня ярлык, настаивая на том, что я «не здоров». Они не хотят, чтобы я был счастлив. Если чего-то хочу, то я болен. Если мне грустно, я болен. Они хотят, чтобы я жил как гребаный робот, и я подчинялся... до сих пор.

А если они ошибаются? Что если у меня есть право быть счастливым? Что если я смогу быть тем, кого заслуживает Теодор? Я раньше никогда даже не задумывался об отношениях, не только потому, что был убежден, что стану обузой для любого, кто слишком близко подходит ко мне, но и потому, что это никогда не интересовало меня.

Но Теодор...

Я не могу перестать думать о нем. Желать его. Они не хотят, чтобы я чувствовал. Они годами накачивали мой организм лекарствами, таблетками, блокирующими все мои эмоции. Они хотят, чтобы я не жил, а всего лишь существовал, и я позволил им это. Но Теодор прорвался. Он заставляет меня снова чувствовать и... и мне это нравится. Мне нравятся проблески надежды в моей груди, когда он улыбается, пузырьки возбуждения в животе, когда он смеется, даже вина, которую я чувствую, когда злю его. Это эмоции, которых я так давно не испытывал, и я жажду большего, жажду его, жажду жизни.

Поэтому, когда встреча заканчивается и команда Майка покидает офис, я делаю то, о чем говорил себе не делать с раннего воскресного утра. Я встаю перед Теодором, преграждая ему путь. Он склоняет голову набок, с вопросительным выражением на лице, и с осторожностью смотрит на меня.

— Можно тебя на пару слов? В мой кабинет.

Он колеблется, и я смотрю, как его кадык медленно двигается по горлу вверх и вниз. Язык чешется выскочить и облизать его, но я этого не делаю.

— Конечно.

Отступив в сторону, протягиваю руку, предлагая ему пройти. Я иду за ним, любуясь тем, как его серые брюки обтягивают идеально вылепленную задницу. Мне нужно перестать думать об этом, поэтому я обгоняю его и иду впереди. Мы едем в лифте одни, и он не сводит глаз с дверей, в то время как я неотрывно смотрю на него. Кажется, он нервничает. Мне казалось, что мы уже прошли через это. Я думал, что у него уже выработался иммунитет против моего дерьма.

— Я никому ничего не сказал, — выпаливает Теодор, как только мы входим в мой кабинет. Я закрыл за нами дверь и закрыл жалюзи на стеклянной стене, отделяющей кабинет Хелен от моего.

— Сказал что? — спрашиваю я, присаживаясь на край стола.

— Насчет субботы. Разве не поэтому я здесь? Люди говорят, но это не от меня.

— Я не поэтому поводу хотел с тобой поговорить, — хотя это объясняет странные взгляды, которые на меня бросали. — Я пригласил тебя сюда, чтобы поблагодарить и извиниться.

— Извиниться?

— Ты не должен был видеть меня в таком состоянии и уж точно не должен был оставаться со мной. Но ты сделал это, и я хочу, чтобы ты знал, что я ценю это.

Теодор выглядит неуверенно. Он, нахмурив брови, изучает мое лицо.

— Ты пытаешься заставить меня снова заняться с тобой сексом? — он кажется почти раздраженным.

— Ты думаешь, это все, что я вижу в тебе? Быстрый трах?

Он пожимает плечами, и это меня раздражает.

— Разве не так? Похоже, как только ты получишь от меня то, что хочешь, ты снова станешь придурком.

Ох. Это больно, но он абсолютно прав, и я вздыхаю. Может быть, все-таки не стоит этого делать. Я уже причиняю ему боль и даже не осознаю этого.

— Мне очень жаль. Это все, что я могу предложить.

Он смотрит на меня с выражением, которое я не могу расшифровать. Не знаю, чего я от него жду, но я хочу, чтобы он хоть что-то сказал. Что угодно.

— Мне бы хотелось держаться от тебя подальше.

Ладно, может быть это не совсем то, что я хотел от него услышать.

Встав, я неуверенно иду к нему, пока моя грудь не оказывается всего в нескольких дюймах от его.

— Но почему? — выдыхаю я.

— Ты... ты меня пугаешь.

Тпру… У меня кружится голова. В груди все болит.

— Я не хочу, чтобы ты боялся меня, Теодор.

Он так близко, я чувствую его дыхание на своем лице.

— Вовсе нет. Не совсем. Я просто... — он замолкает, закрывает глаза и делает глубокий вдох. — Я не понимаю тебя. Порой я думаю, что хочу, но…

Я подхожу к нему и кладу руки ему на бедра.

— Но?

— Но… я чувствую в тебе тьму. Опасность. Я тебя не знаю. Не понимаю. Я думаю, что ты прячешься, и я боюсь, что если найду тебя, то не смогу с этим справиться.

Пульс бешено стучит в ушах при каждом глубоком вдохе и выдохе.

— Ты все это видишь?

Я смотрю в его яркие зеленые глаза и в недоумении хмурюсь. Он видит меня. Я знал это с самого начала. Я не знаю, как и почему, но он знает.

И он все еще здесь.

— Я прав? — спрашивает он, его губы так близко к моим, что я почти ощущаю их вкус. — Ты прячешься, Джеймс?

Да. У меня не хватает смелости произнести это слово вслух и вместо этого я целую его. Его лицо морщится, словно от боли, но он не сопротивляется. Я делаю это медленно, ласково. Я нежно провожу языком по краям его губ, мои руки зарываются в его короткие волосы. Он позволяет это, но не отвечает взаимностью.

— Скажи мне остановиться, и я остановлюсь, — шепчу я ему в губы

— Не останавливайся, — бормочет он, задыхаясь.

Улыбаясь, я провожу языком между его губами, задевая зубы, и толкаю Теодора назад, пока он не упирается спиной в дверь. Протянув руку, я поворачиваю замок и другой рукой начинаю расстегивать его рубашку.

Его руки сжимают мои плечи, и я отрываюсь от нашего поцелуя и начинаю целовать обнаженную кожу его груди. Его голова откидывается назад, и он стонет, когда мои нетерпеливые пальцы начинают теребить молнию на его штанах. Опустившись на колени, я стягиваю с него брюки, зарываюсь лицом в пах, и его твердая плоть шлепает меня по щеке.

Я никогда не пробовал его раньше, и у меня от этой мысли текут слюнки. Я не дразню его, не тяну время. Не могу. Он мне очень нужен. Облизнув губы, я обхватываю ими его кончик и принимаю его прямо до горла.

— О Боже, — стонет он, выгибая бедра.

Я бы улыбнулся, но мой рот полон, и я не хочу опустошать его, пока не проглочу все, что Теодор может предложить. Обхватив его яйца, я перекатываю их между пальцами, нежно потягивая их, когда провожу губами вверх и вниз по его члену снова и снова.

Твою мать. Взрыв предсемени танцует на моем языке, и я стону, вбирая его восхитительный член, наслаждаясь тем, как мои вибрации заставляют его дрожать. Отчаянно желая почувствовать, как он пульсирует у меня во рту, я добавляю свою руку, сжимая основание и двигая ею вверх и вниз в одном ритме с моими губами. Его член начинает дергаться и его бедра толкаются, заставляя взять глубже.

— Вот дерьмо, Джеймс!

Мое имя на его губах зажигает фейерверк в моей груди, и я сосу сильнее, поглаживаю быстрее, пока его ноги не начинают подгибаться, и он хватает меня за плечи для поддержки. С каждым движением я щелкаю языком по кончику и чувствую, как он приближается. Его член дергается, вкус его усиливается, а дыхание становится коротким и прерывистым. Его голова ударяется в дверь в тот самый момент, когда он изливается мне в рот. Я продолжаю сосать, перекатывая во рту его теплое семя, смакуя каждую каплю, прежде чем проглотить и медленно, неохотно, разжимаю свои губы и отстраняюсь.

Мгновение я просто смотрю на его возбужденную плоть, любуясь блестящей головкой. Крошечная капля спермы вытекает из нее, и прежде чем она упадет, мой язык выскакивает и ловит ее.

Гордо улыбаясь, я поднимаюсь на ноги и кладу ладонь на его раскрасневшуюся щеку. Наклонившись, я облизываю его губы, мой член пульсирует от осознания того, что он пробует себя на вкус.

Я поцелуями прокладываю дорожку до его уха и шепчу:

— У меня встреча через час. Мне нужно, чтобы ты забрал необходимые документы по счетам.

Он поворачивает голову так, чтобы видеть меня, и удивленно хмурит брови.

— Ты ничего не хочешь?

Хитрая усмешка расползается по моему лицу.

— Это было для тебя. Я хочу, чтобы ты знал, что я не использую тебя только для собственного удовольствия. Ну, может быть, в первый раз так и было, но я не такой эгоист, как ты думаешь.

— Я... я так не думаю.

— Да, думаешь.

Он открывает рот, чтобы ответить, но я прижимаю палец к его губам.

— Мне нужны эти документы.

— К-конечно, — заикается он, выражение его лица ошеломленное и странно очаровательное. — Я сейчас же займусь этим.

Все еще улыбаясь, я поворачиваюсь к своему столу.

— Может для начала ты наденешь штаны?

— П-правда. Угу.

Усевшись за стол, я откидываюсь на спинку кресла, сцепив руки и наблюдая, как Теодор приводит себя в порядок. Он быстро одевается и, прежде чем отпереть дверь и выйти из моего кабинета, слегка смущенно кивает.

Я так чертовски счастлив сейчас. Это чувство я почти забыл, и я отказываюсь его отпускать.

* * *

Вынимая свой обмякший член изо рта Теодора, я вздыхаю.

— Мне действительно пора ехать, — говорю я, хватаясь за подголовник заднего сиденья моей машины, придавая креслу сидячее положение. — Макс ждет меня.

Теодор вытирает рот тыльной стороной ладони, пока я застегиваю брюки и ремень. Я улыбаюсь, но он не отвечает мне тем же.

— Что случилось? — спрашиваю, протягивая руку, чтобы прикоснуться к его руке.

Он пожимает плечами, уставившись в пространство между сиденьями.

— Не знаю, хочу ли я этого.

У меня перехватывает дыхание, и на секунду мне кажется, что мои легкие парализованы.

— Что ты имеешь в виду?

— Что это, Джеймс? Что мы делаем?

Я в замешательстве и уверен, что это видно на моем лице.

— По-моему, это называется оральным сексом на заднем сиденье машины, — я знаю, что это не тот ответ, которого он ждет, но я просто хочу, чтобы серьезное выражение его лица исчезло.

Не получается.

— Этого недостаточно. Последние несколько дней мы только и делали, что трахались в твоем кабинете, в машине, в туалете в Деревне. Я начинаю чувствовать себя какой-то дешевой игрушкой для секса.

— Теодор…

— Мне это не нравится, Джеймс. Мне не нравится человек, в которого я превращаюсь. Секс раньше что-то значил для меня. Я не отдавался всем подряд, кто просил. Но с тобой…

Его слова обрываются, и я не знаю, что делать, что сказать. Я хочу успокоить его, но не знаю как. Я никогда не делал этого раньше. Теодор — первый мужчина, с которым я трахался больше двух раз. Можно ли назвать это отношениями? Я даже не знаю. Это вообще то, о чем он спрашивает? Этого я тоже не знаю.

Все, что я знаю, это то, что я еще не готов перестать быть с ним. Он хороший человек. У него есть ценности. Он заботливый. Он заставляет меня желать быть похожим на него. Он заставляет меня хотеть быть лучше.

— Я знаю, что это просто секс, — продолжает он. — И что для некоторых людей это не обязательно должно включать чувства, но для меня это не так. Я ничего не могу поделать.

— Не говори так, будто это плохо, — говорю я. Я не особенно понимаю подобную трактовку, но тем не менее восхищаюсь им. — Не знаю, смогу ли я быть для тебя тем, как ты хочешь, но... Но я могу попытаться.

Он качает головой, и это смущает меня еще больше. Я теряю его и не знаю, как это остановить.

— Я никогда не захочу и не попрошу тебя измениться. Отношения так не работают.

— Ты этого хочешь? Отношений?

— Я просто хочу узнать тебя, — вздыхает Теодор. — Тебя. Не только твой член.

Он понятия не имеет, о чем просит. Если бы он узнал обо мне, я уверен, он бы сейчас здесь не сидел.

— На самом деле я не настолько интересен, — говорю я, заставляя свой голос звучать непринужденно. Полагаю, это мой способ уклониться от этого неудобного для меня разговора.

— Но мне интересно. Для всех остальных ты — напыщенный, высокомерный придурок, но я уже видел нечто более глубокое. И… и я хочу большего.

Большего?

— Не знаю, смогу ли я дать тебе это.

Вздохнув, Теодор отстраняется от моего прикосновения.

— Тогда я больше не могу так продолжать.

— Подожди! — говорю я в панике, когда его пальцы сжимают дверную ручку. — Я постараюсь. Не знаю, смогу ли я, но, пожалуйста, позволь мне попробовать.

— Зачем? Я уверен, что ты в кратчайшие сроки найдешь мне замену. На самом деле, несмотря на все дерьмо, которое Эд говорит о тебе, я уверен, что он ухватится за первую возможность отсосать тебе в твоей машине. Тебе даже не нужно будет говорить «пожалуйста».

— Но мне не нужен ни он, ни кто-либо другой. Я хочу тебя.

— Но почему?

— Даже не могу объяснить. Я мог бы придумать какую-нибудь дрянную чушь, но это было бы ложью. Ты другой. Я не могу выкинуть тебя из головы с того самого момента, как впервые увидел. У меня нет ответа на этот вопрос, так что, нет, я не могу сказать тебе, почему. Но... ты мне нужен, Теодор.

Закрыв глаза, он медленно выдыхает через нос.

— Я чувствую, что могу подписаться на самую большую ошибку в своей жизни.

— Я не могу обещать, что это не так, — говорю я, мое сердце бешено колотится.

— Но больше никакого секса. Секс под запретом.

Что?

— И как долго? — у меня ноют яйца при одной мысли об этом.

— Пока мы не узнаем друг друга немного лучше.

— Итак... ты хочешь сначала свидания?

— Я знаю, что это старомодно, но…

— Так и есть, — отрезал я. — Но я также нахожу эту идею странно увлекательной. Не могу сказать, что у меня это получится, но я попробую.

— Ты сделаешь это?

— Концепция ухаживания имеет…

— Господи, не называй это так. Ты заставляешь меня чувствовать себя стариком.

Я не могу удержаться от улыбки.

— Свидания никогда не привлекали меня раньше, но для тебя... — думаю, что сделаю все, что угодно. Что, черт возьми, этот человек сделал со мной? — Ради тебя я постараюсь.

— Тогда ладно, — говорит он, и в его глазах появляется смесь удивления и подозрения. — Давай просто потусуемся. Посмотрим, что из этого получится.

Тусоваться? Я не думаю, что когда-либо за всю мою жизнь «тусовался».

— Но я все еще могу дрочить, верно? — спрашиваю я дразнящим тоном.

Теодор закатывает глаза и одновременно криво улыбается.

— Я хочу узнать тебя, а не контролировать. Дрочи сколько душе угодно.

Когда я понимаю, что наше время вместе подходит к концу, моя улыбка исчезает.

— Могу я хотя бы поцеловать тебя перед тем как уеду?

Он отвечает действиями, забираясь ко мне на колени и запускает пальцы в мои волосы. Мои губы готовы принять его язык, но он не появляется. Прижавшись лбом к моему, он нежно целует мою верхнюю губу, легкими, как перышко, поцелуями, потом нежно посасывает ее, слегка прикусывает зубами и затем отпускает.

— Я должен идти, — выдыхает он, отстраняясь от меня.

Мой рот все еще открыт. Я задыхаюсь. Возбужденный. Смущенный. Обнадеженный. Напуганный.

— Ты точно уверен, что люди не могут видеть сквозь это стекло? — добавляет он, глядя на свой дом через тонированное окно.

— Немного поздно думать сейчас о своей добродетели.

— Это даже не смешно. Тесс там наверху. Если она увидит, как я отсасываю тебе, это будет все равно что трахнуть тебя на глазах у моей бабушки.

Из моего горла вырывается тихий смешок.

— Ты молодец. Обещаю. Никто не видел: ни Тесс, ни твои соседи, никто.

Он удовлетворенно кивает.

— Увидимся в понедельник?

Это слишком долго.

— Или раньше.

— Но не для секса.

— Никакого секса, — я салютую ему. — Слово скаута, — но черт возьми, это будет трудно. В прямом смысле.

Теодор улыбается, открывает дверцу и неуклюже выбирается из машины.

— До свидания, Джеймс.

Дверь закрывается прежде, чем я успеваю ответить. Моя голова откидывается на подголовник, и я закрываю глаза, успокаивая себя и молясь Богу, в которого даже не верю, что поступаю правильно.

Пожалуйста. Пожалуйста, не дай мне все испортить.

* * *

— Дядя Джеймс! Дядя Джеймс! Иди посмотри!

Едва я переступаю порог дома брата, как Изабель хватает меня за руку и тащит в гостиную.

— Посмотреть на что, принцесса?

— Ютуб!

Я поворачиваю голову к Максу, сведя брови вместе, и шепчу:

— Трехлетние дети знают, как включать Ютуб?

— Поверь, она с этим справляется лучше, чем я, — смеется Макс. — Выпьешь что-нибудь?

— Просто воды, пожалуйста, — говорю я, хлопая его по плечу, прежде чем присоединиться к Изабель на плюшевом трехместном диване.

Изабель поглощена телевизором. Я изо всех сил пытаюсь понять, что же ее привлекает. До сих пор все, что я видел, это пара рук, открывающих один за другим два ряда яиц Киндера.

Лора, вот уже шесть лет как жена Макса, появляется с водой для меня, наклоняется и чмокает меня в щеку.

— Рада тебя видеть, — говорит она.

— Спасибо, — улыбаюсь ей и беру стакан. Делаю маленький глоток и перевожу взгляд с нее на телевизор. — Что в этом развлекательного?

Лора смеется, пожимая плечами.

— От голоса женщины за кадром у меня кровь идет из ушей.

— А что случилось с Рози и Джимом? Томом и Джерри?

— Дядя Джеймс! — Изабель привлекает мое внимание, дергая меня за рукав

— Смотри! У нее игрушки «Щенячий патруль» (прим. «Щенячий патруль» — канадский мультсериал).

— Поразительно. Это потрясающе, принцесса.

— Щенячий патруль сильно заболел.

— Заболел?

— Она проводит много времени с моим племянником, — объясняет Лора. — Ему двенадцать, и все либо больные, либо спасатели.

Мне тридцать один год, и я вдруг чувствую себя пенсионером.

Лора исчезает, чтобы закончить готовить ужин, оставляя меня наедине с Изабель. Некоторое время я просто смотрю на нее. Ее волосы стали длиннее с тех пор, как я видел ее в последний раз, и она определенно подросла. Дети растут быстро. Она очень похожа на меня, или, по крайней мере, как я выгляжу на детских фотографиях. Мне это не нравится. Это заставляет меня беспокоиться о том, что еще я мог передать ей. Она идеальная. Сладкая. Добрая. Прелестная.

Счастливая.

Каждый раз, когда я ее вижу, я надеюсь, что она не станет такой, как я. Иногда я ловлю себя на том, что анализирую, что она говорит, ее манеры, активно ищу сходства между нами. Если быть честным с самим собой, я думаю, что именно по этой причине я не прихожу сюда слишком часто. Я так сильно люблю ее, но мысль о том, что каким-то образом могу запятнать ее, мучает меня.

— Когда бабушка придет?

Я был так занят наблюдением за Изабель, что не заметил, как в комнату вошел Макс. Он стоит рядом со мной, обращаясь к Изабель.

— Она уже в пути. Иди и попроси маму вытереть твое грязное от каши лицо.

Малышка облизывает тыльную сторону ладони и проводит ею по губам.

— Изабель, — строго произносит Макс, заставляя ее фыркнуть. — Иди к маме, а я поговорю с дядей Джеймсом.

Началось. Мне удалось избегать его с тех пор, как он покинул мою квартиру после моей поездки в больницу в день рождения.

— Хорошо, а ты мне купишь журнал, когда мы пойдем в магазин?

— Посмотрим.

Успокоившись, Изабель вскакивает и выбегает из комнаты.

— Мамочка! Папа сказал, что купит мне журнал!

— Она ведь не умеет читать, правда? — спрашиваю я. Она умная девочка, и я мало что знаю о детях, но, конечно понимаю, что трехлетние дети не могут читать журналы.

— Она любит их за дерьмовые игрушки, приклеенные к обложке. Такие, которые ломаются через два часа и в конечном итоге пробивают дырку в подошве ботинка, когда ты меньше всего этого ожидаешь.

Я киваю, хотя не настолько хорошо знаком с детскими игрушками, чтобы понимать, о чем речь.

— Ну, как дела на работе? Ты ездил в Глазго?

Как выяснилось, Макса в последнюю минуту попросили поехать в филиал его фирмы в Глазго, чтобы внедрить новый метод обучения, который они разработали в его офисе в Манчестере.

— Перестань избегать этой темы, Джеймс. Я хочу поговорить с тобой до прихода мамы.

Моя челюсть сжимается. Я не хочу так поступать с ним. Я знаю, что он заботится, и что я задница, но это неприятно, и мне хочется сбежать.

— Рана на голове зажила?

— Почти. Все еще немного болит, но швы начинают рассасываться.

— А как внутри? Ты хорошо спишь?

— Да, — мой тон резок. Я не хочу, чтобы так было, но я не могу остановить это.

— Ты уже записался на прием к врачу?

Я разочарованно вздыхаю.

— Мне он не нужен. Я уже говорил тебе, что слишком много выпил, вот и все. Я облажался. Это больше не повторится.

— Тебе вообще не следует пить, — в его голосе скорее беспокойство, чем упрек, и у меня внутри скапливается чувство вины.

— Я понимаю. Обычно я этого не делаю, но в последнее время... — я замолкаю, проводя рукой по своему взволнованному лицу. — Было трудно справиться с управлением компанией. Я просто поскользнулся, — пожимаю плечами. — Но это больше не повторится, — повторяю я, желая, чтобы он мне поверил.

— Если тебе нужна помощь, почему бы не заняться продажей акций? Найти себе делового партнера?

— Нет, — это слово кисло слетает с моих губ. Как он может даже предположить такое? — Папа справлялся, и я тоже справлюсь.

— Но папа не был…

Он замолкает, и гнев пузырится в моих венах.

— Не был каким? — рявкаю я. — Больным? Психически больным? Трахнутым на всю голову?

— Прекрати, Джеймс.

Я не хочу останавливаться. Я хочу защищаться, но услышав в коридоре голос матери, я закрываю рот. Она и половины всего не знает и никогда не узнает.

Моя мама знает только то, что в прошлом я принимал антидепрессанты, но, кроме этого, мы никогда не говорили о моих проблемах. Я никогда не чувствовал себя способным, и уж тем более, желающим обсуждать с моей матерью что-либо действительно эмоционально важное. Не могу сказать наверняка, в ней проблема или во мне.

Она хорошая мать. Она любит меня, в этом я не сомневаюсь. У меня было хорошее детство, она всегда была рядом. Но, как и многие люди, она любит судить. Я не думаю, что это намеренно. На самом деле я думаю, что она видит себя достаточно непредубежденной, но тем не менее я вырос, слушая ее комментарии к новостям, сплетням о знаменитостях, слухам о соседях, с такими фразами, как «Суицид — это эгоистично», «Они не отдают отчета, насколько у них все хорошо», «Как они могут быть в депрессии, когда в мире умирают дети?». И ее личная, любимая и самая используемая фраза «Он/она должен избавиться от этого».

Она не плохой человек, возможно это пустая болтовня. Я уверен, что она никогда не высказывала свое мнение за пределами семьи. Большинство людей только близким высказывают свое личное мнение, судят о вещах, о которых им ничего неизвестно. Будет ли она реагировать иначе, если узнает, что один из тех «эгоистичных» незнакомцев, над которыми она так издевается, — ее собственный сын? Возможно, но я не собираюсь это выяснять.

Я встаю, чтобы поприветствовать ее.

— А, так вот как выглядит мой младший сын, — говорит она, прижимая ладони к моим щекам.

— Прости, мам, — я целую ее в щеку. — Я был занят издательством.

Улыбаясь, она отпускает меня и наклоняется к Изабель, которая только что выбежала из кухни.

— Бабушка! — поет Изабель, обнимая своими маленькими ручками ноги моей матери. — Ты принесла шоколад?

— Изабель! — ругается Макс.

Это ее не смущает.

— Бабушка всегда приносит шоколад.

Ее словарный запас поражает меня. Прошло не так много времени с тех пор, как я видел ее в последний раз, но как она развивается, это просто замечательно. Она говорит более свободно, яснее, чем я помню.

Мама подмигивает и достает из кармана плаща пакетик с шоколадными драже. Изабель практически вырывает его из пальцев мамы и начинает открывать.

— Можешь съесть их после ужина, — говорит Макс, забирая у нее пакет.

— Но бабушка сказала… — Изабель надувает губы.

— Продолжай в том же духе, и ты их вообще не получишь.

— Ох, Макс, — вздыхает мама, — не будь к ней так строг. Ей всего три года.

Я вижу борьбу на лице Макса, когда он борется с желанием закатить глаза или, что еще хуже, сказать ей, чтобы она перестала быть назойливой кобылой. Это вызывает у меня улыбку.

— Да, папа. Мне всего три года. Ради бога.

— Иззи! — у Макса злое лицо, и мне приходится отвернуться, чтобы он не увидел, как я смеюсь. Парень чертовски очарователен.

— Иззи, милая, — начинает мама, беря ее маленькую ручку в свою. — Почему бы нам не помочь твоей маме на кухне?

Она делает это, чтобы остановить Макса, наказывающего Изабель за ее поведение, и когда они исчезают из виду, он снова смотрит на меня.

— Дыши глубже, — говорю я, хихикая.

— Меня это бесит, — шепчет он. — На прошлой неделе она буквально вылетела из дома, вся в слезах, потому что я накричал на Иззи и довел ее до слез. Маленькая коза была в истерике и бросила игрушку в телевизор в нашей спальне. Экран треснул. Какого черта она ожидала от меня? Обнять ее и погладить, черт возьми, по спине?

Я не могу не найти всю эту историю очень забавной.

— Все это было сделано и для нашей мамы тоже. Она точно знает, как играть на чувствах бабушки. Клянусь, она взяла себя в руки и начала притворяться котенком еще до того, как мама отъехала от дома.

— Мама должна вмешиваться, — говорю я, все еще улыбаясь. — Думаю, это закономерно.

— Ужин готов! — Лора зовет нас, и мы поворачиваясь идем в столовую.

— Джеймс, — тихо говорит Макс и останавливает меня, положив руку мне на плечо. — Это последний раз, когда я упоминаю об этом, обещаю. Я знаю, что ты не любишь говорить об этом, но ты же попробуешь бороться с этим, правда?

Нет. Я заставляю себя улыбнуться.

— Да, — заверяю я его, похлопывая по руке. Он убирает руку с моего плеча и кивает. Не могу точно сказать, верит ли он мне, но это действительно не имеет значения. Я прекрасно чувствую себя. Я справлюсь.

Мой желудок урчит, когда запах пастушьего пирога атакует мой нос. Я не понимал, что голоден, пока Лора не поставила передо мной большую тарелку. Это, наверное, моя первая приличная еда за пару недель, и я жадно набрасываюсь на нее.

— Мамочка, — говорит Изабель, в середине ужина, пыхтя, как строптивый подросток. — Я же сказала, что не люблю горох, — она властная маленькая мадам и знает, как это сделать, уперев руки в бока и заставляя всех смеяться. Самое смешное, что она уже съела половину.

— Ну, если ты не ешь горох, значит, ты сыта, — говорит Макс. — И если ты сыта, то точно не должна хотеть шоколад.

— Ну Макс, — перебивает мама. — Нельзя заставлять ребенка есть то, что ему не нравится.

Это заявление было бы менее забавным, если бы она не делала тоже самое, когда мы были детьми. И по сей день, у нее портится настроении, если твоя тарелка не будет чистой после еды. Я потерял счет тому, сколько раз я слышал: «Я не знаю, почему стою часами и готовлю еду, если ни один шельмец ее не ест».

— На самом деле он ей нравится, — говорит Макс. — Она просто капризничает.

— Мне всего три года, папа.

Господи, помоги моему брату, когда Изабель достигнет половой зрелости. Я даже представить себе не могу, каким масштабным будет ее поведение.

Мы продолжаем есть, и Изабель молча доедает горох. Когда Лора приносит яблочный пирог и заварной крем на десерт, Изабель начинает рассказывать нам всем, что она хочет на свой день рождения, до которого еще целых восемь месяцев.

— Спайдермена? — спрашиваю я. — Мне казалось, что тебе нравится Халк?

— Спайдермен болен, — говорит она, снимая воображаемую паутину с ладони.

— Она так напоминает мне Джеймса, — говорит мама. От этих слов моя улыбка увядает. — Он тоже никогда не мог принять решение. Я потеряла счет всем глупым идеям, которые он придумывал в своей жизни.

Я смеюсь, потому что от меня этого ждут. Я уверен, что она этого не хотела, но именно такие комментарии всегда заставляли меня чувствовать себя маленьким и глупым. Вот почему я перестал рассказывать ей о своей жизни с тех пор, когда мне исполнилось двадцать. Мне потребовалось некоторое время, чтобы определиться с профессией, которой бы я был увлечен. Мне легко становится скучно. Я пробовал свои силы во многих сферах. От некоторых я отказался сам, в некоторых потерпел неудачу, но я бы лучше дал им шанс, чем умер, задаваясь вопросом: «А что, если?».

— Помнишь, ты хотел написать книгу? — спрашивает мама, откидывая голову назад и хихикая. Она издевается надо мной, и я понимаю, что она даже не догадывается об этом.

Я ловлю на себе взгляд Макса и думаю, что он замечает мою неловкую улыбку, поскольку я надеюсь, что она переключится на что-то другое. Он меняет тему, и облегчение наполняет мои вены.

— Ну, как у тебя дела на этой неделе с диетой «Снижение веса», мам?

— Тьфу. Плюс два. Это все Мари виновата, — Мари — это та подруга, живущая в Лондоне, у которой она гостила в прошлые выходные. — Она каждый вечер водила меня куда-нибудь поесть, а без пудинга и бутылки вина не обойтись. Не думаю, что закусочная, которая ждала меня дома, когда я вернулась, тоже помогла мне быть добросовестной. Или целый пакет с шоколадными шариками. Ох, и у бекона заканчивался срок годности, так что мне пришлось его съесть, иначе бы он пропал.

Я нахожу это замечательным, что она прибавила на этой неделе только два фунта. Конечно, я не осмеливаюсь говорить об этом. На самом деле мне вообще ничего не хочется говорить.

По крайней мере, взрослым. Изабель в большей степени на моей волне.

— Ты хорошо провела день в детском саду, принцесса?

— Нет. Я ненавижу детский сад.

Ее ответ пронзает меня до глубины души. Я тоже ненавидел детский сад. Говорят, ты мало что помнишь из своей жизни до четырехлетнего возраста, но я помню, как сидел один на коричневом детском ковре, усеянном цветными разводами и кусочками Лего, и каждое утро тихо плакал до тех пор, пока мои глаза не высыхали. Каждый. Одинокий. День.

— Мне очень жаль, но я забыл кое-что сделать в офисе. Мне нужно идти, — объявляю я. Я не собирался говорить это, лгать, но мне нужно срочно убраться отсюда. Мое настроение падает. Стремительно.

Кажется, все понимают, и Лора встает первой, целуя меня в щеку и начинает убирать со стола. Мама последовала ее примеру и, прежде чем поцеловать меня в другую щеку, заставила меня пообещать позвонить ей через неделю. Изабель, однако, цепляется за мою ногу. Я отрываю ее от себя и поднимаю так, чтобы ее лицо встретилось с моим. Держа ее одной рукой, я лезу в карман и достаю первую попавшуюся банкноту.

Поцеловав ее в нос, я протягиваю ей двадцатку.

— Это тебе на журнал, — говорю я и снова целую ее в нос. — И, может быть, немного сладостей.

Тут же забыв о моем существовании, Изабель извивается, пока я не опускаю ее на пол.

— Мамочка! Мама! — кричит она, выбегая из комнаты. — Посмотри, что мне дал дядя Джеймс!

      — Я должен попытаться забрать их у нее, прежде чем она спустит их в унитаз, — говорит Макс, провожая меня до входной двери.

Взявшись за ручку, я открываю ее, и Макс следует за мной к моей машине.

— Спасибо за ужин, — говорю я. — Прости, что не могу задержаться.

— Она ненавидит детский сад, потому что сегодня кто-то из детей бросил в нее песок. До завтра она уже обо всем забудет.

— Хммм… — я чувствую, что этот разговор имеет более глубокий смысл, но я не могу понять, что это такое.

— У детей бывают плохие дни, как и у всех нас. Я видел твою реакцию. Ты беспокоишься, что она чувствует то же самое, что и ты. Но, честно говоря, Джеймс, она поссорилась с другим ребенком и быстро отойдет.

Я не знаю, как он меня так хорошо чувствует, но сейчас это не важно. Может быть, у «нормальных» людей, у «нормальных» детей бывают плохие дни. Может быть, скажем так, переживет это. Проблема в том, что у меня есть только мой собственный жизненный опыт, с которым я могу сравнивать, поэтому я не могу не ставить себя в ситуации других и представлять, как буду с ними справляться. Я не знаю другого способа.

Все, что я знаю, это то, что жизнь может быть изнурительной, душераздирающей, болезненной. Для меня, взрослеющего, каждый день был плохим. Даже когда я смеялся, этот оттенок печали оставался, мучая меня, издеваясь над моим счастьем, когда оно пыталось пробиться на передний план. Чаще всего это было так, она побеждала.

И до сих пор.

— Береги себя, Джеймс, — говорит Макс, так и не дождавшись от меня ответа.

— Я тебе позвоню, — когда-нибудь. Наверное.

Я сажусь в машину, и Макс на прощание похлопывает по крыше. Отъезжая не оглядываясь, я чувствую, как мое счастье улетучивается. Я не могу этого допустить. Только не снова. Мне нужно его вернуть.

Я просто не знаю, как.

Глава 7

Тео

Я переворачиваюсь в постели на другой бок и ударяюсь головой о локоть Тесс. Я люблю ее, но она наихудший человек, рядом с которым можно спать.

— Я куплю тебе собственную кровать, — ворчу я, потирая лоб. — Ты все равно практически живешь здесь.

Она сидит, прислонившись к спинке кровати и читает журнал о знаменитостях.

— Во всем вини Наоми. Похоже, я думаю, этот новый парень, с которым она встречается, снабжает ее кислородом через свой член.

— Должно быть, у них все серьезно. Сколько они уже вместе, месяц?

— Почти два. Она обычно устает максимум через неделю. Очевидно, она влюблена.

Я смеюсь и вытягиваю руки над головой.

— Так какие у тебя планы на сегодня?

— Как и каждую субботу. Как можно меньше двигаться. А у тебя?

Я не могу решить, стоит ли раскрывать свои планы, главным образом потому, что не знаю насколько они глупые.

— Твое молчание говорит мне, что они связаны с Дэвидом Ганди.

— В эти выходные в Хитон-парке будет ярмарка. Думал, что я заеду за ним и приглашу с собой.

— Ярмарка? — фыркает Тесс. — Ты действительно думаешь, что веселая ярмарка — это зрелище для Дэвида Ганди?

Ее ответ заставляет меня вздохнуть.

— Может, ты и права, — я был уверен, что это глупая идея.

— Эй, я не говорю не делать этого. Что с того, что это место не для него? Это твое. Что бы между вами не происходило, это не должно быть связано только с ним.

Что мы делаем вместе? Я не знаю и сомневаюсь, что когда-нибудь узнаю.

— К тому же это общественное место, так что это поможет твоему запрету на секс.

Я не смотрю на нее, но по ее тону слышу, что она улыбается.

— Перестань так забавляться этим.

— Ти, я не знаю этого парня и не мне судить, но…

— Но ты все равно собираешься это сделать, верно?

— Но с тех пор, как ты встретил его, ты чуть ли прыгаешь от счастья. Не могу сказать, что понимаю, что ты в нем находишь, он, по-моему, тот еще придурок, но, если ты собираешься продолжать встречаться с ним, не позволяй всему этому быть только на его условиях. Ты хочешь пойти на ярмарку? Тогда иди на гребаную ярмарку.

— Но что, если он не захочет идти на ярмарку?

Она закатывает глаза, но не выглядит расстроенной. Мне кажется, что она что-то обдумывает.

— Тогда приезжай за мной, и я пойду с тобой на эту чертову ярмарку.

— Спасибо, Тесс. Я подумаю, — похоже, сегодня я так или иначе иду на ярмарку.

— Но если я пойду, то ты будешь платить за еду. В прошлый раз я заплатила пятерку за хот-дог размером с крысиный член.

Она меня смешит.

— Не знаю, каких крыс ты видела, но я почти уверен, что ты обнаружила новый вид.

— Все. Иди чистить зубы. От твоего дыхания меня тошнит.

Отлично. Меня выгнала из собственной постели женщина, которая даже здесь не живет.

— Да, мэм.

* * *

Я чертовски нервничаю, когда подхожу к дому Джеймса. Моя рука несколько раз замирает над кнопкой вызова пентхауса, пока я пытаюсь собраться с духом, чтобы нажать ее. Я даже пару раз оборачиваюсь, но потом говорю себе вслух, чтобы перестал быть ссыклом.

Когда я наконец нажимаю на нее, несколько секунд жду ответа и вздыхаю, когда мне никто не отвечает. Я нажимаю ее снова и уже собираюсь сдаться, когда человек, одетый в форме службы безопасности, открывает дверь. Конечно, в таком месте должна быть охрана. Тупица.

— Я пытаюсь дозвониться до пентхауса, — говорю я, засовывая руки в карманы джинсов.

— Мистер Холден остается здесь только в течении недели, — сообщает он мне.

— Так... — Просто смирись. Это явно признак того, что твоя идея глупа. — А где он живет по выходным?

— Я не его отец, малыш. Понятия не имею.

Я решил, что этот парень — придурок.

— Все в порядке. Спасибо, — не знаю, за что я благодарю его. Он не заслуживает той улыбки, которую я не могу сдержать.

Сдувшись, я возвращаюсь к своей машине. У меня есть два варианта. Сдаться и ехать домой или, опять же, сдаться и позвонить Джеймсу. Выбор заставляет меня фыркать от разочарования. Джеймс всегда инициировал все, что мы когда-либо делали вместе, что на самом деле всегда сводилось к банальному сексу, и в этот раз я хотел взять на себя инициативу. Удивить его. Воспоминание о том, что у меня есть номер его брата, всплывает у меня в голове, и я на секунду задумываюсь, не набрать ли его, но в то же время понимаю, насколько странно бы это выглядело.

Неохотно, чувствуя, как тошнота подкатывает к горлу, я звоню Джеймсу.

— Привет, Теодор, — отвечает он. Его голос мгновенно успокаивает меня.

Как он это делает?

— Привет. Это, эм, я…

— Я знаю. Я же приветствую тебя твоим именем.

— В самом деле. Угу, — черт возьми, я превратился в болтливого идиота. Возьми себя в руки. — Где ты?

— Дома.

— Вовсе нет. Я прямо сейчас возле твоего дома, — я съеживаюсь, когда говорю это. Я веду себя как чертов сталкер.

— У меня их несколько.

Конечно, ты это знаешь. Показушный, великолепный ублюдок.

— Оу. Я тут подумал, мы могли бы встретиться, — в моем голосе не слышно ничего, кроме разочарования, и я раздражен, что позволил этому чувству просочиться в мой голос.

      — Я не помечен браслетом, Теодор. Мне разрешено выходить из дома, — его сарказм приводит меня в бешенство, но я не могу насытиться им. Очевидно… я же мастер наступать на одни и те же грабли. — Где бы ты хотел встретиться?

— Я думал... — дерьмо. Моя идея кажется еще более глупой сейчас, когда я собираюсь ее высказать. — Возможно, это не твое, но в эти выходные в Хитон-парке ярмарка.

— Ярмарка?

Почему все чувствуют необходимость повторять это, как будто это самая нелепая вещь, которую они когда-либо слышали?

— Мне нравится, — бормочу я, чувствуя себя гигантским хером.

— Я с детства не был на ярмарке.

Отлично. Он думает, что я ребенок.

— Встретимся там через час?

Ох.

— Конечно, — соглашаюсь я. — Окей.

— И… Теодор?

— Да?

— Расслабься. Мы ведь хотим узнать друг друга получше, так? Тебе нравится ярмарка. Сегодня я узнал о тебе кое-что новое. Я с нетерпением жду новых открытий.

Ну, черт возьми, если такие слова не заставляют меня хотеть сжечь мое правило без секса.

— Увидимся через час, — говорю я, заканчивая разговор с такой широкой улыбкой, что у меня сводит челюсть.

Я еду прямо в парк, зная, что доберусь туда намного раньше, и надеюсь, что сегодня тоже узнаю о нем что-то новое.

***

Как и ожидалось, я приехал раньше. Я выхожу из машины, но держусь поближе ко входу, пока жду Джеймса. Несмотря на то, что я один, мои губы расплываются в широкой улыбке. Глядя на аттракционы, игры и киоски с сахарной ватой, мне снова десять лет.

В воздухе слегка моросит, но это не портит атмосферу. Повсюду смех, веселье. Я чувствую, что нам с Джеймсом необходимо это. Он всегда так серьезен, и, хотя это меня интригует, ему нужно чаще улыбаться, потому что, когда он это делает, он чертовски красив.

Я хожу, засунув руки в карманы, следя за парковкой около тридцати минут, прежде чем замечаю его. Когда он приближается, в моей груди ощущается странный трепет. Звучит так глупо, но это правда. Он меня возбуждает. Он заставляет меня нервничать. Даже немного пугает. Джеймс заставляет меня чувствовать тысячу разных вещей одновременно.

Он выглядит чертовски сексуально. Редко можно увидеть его без официального костюма, в простых джинсах и черном джемпере с V-образным вырезом он выглядит более… раскрепощенным. Он выглядит так, словно его сняли с обложки глянцевого журнала, и я не сомневаюсь, что он тоже это знает. Подойдя ко мне, он кладет руку мне на бедро и целует в щеку. У меня кружится голова, и я надеюсь, что тот факт, что я превратился в влюбленного дурака, не отразится на моем лице.

— Это, можно сказать, так романтично с твоей стороны, — говорю я, и бабочки порхают у меня в животе. — Не могу припомнить, когда в последний раз ты приветствовал меня, не схватив за промежность, — я не могу вспомнить, потому что не думаю, что это когда-либо происходило.

— Это было до того, как я начал ухаживать за тобой.

Лукавая усмешка щекочет уголок его рта, и я знаю, что он сказал ухаживать, просто чтобы досадить мне. Как бы сильно я ни влюбился в этого человека, подозреваю, что он всегда будет меня бесить.

— Итак, — начинает он. — Проведи мне экскурсию по ярмарке.

Теперь, когда он здесь, я не знаю, что делать дальше. Я действительно чувствую себя немного хромым, в окружении семей и детей.

— Давай просто прогуляемся, — предлагаю я.

— Показывай дорогу, — говорит Джеймс и протягивает руку.

Джеймс идет рядом со мной, когда я направляюсь к людному месту. Играет музыка, люди смеются, бегают дети. Невозможно не чувствовать себя воодушевленным, но, когда я смотрю на Джеймса, замечаю, что его лицо лишено всякого выражения.

— Ты никогда не был на ярмарке?

— Конечно был. Когда был ребенком. Но мне они никогда не нравились.

Ох. Мне потребуется время, чтобы понять, как я должен реагировать на это.

— Как можно не любить ярмарку?

Легкая улыбка мелькает на его лице за секунду до того, как выражение его лица превращается в нечто похожее на печаль. Мне любопытно, но я не настаиваю.

— Похоже, мой мозг работает не так, как у всех остальных.

Что это значит? Такое чувство, что он, в какой-то степени, хочет мне что-то открыть. Как всегда, он загадочен, но я думаю, что он пытается. В Джеймсе Холдене так много слоев, и я думаю, что потребуется много сколов, чтобы добраться до его центра. Но я хочу, несмотря на голос в моей голове, кричащий мне, чтобы я бежал от него как можно дальше.

— Хотя я довольно часто прихожу сюда побегать.

— Ты бегаешь?

— Каждый день, если получается.

— Я тоже. Ну, уже не каждый день, но так часто, как выпадает возможность. Мое любимое место для пробежек — озеро Холлингворт. У меня не получается делать это каждую неделю.

— Я никогда там не был. Когда-нибудь тебе придется взять меня с собой.

— Ты хочешь побегать со мной?

— Я хочу делать с тобой все.

Я не чувствовал бабочек, как сейчас, с тех пор, как был в девятом классе в средней школе, и Дэмиен Кей улыбнулся мне.

— Должен предупредить тебя, я быстро бегаю.

Джеймс смеется, крепче сжимая мою руку.

— Я быстрее.

— Это что, вызов?

— Нет. Просто факт.

Смеясь, я качаю головой и хлопаю его по плечу.

— Итак, твой мозг позволяет тебе любить сахарную вату?

— Ну конечно! — он улыбается, и это волшебно. Заразительно. Мои собственные губы растягиваются в улыбке, и я бегу к ближайшему лотку с сахарной ватой.

Мы на ходу едим с палочек. Потом я трачу пятнадцать фунтов, пытаясь выиграть плюшевого мишку в игровом ларьке и не могу сбить ни одну банку своей подушкой. Джеймс, однако, выигрывает со своей первой фунтовой монеты. Ну конечно. Придурок.

Он выбирает гигантскую Свинку Пеппу, и мне интересно, собирается ли он подарить ее мне, как это происходит в кино, но он этого не делает. Чувствую себя придурком.

— Это позволит мне продержаться на хорошем счету у Изабель по крайней мере месяц.

— Изабель?

— Моя племянница. Ей три года, и она самый милый человечек на планете.

Его любовь к ней отражается на его лице. Это заставляет меня улыбаться. Я никогда не представлял Джеймса с ребенком. В нем есть природная твердость, и, хотел он того или нет, он просто показал мне еще один из своих таинственных слоев.

— Звучит очаровательно.

— Да, но она еще и нахальная. Она — босс. Сводит с ума моего брата, но мне кажется, что она такая смешная.

Я мог бы слушать вечно, как он говорит об этой маленькой девочке, которую я никогда не видел. Мне нравится спокойствие, которое овладевает им, когда он вспоминает о ней, мягкость, нежность, в его голосе. Мы еще немного говорим о его семье. Он рассказывает мне, чем зарабатывает на жизнь его брат, рассказывает мне о своей маме, хотя и кратко, и я очарован каждым его словом. Я не настолько наивен, чтобы думать, что разрушил его железные стены, но я сделал вмятину, и, на данный момент, этого достаточно.

В конце концов, я уговариваю его, прокатиться со мной на карусели, он качает головой, как будто не может полностью поверить в то, что он делает, до тех пор, пока наши лошади не начинают двигаться. Я не отрываю от него глаз, Свинка Пеппа сидит у него на коленях, пока мы едем по кругу. Не могу. Его глаза широко распахнуты, и как потрясающе он смеется. В какой-то момент он крутит воображаемое лассо в воздухе и кричит: «Йи-Хо!» и я чувствую, что мои легкие взорвутся от смеха.

Это та его сторона, которую больше никто не видит. Он выглядит таким веселым. Беззаботным. Молодым. Позитивная энергия, исходящая от него, вызывает привыкание, и я хочу большего. Мне необходимо больше. Я могу попытаться отрицать это, но я знаю, что это ложь. Я быстро влюбляюсь в Джеймса Холдена. Слишком быстро. Я чувствую опасность впереди, но не могу остановить это.

Я не хочу.

* * *

Сумерки сгущаются, когда мы добираемся до парковки. Моя машина ближе, и я прислоняюсь к водительской двери, уже скучая по Джеймсу, хотя он стоит прямо передо мной.

— У меня действительно был замечательный день, — говорит он, обхватив мою щеку ладонью. Я прижимаюсь к его нежному прикосновению, и мои внутренности словно тают. — Спасибо, Теодор.

      То, как он называет меня полным именем, заставляет меня улыбнуться. Он единственный человек, который когда-либо называл меня так. Я с рождения для всех был Тео или Ти.

— Знаешь, думаю, ты заслужил право называть меня Тео.

Его ослепительная улыбка освещает все его лицо.

— Меня устраивает Теодор. Мне нравится, как твое имя ощущается на моих губах.

О мой Бог. Он действительно не помогает мне бороться с запретом на секс.

— Пойму ли я когда-нибудь тебя, Джеймс? — Черт! Откуда, черт возьми, это взялось? Что за болван.

Он сдвигает брови, и его рука медленно соскальзывает с моего лица.

— Скорее всего, нет.

Ох. Его ответ жжет меня до глубины души.

— Я очень сложный человек, Теодор.

Я знаю это с нашей первой встречи, но, когда я слышу это вслух, это почти разрушает меня. Одно это сбивает меня с толку. Как это произошло? Эта связь. Эта тяга. Потребность в нем, которую я испытываю. Это больше, чем влечение. Это жажда. Наркотик. Я чувствую, что он может быть лучшим, что когда-либо случалось со мной, или самым разрушительным. Но не чем-то средним.

— Но я хочу, — говорю я, и слова срываются с моих губ. — Я хочу понять тебя. Узнать тебя.

— Нет, — отвечает он без колебаний и каких-либо эмоций.

— Ты же сказал, что попытаешься.

— И я это делаю. Я пытаюсь. Но это не значит, что я должен это делать.

Как только я думаю, что прорываюсь, он разрушает все это одним предложением.

— Ты мне не доверяешь. — Это обвинение, а не вопрос.

— Дело не в доверии, — возражает он, зажмурившись. Я не могу сказать, расстроен ли он или испытывает какую-то эмоциональную боль. — Черт возьми, Теодор!

Тпру. Он злится. Моя шея дергается в ответ.

— Прости, — говорю я, но не думаю, что имел это в виду. Может, мне не следовало давить на него, но, может быть и он не должен был реагировать как придурок.

— Нет, — Джеймс качает головой, его раздражение растворяется во вздохе. — Не надо извиняться. Не передо мной. Я не должен был срываться, а теперь я испортил такой замечательный день с тобой.

Обхватив его лицо руками, я целую его. Целую его, потому что ему это нужно. Целую, потому что мне это нужно. Я целую его, потому что это правильно.

— День еще не закончился, — шепчу я ему в губы.

Он прижимается своей щекой к моей и улыбается, его стильная щетина царапает мою кожу, и с этим миром вновь все в порядке.

Пока.

— Отвези меня к себе.

Не знаю почему, но его предложение действует мне на нервы.

— Хммм…

— Я хочу посмотреть, где ты живешь. Кто ты. Я считаю это справедливым. Ты был в моей квартире и испачкал мой диван.

Святое долбаное дерьмо. Если мои щеки запылают еще сильнее, они наверняка взорвутся.

— Моя квартира не... ну, я сомневаюсь, что она соответствует твоим стандартам.

— Я не сноб, Теодор, — похоже, он немного обижен.

— И Тесс, вероятно, тоже там.

— Я умею общаться, — парирует Джеймс, приподнимая бровь.

Его сарказм, как ни странно, успокаивает меня. Это более понятно для меня, чем, когда он говорит загадками.

— Я бы хотел познакомиться с твоей подругой.

Он хочет? Джеймс никогда не казался мне общительным человеком.

— Ты выглядишь удивленным.

— Нет. Просто ты самый необщительный человек, которого я когда-либо встречал.

— Она важна для тебя, а ты важен для меня. Я хочу с ней познакомиться.

Клянусь, Джеймс Холден — единственный человек из всех, кого я знаю, который может несколько раз за один разговор превратиться из самодовольного придурка в совершенно очаровательного парня.

— Хорошо, — соглашаюсь я, не уверенный в своем решении.

— На твоей машине или на моей?

— На твоей, — мало того, что моя машина — ржавое ведро на колесах, пространство для ног пассажира в настоящее время завалено обертками Mcdonald's и мусором. — Я завтра заберу свою.

Зная, что ворота парка запирают на ночь, Джеймс ждет меня в своей машине, пока я переезжаю на соседнюю улицу и оставляю машину. Я возвращаюсь к нему, чувствуя необъяснимую тошноту, и всю дорогу молюсь, чтобы Тесс не облажала меня.

Я молчу, пока мы поднимаемся по лестнице на мой этаж. Джеймс — это то, что можно охарактеризовать как гребанную загрузку, и я не могу не чувствовать себя смущенным, недостаточно хорошим. Поворачивая ключ в замке, я почти надеюсь, что Тесс здесь нет, но я знаю, что она будет у меня, и я оказываюсь прав.

— Я купила фарш, чтобы ты мог... — она прерывается, когда оборачивается и видит меня, нас. — Да твою ж мать, трахни утку!

Я закатываю глаза, прежде чем бросить на нее убийственный взгляд.

— Это Тесс, — говорю я Джеймсу.

Шагнув вперед, он протягивает руку для рукопожатия.

— Приятно познакомиться, Тесс.

Пожалуйста, веди себя прилично.

— А ты, Дэвид.

Вот сука!

— Эммм, меня зовут Джеймс, — поправляет он, смущенно хмуря брови.

— Для меня ты всегда будешь Дэвидом, — говорит Тесс, пожимая плечами.

Джеймс смотрит на меня, ожидая разъяснений, но я не обращаю внимание. Я расскажу ему позже. Возможно. Если только Тесс не доберется туда первой. Сейчас она слишком занята тем, что тычется носом ему в шею.

— Что ты делаешь? — в недоумении спрашивает Джеймс. Должно быть, он уже жалеет, что пришел сюда. Я чертовски уверен в этом.

— Она тебя обнюхивает. Для лесбиянки, конечно, своеобразное увлечение тем, как мужчины пахнут, — мое объяснение звучит нелепо, и это потому, что так оно и есть.

— Мужской лосьон после бритья многое говорит о них, — говорит она, как будто ее странное поведение имеет хоть какой-то смысл. — Армани, — выдает она.

Я никогда не пытался угадать. Я просто знаю, что от него вкусно пахнет.

— У тебя хороший нюх, — говорит Джеймс. — И что это говорит обо мне?

— Что ты не дешевка. Ты самодостаточный, любишь все держать под контролем, умный и дерзкий.

Джеймс улыбается, слегка качая головой.

— И все это ты узнала от моего лосьона после бритья?

Нет. Все это она узнала от меня. И я прямо сейчас планирую ее убийство.

— Ты что-то говорила про фарш? — спрашиваю я у Тесс, отвлекая ее внимание от Джеймса. Он не выглядит обеспокоенным, но я волнуюсь.

— Я люблю пастуший пирог, поэтому купила продукты, чтобы ты его приготовил.

Тесс более чем способна готовить, она просто предпочитает этого не делать.

— Тебе нравится пастуший пирог? — спрашиваю я Джеймса. Черт, я нервничаю. У меня даже нет дивана, на котором он мог бы посидеть, пока ест. Должно быть, он думает, что я нищеброд.

— Нравится. Если честно, я вчера его ел.

Черт.

— Ну, ты не пробовал как его готовит Тео, — перебивает Тесс. — Это потрясающе.

Я неловко улыбаюсь, когда Тесс плюхается на пол гостиной перед сорокадвухдюймовым телевизором с технологией смарт TV. Это, наверное, самая дорогая вещь во всей квартире, и она у меня есть только потому, что мой брат купил себе новый и как обычно предложил мне свои отбросы.

— Ты не поможешь мне?

Не оглядываясь, она начинает переключать каналы.

— Дэвид тебе поможет.

Я хочу убить ее.

К моему большому удивлению, Джеймс закатывает рукава до локтей.

— Что мне делать?

Я никогда не представлял его готовящим, что по определению кажется нереальным. Он живет один и, учитывая тот факт, что он жив, он явно чем-то питается. Но все же, я чувствую, что могу поставить еще одну галочку в списке «Знакомство с Джеймсом Холденом».

— Ты можешь нарезать и поджарить немного лука, пока я буду чистить картошку? — это звучит как вопрос.

      Подойдя к раковине, Джеймс моет руки. Такое простое, обыденное действие, и все же я не могу перестать смотреть, как он намыливает мыло между пальцами. Мне кажется, что я стараюсь не привлекать к себе внимания, пока его мокрые руки не бросаются к моему лицу. Оно мерзнет, когда он проводит ладонями по моим щекам, заставляя меня задыхаться.

— Ах ты засранец! — кричу я в шоке, и мой смех предательски выдает меня, пресекая раздражение, которое я должен был бы испытывать.

— Это вода, а не кислота. Прекрати так остро реагировать.

Я обожаю его игривую сторону, и она всегда проявляется, когда я меньше всего этого ожидаю. Моя нервозность успокаивается с каждым словом, которым мы обмениваемся, и к тому времени, когда ужин почти готов, я чувствую себя совершенно спокойным.

— Подожди, что ты... — Джеймс с любопытством наблюдает, как я открываю банку печеных бобов. — Ты кладешь туда бобы?

Ухмыляясь, я высыпаю содержимое банки в фарш.

— Просто доверься мне.

Он выглядит неуверенным, но не спорит.

— Так почему Тесс назвала меня Дэвидом? Ты приводишь сюда много людей?

Улыбка на моем лице мгновенно исчезает.

— Что? Нет! — я молча проклинаю себя за то, что не смог сдержать румянец, окрасивший мои щеки. — Естественно, когда мы впервые, хмм, встретились, я не знал твоего имени. Я описал тебя как Дэвида Ганди, но помоложе, и это как-то прилипло. Во всяком случае, у Тесс.

Я слишком смущен, чтобы смотреть на него, но представляю, как он ухмыляется.

— Дэвид Ганди, да? Я польщен.

— Я его больше не вижу. Теперь ты просто похож на Джеймса. Но поскольку Тесс — та еще задница, которая хочет постебаться надо мной, я сомневаюсь, что она вообще когда-нибудь будет использовать твое настоящее имя.

— Ну, это мое второе имя, так что она не совсем ошибается.

— Ты шутишь? Тебя зовут Джеймс Дэвид Холден?

— Согласно моим банковским счетам.

Еще одна коробочка вскрыта.

— Все готово, — я рад, что могу произнести эти слова и отклониться от всего сценария о Дэвиде Ганди.

— Ты не будешь поджаривать его на гриле?

Я морщу нос.

— Я не люблю хрустящее пюре. Но я сделаю это, если тебе так больше нравится.

— Нет, — Джеймс поднимает руки. — Воздушное пюре мне тоже нравится.

Я готовил пастуший пирог тысячу раз, но, когда я выкладываю его на тарелку, я не могу перестать волноваться, получилось вкусно или нет. Кухня крошечная, и я, держа наши тарелки, дотягиваюсь до холодильника позади меня, не делая ни шагу. Достав тертый сыр, я посыпаю им пюре Тесс, и спрашиваю у Джеймса, не хочет ли он тоже.

— Пожалуйста, — говорит он, кивая. Он наблюдает, как я насыпаю немного в его тарелку, а затем поднимает бровь, когда я возвращаю упаковку в холодильник.

— Ты не любишь сыр?

— Терпеть не могу, если только это не пицца. Я люблю пиццу.

— И пирог с сыром и луком, — вставляет Тесс, присоединяясь к нам на кухне.

— Это не натуральный сыр, — возражаю я.

— Ну, это не гребаный пластик.

Ворча, я хватаю ее тарелку и пихаю ей в грудь.

— Ешь, — говорю я. Если у нее будет полный рот, она не сможет говорить.

Она уходит, смеясь, и я понимаю, что Джеймсу негде сесть. Должно быть, он уже заметил, когда приехал, что у меня нет дивана, но все же это заставляет меня чувствовать себя неловко.

— У меня, хмм, пока мало мебели, — почти шепчу я.

Пожав плечами, Джеймс берет свою тарелку, делает несколько шагов туда, где сидит Тесс, и присоединяется к ней на полу. При виде их вместе я улыбаюсь. Несмотря на мое смущение из-за того, что я живу в пустой коробке без мебели, мне нравится, что он здесь.

— Ты собираешься нам дать столовые приборы или как, Ти?

Если бы она не сидела ко мне спиной, я бы показал ей средний палец. Ленивая сука.

Достав из ящика три вилки, я направляюсь к ним, затем останавливаюсь и возвращаюсь за ножами. Джеймс — человек представительный. Думаю, он пользуется ножами.

Я сажусь, раздаю столовые приборы, и Тесс, верная своей манере, делает язвительное замечание.

— И ножи тоже, да? Я не знала, что ты из королевской семьи, Дэвид.

Смеясь, Джеймс принимается за еду, используя только вилку. Я не знаю, так ли он обычно ест, или это результат комментария Тесс. Более того, я не знаю, почему я одержим гребаными столовыми приборами.

— Уверен, что Теодор считает меня презентабельнее, чем я есть на самом деле, — поддразнивает Джеймс, искоса поглядывая на меня.

Тесс фыркает, видимо, от того, что слышит мое полное имя.

— Но я вырос в обычном жилом комплексе Уизеншо. Компания моего отца не попадала в высшую лигу до тех пор, пока я не поступил в колледж.

Я не могу оторвать глаз от его лица, очарованный всем, что он говорит, каждым слоем, который он снимает со своего охраняемого сердца. Он поражает меня.

— Я ходил в обычную школу, ел бутерброды с рыбными палочками запивая их чаем, работал в транспортной конторе, когда, после пары месяцев учебы, бросил колледж...

Круто. А я-то думаю, что он родился с серебряной ложкой во рту. Я чувствую себя немного осуждающим мудаком.

— Я просто обычный парень, — продолжает он, пожимая плечами. — И так, к сведению, это восхитительно на вкус.

Мои губы изогнулись в гордой улыбке.

— Это печеные бобы.

— Я обязательно попробую. Где ты научился готовить?

— Меня бабушка научила. Когда я был маленьким, я часто оставался с ней во время школьных каникул. Она все готовила сама. Еда, хлеб, пирожные... мне нравилось наблюдать за ней.

— Если мне когда-нибудь представится возможность встретиться с ней, я должен сказать ей спасибо, — он запихивает в рот последнюю вилку с едой.

— Тебе придется потрудиться, — говорит Тесс. — Если только ты не можешь общаться с мертвыми.

— Вот черт, прости, — бормочет Джеймс.

Я бросаю на Тесс, должно быть, двадцатый убийственный взгляд за вечер, прежде чем сосредоточиться на Джеймсе.

— Не стоит, — уверяю я его. — Это было семь лет назад. Рак легких.

Он медленно кивает с извиняющимся выражением лица. Последовало неловкое молчание, которое прервала Тесс, облизывая свою тарелку. Это заставляет Джеймса улыбнуться, и меня, в свою очередь, тоже.

— Твои бабушка и дедушка еще живы? — спрашиваю я, обретая уверенность в том, что задаю ему вопросы. Удивительно, но ему тоже, мне так кажется, уже намного комфортнее отвечать на них.

— Мой дедушка со стороны матери, но он нас больше не узнает. У него болезнь Альцгеймера, он в доме престарелых в Уоррингтоне.

— Мне очень жаль. Думаю, это даже хуже, чем их смерть. Знать, кто они, любить их, и понимать, что ты для них чужой, — мой голос затихает, мой разум не в состоянии понять, каково это. — Прости. Это было жестоко, — добавляю я в ту же секунду, когда понимаю, что практически только что сказал ему, что его дедушке лучше умереть. Чертов придурок, Тео.

— Все нормально. Ты прав. Это было трудно для всех нас, — от резкости его тона у меня на мгновение перехватывает дыхание.

— Вы часто его навещаете?

— Как можно чаще. Хотя бы раз в месяц. Иногда, хотя бы на несколько минут, он вспоминает меня. Я вижу это на его лице, когда оно сосредотачивается и... — эмоции ломают его слова, и в моем горле образуется комок. — Я очень дорожу этими моментами.

Мы смотрим друг на друга и, сейчас для меня, он единственный человек в мире.

— Ну, не знаю, как вы двое, но это третье колесо оставит вас наедине, — голос Тесс возвращает меня в реальность.

— Тебе не обязательно уходить, — говорю я ей.

— Вовсе нет, — она вскакивает на ноги. — Я иду спать. На твою кровать. По крайней мере, с твоим запретом на секс мне не нужно беспокоиться о том, что хрюканье и скрип мебели не дадут мне уснуть.

Я слишком подавлен, чтобы ответить, но в моей голове вертится навязчивый вопрос, можно ли в интернете купить мышьяк.

— Значит, она знает о твоем запрете, да? — спрашивает Джеймс, когда за Тесс закрывается дверь спальни. Похоже, его это забавляет.

— Я ей все рассказываю. Хотя, после сегодняшнего вечера, я начинаю жалеть об этом.

Джеймс усмехается.

— Она мне нравится. Она кажется веселой.

— Ты находишь ее веселой? — не хочу показаться удивленным, но Джеймс и Тесс — полные противоположности во всех отношениях.

— Она заставляет тебя улыбаться, — говорит он. — А у тебя красивая улыбка, Теодор.

Прикусив нижнюю губу, мой взгляд блуждает по его телу, пока не опускается на ламинированный пол. Не уверен, то ли я смущен, то ли польщен, то ли чертовски возбужден. Скорее всего, по чуть-чуть от каждого.

Убрав тарелки в раковину, я проскальзываю в свою спальню и хватаю запасное одеяло, тихо смеясь над храпом Тесс. Это самый альтернативный, на данный момент, диван, который я могу себе позволить, и я расстелил его на полу гостиной, чтобы мы с Джеймсом могли сесть.

По телевизору идет «Касл», но мы его не смотрим (прим. «Касл» — американский комедийно-драматический телесериал). В течение нескольких часов мы просто лежим на боку, лицом к лицу. Иногда мы разговариваем, иногда просто смотрим друг на друга, но ни разу не прикасаемся друг к другу.

И это прекрасно.

***

Звук, похожий на взрыв бомбы над моей головой, будит меня, и я вскакиваю с пола, как скоростной ниндзя.

— Какого хрена, Тесс? — взрываюсь я, безмолвно благодаря себя, что не навалил в штаны, глядя на две крышки от кастрюль в ее руках. Неудивительно, что Джеймс тоже подскочил. Я не помню, как мы с ним заснули.

— Ха! Ваши лица! Это было даже смешнее, чем я планировала.

Как ни странно, смеется она одна.

— Звонила твоя мама. Она сегодня планирует ужин раньше. Том приведет свою новую птичку.

Моргая, чтобы прогнать сон, я почесываю голову.

— У Тома появилась девушка?

Мой брат никогда раньше не приводил домой женщин. Его идея отношений — переспать с девушкой во второй раз, прежде чем покончить с ними. Немного похоже на Джеймса, и эта мысль мучает меня. Мой взгляд блуждает по нему, все еще сидящему на полу, и я спокойно посылаю свои мысли на хер. Он здесь, это все, что имеет значение.

— Твоя мама тоже была шокирована, — говорит Тесс. — И, как ни странно, взволнована. Думаю, она уже выбирает свадебную шляпу.

— Том — твой брат? — спрашивает Джеймс, вставая.

— Да. Воскресенье — День семьи у моей мамы. Я не могу отвертеться от него, — это прозвучало как извинение, хотя я и не хотел этого.

— А ты и не должен. Не все семьи так близки. Никогда не теряй этого.

Что-то скрывается в его словах, и я изучаю его лицо. Может быть, зависть? Разве он не близок со своей семьей? Беспокойство в голосе брата, когда я позвонил ему из больницы, позволило мне думать, что они были близки. Как и печаль в глазах Джеймса, когда он говорил о своем отце. Возможно, я слишком много читаю в нем, видя то, чего на самом деле нет. Я просто не могу избавиться от ощущения, что в нем скрываются какие-то темные демоны, и мне интересно, знает ли о них его семья.

— Могу я перед уходом воспользоваться твоей ванной?

— Прямо по курсу, — я указываю на соответствующую дверь. — Та, что справа.

Я улыбаюсь, глядя ему вслед, и понимаю, что выгляжу влюбленным дурачком. Более того, я знаю, что Тесс быстро меня спустит с небес на землю.

— Ты выглядишь счастливым, Ти.

Это, конечно, не то оскорбление, которого я ожидал.

— Так и есть. — Думаю, да. Так вот что это за чувство? То, что заставляет мою грудь сжиматься, мои внутренности трепетать, когда я с ним, когда я думаю о нем? Это счастье?

— Но пока не говори о нем моей маме, — шепчу я.

— Хм, ладно, — похоже, она в замешательстве.

— Она захочет встретиться с ним, а я просто пока не знаю, к чему это приведет.

Джеймс кашляет, пугая меня. Интересно, ему действительно нужно было кашлять или это был его способ предупредить нас о том, что он мог подслушать.

Дерьмо.

Тесс молча исчезает в спальне, и я с трудом сглатываю, когда Джеймс подходит ко мне ближе.

— Спасибо, — выдыхает он, прежде чем так нежно прикоснуться к моим губам, что я не уверен, не показалось ли мне это. — Вчера я действительно отлично провел время.

— Я тоже. — И я не шучу. Я так много узнал о нем за последние двадцать четыре часа. Ничего сверхъестественного, но мелочи, которые превратили его в человека, которым он является сегодня. Его вкусы в музыке, фильмах, книгах. Места, где он работал, обрывки информации о его семье, хотя последняя была краткой. Я не думаю, что он чувствует себя комфортно, обсуждая людей, с которыми он близок, и я не могу понять, почему. Это всего лишь одна из многих тайн, окружающих Джеймса Холдена, которые мне еще предстоит разгадать.

— Увидимся завтра, — шепчу я ему в губы.

— Можешь на это рассчитывать.

Он отрывается от меня, и я чувствую себя покинутым. Потерянным. Я уже скучаю по нему, а он едва дошел до двери. Когда она закрывается за ним, я провожу языком по губам, словно пытаясь снова ощутить его вкус. У меня не получается, и это заставляет меня чувствовать себя опустошенным.

— Это было мило, — говорит Тесс, ее улыбка сияет, когда она возвращается в комнату.

— Ты шпионила за нами?

— Конечно, шпионила! Я, можно сказать, даже обижена, что ты решил, что я не буду этого делать.

— Ну, это немного странно, но для тебя все что угодно, что пощекочет твой огурец.

— Наблюдение за двумя парнями, играющими в теннис миндалин, — это не щекотно, но видеть моего лучшего друга таким счастливым — это приятно.

Я улыбаюсь, потому что это заставляет меня думать о Джеймсе и обо всем, что мы делали вчера.

— И знаешь, он вовсе не такой придурок, каким ты его представлял.

— Я этого не делал!

— Как бы там ни было. Еще совсем недавно ты не мог закончить фразу о нем, не сказав, как сильно ты его ненавидишь.

Она права, но кажется, что это было целую жизнь назад, а не всего лишь недели. Когда я вспоминаю Джеймса, которого я встретил — да, но сейчас это абсолютно другой для меня человек. Я даже не могу вспомнить, каково это — ненавидеть его, что подтверждает мои подозрения, что я никогда не ненавидел его. Я просто не хотел его любить.

Тпру. Я только что подумал... Любить? Какого хрена? Нравится. Я имел в виду нравится.

— И… он тоже красавчик, — и это говорит лесбиянка. — Бьюсь об заклад, у него под одеждой накаченное тело, верно?

— Откуда мне знать, — мне никогда не приходило в голову, насколько это странно, пока я не сказал это вслух.

— Что значит не знаешь? У тебя был секс с этим парнем.

— Это всегда было, я не знаю, поспешно. Он никогда раньше не снимал рубашку, — что-то в этой фразе заставляет меня чувствовать себя неловко, может быть, немного сконфуженным.

— Хммм... Окей, — она выглядит такой же сбитой с толку, как и я, и я надеюсь, что она оставит все как есть. — Кстати, у тебя базиллион уведомлений на Facebook (прим. базиллион — сленговое слово, обозначающее число с большим количеством нулей). Твой телефон мерцал, как рождественская елка под кислотой, когда позвонила твоя мама.

В последнее время я пренебрегаю социальными сетями. С Джеймсом и новой работой у меня едва находилось время чтобы отлить.

— Люди ждут обновления моей новой книги, — я вздыхаю, расстроенный тем, что моя писательская магия, кажется, выпала из окна и приземлилась под мчащийся автобус.

— Тогда дай им это. Когда мы вечером вернемся от твоей мамы, ложись в постель, открой свой ноутбук и напомни себе, зачем ты это делаешь.

— Просто все идет не так, как я ожидал. Пол знает, что Рик что-то скрывает, но он не знает, что именно. Он не знает, потому что я еще сам ничего не знаю. Я изо всех сил пытаюсь проникнуть в голову моего персонажа с этим.

И только когда я произношу эти слова вслух, я понимаю, что мне больше не нужно забираться в их голову, я уже там. С той самой ночи, когда я встретил Джеймса. Внезапно я наполняюсь идеями, словами и эмоциями. Я взволнован и с огромной улыбкой на лице целую Тесс в лоб.

— Нам по дороге к маме нужно купить приличный кофе, — говорю я. Сегодняшний вечер будет длинным, так как я планирую влить все свои чувства через пальцы в ноутбук. TS Roberts официально вернулся.

* * *

День клонится к вечеру, и мы сидим на мамином цветастом диване, до краев нафаршированные цыплёнком, приготовленным на ужин, и я боюсь, что могу буквально лопнуть. Забавляясь видом моей мамы, суетящейся вокруг Дженнифер, последней пассии Тома, я улыбаюсь Тесс. С того момента, как мы приехали, я понял, что моя мама очень старается, потому что на ней юбка, которую она надевает только на свадьбы, похороны и когда пытается произвести впечатление на людей.

— Миндальные пирожные, Дженнифер? — предлагает мама, протягивая полную тарелку купленных в кондитерском магазине пирожных. Я не сомневаюсь, что она сделала все возможное и купила знаменитую марку «Mr Kipling», а не соперничающую ей «Tesco».

Дженнифер берет одно с тарелки и улыбается.

— Спасибо, миссис Давенпорт.

Пока что я одобряю. Она не похожа на обычных ярко-оранжевых девиц, с которыми я раньше видел своего брата. Она кажется милой и умной. Она выглядит так же — брюнетка с большим ртом и очками с темной оправой и толстыми линзами. Она мне нравится.

Мама протягивает нам с Тесс тарелку ставит ее перед моим лицом.

— Тео? Тесс?

Тесс хватает одно, а я поднимаю руку.

— Нет, спасибо. Я все еще сыт после ужина.

Мама цокает.

— Я уже сняла с твоего вишенку. Съешь его.

Сопротивляясь порыву фыркнуть, я беру то, в котором есть маленькая дырочка, где должна быть глазированная вишня, и заставляю себя вгрызться в него. Если она принесет что-нибудь еще, я однозначно уверен, что извергну все на ее кремовый ковер.

— Итак, Тео, — начинает мама, устраиваясь поудобнее в кресле. — Есть ли у тебя какие-нибудь планы, чтобы остепениться?

Ну вот и началось. Том был с кем-то целый месяц, а теперь я отстаю.

— Когда это случится, ты узнаешь первой.

— Ты же знаешь, что в наши дни геи могут жениться. Чего ты ждешь?

— Я прекрасно это понимаю, мама, — я не могу удержаться от смеха. — Но мне, как и всем нормальным людям, нужно для начала встретить кого-нибудь.

— Тебе нужно двигаться дальше. Я не буду жить вечно, ты же знаешь.

— Буду иметь в виду, — говорю я, улыбаясь и качая головой.

— А как у тебя, Тесс? Есть в твоей жизни леди, о которой я должна знать?

Я злобно хохочу про себя, что, наверняка, делала Тесс в тот момент, когда меня поджаривали.

— Все еще жду, когда мне перезвонит Анджелина Джоли.

Мне нравится, как моя мама относится к Тесс, так же как к своим родным детям. Отец Тесс исчез еще до ее рождения, а ее мать — алкоголичка, которая живет на водке и сигаретах, оплаченных правительством. Думаю, можно сказать, что моя мама неофициально удочерила ее. Тесс не просто моя лучшая подруга, она моя семья.

— Тебе надо отрастить волосы. Нанести немного макияжа. Используй свое хорошенькое личико по максимуму.

Звучит немного оскорбительно, но на самом деле это не так. Как и большинство мам, она просто не может не быть назойливой.

— Буду иметь это в виду, — Тесс крадет мой ответ.

Мошенница.

Мы остаемся еще на час или около того, Дженнифер все это время остается горячей темой разговора. Моя мама допрашивает бедную девочку, расспрашивая всю ее чертову историю жизни. Она отвечает на все вопросы, но мне немного жаль ее. Моя мама замечательная, но она может показаться немного пугающей, пока вы не узнаете ее. Она яростно защищает Тома и меня, и, хотя она суетится вокруг Дженнифер, она ясно дает понять свою позицию не очень тонкими комментариями, которые подразумевают, что если она причинит боль Тому, то она причинит боль ей.

      Это материнская слепая зона. Если кто-то собирается испортить их отношения, это будет Том и его чрезмерно общительный член.

Когда Том и Дженнифер уходят, я решаю, что нам с Тесс тоже пора домой, но теперь, когда центр внимания исчез, мамины вопросы обращаются ко мне.

— Есть успехи в том, чтобы скинуть твои книги владельцу этого местечка?

— Это «Холден-Хаус», — поправляю я. — И нет. Я не поэтому взялся за эту работу, — повторяю я, наверное, уже в сотый раз с тех пор, как подал заявление.

— О, я знаю, знаю, — говорит она, пренебрежительно махнув рукой. — Я просто хочу, чтобы у тебя все было хорошо, малыш.

Тесс привыкла к нелепому прозвищу, которым меня называет мама, но я помню времена, когда она целыми днями изводила меня за это.

— У меня на Facebook более двух тысяч лайков.

— Две тысячи? — она прижимает руку к груди. — Две тысячи человек знают имя моего сына?

— Ну, мой псевдоним, — говорю я, но не думаю, что она меня слышит. Либо это, либо ей наплевать на семантику.

— Это не может ждать, надо срочно рассказать Паулине! — Паулина — моя тетя. Она живет в Девоне и я вижу ее только на Рождество. — Это так волнующе!

— Думаю, да, — соглашаюсь я, гордясь ее энтузиазмом.

— Значит, это хорошие книги, да?

— Так и есть, — вставляет Тесс. — Ты должна полностью прочитать хоть одну из них.

Мама вздрагивает.

— О нет. Я предпочитаю думать, что мой мальчик ничего не знает о тех грязных вещах, о которых он пишет. Отзывов для меня достаточно.

— Ты читала отзывы на мои книги? — не знаю почему, но это меня немного шокирует. Я всегда знал, что она гордится мной, но мы не часто это обсуждаем.

— Некоторые из них. Я избегаю плохих. Они разбивают мне сердце. Все должны любить тебя, а некоторые из них просто отвратительны. Тебя это не расстраивает?

Я улыбаюсь ее заботе.

— Уже нет, — честно отвечаю я. — Я не могу угодить всем.

— Да, можешь. Ты мой, и ты идеальный.

— Они судят историю, а не меня.

Ну, некоторые из них осуждают меня, но они засранцы, которым я не позволяю появляться на моем радаре. Я не добавляю это к разговору, потому что это только обеспокоит ее.

      — Нам пора уходить, мам. Тесс рано утром на работу, — это невинная ложь, но я всегда чувствую себя плохо, оставляя ее с тех пор, как умер отец. Прошло четыре года, но она совсем одна в пустом доме. Я почти уверен, что это не беспокоит ее так сильно, как меня, но наличие предлога облегчает уход.

Она идет за нами к входной двери и целует в щеку сначала меня, потом Тесс.

— Позвони мне, когда доберешься домой.

— Обязательно. Спасибо за ужин. Это было великолепно, как всегда.

— Ох, подождите здесь! — я держу дверь открытой, пока она убегает, возвращаясь через несколько секунд с тарелкой, завернутой в фольгу. — Остатки. Ты ведь съешь, правда? Я не хочу, чтобы это пропало даром.

— Конечно, — это ложь. — Я съем попозже, — я люблю мамину стряпню, но разогревать картошку — уголовное преступление. Она на вкус как дерьмо, когда ее разогревают несколько часов спустя.

По дороге домой мы с Тесс обсуждаем девушку Тома и соглашаемся, что она кажется милой, но поскольку мы придурки, мы также делаем ставки на то, как долго это продлится. Ставлю на два месяца. Тесс, однако, считает, что максимум две недели. Когда мы добираемся до квартиры, я быстро звоню маме, чтобы сообщить ей, что не погиб в ужасной автокатастрофе, а затем хватаю свой ноутбук. Впервые за слишком долгое время я в восторге от написания и планирую прямо сейчас застрять.

— Я иду в спальню, — говорю я, предполагая, что Тесс снова останется. — Ты идешь?

— Нет. Я посмотрю телевизор немного и оставлю тебя в покое, хочу быть в этой зоне, — она смеется, но я не понимаю шутки. — Эй, это рифма! Может быть, мне стоит начать писать.

— Волшебное словотворчество.

— Да пошел ты.

Тесс иногда ночевала в моей старой квартире, но с тех пор, как я переехал в Манчестер, это стало обычным делом. Я не возражаю, на самом деле мне нравится компания, но, ложась в постель, я думаю, не попросить ли ее переехать ко мне навсегда. Глупо платить за квартиру, в которой она едва живет, и, честно говоря, мне не помешало бы немного наличных, чтобы обставить свою гостиную.

Как только я прислоняюсь к спинке кровати, открываю ноутбук на коленях и выталкиваю Тесс из головы. Закрыв глаза, я выплескиваю на поверхность все противоречивые чувства, которые испытываю к Джеймсу, заново переживая каждое мгновение с ним, каждую мысль о нем, а затем облекаю их в слова.

Несколько часов спустя, чувствуя удовлетворение и уверенность в своей сегодняшней работе, я закрываю ноутбук и зеваю. Уже почти три часа ночи, и я чувствую, как пузырики пляшут в моем животе, зная, что всего через несколько часов я снова увижу Джеймса. Усмехнувшись про себя, я кладу ноутбук на прикроватную тумбу, переворачиваюсь на бок и одной рукой обнимаю Тесс, которая храпит рядом со мной с полуночи, как сирена в тумане. Закрыв глаза, я не собираюсь долго спать и решаю, что мне нужно вложить некоторую сумму в проклятые затычки для ушей.

* * *

На следующий день Стейси хватает меня в кафетерии и просит поговорить с ней об электронном письме, которое я отправил на прошлой неделе. Оставив Эда, Кэти и еще одну девушку, чьего имени я не знаю, за обеденным столом, я следую за Стейси.

Я не понимаю, почему она хочет поговорить со мной наедине, и нервничаю, когда сажусь за ее стол.

— Я что-то сделал не так?

— Речь не об электронной почте.

Теперь я еще больше запутался.

— Ты спишь с Джеймсом Холденом?

Тпру. Я считаю Стейси своей подругой, но не думаю, что знаю ее достаточно долго, чтобы быть таким прямолинейным. Очевидно, она думает иначе.

— Что?

— Майк сказал на прошлой неделе. Поначалу я не придала этому значения, но потом вспомнила, как ты защищал его перед Эдом. Я видела, как вы смотрите друг на друга.

Я на него вообще не смотрю. В самом деле?

— Майк мудак. Он не знает, о чем говорит.

— Значит, ты с ним не спишь?

Я провожу пальцем под воротником, потому что внезапно чувствую, что задыхаюсь. Господи, мне неловко, но я не сержусь на нее. В ее голосе слышится беспокойство, а не любопытство или вмешательство.

И все же ее беспокойство, если это так, сбивает меня с толку.

— Все не так, как ты думаешь, — я понимаю, как убого это звучит, как только я это сказал. — Он хороший парень, Стейси. Он мне нравится.

Стейси вздыхает. Ее улыбка слабая, сочувственная, как будто она жалеет меня.

— Неужели? — похоже, она удивлена. — Он немного жалкий придурок, тебе так не кажется?

— Я знаю, каким он может быть. Сначала я его терпеть не мог, — одна мысль о нем вызывает у меня улыбку. — Но в глубине души он забавный.

— Забавный? Джеймс Холден забавный? — посмеиваясь, она качает головой.

— Так и есть! У него потрясающий смех. Хриплый. Искренний. Он умный. Сообразительный. И он постоянно поет.

— Ты просто издеваешься.

— Вовсе нет! Я не знаю, почему он не показывает больше — то, что в нем есть, но я говорю тебе, что он отличный парень.

Заправив прядь волос за ухо, она прикусывает губу, как будто сосредотачивается, формулируя новые вопросы.

— Когда... я имею в виду, как... большинство людей здесь знают его в течении многих лет, и он просто «босс» для нас. Он никогда ни с кем не говорил по-дружески. Он строго деловой человек, если, конечно, он не трахает тебя, но как только это заканчивается, он сразу же возвращается в режим тщеславного генерального директора.

Я борюсь с хмурым взглядом, который хочет заползти мне на лицо. Я знаю все о нескромности Джеймса, черт возьми, все это знают. Но это не значит, что мне нравится, когда мне напоминают.

— Еще до того, как он стал генеральным директором, он был претенциозной задницей. Откуда ты его так хорошо знаешь? И всего за несколько недель?

— Понятия не имею, — я начинаю смеяться, потому что, честно говоря, никто не удивлен больше, чем я. — Помнишь Дэвида Ганди в тот первый вечер, когда ты ходила с нами в Деревню?

— Тот парень, которого ты видел в туалете?

— Да. Ну, чего ты не знаешь, так это то, что позже той ночью у меня был с ним секс. Ты также до сих пор еще не знаешь, что Дэвид Ганди на самом деле Джеймс Холден.

— Не может быть! — у нее отвисает челюсть, еще чуть-чуть, и она шлепнется на пол. — Но Боже мой, ты прав! Я никогда не видела этого Ганди раньше, но он реально на него похож.

— Ты можешь представить мое удивление, когда в следующий понедельник увидел его здесь.

— Оооо, — начинает она, растягивая слово. — Он вспомнил тебя, и вы нашли общий язык?

— Ну… моя машина сломалась в тот же понедельник. Джеймс увидел меня и предложил подвезти домой. Потом каким-то необъяснимым образом он стал забирать меня каждое утро, пока машина была в ремонте, и с каждым днем мне все больше нравилось быть с ним.

— Ты ездишь на работу? В таком городском потоке?

— Ненавижу общественный транспорт, — я качаю головой, как будто это каким-то образом поможет мне разобраться в моих мыслях, поможет мне понять смысл вещей. — Между нами что-то есть. Связь. Искра. Я не могу этого объяснить. Я понимаю, это звучит глупо.

— Это не так, — говорит она. — Это звучит... — она замолкает, глядя в потолок, как будто она найдет ответ, который ищет, написанный на нем. — Что-то особенное. Я просто не могу смириться с тем фактом, что ты говоришь о Джеймсе Холдене.

— Я делаю это не ради повышения, — я чувствую себя обязанным это сказать. Так думает Майк и, без сомнения, будут думать многие другие, когда узнают об этом.

— Ох, Тео, я знаю это. Мы не были бы друзьями, если бы я думала, что ты такой парень. Как ты думаешь, почему я не разговариваю с Майком, если этого не требует моя работа?

Да? Погоди…

Стейси втягивает обе губы между зубами, как будто она хочет съесть свой собственный рот, а не усложнить.

— Ты хочешь сказать, Майк и... Джеймс... — слова, которые должны были последовать за этим, были горькими на моем языке, поэтому я проглатываю их обратно.

— Прости, Тео. Я не подумала. Вечно мой длинный язык. Здесь об этом всем известно. Я забыла, что ты здесь не так давно. Но ты же знаешь репутацию Холдена. Не так ли? Святое дерьмо, но ты же не делал этого, правда?

— Стейси…

— О Боже, я опять это делаю, да?

— Роешь гигантскую яму? — необъяснимая тяжесть опускается вниз моего живота, но я заставляю себя улыбнуться.

Конечно, я знаю о его репутации. Черт, даже Эд спал с ним. Но Майк? Образ, который не выходит у меня из головы, вызывает у меня легкую тошноту. Я не просто хочу ненавидеть его, как хотел ненавидеть Джеймса, я искренне презираю этого льстивого ублюдка.

— Расслабся, Стейси. Все в порядке, — по крайней мере, будет. Это не должно быть для меня новостью. Наверное, безопаснее будет предположить, что Джеймс переспал со всеми мужчинами в Манчестере и, считать бонусом, если я узнаю обратное.

— Я уверена, что он не представляет угрозы. Я никогда особо не думала о Холдене, как о человеке со многими моральными принципами, но он не глупый. Ты хороший парень, Тео.

Я улыбаюсь, но не уверен, что это убедительно. Знание о Майке мне не нравится, но я определенно не боюсь его. Единственный человек, который остается угрозой нашим отношениям, если это вообще то, что у нас есть, это сам Джеймс.

— Правда, не переживай за это, — заверяю я ее, потому что это на самом деле так. Если это действительно общеизвестно, я бы узнал об этом рано или поздно.

— Если тебе от этого станет легче, то, насколько я знаю, это было пару лет назад, когда Холден впервые начал работать на своего отца.

— Ты знала его отца?

— О да, конечно. Эрик Холден был отличным боссом. Настоящий джентльмен, понимаешь? Он был так увлечен, не жалел времени, чтобы познакомиться со всеми, кто здесь работал. Это скорее исключение, чем норма в бизнесе такого размера.

— Так ты хочешь сказать, что он был полной противоположностью Джеймсу? — легкий смешок застревает у меня в горле.

— Он был таким же одержимым и мог щелкать кнутом, когда нужно, но да. Ты бы не понял, что они родственники, если бы не видел их вместе.

— Они были похожи?

— Не очень. Их больше выдавал взгляд Эрика, каким он смотрел на Джеймса, когда они были вместе. Наверное, гордость. Думаю, ты не единственный, кто видит Холдена с другой стороны. Хотя я верю, что это больше исходит от тебя, если это имеет смысл? Эрик был его отцом, конечно, он видел в нем лучшее.

Интересно, как она называет его отца Эриком, а Джеймса — Холденом. Она делает это автоматически, бессознательно, и это свидетельствует о том, как по-разному воспринимаются ею эти двое мужчин.

— Знаешь, Джеймс однажды сказал мне что-то похожее о том, как его отец увидел в нем то, чего не видит никто другой. Я не совсем понял, потому что я тоже это вижу. С самого начала.

      — Не могу удержаться, чтобы не восхититься, — говорит Стейси. — Я всегда находила его таким резким, настолько…

— Высокомерным?

— Да, — отвечает она улыбаясь.

— Так и есть. Однозначно. Я тоже говорил так о нем. Но это только на первый взгляд.

— Знаешь что, Тео? Я рада за тебя.

— Я бы предпочел, чтобы ты никому не рассказывала, — я чувствую себя неловко, говоря это, и, на самом деле, я не думаю, что она это сделает, но мне нужно быть уверенным. — Я знаю, как это выглядит, что люди подумают обо мне, что они уже думают о нем. Я еще не готов иметь дело со всем этим, пока не узнаю, куда мы идем.

Или если мы вообще куда-то идем.

— Конечно, не буду. Я спросила тебя только потому, что считаю своим другом. Я не люблю сплетни, уверяю тебя.

— Я понимаю, — улыбаюсь я. — И к твоему сведению, я тоже считаю тебя своим другом. Если бы думал иначе, я бы все отрицал.

Она усмехается и поднимает бровь.

— Как это сделал с Майком?

— Когда Майк спросил меня, на самом деле ничего не происходило. Ну, вроде того. Тьфу, — закатив глаза, я вздыхаю. Затем я провожу остаток своего обеденного перерыва, рассказывая ей все, начиная с ночи, когда я превратился в разъяренную шлюху всего лишь после улыбки моего таинственного незнакомца.

Глава 8

Джеймс

Мы в моем кабинете и наш поцелуй угасает, но я не могу заставить себя оторваться от Теодора. Прижавшись лбом к его лбу, я вдыхаю его запах. Его запах танцует в моем носу, окрыляя меня, опьяняя меня.

— Мне скоро надо уходить, — шепчу я, но, черт возьми, не хочу его отпускать. — У нас с Майком встреча с клиентом за ланчем.

Я чувствую, как Теодор хмурится, прижимаясь ко мне лбом.

— Почему со мной по-другому?

Я делаю шаг назад, изучая его лицо.

— Не как с остальными. С Эдом, с... Майком.

— Не делай этого, — говорю я, вздыхая и отступая еще на пару шагов. — Ты знаешь, кто я, Теодор. Я не могу все вернуть обратно и не трахнуть их, — я бы не стал, даже если бы мог, хотя и не добавляю эту часть. В то время любой мужчина, которого я когда-либо трахал, был потому, что в тот момент я нуждался в них.

— Я знаю это, — выплевывает он, раздраженно фыркая. — Дело не в твоем прошлом, а в настоящем. Будущем.

Будущее. Это то, о чем мне неудобно думать.

— Ты же сам сказал, что в первый раз я был просто легкой добычей. Я просто хочу знать, почему этого было недостаточно?

— А ты бы хотел, чтобы это было так? Откуда это берется?

— Нет! — его быстрый ответ успокаивает меня. — Ты так отличаешься от меня. Ты с самого начала был таким. Мне просто интересно, что есть во мне, что делает меня таким особенным?

— Я не знаю ответа на этот вопрос, — вдохнув через нос, я засовываю руки в карманы и пристально смотрю на него. — Я чувствую себя комфортно рядом с тобой. Я не чувствовал этого со многими людьми. — Ни с кем. — Давай посмотрим с другой стороны. Ты ясно дал понять, что то, как мы встретились, было ошибкой, так почему ты все еще здесь? Что ты во мне нашел?

— Понятия не имею, — склонив голову набок, Теодор улыбается. — Когда ты так говоришь, я понимаю твою точку зрения. Похоже, мы не вправе решать, в кого влюбиться.

Все следы эмоций исчезают с моего лица. Во рту пересыхает, и я перестаю дышать, хотя знаю, что мое сердце все еще бьется, как отбойный молоток в груди.

— Я... я имею в виду, что я не... я не... вот черт, — он не смотрит на меня. Он не может.

Он меня не знает. Я так стараюсь быть человеком, достойным его времени, его доверия, но... любви? Это невозможно. Ещё нет. Может быть, наверное, никогда.

— Джеймс…

Когда он делает шаг ко мне, я чувствую себя парализованным, а свои ноги припаянными к полу.

Протянув руку, он обхватывает пальцами мою руку.

— Прости, — бормочет он. — Мы можем просто забыть, что я это сказал?

Почему? Разве он не имел это в виду? Был ли это просто оборот речи? Моя грудь болит от разочарования, которое, в свою очередь, заставляет меня действительно чертовски злиться на себя.

Прижимаясь губами к его губам, я успокаиваю его поцелуем, потому что нет слов, чтобы описать битву, начинающуюся в моей голове прямо сейчас.

— Мне нужно идти. Майк будет ждать в холле.

Выражение беспокойства на его лице, когда я упоминаю имя Майка, едва уловимо, но заметно. Мне это не нравится, но я ничего не могу поделать. Я не собираюсь трахать Майка и, как его босс, я должен работать с ним.

— У нас все в порядке, да? — спрашивает он, когда я поворачиваюсь к двери.

— Я заеду за тобой в семь, — надеюсь, что мой ответ красноречиво отвечает на его вопрос, но просто чтобы быть более убедительным, я подмигиваю.

После встречи я планирую пойти домой и привести голову в порядок. Мне нужно побыть одному, с музыкой в качестве моего единственного отвлечения, пока я решаю, куда направляется мое будущее и беру ли я Теодора с собой.

* * *

Я не успеваю на встречу. Вместо этого я говорю Майку разобраться с этим в одиночку, не утруждая себя придумыванием оправданий. Мне это и не нужно. Я босс, и у него нет выбора, кроме как делать то, что я говорю. Он недоволен мной, но он никогда не бывает доволен, даже если я попытаюсь, и мне на это плевать. Если бы я хотел, чтобы мои сотрудники наполняли воздух любовью, у меня был бы сайт знакомств.

И вот теперь я в своем особняке в Олдерли-Эдж, лежу в ванне, раскинув руки по сторонам. Я хорошо спал прошлой ночью впервые с тех пор, как умер мой отец, но я по-прежнему чувствую усталость. Может быть, поэтому мне трудно думать о Теодоре, пытаясь понять, что мы значим друг для друга.

Любовь. Такое маленькое, но очень пугающее слово. Я убедил себя, что теперь все по-другому, что я другой, что я лучше. И я... я думаю. Но что, если это не так? Он может и не любит меня, но ему не все равно, и, если я ошибаюсь, если я не изменился, он не заслуживает того, чтобы заботиться о ком-то вроде меня.

В любом случае, какие бы чувства мы ни питали друг к другу, они будут только множиться. Я знаю это, потому что это происходит каждый раз, когда я вижу его. Если я позволю этому продолжаться, не будучи честным, я в конечном итоге могу уничтожить нас обоих. Если он решит уйти от меня, когда узнает правду, а часть меня все еще уверена, что он должен это сделать, лучше, если он сделает это сейчас, прежде чем придет время, когда он сможет сказать это маленькое, пугающее слово и на самом деле будет иметь это в виду.

Глядя на свою грудь, смахивая мыльные пузыри, я смеюсь, издеваясь над своими нелепыми мыслями.

Он никогда не полюбит тебя. Как он сможет? Посмотри на себя.

Я вынужден слушать голос в моей голове, потому что он говорит правду. Как глупо с моей стороны даже думать об этом слове из шести букв, когда у меня не хватает смелости показать Теодору свое тело, не говоря уже о демонах, которые скрываются глубоко в моем гребаном уме. В глубине души я знаю, что у нас с Теодором нет будущего. Как вообще это возможно, если я даже не вижу его для себя? Теодор влюбился в актера. Самозванца. Я говорю себе, что пытаюсь раскрыть те части себя, которые, я знаю, он хочет узнать, но я играю главную роль в фильме о нормальном человеке.

А я не нормальный.

Сломанный.

Непоправимый.

Я облажался.

И он должен об этом знать. Я не могу быть тем, кем он хочет меня видеть, но я могу дать ему то, что он заслуживает. Правду. Свободу, чтобы он ушел. Я был трусом. Подделкой. Я так хорошо сыграл свою роль, что начал верить в ее реальность. Но это не так. Это ложь. Фантазия. Доказательство написано у меня на груди.

Я так устал. Я соскальзываю. Я не могу взять с собой Теодора. Он слишком много для меня значит.

Мне нужно отпустить его.

Больше книг на сайте - Knigoed.net

Мое решение принято, но ресторан, в который я пригласил Теодора на ужин, не самое подходящее место, чтобы поднимать эту тему. Так что сейчас я не играю, просто наслаждаюсь тем, что может быть моим последним вечером с человеком, с которым я стал опасно близок.

Оба наших телефона лежат на столе, и, хотя Теодор игнорирует, его телефон продолжает светиться каждые несколько секунд.

— Ты сегодня популярен, — поддразниваю я, переводя взгляд с его глаз на телефон.

— Это просто уведомления Facebook, — говорит он, поворачивая свой телефон так, чтобы не было видно экран.

— Твой Facebook или TS Roberts?

Все его тело на мгновение замирает, рука зависла в воздухе.

— Как ты это узнал?

— Когда я читал «Начало без конца».

Он медленно сглатывает, его щеки краснеют. Черт, я скучал по этому очаровательному румянцу.

— Когда? Как?

— Когда ночевал у тебя, увидел ее на твоей книжной полке. Единственная причина, по которой у тебя будет несколько копий одной и той же книги, — это если ты ее написал. Я читал ее, пока ты спал.

— Ты что, не спал?

— Нет.

— И... ты остался?

— Да.

— Но почему?

— Потому что я еще не был готов покинуть тебя. — И все же нет. Черт возьми! — Ты прекрасный писатель, Теодор.

— Конечно, именно это ты и собирался сказать.

Его неуверенность сбивает меня с толку. Я не думаю, что он имеет хоть малейшее представление о том, насколько он удивителен и искренен, не только как писатель, но и как человек.

      — Я не из тех людей, которые приукрашивают, — говорю я, поднося стакан с газированной водой к губам. — Я думал, ты это уже знаешь.

Он катает вилкой по своей тарелке последние несколько спиралей пасты.

— С другими, конечно, но я никогда не знаю, чего от тебя ожидать, когда ты со мной. Я вижу в тебе другую сторону, чем все остальные.

Ты даже понятия не имеешь.

— Хочешь десерт?

— Я больше не могу, — говорит он, выпрямляя спину и прижимая одну руку к животу. — Я сыт.

Кивнув, я машу официанту рукой и прошу счет. Разочарование переполняет мои внутренности. Я еще не готов уходить, у меня не хватает смелости отвезти его домой и поговорить с ним, как я планировал весь день.

Я не возражаю, как бы мне ни хотелось, когда Теодор достает из бумажника половину счета. Обычно я бы так и сделал, но это его раздражает, а я хочу наслаждаться его улыбкой как можно дольше.

— Ты довольно хорош в свиданиях, — поддразнивает меня Теодор, когда мы выходим из ресторана и идем к моей машине. — Не знаю, почему ты так долго ждал.

— Мне потребовалось столько времени, чтобы найти кого-то, с кем я хотел бы встречаться.

— Осторожнее, Джеймс. Через минуту я буду думать, что ты обо мне заботишься.

— Я действительно забочусь, — мой голос тверд, а выражение лица убийственно серьезно.

Его улыбка мгновенно исчезает.

— Я пошутил. Меня бы здесь не было, если бы я думал, что тебе все равно.

— Поехали ко мне домой. — Пожалуйста, скажи нет.

— Я должен сообщить об этом Тесс. Она скоро будет ждать меня дома. Похоже, она переезжает ко мне на постоянной основе.

— Вот как?

— Я все равно собирался просить ее, но сегодня ее соседка по комнате сказала, что хочет переехать к своему парню. С другой стороны, у них есть два дивана, и Тесс собирается взять один с собой.

— Но ведь у тебя всего лишь одна спальня, верно? — говорю я, когда мы садимся в мою машину.

— Ей придется поставить диван в гостиной или еще где-нибудь. Она чертовски надоедлива, чтобы спать с ней. Она лягается, храпит и разговаривает во сне.

Я улыбаюсь, но эта улыбка полна печали. Я часто задавался вопросом, каково это — иметь лучшего друга, кого-то, с кем ты можешь поделиться всем, кого-то, кто любит тебя таким, какой ты есть, без дополнительных сложностей, связанных с их траханием.

Пока я веду машину, Теодор звонит Тесс. Я везу его к себе домой в Олдерли-Эдж, хотя не думаю, что он об этом догадывается. Я считаю его своим домом, своим личным пространством. Я никогда раньше не привозил туда других мужчин, но Теодор не просто другой мужчина. Он первый для меня во многих отношениях, и что бы ни случилось между нами сегодня вечером, он будет последним.

***

— Черт меня побери, это место огромное! — говорит Теодор, стоя в центре моего открытого первого этажа. — Сколько здесь спален?

— Пять.

— Разве тебе не одиноко одному в таком огромном пространстве?

Ты не поверишь, как.

— Не совсем так.

Теодор медленно бродит по гостиной, изучая картины на стенах, книги на моих полках.

— Подожди, — говорит он, резко останавливаясь и глядя на меня. — Ты привел меня сюда, чтобы заняться сексом? Потому что запрет еще не был снят.

— Нет, Теодор. Я привел тебя сюда, чтобы показать, кто я.

— Богатый? Потому что я вроде как уже догадался об этом раньше.

Я смеюсь, но вынужденно. Он думает, что узнал меня получше, но понятия не имеет, кто я на самом деле, и тяжесть вины камнем лежит у меня в груди.

— Могу я предложить что-нибудь выпить?

— Давай просто поговорим, — предлагает он, садясь на бордовый кожаный диван и похлопывая по месту рядом с собой.

Сбросив куртку, я вешаю ее на вешалку у двери и присоединяюсь к нему.

— О чем ты хочешь поговорить?

— О чем угодно. Обо всем, — он замолкает на мгновение, покусывая губу и размышляя. — Например, о школе. Каким ты был в школе?

Подавленным. Одиноким.

— Скучным, — говорю я с фальшивой улыбкой. Удивительно, насколько сильной может быть улыбка, даже вымученная. Это все, что нужно, чтобы одурачить людей, заставить поверить, что ты не разваливаешься внутри. — Я в основном держался особняком.

— Но тебе нравилось ходить в школу?

— Нет.

На его лице появляется удивление. Я думаю, что он попросит меня объяснить, но он этого не делает.

— Хорошие оценки?

— По предметам, которые меня интересовали, да. По остальным я даже не потрудился прийти на экзамены.

— А какие твои любимые предметы?

— Английский язык и литература, история и искусство. У меня есть звезды по каждому из них.

— Так ты был ботаном, да? Типом, который был слишком занят зубрежкой, чтобы болтаться с друзьями.

— Я ничего не зубрил. — И ни с кем не общался. — У меня, как некоторые это называют, фотографическая память. Если там что-то есть... — я стучу себя по голове. — Оно никогда не уходит.

— Поразительно. Ты счастливчик.

Это больше похоже на проклятие, — думаю я про себя. Если бы это было возможно, я бы заплатил, чтобы стереть некоторые из моих воспоминаний. Иметь ум, который помнит все так живо, чувствует все так глубоко, может быть мучительно.

— Ты говорил, что бросил колледж. Почему? — и снова он выглядит удивленным.

— Это было слишком похоже на школу. Я думал, что с высшим образованием, выбранным по собственному желанию, у меня будет больше свободы. Я ошибался. Я не очень хорошо справляюсь с авторитарностью.

— И почему меня это не удивляет, — он улыбается, и это потрясающе.

Протянув руку, я запускаю пальцы в его короткие волосы и укладываю их у основания шеи.

— Какая еда была твоей любимой в детстве? — спрашивает он.

— Фасоль на пышках.

— Твоя любимая игрушка?

— Хм. Либо мой плеер, либо тамагочи.

— У тебя была тамагочи?

— А разве не у всех она была?

— Да я не это имел в виду. Моя мама купила мне дешевую версию на рынке, и она сломалась через два дня. Какое твое лучшее рождественское воспоминание?

Мои внутренности сворачиваются в узел.

— Мне не нравилось Рождество.

— Какого черта? Все дети любят Рождество. Да что с тобой такое? — шутит он, но его улыбка не заражает меня.

Со мной все не так.

Рождество. Это такое счастливое время. Повсюду возбуждение и радость. По крайней мере, так должно быть. Для меня это служило усилителем печали, глубоко укоренившейся в моем сознании. Особенно выделяется одно Рождество. Не знаю почему. Это было Рождество 1996 года, и мне было тринадцать лет.

Как всегда, у нас гостили бабушка с дедушкой. Подарки были открыты, ужин закончился, и мы сидели в гостиной, обмениваясь шутками из хлопушек, рядом с елкой телевизор транслировал топ Популярной музыки. Бабушка была слегка пьяна, дедушка просматривал телепрограммы в рождественском выпуске газеты «Радио Таймс», а мои родители рылись в ежегодном рождественском коробе со сладостями «Cadbury’s Roses».

В праздничных бумажных колпачках на голове, все выглядели такими счастливыми, болтали и смеялись. За исключением Макса, который был слишком взрослым и крутым, чтобы присоединиться к веселью, предпочитая сидеть в углу, играя со своим первым мобильным телефоном. Это было огромное дело тогда, и он не мог дождаться, чтобы рассказать всем своим друзьям в школе, так как будет слишком дорого, чтобы написать им.

Я пытался подражать их радости, но мне казалось, что я умираю внутри, и я даже не знал почему.

Я сказал всем, что иду в свою комнату, чтобы посмотреть новую видеокассету «Now 35». Рассмеявшись, мама назвала меня несчастным придурком, а когда я вышел из комнаты, то услышал, как папа сказал ей, что я просто обычный, антисоциальный подросток. Моя мама была права, возможно, не в том смысле, который она имела в виду, но я была несчастным. Я ломался прямо у них на глазах, и никто этого не замечал.

Добравшись до своей комнаты, я включил маленький телевизор и лег на кровать. Как все и предсказывали, песня «Двое станут единым целым» группы Spice Girls была на вершине Рождественского хит-парада, и я помню этот клип, как будто я смотрел его всего час назад. Тихие слезы текли по моим щекам, когда Эмма Бантон с собранными в пучок светлыми волосами, кружилась в своем бордовом пальто и фиолетовых сапогах.

В ту ночь я плакал несколько часов. Плакал до тех пор, пока не начал задыхаться, пока мышцы рук не заболели от того, что я сильно прижимал колени к груди. Я плакал, потому что мне было больно, потому что я был потерян, измучен, разрываясь от боли, которую не понимал. Не было никакой причины, никакого повода. Я плакал, потому что был сломлен, и никогда в жизни не чувствовал себя таким одиноким.

— Наверное, я не смог смириться, когда узнал, что Санта не настоящий, — шучу я, но знаю, что Теодор видит мой сарказм насквозь. Его глаза ищут мои, как будто он ищет меня, реального меня. Часть меня хочет, чтобы он нашел. Другая хочет, чтобы я убежал в свою спальню и плакал, пока не усну, как в ту рождественскую ночь.

— Хорошо, следующий вопрос. Где ты был, когда узнал, что принцесса Диана умерла?

— В своей спальне. Я помню, как накануне заснул на диване, и моя мать разбудила меня в предрассветные часы, сказав мне идти спать. Когда я поднимался по лестнице, она рассказала мне о катастрофе, но я не придал этому особого значения. А на следующее утро, когда я проснулся, Макс сказал мне, что она погибла, и это было во всех новостях.

— Ты плакал?

— Да.

— Правда?

— Вопреки распространенному мнению, Теодор, я не каменный.

— Я не плакал, а Том да. Я застал его в спальне, когда он смотрел специальный репортаж о ней в новостях. По сей день он клянется, что это было потому, что он ударился ногой о шкаф.

— Так где же ты был, когда услышал об этом?

— Я летел на самолете с Майорки. Это был наш первый отпуск за пределами Англии, и я несколько месяцев мечтал поехать туда. Вы часто отдыхали?

— Мы ездили за границу раз в год. Я был на большинстве греческих и испанских островов, а также несколько раз в Турции и Париже. Хотя, Тенерифе был наиболее предпочитаемым для моей матери местом отдыха. Я знаю Плайя-де-лас-Америкас как свои пять пальцев.

— Однажды тебе придется взять меня с собой на экскурсию.

— Мне нужно покурить.

И прежде чем он успевает ответить, я встаю и иду к задней двери. Стоя во внутреннем дворике у французских дверей, выходящих в большой сад, я достаю сигареты и вынимаю одну из пачки, нетерпеливо поднося ее к губам. Когда я прикуриваю, срабатывают датчики включения света, освещая темноту вокруг меня. Я втягиваю успокаивающий никотин, любуясь мягкими струями дыма, которые кружатся в свете фонарей.

— Я что-то не то сказал?

Слегка повернувшись, я замечаю Теодора, стоящего в дверях.

— Нет, Теодор. Ты не сделал ничего плохого.

Ссутулившись, он засовывает руки в карманы.

— Ты возвращаешься в дом?

— Через минуту, — говорю я, держа в воздухе догорающую сигарету. После того, как я заставляю себя улыбнуться, чтобы успокоить его, он бредет обратно в дом.

Заметив, что сигарета догорела до фильтра, я бросаю ее на землю, топчу и закуриваю новую. Я нервничаю, может быть, даже боюсь, но не совсем понимаю, чего именно. Теперь, когда я остался наедине с Теодором, мой план рассказать ему обо всем больше не кажется таким уж верным.

Когда я, в конце концов, возвращаюсь в дом, то обнаруживаю его стоящим у лестницы.

— А где у тебя туалет? — спрашивает он.

— Наверху два, или ты можешь воспользоваться туалетом вон там, — я киваю на дверь в конце коридора, сразу за кухней.

Он идет по коридору, и я вижу, как он тянется не к той дверной ручке. Я хочу остановить его, даже делаю шаг вперед, но не ничего не предпринимаю. Мой отец был единственным человеком, который знал, для чего я использую свой кабинет, и примерно через три секунды Теодор тоже узнает.

Дверь открыта, он останавливается около него, не двигаясь, хотя очевидно, что это не туалет. Подойдя, я прохожу мимо него и вхожу в кабинет, наблюдая, как его взгляд перемещается от стены к стене. Растерянность появляется на его лице, когда он изучает обложку в рамке, висящую на дальней стене над моим столом. Он осторожно заходит внутрь и встает перед полками от пола до потолка, на которых стоят мои книги. Мои книги. Книги, которые я написал.

— Этого не может быть, — бормочет он себе под нос. Я молчу, нервно ожидая его реакции. — Это не… я имею в виду, что ты не…

— Джей Ди Симмонс? Да. Да, это я.

— Я… не понимаю, — говорит он, быстро моргая. — Он... я имею в виду ты… ты действительно чертовски знаменит. По крайней мере, для меня. Почему ты мне не сказал? Почему мне никто не сказал?

— Никто об этом не знает.

Взгляд Теодора продолжает блуждать по моим книжным полкам.

— Так вот почему он имеет дело только с тобой? Потому что он — это ты.

Медленно кивнув, я смотрю ему в лицо. Его глаза широко раскрыты от волнения, когда он проводит указательным пальцем по корешкам моих книг.

— Но почему? Почему ты не кричишь об этом с крыш? Ты позволяешь невидимке взять на себя ответственность за все эти удивительные истории.

— Я делаю это не ради славы. Я делаю это, потому что у меня недостаточно места в голове, чтобы держать истории внутри. Потому что я не могу говорить с людьми, и мне нужно высказать свои мысли. Я делаю это, потому что, когда мои пальцы находятся на клавиатуре, я могу быть кем-то другим. — Кем-нибудь получше.

— Подожди… — говорит он, беря одну из книг с полки. — «В темноте». Дэвид Саймон. Это не твое.

Я беру у него книгу и глажу обложку. Прошло несколько лет с тех пор, как я смотрел на нее.

— Иногда я публикуюсь как самиздат.

— Зачем тебе с твоим успехом нужен самиздат?

— Это мои любовные истории о геях. Это не всеми принятое направление.

— Безусловно, но у тебя есть возможность, чтобы сделать их общепринятыми. Ты владеешь огромным издательством.

Улыбнувшись, я издаю короткий смешок.

— Так не бывает, Теодор.

— Значит, твой отец знал? Скорее всего, так и есть, если «Холден-Хаус» — твой издатель.

— Он знал. Он поощрял меня. Я никогда не планировал ничего публиковать, но он уговорил меня. «Холден-Хаус» тогда не был таким уж большим, но мы рискнули, а остальное, как говорится, уже история. Я выпустил парочку, которые на самом деле никуда не разошлись, а затем, когда «Секреты в Риме» вошли в список бестселлеров газеты «Нью-Йорк Таймс», мы были потрясены. Уверен, что это была чистая удача.

Теодор качает головой, забирая у меня книгу и ставя ее обратно на полку.

— Это была не удача, Джеймс. Ты замечательный, вдохновляющий, сильный писатель. Я… я изо всех сил пытаюсь осознать тот факт, что ты… — он замолкает, тихо смеясь. — Джей Ди Симмонс — мой гребаный супергерой. Я... это безумие.

Супергерой. Я не гребаный супергерой.

— Каждый раз, когда я думаю, что узнаю тебя, происходит что-то, что заставляет меня понять, что я совсем тебя не знаю. Я бы хотел, чтобы ты просто… — его слова замирают, и он тяжело вздыхает.

— Что именно, Теодор?

Протянув руку, он гладит меня по щеке. От этого прикосновения мое сердце подпрыгивает в груди.

— Я хочу, чтобы ты показал мне, кто ты такой. Такое чувство, что мы танцуем по кругу.

Показать ему.

Медленно, я тянусь к верхней пуговице на моей рубашке, мой пульс стучит в горле, когда я начинаю расстегивать ее. Я не могу сказать ему, кто я, во рту слишком сухо, язык внезапно онемел, но я могу показать ему.

Я должен.

Рука Теодора соскальзывает с моего лица, и он отступает на шаг.

— Что ты делаешь?

Мои пальцы нервно дрожат, продолжая расстегивать пуговицы. Глубоко вздохнув, я пристально смотрю на его растерянное лицо и снимаю рубашку, скатывая ее вниз по рукам, прежде чем позволить ей упасть на пол. Я изучаю его взгляд, блуждающий вверх и вниз по моей груди. Его челюсть слегка отвисает, и на мгновение я ожидаю, что он с отвращением отвернется, но он этого не делает.

Вытянув руку, он нежно проводит кончиком пальца по рваному краю одного из моих шрамов, чуть выше пупка. У меня перехватывает дыхание, и инстинктивная реакция — вздрогнуть, отстраниться, убежать... но я подавляю ее.

— Что случилось? — спрашивает он тихим, едва слышным голосом. — Кто это с тобой сделал?

— Я сделал, — два крошечных слова, и все же они открыли клапан на шине сокрушительного напряжения, сжимающего мое сердце с тех пор, как я себя помню.

Убрав подушечки пальцев, он заменил их ладонью, поглаживая мою изуродованную кожу, шрамы, ожоги.

— Но почему?

— Я сломан, Теодор. Так было всегда. И так будет всегда.

Его другая рука появляется на изуродованной коже, и я не могу понять, как он может дотрагиваться до меня.

— Четыре года назад мне поставили диагноз биполярное расстройство (прим. Биполярное расстройство — психическое расстройство, проявляющееся в виде аффективных состояний: маниакальных и депрессивных, а иногда и смешанных состояний). Это никуда не денется. Мне не станет лучше. Жизнь со мной может уничтожить тебя, Теодор. Мои мысли не веселые. Там темно. Изуродовано. И если ты собираешься уйти, мне нужно, чтобы ты сделал это прямо сейчас.

Его пальцы путешествуют по моему телу, пока не останавливаются на шее.

— Я никуда не уйду, Джеймс, — шепчет он, прижимаясь своим лбом к моему. — Отведи меня в спальню. Не заниматься сексом. Не спать. Позволь мне просто обнять тебя. Мне нужно обнять тебя.

Мое сердце бешено колотится в груди, но я не могу разобраться в ощущениях, пронизывающих мое тело. Я медленно поворачиваюсь, концентрируясь на каждом шаге, пока веду Теодора наверх. Забравшись на свою огромную кровать, я сворачиваюсь калачиком на боку и с недоумением наблюдаю, как Теодор устраивается рядом со мной.

Он придвигается ближе, пока наши колени не соприкасаются, кладет руку мне на талию и прижимает меня к себе.

— Почему, Джеймс? Почему ты причиняешь себе вред?

Вздохнув, я смотрю на его плечо, слишком пристыженный, чтобы смотреть ему в глаза.

— С физической болью легче справиться. Боль в голове, боль в груди, если я не отпущу ее... буду терпеть ее, такое чувство, что она может убить меня.

— Ты все еще этим занимаешься? — спрашивает он напряженным голосом.

Я все еще не могу смотреть на него.

— Нет. Я уже давно перестал.

— Значит... боль в голове прошла?

— Нет, Теодор. Она никогда не уходит. Я просто нашел другие способы переключать ее.

— На что?

— Секс. Курение. Алкоголь. Отвлекаю себя, как могу.

Мои методы замены работали довольно хорошо, пока я не встретил Теодора. Теперь, осознание того, что я буду сверлить своими темными мыслями другого человека, заставляет меня чувствовать себя дурно. Я не могу так поступить с ним. Я не могу причинить боль этим прекрасным зеленым глазам, которые смотрят на меня сейчас с таким состраданием, с такой заботой.

С такой любовью.

Я не знаю, куда меня это приведет. Последние несколько дней меня мучило желание прижать лезвие к груди, затушить сигарету о кожу. Но я побеждаю. Я не сдаюсь. Я отказываюсь. Хотя источающаяся часть меня все еще верит, что я могу быть достаточно хорош для Теодора. Может быть теперь, когда я с ним откровенен, это и возможно. Я всю свою жизнь был лжецом. Скрытным. Я думал, что одиночество — к лучшему, но оно не сделало меня счастливым. Возможно, именно в этом я все время ошибался. Может, мне не нужно быть одному. Может, мне стоит довериться кому-то настолько, чтобы поделиться своими проблемами. Может... может это и есть ключ, чтобы стать счастливым. Стать лучше.

Я так сильно этого хочу. Будущего. Жизнь с Теодором.

— Кто-нибудь знает? Пожалуйста, скажи мне, что ты не один прошел через это?

— Макс, в некоторой степени. Он застал меня переодевающимся, когда мне было восемнадцать. Увидел несколько свежих шрамов. Заставил меня обратиться к врачу.

— Я думал, тебе поставили диагноз только четыре года назад?

— Сначала мне сказали, что у меня просто депрессия. Они прописали антидепрессанты. Я принимал их в течение нескольких недель, почувствовал себя лучше, на самом деле отлично, а потом прекратил. Затем снова началась фаза и продолжалась в течение нескольких лет. В этот момент я все еще причинял себе вред, но я был взрослым, я жил один, и мне было легче прятаться. Макс думал, что я остановился после того, как он узнал. Так же, как и врачи.

— Почему так долго не могли поставить диагноз? — он кажется почти раздраженным.

— Я ничего не говорил. Я ни разу не пошел к врачу по собственной воле. Макс всегда давил на меня, когда замечал, что я соскальзываю. Я ходил просто для того, чтобы успокоить его, потому что чувствовал себя виноватым за то, что вызывал беспокойство в его глазах. Это не заняло много времени, чтобы узнать, как работает эта система, что мне нужно сказать, чтобы получить рецепт и счастливо уйти восвояси.

— Так что же изменилось?

Голос в моей голове говорит мне замолчать, но я не могу. Слишком хорошо мне сейчас.

— Макс снова поймал меня на том, что я режу себя, увидел, какой ущерб я нанес своему телу за эти годы. В тот раз он пошел со мной на прием к терапевту, совсем не таким, каким я его обычно видел. Он рассказал ей о самоповреждении, потому что знал, что я этого не сделаю.

Я смотрю на стену, пытаясь встретиться с ним взглядом.

— Она направила меня на психиатрическую экспертизу. Макс пошел со мной. Согласно записям, которые были у парня, мой терапевт поставил диагноз под вопросом — биполярное расстройство II типа.

— Есть разные типы?

— Второй тип вызывает более мягкие приступы мании, но более интенсивные периоды депрессии. Человек, который меня осматривал, однако, сказал, что он не верит в этот диагноз, сказал, что это причуда, привезенная из Америки.

— Он реально так сказал? — Теодор говорит так же недоверчиво, как и Макс, когда он услышал это прямо из уст эксперта по психическому здоровью.

— Потом он сказал, что биполярные диагнозы обычно ставятся только тогда, когда кого-то принудительно определяют в психушку или привозят сотрудники полиции. Он вынудил меня почувствовать, что я зря трачу его время, но я был там не по своей воле. Я не просил, чтобы меня направляли. Я пошел только ради Макса. Во всяком случае, он поставил мне диагноз хроническая депрессия, и я ушел.

— А как насчет самоповреждения? Он помог тебе с этим, верно?

— Оказалось, что я был слишком взрослым. Их услуги доступны только до двадцати пяти лет. Мне было двадцать шесть.

— Значит… они просто бросили тебя?

— В значительной степени. Макс назначил мне еще одну встречу с терапевтом, и к этому моменту я был измотан. Я чувствовал себя дураком. Скорее всего мнительным. Но я пошел. Ради Макса. Врач казалась удивленной тем, что нам сказали, но ее руки были связаны. Все разговоры вел Макс. Я не мог. Я так устал. Сдавшийся. Безнадежный. Она направила меня на когнитивно-поведенческую психотерапию (КПТ), поменяла мои антидепрессанты, и все.

— Это помогло? Терапия?

— Она заставила меня чувствовать себя глупым. Опекаемым. КПТ направлена на то, чтобы изменить образ своих мыслей, свое мышление и научить себя альтернативному выбору, способам как бороться с этим. Но я уже знаю, что должен делать. Я знаю, что, если мне плохо, я должен пойти прогуляться, поговорить с кем-нибудь. Знаю, что, если я чувствую желание причинить себе боль, я должен подождать, пока это пройдет, принять ванну или, опять же, поговорить с кем-то. Я все это знаю, но предпочитаю не делать этого. Так что, нет, это не сработало. Я уверен, что некоторым людям это помогает, но мне нет.

Мне ничто уже не поможет.

За этим следует молчание, но оно не кажется неловким. Такое облегчение. Умиротворение. Меня удивляет, что я не чувствую смущения. Осуждения. Рядом с Теодором я чувствую себя совершенно спокойно.

— Что послужило причиной? — спрашивает Теодор, озабоченно сдвинув брови, и, возможно, с некоторым любопытством. — У тебя было плохое детство?

Иногда мне хочется, чтобы это было правдой. Если бы я мог точно определить проблему, я мог бы решить, как с ней бороться. Это было бы легче, чем знать, что я родился таким.

— У меня была хорошая жизнь, замечательные родители. Меня воспитывали точно так же, как и Макса. Некоторые могут сказать, что у меня в мозгу болтается винт, но я думаю, что этот винт вообще отсутствует. Его с самого начала там никогда не было. Меня нельзя исправить. Мне ничто не поможет.

Его большой палец рисует маленькие круги на моей спине, и я чувствую это вплоть до пальцев ног.

— Ты хочешь сказать, что всегда так себя чувствовал? Даже в детстве?

— Я трахнутый на всю голову сколько себя помню.

— Не говори так. Ты не трахнутый на всю голову.

Он не может так говорить. Он не знает.

— Я притворялся больным с шести лет, просто чтобы остаться дома. Не для того, чтобы смотреть телевизор или играть на моей приставке «Nintendo»..., а чтобы завернуться в одеяло и плакать, пока не засну. Я впервые встретился с психотерапевтом, когда мне было одиннадцать. Я…

— Мне показалось, ты сказал, что никто не знал? — перебивает он, сбитый с толку.

— Мама догадалась, что я притворялся больным. После этого я наотрез отказывался ходить в школу. В конце концов, когда мне исполнилось одиннадцать и я пошел в среднюю школу, у нее на спине сидел директор. Они думали, что мама позволяет мне прогуливать занятия и не заботится о моем образовании. Но она делала это. Она пыталась. Я довел ее до финальной точки. У меня уже тогда была способность отключаться от мира. Сначала она пыталась говорить со мной. Плакала. Умоляла. Но я ее не слышал.

— Потому что ты отключался?

Мне нравится, как он пытается понять меня. Это почти терапия. На каком-то уровне я чувствую, что он начинает исцелять меня... но эта мысль опасна.

— Мне казалось, что я не нахожусь в своем теле. Я размыто видел ее перед собой, но меня там не было. Она умоляла, кричала, трясла меня. Но я был отключен. Она обратилась за советом к семейному врачу, и было решено, что у меня какая-то школьная фобия. Вот почему они отправили меня к психотерапевту.

— И что же он сказал?

— Понятия не имею, — пожимаю плечами. — Я действительно не помню, о чем мы говорили, и моя мама никогда не говорила со мной об этом. Все, что я помню из тех встреч, это то, что я смотрел на полку в форме кошки в книжном шкафу, стоящего позади психотерапевта, закрываясь, пока она говорила. Иногда моя мама была в кабинете с нами, иногда я был один, а иногда я сидел в приемной, наблюдая, как младшие ребята играют с пластмассовым кукольным домиком, пока мама разговаривала с доктором без меня. Мне назначили курс антидепрессантов, и встречи прекратились.

— В одиннадцать?

— Да.

— И что же случилось потом? Ты ходил к терапевту?

— Нет. После этого я научился скрывать это лучше. Я научился быть более убедительным в том, что болен. Я научился блевать, когда мне это было нужно. Я выяснил, какие части моего тела могут легче всего пострадать, затем ударялся или бил себя, создавая правдоподобный «несчастный случай», чтобы остаться дома.

— Господи, Джеймс. Она должна была знать. Она твоя мама.

Я снова пожимаю плечами.

— Если и так, то она никогда об этом не упоминала. Когда мне было двенадцать, я попытался перерезать себе запястье, но у меня не хватило смелости сделать это более глубоко, — я потираю крошечный шрам на левом запястье и, закрыв глаза, снова оказываюсь в ванной, держа руку над бирюзовой раковиной.

— Как это никто не заметил? Ты был всего лишь ребенком. Почему же никто не видел?

— Крови было немного. Порез было легко прикрыть джемпером с длинными рукавами.

На лице Теодора столько боли, замешательства, и я ненавижу себя за то, что именно я виновен в этом. Но я не могу остановиться. Мне нужно все вытащить. Я никогда ни с кем не говорил о том времени, даже с Максом, и с каждым словом, которое выходит из меня, на сердце становится намного легче.

— Я попробовал еще раз, когда мне было тринадцать, на этот раз думая, что с таблетками это будут легче. Моя бабушка принимала таблетки «Дистальгесик» от артрита. Я взял блистер и прятал его в своей спальне в течение нескольких недель. Я смотрел на них каждую ночь перед сном, но какое-то время у меня еще оставалась надежда. Надеялся, что это был очередная фаза, она не будет длиться вечно и мне станет лучше.

Слезы жгут мне глаза. Сейчас мне так же больно, как и много лет назад.

— Но я так устал, Теодор. Моя мать все время была расстроена, потому что школа не оставляла ее в покое, ругая ее за мою плохую посещаемость. Я ненавидел себя за то, что ей приходилось выносить, но я не мог пойти в школу. Я не мог продолжать притворяться, что все в порядке. Я был измотан.

Я осмеливаюсь взглянуть на лицо Теодора, и одинокая слеза, катящаяся по его щеке, почти уничтожает меня.

— Вот я и выпил их. Я проглотил все, восемь таблеток, запив бутылкой газированной воды со вкусом бузины.

Я по сей день не могу пить эту воду. Это возвращает меня прямо в тот момент. Все эти годы спустя, я все еще чувствую ее вкус на своем языке.

— О Боже, Джеймс!...

— Очевидно, это не сработало. Я отключился на кровати на несколько часов, затем проснулся слабым, с ужасной тошнотой и побежал в туалет. Меня сильно рвало, горькая зеленая желчь выходила из моего тела снова и снова. Меня нашла мама. Она начала кричать. Спросила, не принял ли я чего-нибудь. Я отрицал все, и мы больше никогда не говорили об этом.

— Как… почему, черт возьми, она не помогла тебе? Она твоя мать! Она не могла быть настолько недалекой!

Он, кажется, злится на нее, и мне становится не по себе.

— Она неплохой человек, Теодор, — я чувствую сильное желание защитить ее. Она не виновата. Только я. — Не знаю, знала ли она. Иногда мне кажется, что должна была, но я хороший лжец. — Я и сейчас такой. — Может быть, ей было слишком больно. Может, просто не знала, что делать.

— Ты мог... Господи, Джеймс, ты мог умереть.

— Таков был план, — я не собирался произносить это вслух и не понимаю, почему, пока не вижу шока на лице Теодора. — Не отсутствие воли помешало мне добиться успеха. Это была чистая наивность. Я предположил, что одного блистера будет достаточно. Это были сильнодействующие обезболивающие.

— Т-ты больше не думаешь об этом? — это больше похоже на мольбу, чем на вопрос. Ему больно. Я делаю ему больно.

Это инстинктивно заставляет меня врать.

— Не очень долго.

За свою жизнь я трижды пытался покончить с собой, но видя горе в глазах Теодора, не могу обсуждать третье. В то время я был просто ребенком, но это было не для привлечения внимания. Я не хотел просыпаться. Я хотел, чтобы боль прекратилась, мои демоны умерли. Но я был слишком молод и глуп, чтобы сделать все правильно. Я не совсем соврал Теодору. Мысли о том, чтобы покончить со своей жизнью, мелькали в глубине моего сознания со времени моей последней неудачной попытки в пятнадцатилетнем возрасте, но никогда не были такими сильными.

Правда, в которой я не могу признаться ни Теодору, ни кому-либо другому, заключается в том, что теперь я старше, мудрее, и если желание освободиться от этой тьмы когда-нибудь снова накроет меня, я абсолютно не сомневаюсь, что добьюсь успеха. У меня есть спрятанные таблетки, неиспользованные рецепты, которые я храню на протяжении многих лет. У меня есть надежный план. Тот, который я надеюсь, мне никогда не придется использовать, и знаю, что не должен его осуществлять, но он есть... на всякий случай.

— Не могу поверить, что никто не знал, — почти шепчет Теодор. — Как ты можешь не замечать, что кто-то разрушается прямо перед тобой?

— Как я уже сказал, я хороший лжец. Гениальный актер.

— Тебе и не нужно.

Я не согласен. Единственное, чего можно достичь, обсуждая мои проблемы, — это возложить это бремя на кого-то другого. Это не снимет его с меня. Это просто означает, что я должен смотреть, как помимо тебя страдает кто-то еще.

— Что изменилось? Как тебе поставили диагноз?

— Макс не давал врачу покоя. Он настаивал на направлении непосредственно к психиатру без предварительной общей оценки. На это ушли месяцы, но он добился этого. Я не хотел идти. Отменял встречу три раза. То есть мне уже сказали, что я у меня депрессия. Тот эксперт был профессионалом. Я поверил ему на слово. Я думал, что снова буду тратить их время.

— Ты не должен был так чувствовать себя. Профессионал — это не то слово, которое я бы употребил для этого придурка.

Я улыбаюсь. Не потому что это смешно, а потому что я испытываю облегчение, если не легкое недоумение, что он все еще здесь.

— В конце концов я сдался, хотя бы для того, чтобы успокоить Макса. В тот раз все было совсем по-другому. Этот парень знал, о чем говорит. Знал, какие вопросы задавать. Он... ну, он принял меня всерьез.

— Но... тебе уже лучше? — он качает головой, прежде чем поправить себя. — Я имею в виду, что ты справляешься с этим?

— Да, — это не ложь как таковая. Я справляюсь с этим, просто самостоятельно. Литий тормозит меня, и когда мой отец умер, мне нужно было быть собранным, иначе бизнес, которому он посвятил всю свою жизнь, пошел бы прахом, если бы я продолжал жить как робот (прим. Литий — лекарственное средство, предназначенное для стабилизации настроения у людей с психическими заболеваниями).

Итак, я отучил себя от лекарств, и это сработало. Мой энергетический уровень достиг такого пика, что я мог работать всю ночь и при этом в течение дня демонстрировать отличные управленческие навыки. Мало того, всего за две недели я написал новую книгу, на которую только что подписал издательский контракт.

Я не настолько глуп, чтобы думать, что этот уровень производительности будет длиться вечно. Я уже чувствую, как он снижается. Наступает усталость, потребность в большем количестве сна. Поэтому, как только новая книга завершит процесс редактирования и публикации, а мои сотрудники адаптируются к изменениям, которые я внедряю для заключения договора с журналом, я снова начну принимать свои лекарства.

Я справлюсь.

Глава 9

Тео

Я не мог оторвать глаз от лица Джеймса все время, пока мы лежали в его постели, хотя он почти не смотрел на меня. То, что он только что открыл, заставляет меня испытывать тихий ужас, но я также полностью преклоняюсь перед ним. Все, о чем я могу думать, — это сломленный подросток, один в своей комнате, и некому его обнять, некому ему помочь.

      Как такое могло случиться? Он был ребенком. Мне все равно, насколько хороший он актер, как говорит о себе Джеймс, но кто-то должен был видеть.

— Прости, Теодор, — звук его хриплого голоса заставляет меня осознать, что я молчу уже несколько минут. — Это уж слишком. Я сказал очень много.

— Слишком. То, через что ты прошел, это слишком много. Отсутствие поддержки — это слишком. Но тот факт, что ты доверяешь мне достаточно, чтобы рассказать все, что ты только что сделал, что ты впустил меня, показал мне, кто ты… нет, Джеймс. Это не слишком много.

— Я убедил себя, что ты уйдешь, — говорит он, поглаживая меня по щеке. — Я все еще считаю, что ты должен это сделать.

Часть меня хочет этого, но я слишком крепко привязан к нему, к каждой его стороне, к сильному и уверенному генеральному директору и уязвимому, сломленному человеку, скрывающемуся под поверхностью. Но у меня нет опыта общения с людьми с психическими заболеваниями, и, честно говоря, это меня пугает. Что, если его снова затянет в эту черноту? Как мне его вытащить? Что, если он действительно хороший лжец и я не замечаю, что его демоны душат его, пока не станет слишком поздно?

Могу ли я жить с такой неопределенностью? Будут ли отношения требовать от меня тщательного изучения каждого его движения, каждого выражения лица? Грустный или чересчур грустный? Просто счастлив или слишком счастлив?

Достаточно ли я силен?

Я понятия не имею. Все, что я знаю, когда я произнес слово любовь, это было случайно, но это не было ложью.

Я люблю его.

Я в него влюблен.

И это пугает меня до смерти.

— Я никуда не уйду, — говорю я, прижимаясь к нему и зарываясь лицом в его шею.

Его щетина царапает мою щеку, когда я целую пульсирующую вену на его горле, медленно спускаюсь ниже, прижимаясь губами к его груди. Его напряженные мышцы усеяны шрамами. Большинство из них — давно зажившие, серебристые линии. Некоторые из них толстые, выпуклые, а некоторые — крошечные круги, которые зажигают разрушающие душу образы того, как он тушит сигареты о свою кожу.

Слезы щиплют глаза, как крупинки соли, когда мои губы путешествуют по его коже, целуя по очереди каждую отметину. Приподняв голову, я смотрю на Джеймса, и вижу, как на его лице появляется растерянность, возможно даже страх.

— Как ты можешь это делать? — спрашивает он, пристально глядя на меня.

— Целовать тебя?

— Целовать их. Они отвратительны.

— Они — часть тебя, а ты прекрасен.

Я покрываю его шею легкими поцелуями, встаю на колени, перекидываю через Джеймса ногу, садясь на него сверху и обхватываю его лицо руками.

— Так позволь мне целовать тебя, — шепчу я ему в губы. — Позволь мне любить тебя.

Тихий вздох слетает с его губ.

— Ты не знаешь, что значит любить кого-то вроде меня.

Я провожу языком по его нижней губе.

— Слишком поздно.

Его теплое дыхание окутывает мое лицо, как легкое покрывало, и на секунду я замираю, наслаждаясь близостью.

— Я хочу тебя. Мне нужно почувствовать тебя внутри себя, Джеймс, — говорю я, задыхаясь. Обхватив пальцами его шею, я провожу языком между его губами, целуя его, любя его.

Двигая руками между нашими телами, я поддразнивая расстегиваю пуговицу на его штанах, проникая внутрь и сжимая пальцами его идеально твердый ствол.

— Черт, Теодор, — стонет он в губы.

Оторвавшись от его лица, я сползаю вниз по кровати, расстегивая пуговицы на рубашке одной рукой, прежде чем стряхнуть ее и бросить на пол. Я отпускаю его плоть ровно настолько, чтобы снять штаны, и мой член вытягивается по стойке смирно, а Джеймс приподнимает бедра и делает то же самое.

От его вида у меня на мгновение перехватывает дыхание. Он потрясающий. Весь он. Даже те части, которых он стыдится. Для меня это шрамы мужества. Нанесение ран дало ему силы пережить боль, которая мучила его всю жизнь. Я благодарен каждому шраму, потому что он все еще здесь, со мной.

Пробегая руками по его разноцветным бедрам, я восхищаюсь японскими произведениями искусства, украшающими его кожу. Теперь я знаю его секреты, знаю его, интересно, его татуировки — это еще один способ получить боль? От этой мысли у меня сжимается грудь.

Наклонившись вперед, я обхватываю основание его члена, и он дергается в ответ. Мне не терпится ощутить его внутри себя, но сначала я хочу попробовать его на вкус. Я покрываю нежными поцелуями его яйца, время от времени покусывая кожу, нежно, но достаточно ощутимо, чтобы заставить его стонать.

Его пальцы опускаются на мой затылок, поглаживая мои волосы, когда я прижимаюсь губами к его головке, проводя языком по родинке на кончике.

— Господи, Теодор!...

— Я люблю эту маленькую родинку, — говорю я ему, целуя ее еще раз. Влажными губами, я скольжу ими вверх и вниз по его толстому стволу, а моя рука ласкает его яйца. Я сосал, лизал и дразнил его, наслаждаясь каждым вздохом, стоном и напряженным дыханием, которое вырывалось из его горла, пока его бедра не вжались в матрас. Он просит меня повернуться, чтобы одновременно он мог ласкать меня, и я делаю это, но на этот раз я не дам ему доминировать.

— Ах, да… — шепчу я, тяжело дыша на член Джеймса, пока его язык рисует круги вокруг моего входа.

Он держит одну руку на моем члене, сжимая и расслабляя, сводя меня с ума, пока ласкает меня языком. Его язык погружается внутрь, мягко толкаясь, когда я снова и снова вбираю до горла его плоть. И, когда он начинает трахать меня пальцами, я почти теряю свой гребаный ум.

Я отпускаю его член с мягким хлопком и переворачиваюсь. Автоматически он протягивает руку к прикроватной тумбе и слепо нащупывает презерватив и смазку, зная, чего я хочу, что мне от него нужно.

Стоя на коленях рядом с ним, я смотрю, закусив губу, как он раскатывает презерватив.

— Повернись, Теодор.

Прижавшись носом к его носу, я целомудренно целую его в губы, прежде чем вытащить смазку из его руки.

— Нет.

Он выглядит удивленным, даже немного смущенным, когда я щедро наливаю смазку на его член, размазывая ее пальцами. Я медленно поднимаю ногу и перекидываю ее через его бедра, оседлав его.

— На этот раз ты будешь смотреть на меня, Джеймс. Я хочу видеть твое лицо, когда ты кончишь.

Выражение его лица настороженное, и я задаюсь вопросом, занимался ли он когда-нибудь раньше сексом лицом к лицу, терял когда-либо контроль над собой. Его глаза сужены, но он не произносит ни слова, когда я завожу руку назад и направляю его член к моему сжатому входу. Продолжая сжимать пальцами основание, я медленно опускаюсь на него, задыхаясь от растягивающего меня давления.

Мое тело замирает на мгновение, и я кладу руки ему на грудь, упираюсь в него, чтобы поддержать себя, и начинаю двигаться. Все в этом отличается от того, что я когда-либо чувствовал раньше. Я так глубоко связан с ним, всеми возможными способами. Я не думаю, что когда-нибудь снова стану единым человеком. Он — часть меня. Он дополняет меня. Он заполнил пустоту, о существовании которой я даже не подозревал до встречи с ним.

Наши взгляды встречаются, мы не сводим глаз друг с друга, пока я двигаюсь на нем вверх и вниз. Его бедра двигаются в такт с моими, когда я втираю в его мышцы легкую пелену пота, блестящую на его поврежденной груди. Он так чертовски красив, внутри и снаружи, и мое сердце наполняется благоговением, гордостью... любовью.

Поглаживая ладонью его грудь, я хватаю его за плечо, удерживая себя и в то же время беру свой истекающий член в свободную руку. Джеймс протягивает руку, ласкает мои яйца, и я сжимаю кулак и начинаю двигать.

— Вот так, Теодор, — бормочет он сквозь стиснутые зубы. — Ты такой красивый.

Двигаясь быстрее, я обрушиваюсь на него снова и снова, громкие шлепки соответствуют скорости моей руки. Я борюсь с желанием закрыть глаза, раствориться в ощущениях, овладевающих моим телом, когда сильные толчки удовольствия пронзают мой позвоночник и проникают в мои ноющие яйца.

— Черт, Джеймс, — шепчу я, пронзая его взглядом. — Я почти на месте.

Он хрипит и задыхается, его лицо искажается от страсти.

— Сделай это, Теодор. Кончай на меня.

Мои ноги начинают дрожать, колени слабеют, и Джеймс берет верх, загоняя свой член так глубоко в мою задницу, что я кричу его имя.

— Джеймс!

Наклонив свой член вперед, я дрочу сильно и быстро, пока не чувствую, как мое освобождение проходит через мою плоть, выплескиваясь густыми, белесыми лентами по всему его животу.

— Святое дерьмо... — выдыхает он, в последний раз врезаясь в меня, все его тело дрожит подо мной, когда моя дырочка сжимается вокруг его пульсирующей плоти.

Я падаю ему на грудь и целую его шею.

— Останься со мной, Теодор, — шепчет он. — Как бы я ни отталкивал тебя, останься со мной. Верь в меня, — его голос такой хриплый, такой властный, и я не могу сдержать слез, которые текут из уголков моих глаз.

Приблизив свое лицо всего на несколько дюймов к его, я обхватываю его щеку, нежно поглаживая большим пальцем.

— Навсегда.

Выбора нет. Я принадлежу Джеймсу Холдену. Я могу пытаться бороться с этим, но правда в том, что этот прекрасный, затравленный мужчина, овладел мной с того момента, как я впервые посмотрел в его глаза.

* * *

На следующее утро я снова нахожусь в кабинете Джеймса, беру книги, которые я прочитал, наверное, дюжину раз, рассматриваю их обложки, как будто впервые их вижу.

Услышав за спиной шаги Джеймса, я ставлю книгу, которую держал в руках, на полку и оборачиваюсь.

— Мой мозг все еще пытается осознать тот факт, что Джей Ди Симмонс и ты — один и тот же человек. Ты просто... мужчина, — я качаю головой. — Обычный, нормальный парень.

Джеймс смеется.

— Ты тоже писатель, — говорит он, как будто я должен это понять.

— Вовсе нет. Не то что ты. Ты как... звезда. Я просто парень, выстукивающий свои случайные мысли в свободное время.

— Как и я, — говорит он с ухмылкой. — Симмонс — девичья фамилия моей бабушки, — объясняет он. — Какая из них твоя любимая?

Я выдыхаю воздух сквозь сжатые губы.

— Я даже не знаю, что мне выбрать, — говорю я, почесывая голову. — Может быть, «Обещания», просто потому, что это первое, что я прочитал.

Улыбаясь, Джеймс берет со средней полки экземпляр «Обещания» в твердом переплете и идет к своему столу. Наклонившись, он берет ручку и строчит что-то внутри на форзаце, прежде чем захлопнуть ее и вернуть мне. Я чувствую головокружение, бабочки роятся в моем животе, когда я начинаю открывать его.

Положив свою руку поверх моей, он останавливает меня.

— Не читай, пока не вернешься домой.

Ошеломленный, я поднимаю бровь, но киваю в знак согласия.

— Завтрак? — предлагает он.

— Мне действительно нужно идти. У меня нет чистой одежды.

Он выглядит разочарованным, но заставляет себя улыбнуться.

— Между нами что-то изменилось, Теодор?

Шагнув вперед, я кладу руки на его напряженные плечи. Он уже одет для работы, выглядит изысканно и охереть как сексуально в своем строгом черном костюме.

— Да, — выдыхаю я. — Все совершенно изменилось.

Его плечи напрягаются под моим прикосновением, и я нежно сжимаю их.

— Наконец-то я знаю, кто ты, Джеймс. Ты храбрый. Сильный. Выживший. Все изменилось, потому что сегодня я не сомневаюсь в нас, в тебе. Прошлой ночью ты отдал мне всего себя. Ты доверил мне больше, чем я когда-либо заслуживал, и я сделаю все, чтобы ты никогда об этом не пожалел, — прижавшись лбом к его лбу, я вздыхаю. — Я боюсь, Джеймс. Я боюсь, что не знаю, как поддержать тебя, что подведу тебя, но, если ты позволишь мне, я хочу попробовать.

— Черт, Теодор, — шепчет он, зажмурившись. — Мне тоже страшно. Я никогда этого не делал. Кое-что из того, что я рассказал тебе, никогда не сходило с моих губ до вчерашнего вечера. Я и не думал, что когда-нибудь это произойдет.

Мое сердце снова разрывается. Степень одиночества, которую пережил этот человек, невообразима, невыносима.

— Я ничего не могу тебе обещать, — добавляет он. — Я не могу обещать, что не буду прятаться от тебя... лгать тебе.

— Обещай попробовать, — настаиваю я, прижимаясь губами к его губам, прежде чем обнять его сильное тело. — Тебе больше не нужно быть одному.

— Я... я постараюсь, — бормочет он так тихо, что я задаюсь вопросом, не померещилось ли мне это.

— Я люблю тебя, Джеймс, — его губы приоткрываются, но я прикладываю к ним палец. — Я не жду, что ты мне ответишь. Пока нет. Просто знай, что это так. Я люблю тебя. То, что я чувствую к тебе, как я связан с тобой, это слишком сильно, чтобы быть чем-то другим.

В этот момент, с нахмуренным лбом и закрытыми глазами, он выглядит как человек, испытывающий пятьдесят различных видов боли. Поэтому я делаю единственное, что приходит мне в голову. Я целую его, глубоко дыша, и пытаюсь вытянуть немного боли из его сердца.

— Увидимся на работе.

Мягко улыбаясь, он гладит меня по щеке.

— Так и будет.

* * *

Вернувшись домой после необычайно напряженного рабочего дня, я направляюсь прямо в спальню и падаю на кровать. Не думаю, что я когда-либо в жизни был так измучен. Я физически и эмоционально истощен.

Раскинувшись на матрасе и заложив руки за голову, я пытаюсь переварить все, что узнал о Джеймсе. Я принимаю это, но не могу даже начать понимать. Я никогда не испытывал ничего похожего на чувства, о которых он рассказывал. Конечно, временами мне было грустно, одиноко... но никогда это не заставляло меня думать о том, чтобы покончить со всем этим. Я всегда мог видеть другую сторону, знать, что ничто не длится вечно. То, что описал Джеймс, кажется мне совершенно непонятным.

У меня так много вопросов. Вопросы, на которые я не уверен, что Джеймс сможет ответить. Он на другой стороне, чем я. Он живет со своей болезнью, а не смотрит на нее через окно, как я.

Решив, что лучше всего начать с интернета, я принимаю сидячее положение и вытаскиваю ноутбук из сумки рядом с кроватью. На вершине результатов поиска — надежные сайты, такие как NHS (прим. сайт Национальной службы здравоохранения Великобритании) и Mind (прим. сайт Британского рецензируемого научного журнала по аналитической философии), поэтому я начинаю с них. Описания и симптомы довольно клинические, и я продолжаю искать, пока не нахожу ссылки поддержки для друзей и родственников людей с психическими заболеваниями.

В конце концов, я оказываюсь на форуме, читая опыт и ситуации других людей. Некоторые истории наполняют мою душу болью и страхом, и это заставляет меня задуматься, достаточно ли я силен, чтобы сделать это.

— Кто-то умер?

Я бросаю взгляд на дверь и вижу Тесс, которая стоит там, снимая пальто.

— Пожалуйста, скажи мне, что ты не убиваешь брата Сэма.

— Что? — мой мозг сейчас слишком измотан, чтобы разгадывать ребусы.

— Ты выглядишь так, как будто убиваешь одного из моих любимых персонажей.

— Я не пишу.

Скинув туфли и оставив их там, где они приземлились, она валится на кровать, подпрыгивая рядом со мной и смотрит на экран.

— О Боже, кто у тебя сходит с ума? Держу пари, это Наташа. Она с первой главы орала как чокнутая.

Пыхтя, я захлопываю ноутбук.

— Я не собираю материал для книги.

— А кого ты еще считаешь сумасшедшим?

— Перестань так говорить, — огрызаюсь я, тут же смягчаясь. — Прости.

Ее веселое выражение лица внезапно становится серьезным.

— Что происходит, Ти?

— Джеймс сказал мне вчера вечером, что у него биполярное расстройство.

— Срань господня, — бормочет она и выдыхает сквозь сжатые губы.

— Господи, Тесс, некоторые ситуации о которых он мне рассказывал… это так пугает меня.

— Ты думаешь, он может причинить тебе боль?

— Нет-нет, — я качаю головой. — Я думаю, он может навредить себе. Черт, ему больно, в его сознании. Меня беспокоит, что я не знаю, что делать, как ему помочь.

— Значит, у него депрессия?

— Не прямо сейчас. Во всяком случае, я так не думаю. Но, судя потому, что он сказал мне, он может снова пойти по этому пути, и если он это сделает, что мне делать? Мы не просто говорим о том, чтобы быть немного в депрессии. Он бывал в очень темных местах, и я не знаю, хватит ли у меня сил, чтобы справиться с этим, если это случится снова.

— А ты не можешь просто уйти?

— Нет! Черт возьми, Тесс, я не бессердечный ублюдок.

— Нет, но ты не можешь оставаться с ним из сочувствия.

— Это не так, и ты прекрасно это знаешь. Я рассказал тебе о своих чувствах к Джеймсу еще до того, как сказал ему. Я не могу просто вычеркнуть это.

— Почему ты так уверен? Что он «тот самый», я имею в виду. Почему ты с ним?

— Я просто знаю, — я не знаю, почему мы с Джеймсом вместе. Мы не особенно похожи, мы ведем разную жизнь, у нас разные интересы. Там просто что-то было. Щелчок. Искра. Притяжение. Оно с тех самых пор, как я впервые увидел его лицо. Это сбивает с толку, но неоспоримо. — Разве обязательно должен быть повод?

— Наверное, нет, но я должна была убедиться, Тео. Ты мой лучший друг, и я умру, если увижу, что тебе больно, хочет он того или нет.

— Я не знаю, что делать. Я не имею в виду, оставаться ли с ним, я принял это решение, просто…

— Тебе надо поговорить с Томом.

— Ты шутишь? Думаешь, что мой брат-шлюха — лучший человек, от которого можно получить совет по отношениям?

— Нет, придурок, я думаю, что твой брат-врач — лучший человек, у которого можно получить консультацию по психическому здоровью.

Хммм…

— По-моему, в течение второго курса он действительно работал в психиатрической клинике.

— Я не утверждаю, что он эксперт в этой области, но он сможет помочь тебе лучше, чем я. Все, что я могу сделать, это только слушать.

Улыбаясь, я беру ее за руку. Не думаю, что у Джеймса когда-либо был кто-то, кто мог его просто выслушать. От этой мысли у меня начинает болеть в груди, и я еще больше ценю Тесс.

— Не думаю, что мы с Томом когда-нибудь обсуждали что-то серьезное, — говорю я, не зная, как подойти к этому вопросу.

— Ерунда. Ты сказал ему, что ты гей раньше всех.

Как я мог забыть об этом?

— Да, это так, — и он был великолепен. Возможно, я недооцениваю его братские качества. — Он сказал, что ему все равно, пока я не трахаю его друзей глазами, — добавляю я, посмеиваясь при воспоминании.

— И ты это сделал?

— Если бы ты видела его друзей, то не спрашивала бы меня об этом. У одного из них, кажется, его звали Нэйт, был ленивый глаз и столько жира в волосах, что хватило бы на яичницу.

— Поразительно. Горячо.

Вздохнув, я кладу ноутбук на пол и перекатываюсь по кровати, поворачиваясь на бок лицом к Тесс. Обняв ее одной рукой за талию, я притягиваю ее к себе.

— Не устраивайся удобнее, — говорит она. — Мне нужно отлить.

Закатив глаза, я тыкаю ее пальцем в спину.

— Сучка.

— Мудак.

* * *

На следующее утро, собираясь на работу, я замечаю на кухонном столе экземпляр «Обещания», который мне подарил Джеймс. Прошлой ночью я, абсолютно обессиленный, оставил его там. Поглаживая глянцевую обложку, я качаю головой, все еще не в силах поверить, что не только встретил ее автора, но и влюбился в него.

Открыв обложку, я окидываю взглядом его аккуратный почерк.

Теодор. Я не могу дать тебе никаких обещаний, но могу отдать тебе свое сердце. Позаботься о нем ради меня. Джей Ди Симмонс.

Я делаю глубокий вдох и невольно задерживаю дыхание, пока не начинает кружиться голова.

— Я сделаю все, что в моих силах, — шепчу я в пустоту. Но понимаю, что то, что я знаю сейчас, — это такая огромная ответственность. Надеюсь, я его не подведу.

      Эта книга кажется слишком ценной, чтобы стоять вместе с другими на дешевых сосновых полках, поэтому я беру ее в спальню и прячу под подушку, где она останется до тех пор, пока я не придумаю, где ее хранить. Я еще не решил, стоит ли рассказывать Тесс о тайной жизни Джеймса как писателя, или, скорее всего, не решил, когда. Я ей все рассказываю. Джеймс это знает, но я, наверное, должен спросить его, не возражает ли он, если она узнает первой.

Несколько минут спустя, когда я бегу вниз по лестнице, звонит мой телефон. Это Том, он перезванивает, так как пропустил мой звонок. Мы болтаем, пока я иду к машине, и он говорит мне, что работает весь вечер, поэтому, если мне нужно срочно его увидеть, я должен буду приехать к нему больницу. Я соглашаюсь, потому что это срочно. Мне нужны ответы. Консультация. Мне нужна надежда.

По дороге на работу я сомневаюсь во всем, но уверен в одном. Не могу дождаться, когда снова увижу лицо Джеймса.

К сожалению, когда я выхожу на этаж маркетинга, первое лицо, которое я вижу, — это Майк.

— Ты сегодня работаешь в отделе сортировки рукописей. У них не хватает персонала, и кофе-машина забилась. Тебе нужно организовать замену.

Я могу сказать по его самодовольному выражению лица, что он думает, что доставляет мне неудобство, но на самом деле мысль о том, чтобы провести свой день в отделе сортировки, волнует меня.

— Не проблема, — сопровождающая мои слова улыбка заставляет его глаза сузиться, и я поворачиваюсь к лифтам с ухмылкой на лице. Ясно, что его план состоял в том, чтобы разозлить меня, показать мне, кто здесь босс.

Он потерпел неудачу. Кусок дерьма.

Проблема с кофеваркой решается в течение часа, но я остаюсь там, куда меня отправили. Мне здесь нравится. Нравятся люди, работа, которую они делают. Энтони здесь глава отдела, и это так классно — работать под началом того, кто не является полной задницей. К концу дня я установил с Энтони хорошие отношения, и мне удалось убедить его позволить мне покопаться в «куче на выброс». Большинство материалов поступают через литературных агентов и обрабатываются в электронном виде, но по-прежнему мы каждый месяц получаем по почте несколько сотен рукописей, отправленных авторами самостоятельно.

После получасового поиска я соглашаюсь, что большинство из них заслуживают того, чтобы быть в этой «куче», но пара рукописей бросается мне в глаза, и я запихиваю их в сумку, чтобы почитать дома. Я не настолько глуп, чтобы думать, что у меня есть право голоса в том, что с ними произойдет дальше, но, если я поверю хоть одной из них, я постараюсь сделать все, что в моих силах, чтобы побороться за автора.

— Теодор?

Я поднимаю глаза на свое имя. В отделе почти никого, только я, женщина, чье имя я забыл, и Джеймс.

— Что ты здесь делаешь? Я искал тебя. Подумал, что ты уехал домой.

Я встаю и подхожу к нему.

— Здесь не хватало людей, — объясняю я. — И Энтони сказал, что я могу их просмотреть, — я поднимаю сумку с предвкушающей улыбкой на лице.

Джеймс проводит большим пальцем по моим губам.

— Мне нравится эта улыбка.

Нервно кашляя, я делаю шаг назад.

— Что ты делаешь? — шепчу я, незаметно кивая в сторону женщины, работающей за столом в углу большого зала.

— Люди рано или поздно узнают, Теодор.

Я слегка хмурюсь.

— Пока нет. Я не хочу, чтобы люди неправильно поняли.

— И что бы это значило?

— Что я трахаюсь с боссом, чтобы получить повышение.

— Я так не поступаю. Ты получишь повышение, когда заработаешь его, как и все остальные.

— Я знаю это, но они не знают, что я знаю это, и они не знают, что ты знаешь, что я знаю это.

Джеймс усмехается, склонив голову набок.

— Ты можешь повторить это три раза, и я все еще не уверен, что пойму хоть слово из того, что ты только что сказал.

Черт, улыбка на его лице проникает прямо в мою душу. Покусывая нижнюю губу, я смотрю на него, мой член становится немного больше с каждым морганием моих глаз.

— Если ты не хочешь, чтобы люди узнали, я предлагаю тебе перестать смотреть на меня так, будто ты хочешь упасть на колени и отсосать прямо здесь и прямо сейчас.

Я знаю, что моя безымянная коллега не услышит меня с другого конца кабинета, но, несмотря на это, мой взгляд бросается туда, где она сидит.

— Пойдем ко мне домой, и, может быть, я позволю тебе это сделать, — добавляет Джеймс с озорным блеском в глазах.

— Я не могу. Я встречаюсь со своим братом, чтобы обсудить… — дерьмо. — Материал.

— Обсудить меня.

— Нет. Не совсем. Я имею в виду, ну, я просто…

— Все в порядке, Теодор. Я рад, что у тебя есть кто-то, с кем ты можешь поговорить об этом, потому что иногда я не смогу.

Его слова как удар в живот.

— Он врач. Я уверен, что он сможет ответить на любые твои вопросы, — Джеймс знает о Томе все, фактически всю мою семью. Всякий раз, когда мы говорим о его семье, каким-то образом ему удается переключать внимание обратно на меня. — Может, позвонишь мне, когда вернешься домой? Если ты, конечно, хочешь.

— Я хочу, — отвечаю я.

— Могу я хотя бы проводить тебя до машины? Или это значит, что ты трахаешься со своим боссом?

— Отвали, — выплюнул я, и моя улыбка выдала эффект моего оскорбления. — Встретимся у лифта.

Для начала мне нужно убрать материалы, в которых я копался.

* * *

В больнице, после того как представился одной из медсестер, я жду Тома в ординаторской. Я здесь уже целый час. Я проверил Facebook, Twitter и Digital Spy (прим. Британский развлекательный новостной интернет-портал) на предмет каких-нибудь интересных сплетен о знаменитостях, и теперь я сравниваю длину своих пальцев на обеих руках, чтобы проверить, соответствуют ли они.

— Привет, Тео.

Я поднимаю глаза и вижу Тома, спешно входящего в двери, его зеленая униформа испачкана кровью. Мой пытливый ум интересуется, чья это кровь, ее происхождение, выжили ли пострадавшие.

— Пострадавший в ДТП, — говорит Том, открывая один из металлических шкафчиков в другом конце кабинета. Он снимает грязную униформу и бросает ее в нечто похожее на мусорное ведро на колесиках.

— С ним все в порядке?

Достав из шкафчика чистую одежду, он быстро набрасывает ее на себя.

— Он в операционной. Хотя выглядит не очень хорошо.

Его ответ немного ошеломляет меня, хотя я и не знаю беднягу.

— Как ты с этим справляешься? Смерть, прямо перед тобой каждый день. Как ты можешь просто... отключиться?

— Нет, — говорит он, вытаскивая стул из-под белого стола, за которым я сижу. Садясь, он проводит рукой по волосам. Они такого же каштанового оттенка, как и мои. На самом деле, мы во многом похожи, только я на пару дюймов ниже и у него голубые глаза.

— Это всегда нелегко, но работа есть работа. И когда ты спасаешь кого-то, когда ты сообщаешь семье хорошие новости, это делает все стоящим.

Я сейчас даже немного восхищаюсь своим братом. Конечно, я знаю, чем он зарабатывает на жизнь, но мы никогда раньше не говорили о подобном. Это заставляет меня понять, что мы никогда не говорили ни о чем значимом. Он всегда был моим противным старшим братом, который выводил меня из себя при каждой возможности. Но сейчас он выглядит таким профессиональным и умным. Вид крови на его одежде заставляет меня задуматься, что мой брат спасает гребаные жизни.

— Я горжусь тобой, Том, — слова слетают с моих губ без разрешения моего мозга.

— Полегче, Ти. Я не уверен, что готов поднять нашу братскую связь на новый уровень.

— Я серьезно. Твоя работа... это важно. Ты важный. Люди буквально отдают свои жизни в твои руки.

— Что происходит? Тебя что-то беспокоит.

— Со мной все в порядке, — вру я с самым серьезным лицом, на которое только способен. — Я просто пришел воспользоваться твоими мозгами доктора.

— По поводу чего?

— Биполярное расстройство, — выражение его лица становится насмешливым, поэтому я быстро добавляю, — это для изучения.

— Ты все еще пишешь?

Я не слишком удивлен его вопросом. Как и большинство вещей, это не то, что мы обычно обсуждаем.

— Никогда не прекращал.

— Это не моя область, но я попытаюсь ответить на любые твои вопросы.

Хорошо, отлично. С чего же мне начать?

— А для этого есть причина? Я имею в виду, что-то вызывает его?

— Возможно, — Том пожимает плечами. — Причина до конца не изучена. Генетика может сыграть свою роль, как и химический дисбаланс в мозге. Но это болезнь, как рак или эпилепсия. В этом никто не виноват. Иногда это просто... случается.

— Значит, если это химический дисбаланс, его могут исправить, верно? Химическими веществами. Лечением. Заполнить теми, которые отсутствуют?

Неуверенно глядя на меня, Том щелкает языком.

— Стабилизаторы настроения действуют так, как говорится в аннотации. Они снижают максимумы, поднимают минимумы. Важно найти правильный. Все реагируют по-разному. Затем есть специальная терапия, консультирование, обучение тому, как заботиться о себе, изменение образа жизни.

Джеймс ходит к психотерапевту? Я полагаю, что должен.

— Болезнь может быть непредсказуемой. Маниакальные или депрессивные рецидивы не редкость, поэтому терапия так важна. Это позволяет распознать предупреждающие знаки, чтобы они могли обратиться за помощью, прежде чем все выйдет из-под контроля.

Медленно кивая, я перевариваю информацию.

— Что это за предупреждающие знаки?

— Не могу сказать, Тео. Все люди разные, и их предупреждающие знаки могут быть индивидуальными для каждого.

— Ты же можешь привести мне примеры?

Том выдыхает воздух сквозь сжатые губы, пока думает. Мне не нравится слово «непредсказуемая». Мне нужно знать, с чем я имею дело, с чем имеет дело Джеймс.

— Признаки мании могут включать в себя беспокойство, часто высокий уровень творчества или производительности, то, что кажется ростом эго, собственной значимости, непобедимости, безрассудства…

Он вполне может описывать Джеймса, но его болезнь находится под контролем. Хотя, непобедимость? Когда он взобрался на эту стену, он был бесстрашен, тупо бесстрашным.

— Но человек может быть таким, не будучи больным. Разве не может?

— Некоторые люди — дебилы, независимо от их психического здоровья, если ты это имеешь в виду.

Да, это именно то, что я имею в виду. Джеймс определенно задница — дерзкий, высокомерный, покровительственный... но я люблю его.

— Раздражительность, иногда насилие тоже могут быть признаками. Это не всегда тот случай, когда отключаются, охлади свои сиськи.

— А как насчет депрессии?

Выражение лица Тома смущает меня. Он выглядит почти обеспокоенным, и, учитывая, что мы говорим гипотетически, я не могу понять, почему.

— Апатия, отсутствие интереса к вещам, которыми они обычно наслаждаются, чувство безнадежности, уход в себя…

— И как бы я... кто-то узнал это?

— Это зависит от того, насколько хорошо они умеют это скрывать. Некоторые люди будут говорить, получать помощь, другие будут держать все это внутри. Это может быть очень коварная болезнь для некоторых людей. Они либо не понимают, что у них есть проблема, либо не хотят этого. Это может быть потому, что им стыдно, они думают, что это пройдет само по себе, или они чувствуют себя никчемными и не заслуживают помощи, — Том пожимает плечами. — Опять же, все люди разные, и каждый диагноз должен рассматриваться как таковой.

— Но апатия. Это легко заметить. Я имею в виду, было бы заметно, если кто-то выглядит все время усталым.

— Может быть и так. Но если они не хотят, чтобы ты узнал, они могут замаскировать это оправданиями. Занятость, головные боли, грипп. Я думаю, что в конечном счете, если ты хорошо знаешь человека и имеешь опыт взаимодействия с его болезнью, ты научишься распознавать признаки.

В этом и заключается проблема. У меня нет никакого опыта. Хорошо ли я его знаю? Возможно. А что, если нет? Будет ли Джеймс лгать мне? Я помню, он говорил, что делал это в прошлом, своему брату, врачам... но это потому, что он думал, что они не поймут, осудят его.

— Как я уже сказал, это может быть коварная болезнь, но это болезнь. Кто бы это ни был, он делает это не потому, что хочет причинить тебе боль.

— Ч-что? — заикаюсь я, выпрямляя спину.

— Ты мой брат, Тео. Я знаю тебя. Это не сбор материала для книги, это твоя реальность прямо сейчас.

— Я... — мой мозг замирает.

— Ты не обязан говорить мне, кто это, просто знай, что можешь это сделать. Ты можешь мне доверять, Ти. Конфиденциальность — это часть моей работы.

Я никогда не думал о нем в таком ключе. Том всегда был старшим братом, который доставлял мне неприятности, докладывая обо мне нашей маме. Наверное, я не заметил, как он стал взрослым, несмотря на то, что был старше меня. Если подумать, это выглядит так глупо.

— Я кое с кем встречаюсь, — признаюсь я. — Он только что рассказал мне о биполярном расстройстве. Кое-что из того, что он мне рассказал, то, как работает его разум, меня немного пугает.

— Я так понимаю, между вами все очень серьезно?

— Я люблю его, Том, — вздохнув, я опускаю голову.

— Офигеть. Когда мой маленький братец повзрослел?

— Примерно на двенадцать лет раньше, чем ты.

Рот Тома превращается в кривую усмешку.

— Если он так же серьезно относится к тебе, как и ты к нему, он должен доверять тебе. Сообщать тебе. Говорить с тобой.

— Он пытается. Мне так кажется.

— А как же его семья? Они его поддерживают? Это не тот случай, что ты должен взваливать все на себя.

— Я еще не встречался с ними, но думаю, что его брат в курсе. Я просто так... нервничаю. Я не хочу, но у меня не получается.

— Просто помни, что это не его болезнь. Это часть его, но он все тот же парень, которого ты встретил в первый раз.

Я не могу удержаться от смеха, который срывается с моих губ.

— Парень, которого я встретил в первый раз, был мудаком, но даже тогда я увидел в нем нечто большее.

— Держись за это. Крепче. И ты должен знать, если его лечат, а я предполагаю, что так оно и есть, нет причин тратить свою жизнь на беспокойство, ожидая, что он поскользнется, потому что этого может и не случиться. Вы не можете так жить, ни один из вас. Люди слышат диагноз психическое заболевание и сразу думают, что сумасшедшие. Но он не сумасшедший, и нет никаких причин, по которым вы не можете иметь счастливые и позитивные отношения, как и все остальные.

— Ты так думаешь?

— Я думаю, что важно знать, вооружиться как можно большим количеством информации не только о биполярности в целом, но и о его биполярном состоянии в частности, о том, как это влияет на него, но не позволяйте этому стать самой большой частью ваших отношений. Не позволяй этому затмить человека, в которого ты влюбился.

— Спасибо, Том. Я не был уверен, стоит ли говорить с тобой об этом или нет, но я рад, что сделал это.

— Я тоже рад. Ты мой младший брат. Ты раздражаешь меня с самого рождения, но я сейчас здесь ради тебя. Я, наверное, никогда этого не говорил, но предполагал, что ты это знаешь.

— Я знаю. Иначе меня бы здесь не было. Наверное, я просто не привык к серьезному разговору с тобой.

— Это должно работать в обе стороны, верно?

Мои брови в замешательстве сдвигаются.

— Хм, конечно, да.

Том стонет, вытирая лоб тыльной стороной ладони.

— Дженнифер беременна.

— Офигеть!..

Меняясь ролями, я провожу следующие двадцать минут, будучи наперсником Тома. Однако, в отличие от него, у меня для него нет никаких советов. Все, что я могу сделать, это слушать, что я и делаю. К тому времени, как вибрирует его пейджер, мы заканчиваем наш разговор, и я понимаю, что он все равно не нуждается в моем совете. Понятно, что он нервничает, но они с Дженнифер, кажется, все выяснили. Я стану дядей. Черт возьми. Еще более странно, что мой брат станет отцом.

— Мой хороший друг занимается психиатрией, — говорит Том, останавливаясь у двери. — Я постараюсь выяснить для тебя все, что смогу.

— Благодарю. Я буду очень признателен тебе.

— Мне надо бежать, но, если тебе что-нибудь понадобится, звони мне в любое время. Понял?

— Понял. Спасибо.

Том выходит, цепляя пейджер к поясу брюк, и бежит по коридору. Я чувствую себя лучше, чем когда приехал. Немного успокоенным. Это все еще так ново для меня, но Том заставил меня понять, что я вижу будущее, как время, проведенное в ожидании худшего, а этого может и не произойти. Мне нужно перестать концентрироваться на биполярном расстройстве и снова сосредоточиться на Джеймсе.

* * *

Я планирую отправиться домой, но в тот момент, когда я собираюсь повернуть ключ зажигания, мой телефон вибрирует в кармане, предупреждая меня о сообщении.

Тесс: Есть ли шанс, что ты исчезнешь на ночь? Х

Я: Что ты имеешь в виду?

Тесс: Люси здесь. Я рассчитывала, что у нас будет возможность побыть вдвоем, потому что у меня самый лучший друг в мире. ХХХ

Неужели она всерьез пытается выгнать меня из моей собственной квартиры?

Я: Кто такая Люси???

Тесс: Важный для меня человек. Отблагодарю тебя завтра. Милый, пжл??? ХХХ

Пыхтя, я закатываю глаза. Я измотан, раздражен и хочу лечь спать.

Тесс: С вишенкой сверху? И присыпкой. И взбитыми сливками. Я даже подкину туда хлопья??? Х

Круто. Эта Люси, должно быть, очень важная персона. Тесс никогда не умоляет. Я начинаю удивляться, почему она не упоминала о ней раньше, и, в свою очередь, начинаю чувствовать себя немного обиженным. Мы рассказываем друг другу все, или я так думал.

      Я: Хорошо. Но ты будешь мыть посуду в течение недели.

      Тесс: ТИ, БЕЗУМНО ЛЮБЛЮ ТЕБЯ! Х

      Прекрасно. Думаю, у меня осталось два варианта — Джеймс или моя мама. Я знаю, что бы я предпочел, поэтому я набираю номер Джеймса и надеюсь, что он не занят, когда я нажимаю кнопку вызова. Если мне придется остаться у мамы, это будет означать, что завтра утром я встану до смешного рано, чтобы избежать пробок в час пик на обратном пути в Манчестер.

— Холден, — рявкает Джеймс, отвечая на мой звонок.

— Эй. Это я, — говорю я, удивляясь, почему он этого еще не знает. Судя по его короткому приветствию, он даже не взглянул на имя звонившего.

— Конечно, — звучит не очень убедительно.

— Я хотел спросить, могу ли я остаться у тебя на ночь, но если ты занят…

— Я никогда не бываю слишком занят для тебя, Теодор.

Я улыбаюсь, радуясь его мягкому тону.

— Тесс вроде как выгнала меня на ночь. Ты в своей квартире или дома?

— В квартире.

— Ты уже поужинал?

— Нет.

Господи, плести дерьмо было бы проще, чем пытаться выудить из Джеймса больше, чем односложного ответа в данный момент.

— Ты любишь китайскую кухню?

— Да.

— Хорошо, я привезу нам ужин. Буду у тебя через полчаса или около того.

— Конечно.

Закончив разговор, я озабоченно вздыхаю. Должно быть, что-то случилось за те несколько часов, что мы не виделись, потому что нельзя отрицать, что он в плохом настроении. Невозможно понять, что может быть не так, не увидев его, поэтому, запустив двигатель, я отправился за ужином, прежде чем отправиться в Спиннингфилдс.

Вооружившись пакетами с едой, я благодарен охраннику, который открывает для меня двери в дом Джеймса. Когда я добираюсь до пентхауса, я носком ботинка слегка пинаю дверь, вместо того, чтобы постучать.

— Черт, — бормочу я, заметив, что моя нога оставила небольшой след на двери. Я бы зациклился на этом немного дольше, но дверь начинает открываться. Войдя внутрь, я вижу, что Джеймс уже уходит от меня. Я закрываю за собой дверь локтем и иду на кухню, ставя пакеты с едой на стойку.

— Что случилось? — осторожно спрашиваю я, направляясь к балкону, где стоит Джеймс.

Вздохнув, он ерошит пальцами свои темные волосы.

— Я потерял контракт с журналом, — выплевывает он. — Вся эта чертова работа. Все пропало.

— Джеймс... — я замолкаю, когда понимаю, что не знаю, что сказать.

Я кладу руку ему на плечо, удивляясь, когда он вздрагивает, но потом он протягивает руку и сжимает мои пальцы.

— Я потерял столько гребаных денег. Так много времени и сил.

— Будут и другие журналы, — говорю я и тут же жалею об этом, когда он отстраняется от меня.

— Ты не понимаешь, Теодор! Я так облажался! У меня были все эти идеи, которые позволили бы моему отцу так чертовски гордиться мной.

— Он гордится тобой, — разве может быть иначе?

— Ты даже не знал его.

Ох.

— Не делай этого. Не отталкивай меня.

Мой взгляд опускается на пол, пока Джеймс идет через комнату и хлопает ладонями по кухонному столу. Я никогда не видел его таким злым, и мне это не нравится. Рискнув взглянуть в его сторону, я наблюдаю, как его пальцы нервно барабанят по черному граниту. Его челюсть дергается, вена на шее пульсирует, и я осторожно подхожу ближе к нему.

Я хочу знать, как он себя чувствует, но не могу решить, чего я боюсь больше — спросить или ответа, который он может дать мне. Это отправит его по нисходящей спирали? Это результат того, что он уже там?

— Перестань так на меня смотреть, — говорит Джеймс, глядя мне прямо в глаза.

— Как например? — обеспокоено?

— Как будто ты думаешь, что у меня какой-то приступ депрессии. Мне позволено иногда злиться, Теодор, как и всем остальным.

— Это я знаю. Прости, я просто... — разочарованный собой, им, всей этой гребаной ситуацией, я делаю глубокий вдох. — Это для меня в новинку.

Запрокинув голову, Джеймс вздыхает. Он делает шаг ко мне, кладя руки мне на бедра.

— Мне очень жаль.

— Думаю, нам еще о многом нужно поговорить.

— Так и сделаем, но сначала поедим, — прижавшись своими губами к моим, он улыбается мне в губы.

Когда он отступает, я тянусь к пакетам на стойке.

— Я не был уверен, что тебе нравится, поэтому выбрал на свой вкус.

— Это жареный рис с курицей? — он спрашивает, когда я достаю первый контейнер. Я киваю в ответ. — А это мое.

Улыбаясь, я протягиваю ему контейнер, и, схватив две вилки, он идет с ним к дивану. Я следую за ним с остальной едой, сажусь рядом и снимаю крышку контейнера с моей хрустящей говядины.

— Я хочу познакомить тебя с моим братом.

Моя рука замирает, держа вилку с едой всего в нескольких дюймах от моего рта.

— Кроме тебя, Макс — единственный человек, который знает меня лучше всех. Я думаю, вам было бы полезно познакомиться друг с другом.

— Ты говоришь так, будто это деловая встреча.

— Он тебе понравится. Он совсем не похож на меня.

— Ты мне нравишься.

— Но сначала ты так не считал, — говорит он с дерзкой улыбкой, от которой у меня трепещет в животе. — Макс — хороший парень. Он лучше производит первое впечатление, чем я.

— Ты мало говоришь о своей маме, — я не собирался этого говорить, и мне кажется, что я переступил черту. Затем, с вызовом, я решаю, что никаких предупредительных знаков не должно быть. Мы пара. Мы должны делиться.

— Она моя мама, и я люблю ее, но мне всегда было нелегко с ней разговаривать. Я всегда боялся, что она осудит меня или подумает, что я слаб.

Ни один родитель не должен так думать. Могла ли она?

— Она знает, что ты гей, верно?

— Да. Она не была в восторге, но приняла это... в конечном итоге.

— В конечном итоге? — конечно, я знаю, что некоторые родители не очень хорошо воспринимают эту новость, но я могу только представить, каково это. Когда я рассказал об этом моим родителям, мама похлопала меня по плечу, а папа сказал, чтобы я не забывал покупать молоко по дороге домой из школы.

— Она спросила меня, почему, сказала, что разочарована, а потом спросила, что она сделала не так. Сейчас? Мы просто не говорим об этом.

— Как так-то? Ты никогда раньше не знакомил ее ни с одним из своих парней?

— Ты у меня первый, — его слова щекочут что-то глубоко в моей груди. — Знаешь, когда мне было тринадцать, у меня появился друг в интернете. В то время интернет был новинкой, мы были первыми из моих друзей, у кого он был, и я был так благодарен этому другу, потому что я мог рассказать ему то, что не мог сказать лично.

— Ты имеешь в виду в чате?

— Да. Тогда не было таких опасностей, связанных с этим. Я болтал с другим парнем, который тоже думал, что он гей. Мы все друг другу рассказывали. Мне кажется, так было намного легче, когда ты не смотришь друг другу в глаза. Однажды он сказал мне, что его родители начали следить за его доступом в интернет, поэтому мы обменялись адресами. Я написал ему несколько раз, но так и не получил ответа. По крайней мере я так думал.

— Что ты имеешь в виду?

— Много лет спустя я узнал от отца, что мама открыла их и выбросила, прежде чем я успел прочитать.

— Но почему?

— Потому что она не хотела, чтобы я был геем.

Что это за глупые рассуждения? Очевидно, ее тактика не сработала.

— Так что же было дальше, когда ты узнал?

— Я отшутился. В душе, хотя я и был взрослым, мне было больно осознавать, что она забрала у меня моего единственного друга, моего единственного собеседника, которому я доверял все. Но она стояла на своем, и я, как всегда, отмахнулся.

Это было за гранью моего понимания. Джеймс не производит впечатления человека, который кому-то уступает. Он никогда этого не делал. Он не терпит дураков и уж точно не боится высказывать свое мнение, особенно если он прав.

— Она моя мама, — добавляет он, пожимая плечами, как будто это разумное объяснение.

Она мне уже не нравится.

— Безусловно, но это было неправильно с ее стороны.

Как и тот факт, что она оставила подростка-самоубийцу блевать в унитаз в одиночестве после его попытки покончить со своей жизнью.

— Холодное, — бормочу я, кусая хрустящую говядину. Я был слишком занят разговорами, чтобы есть. Поставив контейнер на кофейный столик перед собой, я закрываю крышку.

— Я могу поставить в микроволновку, — предлагает Джеймс, протягивая руку к пластиковому контейнеру.

— Я уже не так голоден. Я съем завтра.

— Хочешь принять душ перед сном?

— Вместе?

Улыбаясь, Джеймс встает и берет меня за руку. Его ответ блестит в его глазах, когда он подмигивает и тянет меня в ванную.

Как только я услышал слово «душ» у меня встал.

Глава 10

Джеймс

Два месяца спустя…

Открыв глаза и положив голову на грудь Теодора, я чувствую, как его руки обнимают меня, и еще крепче прижимаюсь к нему.

— Ты не спишь? — шепчет он, проводя большим пальцем вверх и вниз по моей разноцветной руке.

— Мммм…

За последние пару месяцев Теодор провел практически все ночи в моей квартире или доме, но вчера я остался у него. Сегодня воскресенье, и он везет меня на встречу со своей семьей. От этой мысли у меня сводит живот, но, по-видимому, он не может больше игнорировать свою мать. Она хочет встретиться со мной. Со мной.

Уверен, что ее мнение скоро изменится, как только она это сделает.

— Кофе? — спрашивает он, целуя меня в макушку.

— Через минуту. Мне так уютно.

Легкий вздох срывается с его губ.

— Мне нужно в туалет, — говорит он, выбираясь из-под меня. — И, если я сейчас не разбужу Тесс, мы опоздаем.

— Правда. К твоей маме.

— Она полюбит тебя, — только когда Теодор отвечает, я понимаю, что высказал свои мысли вслух.

— Ты не можешь быть в этом уверен. Я не очень приятный человек, Теодор.

— Она полюбит тебя, потому что я люблю тебя.

Я до сих пор не сказал ему эти три крошечных слова. Уверен, я это чувствую, но не могу заставить себя сказать. У меня ощущение, если я это сделаю, то дам ему ложную надежду.

— Разговаривай с ней так же, как со мной, а не так, как ты обращаешься со всеми остальными, и все будет хорошо, — он заканчивает предложение подмигиванием, которое мало меня успокаивает. — Я так же нервничал, когда впервые встретил Макса.

Я могу это представить. Когда он встретился с моим братом, два месяца назад, это было больше, чем просто знакомство. Они встречались как единственные люди, которые знают о моем психическом заболевании, и я знаю, что они обсуждали меня, когда я отправился за едой на вынос.

— Это совсем другое дело. Тебя невозможно не любить.

— Не сразу, поначалу у меня сложилось совсем другое впечатление.

— О чем ты говоришь? — Максу понравился Теодор. Он мне сам об этом сказал.

— Перед тем, как уйти, он отвел меня в сторону и сказал, что, если я не думаю, что смогу справиться с твоим худшим, я должен уйти.

Ублюдок! Я поговорю с ним.

— И что? Как думаешь, ты сможешь?

— Да, — без колебаний отвечает он. Я не знаю, насколько он действительно верит в это, и надеюсь, что ему никогда не придется проверять свою теорию. Но... иногда, в последнее время, я чувствую, что этот день приближается. — А теперь вставай, — он смотрит на свои часы. — Моя мама уже поставила мясо в духовку.

— Я просто не хочу все испортить, — добавляю я. — Они очень важны для тебя.

— И ты очень важен для меня. Я больше не могу продолжать тебя утешать, потому что мне действительно нужно отлить... — после того, как он послал мне воздушный поцелуй, он ушел, прежде чем я смог ответить.

Вылезая из постели Теодора, я стону от боли в мышцах. У него самый неудобный матрас, на котором я когда-либо спал, и я решил его заменить. Он не принимает вещи от меня без протеста, но на этот раз у меня есть идеальный повод. Если он хочет, чтобы я снова остался, он позволит мне купить ему новую кровать.

Натянув одну из его футболок, я бреду в гостиную. Тесс не спит, но все еще лежит, свернувшись калачиком на матрасе на полу рядом с телевизором.

— Кофе? — спрашиваю я ее.

Кивнув головой, она вытягивает руки над головой.

— Хорошо спалось?

— Нет.

Она смеется, и я понимаю, что дальнейшие объяснения не нужны.

— Ты нервничаешь?

Я заставляю себя непринужденно рассмеяться.

— Нет.

— Лгун.

— Прости?

— Все нервничают перед встречей с родителями. Если только у тебя не стальное сердце, о чем я сначала думала, но теперь я знаю, что это не так.

— О, так ты знаешь, да?

— Я видела слезы в твоих глазах, когда мы смотрели фильм «Виноваты звезды».

Потянувшись за кофе в буфете, я качаю головой.

— Слез не было.

— У тебя была слеза.

— Какая слеза?

Подняв глаза от пустых кружек, я вижу Теодора, идущего ко мне. Обвив руками мою талию, он прижимается к моей спине и кладет голову мне на плечо. Тесс права. Мое сердце не может быть стальным, потому что оно забилось быстрее в ту же секунду, как я услышал голос Теодора.

— Тесс думает, что видела слезу на моем лице, когда мы смотрели «Виноваты звезды».

— О, там была слеза.

— На чьей ты стороне? — возмущенно спрашиваю я и выпутываюсь из его рук, чтобы взять чайник.

— На стороне правды. Кроме того, я не настолько храбр, чтобы не согласиться с Тесс, особенно когда хочу, чтобы она погладила мою футболку, пока я в душе.

Держа руки в молитвенном положении, он смотрит на Тесс щенячьими глазами.

— Прежде чем ты начнешь возражать, помни, что сегодня я ухожу из квартиры ради тебя и Люси.

Тесс фыркает.

— Уговорил. Твою любимую?

— Да.

— У тебя есть любимая футболка? — спрашиваю я, протягивая ему кружку с кофе.

— Diesel с белой строчкой (прим. Diesel — итальянская дизайнерская компания, а также торговая марка модной одежды и аксессуаров).

Я не знаю, о какой футболке идет речь, но тем не менее это вызывает у меня улыбку. Это всего лишь мелочь, но мне нравится тот факт, что мы все еще узнаем друг о друге.

Когда Теодор исчезает в ванной со своей кружкой, я присоединяюсь к Тесс в гостиной и смотрю, как она гладит футболку Теодора поверх полотенца на полу гостиной. Какое-то время мы говорим о Люси, с которой я встречался всего пару раз, а потом она переводит разговор на мать Теодора, от чего у меня снова начинает скапливаться в животе нервное напряжение.

* * *

Запах ягненка будоражит мой нос, когда Теодор заводит меня в дом своей матери. Это небольшая терраса, и входная дверь открывается прямо в гостиную. С дивана встает мужчина, чтобы поприветствовать нас, и, хотя мы раньше не встречались, я знаю, что это Том, брат Теодора. Они поразительно похожи, даже походка, но, когда Том пожимает мне руку, я замечаю, что его глаза другого цвета.

— Том, Джеймс. Джеймс, Том, — Теодор представляет нас, и я слегка киваю, когда Том отпускает мою руку. Немного неловко то, что этот человек, этот незнакомец, знает обо мне все, о чем моя собственная семья понятия не имеет. Тем не менее, я рад, что у Теодора есть кто-то знающий, с кем он может обсудить мою болезнь, когда понимает, что не может поговорить об этом со мной.

— Приятно познакомиться, Том.

— Взаимно, — Том переводит взгляд на брата. — Мама готовит соус. Идите на свой страх и риск.

— Я не настолько глуп. Я подожду, пока она выйдет сюда сама.

— А где Тесс?

— Она добирается самостоятельно. Скоро будет здесь.

Я неловко топчусь на месте, засунув руки в карманы, пока Теодор и Том болтают о прошедшей неделе и новых ботинках Тома. Через несколько минут Том поворачивается ко мне и спрашивает о «Холден-Хаус». Он ведет вежливую беседу, но это не то, что мне хотелось бы обсуждать, поэтому я испытываю облегчение, когда нас прерывает женщина, слишком молодая, чтобы быть их матерью.

— Меня прогнали, — говорит она и целует Тома в щеку. Это, должно быть, Дженнифер, подруга Тома. — Привет! — добавляет она щебечущим голосом, глядя на нас с Теодором.

— Это Джеймс, — говорит Том. — Парень Тео.

Она протягивает мне руку для рукопожатия.

— Я Дженнифер.

— Дженнифер! — дама, которая, как я полагаю, мать Теодора, ругается, вытирая руки о фартук. Она не похожа с Теодором, поэтому я предполагаю, что он и Том похожи на своего отца. — Я велела тебе и моей маленькой внучке сесть. Тебе нужно позаботиться о себе.

Дженнифер улыбается и одновременно закатывает глаза, прежде чем присесть на краешек цветочного кресла. Я ловлю себя на мысли, что все эти незнакомые лица немного подавляют меня. Я каждый день встречаю новых людей на своей работе, но это совсем другое. Это неформально и требует праздной, дружеской болтовни, которая, к сожалению, никогда не была моей сильной стороной. В бизнесе, я прямолинеен и авторитетен. Там я не для того, чтобы меня любили. А чтобы меня слушали. Я говорю то, что нужно сказать, и ничего больше. Однако общение в социуме требует совершенно другого набора навыков, которым я не обладаю.

— Мам, это Джеймс, — говорит Теодор.

Оставив подушку, которую она взбивала за спиной Дженнифер, миссис Давенпорт тут же поворачивается, как будто не знает, что мы приехали.

— О! — поет она, бросаясь ко мне. Положив руки мне на плечи, она целует меня в щеку. — Ты куришь.

Моя улыбка дрогнула, когда она отошла.

— Да, — отвечаю я, выдавив это слово из внезапно сжавшегося горла.

— Тео говорил тебе, что его бабушка умерла от рака легких?

— Гм, да. Он рассказывал мне об этом.

То, как она смотрит мне в глаза, заставляет меня снова почувствовать себя двенадцатилетним.

— Хммм…

Отлично. Она уже не одобряет меня.

— Полегче, мам, — говорит Теодор. Ухмыляется засранец.

— Не было ничего приятного в том, как сидеть на ее смертном одре, — Теодор открывает рот, чтобы ответить, но миссис Давенпорт продолжает говорить. — А теперь проходите в столовую. Я собираюсь накрывать на стол.

Том и Дженнифер следуют за ней из комнаты, и я поворачиваюсь к Теодору, нервно проводя пальцами по волосам.

— Она меня ненавидит.

Теодор смеется, и я на секунду понимаю, что мне на самом деле неприятно.

— Это не так. Просто она одна из тех действительно надоедливых борцов против курения. Просто будь собой, и она полюбит тебя.

Моя бровь поднимается сама по себе.

— Ладно, может быть, не полностью собой, — поддразнивает он. — Оставь за дверью свою надменную задницу.

Я бы рассмеялся, если бы так не нервничал. Это странное чувство. Я привык быть голосом власти, пренебрегая мнением других людей. Я нахожу такие ситуации неловкими. Это одна из причин, почему я редко навещаю свою семью.

— Расслабься, Джеймс, — говорит Теодор, сжимая мое напряженное плечо, когда ведет меня в столовую.

Усевшись на один из деревянных стульев, я осматриваю обои в цветочек, стараясь ни с кем не встречаться взглядом. Некоторое время Теодор и Том болтают между собой, а я просто слушаю, восхищаясь легкими отношениями между братьями.

Тесс прибывает как раз в тот момент, когда миссис Давенпорт приносит нам еду, врываясь в дом с криком: «Извините, я опоздала!» — одновременно воюя со своим пальто. Она садится напротив Теодора и берет тарелку у миссис Давенпорт.

— Ооо, телятина! Ты нас балуешь, Анджела.

— Это ягненок, — поправляет миссис Давенпорт.

— Ну, что бы это ни было, пахнет потрясающе.

К моему большому удивлению, пока мы едим, я начинаю расслабляться. Разговор сосредотачивается вокруг Дженнифер и УЗИ ребенка, которое она сделала на прошлой неделе, а затем переходит к Тесс, которая обманывает о том, где она была. Она была с Люси, но сказала миссис Давенпорт, что ей пришлось съездить на работу, чтобы обсудить ошибку в платежной ведомости.

Естественно, будучи свежим мясом за столом, вопросы в конце концов обращаются ко мне, и я отвечаю так вежливо, как только могу. Я невольно расплывчат в ответах, и ловлю себя на том, что танцую вокруг личных вопросов и направляю внимание на Теодора.

— Какие у тебя планы на день рождения, Тео? — спрашивает Том, заставляя меня навострить уши.

Скоро у него день рождения? Я понимаю, что это то, о чем мы никогда не говорили, и это заставляет меня чувствовать себя дерьмовым парнем.

— До него еще четыре месяца. Я об этом еще не думал.

— Двадцать восемь, — вмешивается миссис Давенпорт. — Как мои дети так быстро повзрослели?

Повернув голову, я замечаю, что Теодор ухмыляется и качает головой. Игра окончена. Его мать только что назвала его возраст. Я все ждал, что он сам мне скажет, но он не знает, что Тесс несколько недель назад уже сказала мне.

Напряженный взгляд миссис Давенпорт, который продолжает меня нервировать, останавливается на моем лице.

— Может, удивишь его кольцом, Джеймс? — ее вопрос звучит как утверждение, выбивающий воздух из моих легких, и я начинаю задаваться вопросом, не является ли это чувство тем, что называют анафилактическим шоком.

— Мам, — говорит Теодор тихим, ворчливым тоном.

— Ты не думал о том, чтобы остепениться? — продолжает она, все еще глядя на меня. — Какие у тебя планы на будущее?

— У Тесс есть подружка! — Теодор замолкает, и я хочу целовать его до тех пор, пока не перестану чувствовать свои губы.

Драка под столом, когда Тесс очень явно пинает ногу Теодора, заставляет всех, кроме миссис Давенпорт, хихикать.

— Ооо… как ее зовут? Когда ты приведешь ее к нам на ужин?

По выражению глаз Тесс я догадываюсь, что она замышляет убийство Теодора, но тем не менее она продолжает рассказывать миссис Давенпорт все о Люси — как она выглядит, какие у них были свидания.

Какое-то время я слушаю, но затем мои мысли возвращаются к ее комментарию о том, что пора остепениться. Внезапно, это все, о чем я могу думать. Я не задумывался о своем будущем с Теодором, о своем будущем вообще. Жизнь кажется легче, когда ты живешь одним днем. Но что, если Теодор не так видит свою жизнь? Думал ли он о том, чтобы остепениться? Брак? Это то, чего он хочет? Это то, что он ожидает от меня? Если это так, я просто не уверен, что смогу дать ему это.

Так что же нам остается?

— ...Джеймс?

Мое имя возвращает меня в реальность, и я смотрю на Тома.

— Прости, ты что-то сказал? — чувствуя себя неловко, я изображаю улыбку, прежде чем положить в рот последний кусок жареной картошки.

— Тесс говорила, что ей нравится работать с Люси. Ты считаешь, что Теодору с тобой хорошо работается?

— Теодор работает не со мной, а на меня.

Когда глаза Тома немного расширяются, я понимаю, что именно об этой моей заднице говорил Теодор, и сразу же смеюсь, пытаясь перевести все в шутку.

— Мы работаем в разных частях здания, поэтому мы не проводим на работе много времени вместе, но, да, мне нравится все время, проведенное с Теодором, как в офисе, так и вне его.

— Фу, дайте мне ведро, — говорит Тесс, скорчив гримасу.

Миссис Давенпорт прижимает руку к груди и вздыхает.

— Приятно слышать, Джеймс.

Она впервые посмотрела на меня не так, как на грязь с подошвы ее туфельки, и я улыбаюсь с облегчением.

— Ваш сын очень дорог мне, миссис Давенпорт, — это лучшее, что я могу предложить.

— Я рада это слышать, — говорит она, и на ее лице появляется что-то похожее на искреннюю улыбку.

Остаток дня проходит довольно гладко. Мы едим лимонный пирог с безе, слушаем, как Том рассказывает о самых необычных случаях, с которыми ему приходилось иметь дело в больнице, и каким-то непостижимым образом, я больше двадцати минут говорю о моем отце и хороших временах, которые мы провели вместе.

Мои глаза редко отрываются от Теодора, когда он общается со своей семьей. Отношения между ними настолько естественны, непринужденны. Все в комнате, за исключением меня, чувствуют себя комфортно, скуля от смеха и подшучивая друг над другом, и я обнаруживаю, что скорблю об атмосфере, которую я никогда не испытывал в своей собственной жизни.

Находясь рядом с моей семьей, я всегда чувствовал себя натянуто и неловко. Я всегда чувствовал эту потребность действовать, притворяться тем, кем они хотели меня видеть. Единственным исключением был мой отец, и то лишь в последние годы его жизни. Когда мы с Максом были детьми, наш отец работал по восемьдесят часов в неделю, пытаясь конкурировать с крупными издательствами. Только когда мы стали взрослыми, бизнес вырос, и мой отец нашел делового партнера и руководителей, чтобы разделить нагрузку, у него появилось время, чтобы действительно узнать своих детей.

Мой отец понимал меня. Он не велся на мою дерьмовую позицию и, так или иначе, всегда мог сказать, когда что-то беспокоило меня, если я боролся, даже когда никто другой этого не замечал. Однажды в пятницу вечером он увез меня на гольф-уик-энд, чтобы отпраздновать мой третий роман, попавший в список бестселлеров «Нью-Йорк Таймс», достижение, которым я полностью обязан ему, его поддержке, его вере в меня. Я уверен, что удача тоже сыграла большую роль. Издательство тогда было другим. Еще несколько лет назад, до того, как инди авторы обрели успех, рынок был гораздо менее насыщенным, давая хорошей истории более легкий шанс блеснуть (прим. Инди авторы (от англ. независимый) —  авторы, самостоятельно издающие и продающие свои книги (как правило, в электронном виде).

Я даже не мог нормально замахнуться гребаной клюшкой, но мне нравилось проводить время наедине с ним. В тот уик-энд я рассказал ему о своем диагнозе. Я ожидал, что он будет шокирован, скажет мне, что я должен рассказать маме... но вместо этого он заключил меня в медвежьи объятия, похлопал по спине и повел обратно на поле.

Мы говорили об этом более подробно, когда вернулись домой, но в те выходные я не был писателем или бизнесменом, я не был актером, и я не был биполярным... я был просто мальчиком, болтающим со своим отцом.

Я скучаю по нему.

* * *

Вернувшись домой, я бросаю ключи в стеклянную чашу на столе в длинном коридоре.

— У тебя замечательная семья, — говорю я Теодору, который идет на кухню. Я догоняю его и наливаю из крана стакан воды. — Хотя я все еще не уверен, что нравлюсь твоей матери.

Тело Теодора прижимается к моей спине, его подбородок покоится на моем плече.

— Она просто хочет убедиться, что ты достаточно хорош для ее мальчика, — я слышу улыбку в его голосе.

Положив свою голову ему на плечо, я закрываю глаза, тепло его кожи проходит по моему телу.

— А я? — шепчу я. — Я достаточно хорош для тебя?

Ты же знаешь, что нет.

— Сколько раз тебе повторять? Меня бы здесь не было, если бы это было не так.

Он выглядит почти расстроенным, и, честно говоря, я не могу его винить. Я не только не в себе, я еще и неуверенный, и это то, что я узнал о себе только после встречи с Теодором. Я никогда раньше не боялся ничего потерять, потому что никогда не позволял себе привязываться. Самое смешное, что я не позволял себе привязаться к Теодору. Я был просто бессилен остановить это.

— Ты в порядке, Джеймс? — спрашивает он, обнимая меня за талию и медленно поворачивая к себе. — Ты выглядишь немного рассеянным в последнее время.

Я? Я должен лучше стараться.

— Это просто бизнес. Мне придется уволить некоторых людей.

— Но почему? — его глаза расширяются.

— Сделка, которая сорвалась, дорого нам обошлась. У меня не остается выбора, кроме как закрыть отдел дизайна и заключить договор субподряда с фрилансерами.

Мое объяснение отчасти верно. Сделка с журналом лишила нас денег, что не устраивает Джерарда, партнера моего отца, а впоследствии и моего делового партнера. Он молчаливый партнер, который не занимается повседневными делами и принятием решений, но он владеет сорока процентами, и поэтому в подобных ситуациях я вынужден учитывать его мнение. Но по правде говоря, мои безрассудные траты ответственны за то, что подтолкнули «Холден-Хаус» к почти критической точке.

Когда я встречался со своим бухгалтером на прошлой неделе, он представил мне гору счетов и контрактов, которые я даже не помню, как подписывал, и все же нельзя отрицать, что подписи на документах мои. Счета на офисную мебель, строительные работы и новый проектор «Бимер», который прибудет на следующей неделе, смотрели мне в лицо, и я не помню, чтобы я что-то из этого заказывал. Хуже всего, что показатели прибыли за последний квартал являются самыми низкими за последние шесть лет, а я даже не заметил.

Мои личные счета подтверждают, что я ни в коем случае не беден, но баланс больше не растет, что означает, что мне нужно сделать некоторые радикальные изменения, прежде чем я, в конечном итоге, останусь ни с чем.

Мой отец, должно быть, очень разочарован мной.

— Я понятия не имел, — говорит Теодор.

Я пожимаю плечами.

— На тебе это никак не отразится. Ваш отдел в безопасности. — Пока…

— Это касается тебя, соответственно и меня.

Наступает тишина, и я начинаю нервничать... или это чувство вины? Я не могу понять. Все, что я понимаю, это то, что я внезапно остро осознаю каждый свой вдох.

Моя челка, обычно зачесанная на бок и удерживаемая на месте воском, слегка упала. Протянув руку, Теодор пальцами зачесывает ее на место.

— И это то, что тебя расстраивает?

— Я не упал. Немного нервничаю, но со мной все будет в порядке. Обещаю, — я лживый ублюдок и ненавижу себя за это. У нас было несколько подобных разговоров за последние пару месяцев, когда Теодор спрашивал, как я себя чувствую, а я врал сквозь свои никчемные гребаные зубы. Отношения не должны быть такими. Он не должен постоянно беспокоиться обо мне. Это бремя, которого он не заслуживает.

Я скучаю по его улыбке. Она сияет, она исцеляет меня, но я так редко видел ее за последние несколько недель. Он веселый человек, позитивный, и я высасываю это из него. Я хочу ухаживать за ним, приглашать его на ужин, на прогулку, повторить магию ярмарки... но, прямо сейчас, выходя из дома, даже чтобы пойти на работу, ужас накрывает меня. Тот факт, что я не могу сделать это для него, свидетельствует о том, насколько я эгоистичен.

Пора идти к врачу. И ты это знаешь.

Я могу справиться с этим сам. Я снова начну принимать лекарства.

Слишком поздно для этого. Поговори с кем-нибудь. Макс, Теодор... просто открой рот и будь честен.

— Я в порядке, Теодор, — вру я, поглаживая его по щеке. — Пойдем со мной в постель. Помоги мне забыть о реальном мире на несколько часов.

Улыбаясь, он прижимается своими губами к моим.

— Показывай дорогу.

* * *

Две недели спустя…

— …неизвестность. Я хочу знать, каковы твои планы!

Майк уже полчаса жует мне задницу, а я отключился минут двадцать пять назад. Я редко бываю в настроении для Майка, но сегодня мое терпение особенно истощилось после неожиданного визита моей матери этим утром. Джерард, мой деловой партнер, узнал о финансовых ошибках, которые я совершил, и вместо того, чтобы как взрослые люди обсудить это со мной, он рассказал моей Матери.

— Почему ты такой безответственный?

— Твой отец доверял тебе. Как ты думаешь, что бы он сказал?

— Если ты не подходишь для этого, то я предложу Джерарду взять на себя управление.

Это всего лишь фрагменты того, что она говорила, в то время как я просто молчал, только смотрел на выключатель за ее плечом и делал вид, что слушаю. В другой день я мог бы беспокоиться о тех вопросах, которые она подняла, особенно о моем отце, но сегодня... Сегодня я слишком устал, чтобы волноваться. У нее нет доли в этом бизнесе, что, я знаю, разозлило ее, когда мой отец решил оставить всю свою долю мне, так что это не ее гребаное дело.

Я отрываю взгляд от документа, который читаю, и устанавливаю зрительный контакт с Майком.

— Ты не в том положении, чтобы что-то требовать. Ты работаешь на меня, а не со мной. Ваш отдел в безопасности. Это все, что тебе нужно знать.

— Этого недостаточно.

— Ну, это все, что ты получишь. А теперь, что-нибудь еще? Я занят, — нет, я просто хочу, чтобы он отвалил. Я хочу, чтобы все отвалили. Я не знаю, сколько еще смогу притворяться. Я пробовал дыхательные упражнения, которые должны подавлять беспокойство... но они не помогают. Они не убирают тяжесть в моем животе, нервный трепет в моей груди или чувство, что все видят, что я проиграл. Все, что они делают, это заставляют меня чувствовать себя чертовски глупо.

Мне нужно побыть одному.

— Хорошо, но я встречусь по этому поводу с представителем профсоюза.

Обоссался в ботинки от страха. Мудак.

— Это твое право.

Раздраженно фыркнув, Майк поправляет галстук и выходит из моего кабинета, как обиженный ребенок. Едва дверь закрывается, раздается еще один стук, и я в гневе хлопаю об стол ручкой, которую держал в руке.

— Кто? — я лаю.

— Неудачное время? — спрашивает Теодор, просунув голову в дверь.

Я указываю на стул напротив моего стола.

— Уже нет.

Он пытается быть осторожным, но я замечаю, как он осматривает офис Хелен, чтобы убедиться, есть ли она там, прежде чем проходит мимо стула и садится на край моего стола. Мы еще официально не объявили о наших отношениях, но я уверен, что большинство людей здесь знают об этом. Я не нанимаю глупых людей.

— Ты уже поел? Ты сегодня опять пропустил завтрак, — спрашивает он, поглаживая меня по щеке тыльной стороной ладони. Я притворно улыбаюсь и медленно ерзаю в кресле, отстраняясь. Я не хочу, чтобы он прикасался ко мне. Все мои усилия уходят на то, чтобы терпеть его. У нас не было секса больше недели, но это не имеет значение, потому что Теодор очень много значит для меня... и все же его прикосновение похоже на муравьев, ползающих по моей коже.

— Да, — вру я. — Я захватил сэндвич.

— Ты выпил «Лемсип», который я тебе купил?

Правда. У меня «простуда». Это оправдание, которое я придумал для Теодора за то, что был немного замкнут в последнее время. Я ненавижу, что он так легко поверил мне. Иногда мне кажется, что я хочу, чтобы он давил на меня, заставлял говорить с ним, но он этого не делает. Он мне доверяет. Он не знает, какой я лживый кусок дерьма.

— Да. Я чувствую себя намного лучше.

— Ты все еще неважно выглядишь. Я куплю тебе энергетик по дороге домой. Ты похудел, — его пальцы блуждают по моему подбородку, поглаживая густую щетину. — И тебе нужно побриться.

— Ты пришел сюда, чтобы оскорблять меня? — рявкаю я.

— Я беспокоюсь за тебя. У тебя темные круги под глазами. Ты плохо спал?

— Я хорошо спал, — если уж на то пошло, я спал слишком долго. В последнее время у меня нет сил. У меня ломит кости и болит голова. Сон — это единственное, что забирает все это.

Пока я не проснусь.

— Ближе к делу, Теодор.

— Звонила Тесс. Она только что получила заказанные кровать и диван, — в его голосе звучит негодование, но не благодарность.

— О, хорошо, — я смотрю на часы. — Они доставили раньше, чем ожидалось.

— Ты не можешь заниматься этим дерьмом, не посоветовавшись со мной, Джеймс. Мне не нужна твоя благотворительность.

Мои глаза резко закатываются.

— Не будь смешным. Мы же пара. Я не собираюсь дарить их тебе. Я купил их для нас.

— Ты даже не живешь там.

Как будто он щелкнул выключателем в моем мозгу, отправляя меня за наносекунду из спокойного состояния в адское бешенство. Когда он в моем доме, я тоже считаю это его пространством.

— Тогда отошли их обратно, — рявкаю я. — У меня есть более важные дела для беспокойства, чем твоя истерика из-за гребаной мебели.

— И правда. Твой бизнес рушится. Еще одна причина, почему ты не должен тратить свои деньги на вещи, которые мне не нужны.

Он действительно нуждается в этом, но очевидно, что это не мое дело, как его гребаного партнера, вмешиваться.

— Это не провал, — мой тон кислый, и я уверен, что выражение моего лица тоже не слишком дружелюбное. — А даже если и так, это не твое дело.

— Конечно, мое. Мы же пара.

— Очевидно, только тогда, когда тебе это удобно.

Теодор встает, фыркает и шагает в другой конец кабинета.

— Вот теперь ты говоришь глупости.

— Неужели? Если я такой глупый, почему бы тебе просто не уйти?

— Уйти?

— Да. Мой офис, моя жизнь... просто уходи.

— Не будь таким глупым.

— Значит, теперь я уже глуп?

— Я не это имел в виду, и ты это знаешь. Перестань вести себя как придурок, Джеймс.

Я не знаю, как и почему произошел этот спор, но я дрожу от гнева и не могу его контролировать. Я знаю, что это несправедливо. Я знаю, что отталкиваю его. Но я не могу это остановить.

— Смотри, — начинает он мягким и ласковым голосом, возвращаясь ко мне. — Мне очень жаль. Я пришел сюда не для того, чтобы спорить с тобой.

Когда он приближается, я встаю с кресла, сохраняя дистанцию между нами.

— Да, это так. Ты злишься на меня и хочешь, чтобы я это понял.

— Я не сержусь на тебя.

— Ты лжешь! — выплевываю я, сокращая расстояние между нашими телами. — Ты злишься и теперь отступаешь, потому что не хочешь давить на меня слишком сильно. Ты ходишь вокруг меня, как всегда. Ты думаешь, что я неуравновешен, и это пугает тебя.

— Джеймс... — он пытается прервать меня, но я не обращаю на него внимания.

— В чем дело? А? — я толкаю его ладонями в грудь. — Ты боишься, что я сломаюсь? Тресну? Покалечу тебя? Давай, Теодор, будь гребаным мужиком и скажи мне прямо!

— Остановись.

— Разозлись! Будь чертовски зол! Перестань бояться меня и скажи, что ты чувствуешь! — я снова толкаю его, и он отступает на шаг. — Скажи мне, черт возьми! Кричи. Будь чертовски злым на меня хоть раз!

— Нет, — повернувшись спиной и отойдя в сторону, он сохраняет спокойствие, что выводит меня из себя еще больше. — Я отступаю, потому что не хочу драться с тобой. Я не люблю спорить, не потому что твоя реакция пугает меня, а потому что я безумно люблю тебя. Не начинай манипулировать своей болезнью, потому что это не оправдание для того, чтобы говорить со мной, как будто я кусок дерьма, и я не потерплю этого от тебя.

Я знал, что этот момент рано или поздно наступит.

Ты слишком остро реагируешь. Извинись.

— Наконец-то, — говорю я, издав саркастический смешок. — Завтра я заброшу все твои вещи из моего дома на твое рабочее место.

— Что?

— Ты закончил, да? Отлично. Потому что я тоже.

— Не будь…

Хватит уже. Останови его. Он не сделал ничего плохого.

— Глупым? Смешным? Ну же, Теодор, скажи мне, что ты на самом деле думаешь.

— Я тебя не оставлю. Я никогда не подразумевал этого.

— Вот как? Ну тогда я ухожу от тебя!

Топая к двери своего кабинета, я снимаю с вешалки куртку и перекидываю ее через плечо. Схватившись за дверную ручку, Теодор пытается остановить меня, но я вырываюсь и открываю дверь с такой силой, что она ударяется о стену.

Жгучая ярость наполняет мои вены, когда я вылетаю из здания. Я не знаю, почему я так зол, но я потерял контроль над своими эмоциями и не знаю, как вернуть его, и смогу ли вообще.

Через двадцать минут я оказываюсь в своей квартире, но не помню, как сюда попал. Я направляюсь прямо в ванную, надеясь, что ванна достаточно расслабит меня, чтобы снова ясно мыслить. Я сижу в горячей воде минут тридцать или около того, и все это время меня мучает мысль. К тому времени, когда я стою на кухне, одетый только в полотенце, и раздумываю, стоит ли варить кофе, я ненавижу себя и свою жизнь.

Глядя на свое изуродованное тело в ванне, я испытывал отвращение.

Я урод.

Эгоистичный.

Безрассудный.

Теодор не признает этого, но он злится на меня, так и должно быть. Не из-за мебели, а из-за того, какой я человек. Может быть, он еще не осознает этого, но то, как я вел себя в офисе — это то, кто я есть. Мы просто не были вместе достаточно долго, чтобы он понял, что в нашем будущем будет еще много такого. Я неуравновешен. Я отталкиваю людей. Он заслуживает большего, лучшего, чем я.

Из динамиков док-станции для iPod льются звуки песни «Say Something» A Great Big World, и я увеличиваю громкость, пытаясь отвлечься от переполняющего мою грудь гнева. По крайней мере, я говорю себе, что это должно меня отвлечь, но я чертовски хорошо знаю, что намеренно мучаю себя. Этот плейлист — коллекция триггерных песен для меня, песен, которые усиливают страдания, сжимающие мое сердце. Это песни, которые я слушал, когда резал себя, или, когда жизнь начинала налаживаться, и мне нужно было сломать себя, прежде чем я научусь наслаждаться ею. Это песни, которые напоминают мне, какой я долбанный ублюдок... и именно поэтому я нажал play. Мне нужно напомнить, прежде чем я смогу убедить себя, что могу быть достаточно хорош для Теодора.

Слова песни льются в мои уши, и я не могу не улыбнуться иронии. Если бы я только мог что-то сказать, может быть, тогда мне не придется подталкивать его к тому, что у него нет выбора, кроме как уйти.

Потому что так и будет.

Я не собираюсь бросать кружку, которую держу в руках, и не замечаю этого, пока не слышу, как она разбивается о стену. Воздушный шар лопнул, и меня переполняет сильное желание разгромить все, что находится в поле зрения. Упираясь предплечьем в гранитную поверхность, я одним резким движением швыряю на пол все, что стоит на стойке.

Развернувшись на пятках, я пинаю холодильник, боль пронзает пальцы ног и проникает в ступню. Боль — это меньшее, что я заслуживаю, поэтому я делаю это снова и снова, прежде чем открыть шкафы и смести содержимое кулаком. Наконец, моя сила слабеет, я пробиваю несколько вмятин в стене, сползаю по ней и сворачиваюсь в клубок на вершине сцены разрушения, которая отражает внутреннюю часть моей головы.

— Джеймс?

Кажется, что я слышу свое имя, но я так сильно рыдаю, что возможно, что мне это показалось.

— Джеймс?

Руки обвиваются вокруг моего содрогающегося тела, я не осознавал, как мне холодно до тех пор, пока не почувствовал тепло кожи Теодора.

— Джеймс, поговори со мной.

Я открываю рот, чтобы объяснить, что я так поглощен болью, что чувствую, будто умираю, но у меня не получается. Руки Теодора гладят мою обнаженную кожу и рыдания понемногу стихают, но тихие слезы продолжают катиться по моим щекам.

— Все в порядке, — шепчет он мне на ухо, его дыхание ласкает мою кожу, как легкое покрывало. — Я здесь. Все будет хорошо.

— Мне больно, Теодор, — хриплые слова срываются с моих губ. — Так чертовски больно.

Обхватив ладонями мои щеки, он поворачивает мое лицо, пока я не встречаюсь с ним взглядом.

— Где? — спрашивает он, его лицо искажено тревогой и замешательством. — Ты поранился?

— Голова, грудь... болит, — я не уверен, что произнес эти слова вслух, и отчасти надеюсь, что нет. Я не хочу, чтобы он знал. Он не должен быть здесь, видеть меня в таком состоянии... но я не могу взять себя в руки и пошевелиться.

Он отпускает мое дрожащее обнаженное тело — полотенце где-то упало — и моя кожа оплакивает потерю его тепла.

Взяв меня за локоть, он мягко тянет.

— Ты можешь встать?

Мысленно я киваю, но действие не материализуется. Опираясь на его руку, я подтягиваюсь и встаю, опустив голову и уставившись на замусоренный пол.

Он медленно ведет меня в гостиную, и каждый шаг дается мне с трудом. Быть живым — это усилие. Каждая минута кажется часом, каждый день — месяцем.

Я так устал.

Теодор останавливается у дивана.

— Посмотри на меня, Джеймс, — говорит он, осторожно положив руки мне на плечи.

Нет, не могу.

— Пожалуйста, — добавляет он отчаянным шепотом, пальцами приподнимая за подбородок мою голову.

Неохотно мой взгляд останавливается на его лице, мое зрение затуманено пеленой слез.

— Убери ее, Теодор.

Я не понимаю, о чем прошу, пока его нежные губы не касаются моих.

— Я не знаю, как.

— Заставь меня забыть, — проводя языком по краю его губ, я умоляю его

Растерянный, он нежно целует меня, поглощая мою боль, отвлекая меня. Сначала я замираю, но, когда его язык проскальзывает между моих губ, я растворяюсь в нем, обхватывая руками его затылок.

Губы слились вместе, я вслепую расстегиваю его рубашку и перекатываю ее через плечи, притягивая его к себе, кожа к коже. Я чувствую, как в его груди бьется сердце так же быстро и беспорядочно, как и мое собственное, и прижимаю к нему руку, теряясь в ритме.

Мое сердце бьется.

Я жив.

— Я... мне так жаль, — бормочет Теодор, прерывая наш поцелуй.

— Нет, — умоляю я, касаясь его носа своим. — Забери ее. Пожалуйста, хотя бы ненадолго. Мне это нужно. Я так нуждаюсь в тебе.

Одинокая слеза скатывается по его щеке, и я целую ее, прежде чем уткнуться носом в его шею, вдыхая его неповторимый запах, который никогда не перестает успокаивать меня. Протянув руку между нашими телами, провожу ладонями вниз по его груди, пока они не касаются пряжки, и я расстегиваю ее.

Опускаюсь на колени, стягиваю с него брюки и нависаю ртом над его твердым членом, одновременно поглаживая ладонями вверх и вниз его бедра. Мускулы на его ногах твердые и рельефные, несмотря на то, что он в последнее время пренебрегает бегом, и я наслаждаюсь этой силой под моими пальцами, когда обхватываю губами его набухшую головку.

— Боже, Джеймс!…

Каждое слово, каждый стон, сорвавшийся с губ Теодора, исцеляет мою израненную душу. Конечно, это не продлится долго, поскольку голос в моей голове продолжает напоминать мне об этом, но я не прекращаю пытаться отогнать эти мысли. Я сосредотачиваюсь на Теодоре, ощущая его во рту, его вкус на языке, звуки, вырывающиеся из его горла…

Пока он не отстраняется и не падает на колени передо мной.

— Я не знаю, как тебе помочь, — с болью шепчет он, прижимаясь своим лбом к моему.

— Займись со мной любовью, Теодор.

Подняв голову, его расширившиеся глаза с удивлением изучают мое лицо.

— Ты имеешь в виду…

— Да, — выдыхаю я. — Я хочу почувствовать тебя внутри себя. Я нуждаюсь в тебе.

Он отвечает действиями, обхватывая обеими руками мою шею и лаская мои губы нежнейшим поцелуем. Его пальцы обжигают мою кожу, когда он проводит ими вниз по моей груди, заставляя меня забыть все и всех в мире. Его прикосновения — это все, о чем я могу думать, и когда он прокладывает поцелуями дорожку к моему члену, я чувствую себя просто обычным парнем, нормальным парнем, жаждущим, чтобы мной овладел мужчина, которого я люблю.

— Я люблю тебя, Теодор, — впервые признаюсь я хриплым шепотом.

— Джеймс, ты не должен…

— Я серьезно. Мне нравится, что ты здесь, что ты пытаешься понять меня. Мне нравится твоя улыбка... — я провожу пальцем по его губам. — Твой смех. Мне даже нравятся маленькие морщинки на твоем лбу, когда ты злишься на меня. Всего час назад я задыхался, а теперь, когда я чувствую твою кожу на своей, я могу дышать.

— Джеймс, — стонет он.

Приложив палец к его губам, я заставляю его замолчать.

— Я люблю тебя, — возможно, это самые честные и в то же время самые эгоистичные слова, которые я когда-либо говорил.

Чувствуя его нерешительность, я ложусь на пол, ощущая мягкость ковра под моей спиной, и направляю его руку к моему члену. Не расцепляя с ним взгляда, я обхватываю своими пальцами его руку и скольжу вместе с ним вверх и вниз по моему стволу.

Наклонившись, Теодор целует мою грудь, мои шрамы, мое сердце, и я отпускаю всю боль, которую чувствовал всего несколько минут назад. Мой пульс колотится в горле, дыхание перехватывает, и когда его губы касаются моей мошонки, я теряю всякое ощущение того, кто я есть.

И это прекрасно.

— Я люблю тебя, — шепчу я, выгибая спину и заставляя себя войти в его рот. — Я люблю тебя.

Теперь, когда я сказал это однажды, я не могу перестать повторять это. Мне нужно, чтобы он знал, верил, чувствовал это.

Его рот слишком полон, чтобы ответить, но он стонет напротив моей сочащейся головки, и я чувствую вибрации по всему телу.

— О Господи, Теодор... — хриплю я, когда он просовывает палец между ягодиц, и я знаю, что сейчас произойдет. Мои ноги раскрываются немного шире, и я смотрю на его сосредоточенное выражение лица, когда он мягко проталкивает свой палец внутрь меня. Моя инстинктивная реакция — напрячься, оттолкнуть его, но я борюсь с этим.

— Расслабься, Джеймс, — говорит он, приподнимаясь на коленях, пока не оказывается нос к носу со мной. — Сосредоточься на мне. Только я. Отпусти все остальное.

Закрыв глаза, я облизываю его губы, пока он растягивает меня. Я чувствую тепло на своей коже, его дыхание скользит по моему лицу, но он все еще слишком далеко от меня.

— Сейчас, Теодор. Мне нужно почувствовать тебя сейчас.

Вытянув из меня пальцы, он ласкает мои яйца, заставляя меня стонать от восхитительного тепла, окутывающего их. Положив руку мне на щеку, он улыбается, и я зачарованно смотрю в его ярко-зеленые глаза, которые находятся всего в нескольких дюймах от моих.

— Пока нет.

Разочарованно поникнув, я в замешательстве хмурюсь. Он хочет, чтобы я умолял? Потому что я сейчас так и сделаю.

— Теод... — я замолкаю, когда он, все еще улыбаясь, ползет ниже, становясь на колени между моих ног.

Жар его рта достигает меня через несколько секунд, когда он начинает вырисовывать языком круги вокруг моего входа, прежде чем погрузиться внутрь, заставляя мои бедра отчаянно сжиматься.

— Святое дерьмо, — хнычу я, сжимая его волосы.

Тепло. Влага. Удовольствие. Любовь.

Мое дыхание вырывается из горла долгими, глубокими выдохами, пока я не чувствую, что могу буквально сгореть, если он прямо сейчас не заполнит ноющую боль в моей заднице, потребность в моем сердце.

— Пожалуйста, Теодор…

Кончиком языка он зигзагом проводит вверх по шву моей мошонки, вдоль твердого ствола, прежде чем закончить нежным щелчком по моему набухшему кончику.

— Жди меня здесь.

Я не смог бы пошевелиться, даже если бы захотел. Мурашки покрывают мою кожу, оплакивая потерю его, пока смотрю, как он копается в кармане моего пиджака на вешалке у двери. Он разрывает пакетик с презервативом, когда возвращается ко мне, раскатывает его по своей идеальной эрекции и опускается передо мной на колени.

Инстинктивно я начинаю переворачиваться, но он останавливает, удерживая меня за плечо твердой рукой.

— Я хочу, чтобы ты был со мной, — говорит он. — Я хочу тебя видеть. Наблюдать за тобой.

Слабо кивнув, я нервно улыбаюсь, пока Теодор разрывает пакетик со смазкой, который нашел в моем пиджаке. Он капает немного на свой член и, неожиданно, делает то же самое с моим. Взяв меня за руку, он обвивает мои пальцы вокруг пульсирующей плоти и побуждает меня размазать шелковистую прохладу, затем нависает надо мной так, что при каждом моем движении, костяшки пальцев касаются его напряженного живота.

Я подтягиваю колени, и, отклонившись, он приставляет свою головку к моему входу. Я сглатываю небольшой комок беспокойства в горле. Прошло много лет с тех пор, как я позволял кому-то быть сверху, и ни разу я не смотрел никому в глаза, когда они это делали. Но это Теодор. Он мне нужен. Я ему доверяю. Я хочу смотреть на него.

Не сводя с меня напряженного взгляда, он толкается внутрь, заставляя выплеснуться на поверхность эмоции, спрятанные глубоко в моем сознании. Я чувствую легкое жжение, когда он растягивает меня, и одинокая слеза стекает из уголка моего глаза — не из-за дискомфорта, а из-за того, что я впервые в жизни чувствую себя целостным, полноценным. Когда он замирает, позволяя моему телу привыкнуть к нему, я понимаю, что мы связаны глубже, чем я когда-либо думал. Телом и душой. Сердцами. Он часть меня, о которой я и не подозревал.

— Двигайся, Теодор, — выдыхаю я, моя задница пульсирует вокруг него, умоляя его о таком необходимом мне сейчас восхитительном трении.

Он слышит меня. Мучительно медленно проскальзывает внутрь и выходит, вытирая слезу, которая катится по моей щеке.

— Я держу тебя, — шепчет он. — Я с тобой.

Я молчу. Я едва могу дышать, когда он обхватывает мою шею сзади, другой рукой сжимая мое бедро и начинает погружаться в меня чуть быстрее. Жжение исчезло, сменившись жаждой, чтобы он вошел сильнее, глубже... и, как будто читая все желания по выражению моего лица, он делает это.

— Черт, Джеймс, — выдыхает он, пылающий жар ползет по его шее, спускаясь на бледную грудь.

Рука все еще на моем члене, я начинаю двигать, понимая, что все закончится в считанные секунды.

— Я уже близко, Теодор, — говорю я сквозь стиснутые зубы, давление растет в моих яйцах, и по моему позвоночнику пробегает сильная дрожь.

— Отпусти себя, — говорит он. — Забудь обо всем.

— Ах… Те… — слова застревают у меня в горле, когда бомба удовольствия взрывается глубоко в моем животе. — Тео... черт! — мои ноги напрягаются, обхватывая спину Теодора, плоть пульсирует в моей руке, покрывая его живот струями горячей спермы.

Теодор улыбается, закусив нижнюю губу.

— У тебя потрясающее лицо, когда ты кончаешь, — шепчет он, поглаживая меня по щеке. Это затишье перед бурей. Коснувшись моих губ своими, он выпрямляет спину, хватая под коленями обе мои ноги и начинает вбиваться в меня так сильно, так глубоко, что я чувствую, как ковер двигается под нами.

— Боже, — стонет он, врываясь в меня снова и снова. Его бедра двигаются быстро и беспощадно, и я протягиваю руку, касаясь подушечками пальцев смеси пота и спермы на его разгоряченное коже.

— Джеймс, я... ох... Господи, да…

Я чувствую момент, когда он кончает. Я вижу это на его лице, слышу это в его дыхании. Это восхитительно.

— Черт, я люблю тебя, — повторяю я, когда он опускает мои ноги и падает мне на грудь. — Мне так жаль, Теодор.

— Нет, — подняв голову, он нависает своим лицом над моим. — Не делай этого. Не смей извиняться за то, что дал мне понять, кто ты. Показал всего себя. Я уже говорил тебе, что я здесь ради тебя, сквозь свет и тьму, и я не шутил.

Я никогда не сомневался в нем и сейчас не сомневаюсь, но это не значит, что это справедливо. Разногласия по поводу мебели сегодня довели меня до крайности. Гребаная мебель. Я живу своей жизнью, балансируя на весах, малейший перевес опрокидывает меня в темноту. Проблема в том, что каждый раз, когда это происходит, они никогда не восстанавливают баланс. Присутствие Теодора заставляет меня балансировать посередине, но, если он уйдет, если он спрыгнет с этих весов, моя тяжесть сломает их, и я упаду за пределы спасения.

Это не та ответственность, которую кто-то должен нести, особенно тот, кого я люблю больше всего на свете. Моя жизнь тяжелая, темная, сложная. У Теодора нет, и я не хочу отнимать это у него, но я слишком слаб, чтобы уйти. Я недостаточно силен, чтобы жить без него, или с осознанием того, что я причинил ему боль, оттолкнув его.

Если я останусь с ним, я сделаю ему больно. Если я оставлю его, я сделаю ему больно. Но если я исчезну совсем, ему будет больно какое-то время, а потом он будет жить дальше. Он снова научится улыбаться.

Я думаю, что знаю, что мне нужно делать.

— О чем ты думаешь?

Его голос возвращает меня к реальности.

— Хммм?

— Ты выглядишь... потерянным.

Скажи ему. Ты знаешь, что считаешь это неправильным. Безрассудным.

— Нет, Теодор.

Скажи ему, что ты чувствуешь. Попроси помощи.

— Я не заблудился.

Будь честным. Скажи ему!

— Я действительно думаю, что впервые точно знаю, куда направляюсь.

Ты врешь. Ты вводишь его в заблуждение. Ты гребаный трус.

Он может тебе помочь.

Я игнорирую голос своего подсознания, потому что это неправильно. Люди потратили годы, пытаясь помочь мне, и потерпели неудачу. Они потерпели неудачу, потому что это невозможно. Я родился сломанным. Там нечего восстанавливать. Наконец-то пришло время принять это, и я думаю, что так оно и есть. Никто другой, безусловно, не сможет, особенно Теодор.

Снова разговорная терапия. Опять сильнодействующие лекарства. Больше поддержки — вот его ответ.

Но все это чушь собачья. Я упал на самое дно, снова, и я так чертовски устал, чтобы карабкаться обратно на вершину, зная, что в конце концов я снова упаду.

— Ты не думал о том, чтобы записаться на прием к врачу? — спрашивает Теодор, прижавшись щекой к моему сердцу, наши тела все еще переплетены.

— Я так и сделаю. Позвоню ему завтра, — это ложь, и я очень надеюсь, что это не так заметно. Я знаю, что мне нужно обратиться к врачу, но я собираюсь попытаться отговорить себя не делать этого. Я перестал заботиться о себе, но, хотя я не понимаю, почему и как, есть люди, которые заботятся обо мне, и мне нужно найти силы, чтобы сделать это для них.

Да что с тобой такое?

Неужели у тебя не хватает смелости избавить этих людей от страданий?

Ты ничего не можешь сделать правильно.

Твоя мать права, ты ничего не видишь насквозь.

Понимая, что Теодор это почувствует, я пытаюсь успокоить свое бешено колотящееся сердце, глубоко дыша через нос. Мой разум в дерьме, мои мысли, мое подсознание в противоречии. Я не понимаю, чего хочет от меня моя голова, и я быстро теряю связь с реальностью, с тем, что я должен делать.

Я так устал.

— Пойдем спать, — предлагает Теодор, скатываясь с меня и снимая презерватив со своего опавшего члена. — После хорошего ночного сна все всегда становится яснее.

Сейчас ранний вечер, не время ложиться спать, но у меня нет сил протестовать.

— Посмотри на этот бардак, — взяв его за руку и поднявшись на ноги, я качаю головой, совершенно пристыженный собой и разгромом, который я устроил.

      — Об этом мы позаботимся утром.

Приподняв уголок рта в полуулыбке, наполненной сожалением, я следую за ним в спальню. Когда я устраиваюсь на кровати, прижимаясь спиной к груди Теодора, и он обнимает меня, я молюсь тому, кто мог бы меня услышать, что Теодор прав и после сна я буду знать, что мне нужно делать.

* * *

Стараясь не разбудить Теодора процессом, я больше часа убираюсь на кухне, расставляю вещи, подметаю мусор и битое стекло. Мои мышцы болят от движения, поэтому я сдался и решил вместо этого приготовить кофе. Сейчас только четыре утра, но, несмотря на усталость, я не смог заснуть. Несколько часов я лежал, удовлетворенный, в объятиях Теодора, и наконец встал, когда понял, что Теодор держит меня, а я ничего не чувствую.

Во всяком случае, я чувствовал себя немного ограниченным и определенно слишком горячим. Встречаясь с ним, я всегда находил утешение в его прикосновениях, но в тот момент я больше не мог его чувствовать. Я ничего не чувствую. Комфорт, любовь, даже гнев и печаль... все ушло.

Я оцепенел.

Неужели мой разум сдался? Достиг ли я цели, к которой всегда шел? Неужели это оцепенение — способ моей души подготовиться к неизбежному?

Тебе нужно покончить с этим.

Ты должен бороться с этим.

Я качаю головой в неудачной попытке разобраться в своих противоречивых мыслях и тянусь к только что вскипевшему чайнику. Я нависаю над кружкой, готовый налить, но эти проклятые голоса в моем подсознании не перестают прерывать мой мыслительный процесс.

Шок от боли сделает это. Запустит твои эмоции. Парализует мысли.

Тыльная сторона моей руки оказывается над кружкой и под струей кипящей воды, еще до того, как я успеваю принять решение. Боль пронзает мою плоть, и я сдержанно шиплю сквозь стиснутые зубы, борясь с сильным желанием отдернуть руку.

Дверь спальни скрипит, и мой инстинкт лгать, придумывать оправдания, немедленно срабатывает. Намеренно уронив чайник, я вскрикиваю и отскакиваю назад, хватаясь за запястье и бросаясь к раковине.

— Боже мой, что случилось? — Теодор суетится и спешит ко мне.

Включив кран с холодной водой на полную мощность, я засовываю руку под струю.

— Уронил чайник. Ничего страшного, — меня не удивляет, что я с такой легкостью лгу, но это вызывает у меня отвращение.

— Господи, — бормочет он, морщась, когда берет меня за запястье и наклоняется, чтобы рассмотреть поближе. — Мы должны отвезти тебя в отделение скорой помощи.

— Все в порядке, — я отмахиваюсь от него, качая головой.

— Она уже покрылась волдырями, — замечает он. — Я поведу машину. Мне просто нужно одеться.

— Я не собираюсь в гребаную больницу, — я хотел огрызнуться, повысить голос, но все же стараюсь сохранять спокойствие.

Это не сработало. Физическая боль есть, кожа на руке красная и горит как будто в огне... но я не беспокоюсь об этом. Я ни о чем не беспокоюсь. Меня даже не волнует, что рука Теодора гладит мое плечо. Наклонив голову, я смотрю на его пальцы. Я люблю его, я знаю, что люблю, но я не чувствую этого.

Черт возьми!

— Хорошо, — смягчается он. — Хотя бы зайди в аптеку по дороге на работу. У них должен быть гель или что-то подобное, чем ты можешь намазать руку.

— Вообще-то, — начинаю я, выключая воду, — думаю, сегодня я останусь дома. Я могу работать отсюда.

Теодор улыбается, хотя и слабо, и я благодарен ему за то, что он смотрит мне в лицо и не видит, как у меня дрожат руки.

— И ты позвонишь доктору и запишешься на прием?

— Да, — оказывается, у меня все еще получается лгать. — Я возвращаюсь в постель и еще немного посплю. Я не очень хорошо спал.

— Отличная идея. Я больше не засну, так что пойду приму душ и буду собираться на работу.

Я улыбаюсь, потому что он улыбается, и, как бы старомодно это ни звучало, он выглядит чертовски красивым, даже с всклокоченными после сна волосами и щетиной на лице.

— Я действительно люблю тебя, Теодор, — говорю я, обнимая его за талию. — Никогда не забывай об этом, — минуя мои губы, он целует мою шею, и я обнимаю его, крепко прижимая к себе. — Мне очень жаль.

— Никогда не извиняйся за то, что боролся.

Я извиняюсь не за прошлую ночь, а за все последующие.

Я принял решение, вплоть до того, как я собираюсь это сделать. Я знаю, что будет лучше для меня, и на этот раз я все сделаю правильно. Пора перестать притворяться, перестать давать окружающим людям ложную надежду на то, что мне станет лучше.

Потому что этого не случится.

Я зашел слишком далеко.

Я слишком устал.

Отстранившись, я вижу выражение замешательства, искажающее его лицо. Его губы приоткрываются, тихий звук — возможно, начало вопроса — ускользает, но затем он снова закрывает их.

— Иди спать. Позвони мне, если тебе что-нибудь понадобится, — он берет мое лицо в ладони. — Что угодно. Хорошо?

— Хорошо, — соглашаюсь я с фальшивой убежденностью, в которой я стал мастером.

Мы выходим из кухни бок о бок, обмениваясь последним взглядом, прежде чем он сворачивает в ванную. Забравшись в постель, я закрываю глаза и снова представляю себе этот последний взгляд. Я прощаюсь с ним, с его улыбкой…

      И надеюсь, что он простит меня.

* * *

«Боль неизбежна, страдание необязательно».

Однажды я услышал где-то эти слова, и они застряли у меня в голове, с тех пор преследуя меня. Я часто играл с их интерпретацией и, теперь, у меня есть ответ.

Боль есть. Она никогда не уходит. Иногда это терпимо, но она присутствует всегда. Она клевала мою душу всю жизнь и, наконец, победила.

 Я сдаюсь.

Она забрала все. Я не более чем пустая оболочка. Больше не осталось кусочков, чтобы попытаться собрать их вместе. У меня ничего не осталось, чтобы бороться.

Я устал.

«Боль неизбежна, страдание необязательно».

 Сегодня я решил положить конец страданиям. Сегодня я приветствую боль, когда она врезается в мое запястье, зная, что это будет в последний раз. Когда я смотрю, как моя измученная жизнь вытекает из моего тела красными толстыми спиралями, легкая улыбка ползет по моим губам.

 Все кончено.

 Я свободен.

 Мое тело начинает дрожать, и я, закрывая глаза, ложусь в ванну. Волны умиротворения и удовлетворения омывают мое умирающее тело, очищая душу, когда я погружаюсь в безмятежную тьму, впервые в жизни обнимая тень.

Прости меня.

Глава 11

Тео

Опустившись на колени перед могилой, я кладу руку на прохладный камень.

— Я скучаю по тебе, — шепчу я, надеясь, что он меня слышит. Легче не становится. Так или иначе, горе становится обыденной частью жизни. Оно никогда не уходит, ты просто учишься с ним жить.

      Оглядываясь вокруг, я чувствую тяжесть на сердце, видя так много заброшенных, покрытых мхом надгробий. Где их семьи? Мы с Томом по очереди навещали отца каждые две недели с того дня, как похоронили его. Мы приносим цветы, разговариваем с ним, и раз в месяц мы приносим губку и бутылку чистящего средства, чтобы смыть всю грязь, которую природа нанесла на надгробный камень.

— Что ты здесь делаешь? — голос Тома не пугает меня. Я услышал, как он приближается, хрустя гравием.

— Ты когда-нибудь просто... скучаешь по нему в обычные дни?

— Да. Да, очень скучаю.

— Я в последнее время постоянно вспоминаю его слова «То, что должно случиться, не пройдет мимо тебя». Откуда тебе знать, чему суждено быть?

— Никак не узнать, — говорит Том, пожимая плечами. — Я думаю, это просто означает, что ты должен найти утешение в том, что для тебя уже все спланировано.

Хммм. Я не уверен, что мне нравится этот ответ. Мне нужно знать, с чем я столкнусь в будущем.

— Спасибо, что приехал, — моя машина дрожала и рычала всю дорогу сюда, и наконец, заглохла прямо перед тем, как я добрался до парковки. Ненадежная куча дерьма. — Ты просто спасатель.

— Это всегда моя цель.

Правда. Врачебная шутка. Обычно я улыбаюсь, но не сегодня. Сегодня у меня от беспокойства за Джеймса в животе все скручивается в узел, Майк был еще большим мудаком, чем обычно, и теперь моя машина в глубокой заднице. Снова.

— Тебе нужна новая машина.

— Ну надо же, спасибо, сука, король гребаных, мать твою, очевидностей. Я не могу себе этого позволить.

— Тогда тебе нужно писать быстрее. В этом году ты еще ничего не выпустил.

— Это не... погоди, откуда ты знаешь?

— Я твой брат. Я проявляю интерес к твоей работе.

Чушь собачья.

— И еще Дженнифер одержима тобой.

— Она читала мои книги? — не знаю, радует это меня или пугает.

— Да, черт возьми. Я как-то упоминал об этом однажды. Следующее, что я помню, это то, что она прочитала все три и так много говорила о них, что мне кажется, я знаю эти истории лучше, чем ты.

— Вау, я... э-э... — я теряю дар речи и втихаря горжусь собой.

— Так в чем же дело? Я знаю, что у тебя еще что-то есть, иначе я бы сказал тебе сесть на этот гребаный автобус. Я спал. У меня сегодня ночная смена.

Вздохнув, я молча прощаюсь с отцом, поднимаюсь на ноги и сопровождаю Тома к его машине.

— Я беспокоюсь за Джеймса, — у меня нет времени ходить вокруг да около. Если я опоздаю с обеда, Майк снова надерет мне задницу. — Вчера у него был какой-то нервный срыв, он разгромил кухню.

Макс и раньше говорил об этой стороне Джеймса, но всегда казалось, что он имеет в виду незнакомого мне человека.

— Он уже несколько недель нездоров. Плохо ест, просыпается слишком поздно, даже не успевает бриться перед работой. Звучит не очень, но это не… он. Говорит, что он в порядке, но…

— Ты ему не веришь?

— Понятия не имею, — я пожимаю плечами. — Вот об этом-то я и беспокоюсь, что не увижу знаков, не пойму, когда он будет сопротивляться, или даже не пойму, достаточно ли я вообще в этом разбираюсь.

Мы подходим к его машине, и я сажусь на пассажирское сиденье. Том присоединяется ко мне, пристегивает ремень безопасности и заводит двигатель.

— Ты говорил об этом с его братом? — спрашивает он, выезжая с парковки.

— Пока нет, но, если Джеймс сегодня не назначит встречу со своим терапевтом, как он обещал, мне придется это сделать. Просто такое чувство, что я предаю его или что-то в этом роде, делаю что-то за его спиной.

— Ти, ты же знаешь, что это не так. Это то, что сам Джеймс сказал тебе делать, если тебя будет что-то тревожить. Его брат Марк?

— Макс.

— Макс знает Джеймса, знает его болезнь дольше, чем ты. Я уверен, что он сможет успокоить тебя или, по крайней мере, знает, что с этим делать.

— Подожди, — говорю я, поднимая руку. — Остановись здесь.

Он делает, как я прошу, смотрит на меня, ожидая объяснений.

— Мне нужно заглянуть в аптеку. Сегодня утром Джеймс пролил кипяток себе на руку.

— Случайно?

— Да. Я сейчас посмотрю... — Подожди. Это был несчастный случай, да? Так он сказал, и у меня нет причин ему не верить. Вот только сейчас до меня дошло, что я не знаю. — Я, хммм, пойду посмотрю, есть ли у них пенка или что-нибудь еще. Рука мгновенно покрылась волдырями.

— Нет-нет, ничего на него делать. Звучит как ожог второй степени. Он должен это проверить.

— Он не сделает этого. Потому что он упрямый засранец.

— Хочешь, я взгляну? В любом случае, определенно ничего не накладывайте на ожог. Если волдыри лопнут, он может наложить стерильную повязку, но ничего больше.

— Хорошо. Тогда я куплю бинты.

— У меня есть немного в багажнике. Возьми несколько.

— О, спасибо.

— Куда дальше?

Я смотрю на часы и понимаю, что через двадцать минут должен вернуться на работу. Дерьмо.

— По дороге к Джеймсу есть KFC, — я не голоден, но хочу убедиться, что он хоть что-нибудь съест. Майку придется подождать. К черту последствия. — Я не уверен, что он сейчас будет утруждать себя готовкой.

— Тебе действительно нужно поговорить с его братом, — повторяет Том, снова направляясь к Спиннингфилдсу.

— Может быть, ты сможешь, я не знаю, понаблюдать за ним, пока осматриваешь его руку?

Том вздыхает и прищелкивает языком.

— Я могу дать тебе общее представление, но это не моя область. Даже не в этом дело, я действительно не знаю его достаточно хорошо, чтобы составить обоснованное мнение.

— Безусловно. В любом случае, я буду признателен за твою помощь.

— Послушай, не сердись…

Мои пальцы сжимают колено чуть сильнее. Я знаю, что будет дальше.

— Ты с ним всего несколько месяцев. Ты уверен, что не будет лучше просто… уйти? Ты тоже должен думать о своем собственном благополучии, и, может быть, прямо сейчас он не готов к чему-то настолько серьезному. Похоже, у него есть некоторые проблемы, с которыми он должен разобраться.

Удивительно, но я не злюсь, как тогда, когда Тесс предложила то же самое. На этот раз я просто представляю себе лицо Джеймса, то, что я чувствую, когда он смотрит на меня. Это заставляет меня улыбаться.

— Я не могу.

— Дерьмово вышло, да?

— Да, — я издаю невеселый смешок. — Я никогда не чувствовал ничего подобного. Иногда я удивляюсь, почему, понимаешь? Мы такие разные. Что между нами щелкнуло?

Глядя на дорогу, Том пожимает плечами.

— Любовь — одна из величайших тайн жизни. Возьми Дженнифер. Поначалу она ничем не отличалась от других девушек, за которыми я бегал. Я планировал залезть в ее трусики и перейти к следующей, но как только я начал говорить с ней, там было просто… что-то. Я не понимал, что это было, просто хотел большего. Я не знаю, как работает любовь, но это то, что не поддается контролю. Это просто… случается.

— Вау. Послушай нас. Мы говорим, словно настоящие взрослые люди.

Том смеется.

— Как тебе следующее для «взрослых»? — смеется Том. — Вчера мы купили детскую коляску. Она у мамы. По-видимому, это плохая примета — приносить ее в дом до рождения ребенка или что-то в этом роде.

— Вот как? Я все еще не могу представить тебя с ребенком.

— Я тоже. Я надеюсь, что моих знаний хватит, чтобы сохранить его живым, — это еще один из тех моментов, который просто происходит, — говорит он с равной смесью юмора и нервов в его голосе.

— Все будет хорошо. Твоей самой большой проблемой будет заставить маму оставить тебя в покое.

Том заезжает в KFC, и я вручаю ему двадцатифунтовую банкноту и заказываю ведро с куриным филе. По дороге к Джеймсу мы почти не разговариваем, а если и говорим, то о таких пустяках, как ожидания Тома относительно последнего фильма «Звездные войны». Лично мне было бы наплевать, даже если бы я попытался. Я не видел ни одного из них. Однако сериал «Звездный путь» — это совсем другая история. Я вырос, наблюдая с отцом за ними каждое воскресенье.

После того, как мы вошли в дом Джеймса, набрав код на двери, я попросил Тома подождать в холле, когда мы доберемся до его квартиры. Я просто хочу проверить, убедиться, что он не голый, и предупредить, что я привел Тома посмотреть на его руку, чтобы он не взбесился.

Когда я вхожу, его нет в гостиной, поэтому я заглядываю в его кабинет. Когда я не нахожу его там, предполагаю, что он все еще спит и направляюсь в спальню.

— Джеймс? — зову я.

Ответа нет. Хммм…

Я уже собираюсь уйти, может быть, позвонить ему на мобильный, чтобы узнать, где он, когда замечаю, что дверь в ванную слегка приоткрыта. Это не говорит, как о чем-то значимом, но это необычно. У всех есть маленькие пунктики, моменты, до которых они немного дотошные, и один из таких — Джеймс убеждается в том, чтобы двери всегда были закрыты, когда комната не используется.

Я делаю шаг вперед, собираясь закрыть ее, но прежде заглядываю внутрь на случай, если он там.

— Боже мой, Джеймс!

Бросив пакет с едой там, где стою, я влетаю в ванную, и весь мой мир внезапно закружился.

— Том! — кричу я, моя рука трясется над безжизненным телом Джеймса, не зная, где дотронуться, что делать. — Томас!

Джеймс лежит в ванне полной кровавой воды, его правая рука безвольно свисает с бортика.

— О Боже, детка. Что ты наделал? — я падаю на колени, густая темная лужа крови пропитывает мои штаны.

Его глаза закрыты, голова склонилась на бок. Я поднимаю его, обхватываю ладонями его щеки и прижимаюсь лбом к его лбу.

— Нет, нет, нет. Джеймс. Господи, Джеймс. Томас!

— Я здесь, я здесь... — Том обрывает себя, врываясь в ванную. Он делает паузу всего на секунду, прежде чем войти в режим автопилота и пытаясь оттащить меня в сторону.

Я вырываюсь из его хватки, мои руки пытаются дотронуться до каждой части тела Джеймса одновременно.

      — Теодор, отодвинься. Позволь мне помочь ему.

      Правда. Помочь ему. Да.

      Медленно кивнув, я осторожно кладу голову Джеймса обратно на край керамической ванны и встаю на ноги. Когда Том встает на мое место, я пытаюсь вытереть слезы с мокрых щек, мои руки мокрые, покрытые кровавой водой.

— Звони девять-девять-девять, — говорит Том, прижимая два пальца к шее Джеймса (прим. 999 — номер телефона, по которому человек может связаться с экстренными службами в ряде стран и территорий, в том числе и в Великобритании). На полу разбросано несколько пустых пузырьков из-под таблеток и две коробки, и Том поднимает их, быстро просматривая названия, прежде чем бросить их обратно на пол.

Он еще выпил таблетки? О, Джеймс…

— Он?..

— Скорая помощь, Тео! Быстро! Поставь их на громкую связь.

Дрожащими руками я делаю то, что мне говорят и кладу телефон на раковину. Я делаю шаг назад, наблюдая сквозь затуманенное зрение за разворачивающейся передо мной сценой, мое сердце такое тяжелое, что кажется, будто оно может свалить меня на пол.

После ответа скорой помощи мой слух отключаются, поскольку Том использует медицинские термины и проговаривает набор непонятных цифр. Я не знаю, жив ли он, услышу ли я когда-нибудь его голос снова, и мне кажется, что часть меня умирает.

Кровь. Она повсюду. Она такая темная, такая густая, и она льется из его запястий пузырящимися струями. Местами порезы на его теле скрыты татуировками, что затрудняет определение того, где кончаются чернила и начинается кровь.

— Тео, мне нужно, чтобы ты поднял его ноги, помог мне положить его на пол.

Что ты наделал, Джеймс? Что ты, твою мать, натворил?

— Тео! — Том находится прямо передо мной, его руки на моих плечах, и я понятия не имею, как он сюда попал. Я вижу только Джеймса и кровь. Так много крови.

— Теодор, посмотри на меня.

Каким-то образом мне удается сделать так, как он просит.

— Мне нужна твоя помощь. Джеймсу нужна твоя помощь. Ты со мной?

Кажется, я киваю.

Мое тело начинает двигаться автоматически и, смахивая слезы с глаз, я следую примеру Тома.

— Помни, что у него мокрая кожа. Держи крепче, — инструктирует Том, когда я подсовываю руки под обмякшие бедра Джеймса. — По моему счету. Раз, два... три.

Вода переливается через край ванны, когда мы поднимаемся, плещется о мои ноги, образуя неглубокий бассейн на кафельном полу. Мы переносим его в сухое место, и, как только он оказывается в безопасности на полу, я просто стою, заламывая руки, не зная, что делать. Я не знаю, дышит ли Джеймс, и слишком боюсь ответа, чтобы спросить Тома.

Опустившись на колени рядом с Джеймсом, Том снимает футболку и начинает рвать ее по швам. На секунду я задумываюсь, зачем, но не могу спросить, потому что не могу говорить. Я не могу пошевелиться. Я едва могу дышать.

      Как только его футболка разрывается на две части, он обхватывает одной половиной левое запястье Джеймса, туго затягивая ею рану, завязывает узел и повторяет процесс с другой рукой.

— Т-ты делаешь ему больно, — хриплю я так тихо, что даже не уверен, что произнес это. Я не должен был этого делать, потому что Том игнорирует меня, прижимая два пальца к шее Джеймса, должно быть, в десятый раз с тех пор, как мы обнаружили его.

— О нет, не надо, приятель, — говорит Том, кладя ладонь Джеймсу на грудь, прежде чем положить на нее другую руку.

Господи. Нет. Пожалуйста.

Стоя на коленях, Том несколько раз резко и сильно нажимает на грудь, как будто вкладывает весь свой вес в каждый из толчков. Это совсем не то, что показывают по телевизору. Он, кажется, долбит в грудь Джеймса с такой силой, что это выглядит почти жестоко. Болезненно.

Все это меня пугает.

— Джеймс, — шепчу я, закрывая рот ладонью.

После того, что кажется вечностью, Том перестает делать толчки, отклоняет голову Джеймса немного назад и дует ему в рот.

— Он... он... — О Боже.

Он снова делает массаж сердца. Я не понимаю, что происходит. Я не знаю, что делать. Я никогда в жизни не чувствовал себя таким беспомощным, таким чертовски напуганным.

Через несколько секунд в квартиру вбегают два парамедика, и я, спотыкаясь, отступаю на несколько шагов, вяло гадая, как они попали внутрь, прежде чем понимаю, что мне все равно.

— Мне нужен дефибриллятор, — рявкает Том, но парень-парамедик уже достает какой-то аппарат из длинного темно-зеленого пакета.

Том начинает растирать грудь Джеймса полотенцем, в то время как женщина-фельдшер достает из рюкзака две оранжевых резиновых пластины и кладет их на грудь Джеймса. Том берет электроды, пока парень возится с аппаратом, а я ничего не делаю. Я не могу ему помочь. Я парализован.

— Заряжай до двухсот, — говорит Том. Аппарат гудит, и вскоре Том кричит: «Разряд!»

Тело Джеймса подбрасывает, заставляя мое горло сжаться. Мой взгляд постоянно перебегает с Тома на Джеймса, и мне кажется, как будто я статист в приводящем в оцепенение фильме, будто меня здесь нет и ничего этого не происходит.

— Заряди до трехсот.

Развернувшись, я смотрю на стену, глаза жжет, сердце замирает. Я слышу, как Джеймса снова подбрасывает, но больше не могу смотреть. Я теряю его, и боль невыносима.

Что ты наделал?

— У нас синусовый ритм, — объявляет Том, но я не знаю, что это значит, поэтому я стою лицом к стене, зажмурив глаза, чтобы удержать слезы внутри. Я слышу, как они переговариваются, произносят какие-то цифры, чем-то гремят, но я не могу смотреть. Я не буду. Я отказываюсь смотреть, как он ускользает от меня.

— Тео, — голос Тома сопровождает толчок в плечо. — Они забирают его. Ты хочешь поехать с ним или поедешь за ними на машине?

Обернувшись, я вижу Джеймса, привязанного к носилкам, его безжизненное тело завернуто в зеленое одеяло.

— Он ведь не умрет, правда? — спрашиваю я, не сводя глаз с носилок, которые несут к выходу.

— Я не знаю, — говорит Том, вздыхая. — Они отвезут его прямо в операционную, начнут вводить внутривенно лекарства, чтобы нейтрализовать действие таблеток, которые он принял, но... ты должен быть готов ко всему.

Его слова как удар под дых, и я сгибаюсь пополам, упираясь руками в колени.

Быть готовым. Как? Как мне подготовиться к худшим новостям в моей жизни? Есть ли что-то, что мне нужно сделать? Слова, которые я должен сказать себе? Представлять, что это происходит снова и снова, пока не привыкну к этой мысли?

— Если ты хочешь ехать с ним, тебе нужно сделать это сейчас.

— Да. Мм... что, ммм…

— Просто дыши, Ти.

Похлопав меня по спине, Том выходит со мной из квартиры и идет со мной к лифту. Парамедики уже вышли из здания, и когда мы добираемся до вестибюля, я бегу, надеясь догнать их.

— Подождите! — кричу я, выбегая на улицу и замечаю, что женщина-фельдшер закрывает двери скорой помощи. — Можно мне поехать с ним?

— Конечно. Быстро.

Она пропускает меня внутрь и указывает на раскладной стул напротив Джеймса. Это не новый сценарий. Я уже сидел так однажды, наблюдая, как фельдшер суетится вокруг него. Но в прошлый раз я его не любил, а если и любил, то еще не знал об этом. В прошлый раз он не умирал. В прошлый раз я не собирался терять весь свой мир.

Мы двигаемся, завывая сиренами, и через несколько секунд я пристегиваю ремень безопасности. Фельдшер нависает над Джеймсом на протяжении всего пути, записывая что-то в блокнот. К тому времени, как мы добираемся до больницы, у Джеймса из руки торчат трубки и над его ртом и носом какая-то маска, прикрепленная к баллону.

Я не знаю, как ухитряюсь ходить, я больше ничего не знаю, но мои ноги несут меня вперед, когда я следую за Джеймсом в отделение экстренной помощи. Снова, обмен цифрами, информация о состоянии, лекарствах и слова, которые я раньше слышал только по телевизору.

— Извините, но дальше идти нельзя, — поднимая передо мной руку говорит женщина в светло-голубой униформе.

Я смотрю за ее плечо, наблюдая, как Джеймс отъезжает от меня все дальше и дальше, пока полностью не исчезает за двойными дверями.

— Мне нужно, чтобы вы прошли в приемную и сообщили им данные своего друга.

— Он мне не друг. — Он для меня все. Медсестра кладет свою руку на мое дрожащее предплечье, и я некоторое время смотрю на нее. — Кто-нибудь придет и найдет вас, когда у нас будут новости.

Кивнув, я в оцепенении направляюсь к большой овальной стойке администратора. Женщина в темно-синей клетчатой блузке спрашивает, как зовут пациента, и я отвечаю, глядя на засохшую кровь на моей рубашке.

По крайней мере, мне показалось, что я ответил.

— Сэр? Имя пациента, пожалуйста?

— О. Извините, Джеймс Холден. Джеймс Дэвид Холден, — я сообщаю ей дату его рождения, адрес и адрес врача, а потом чувствую руку на своем плече.

— Привет, — говорит Том. — Я посмотрю, можно ли что-то узнать. Когда ты закончишь здесь, есть специальная комната для семей пациентов, в которой ты можешь подождать, — он указывает на нее через холл. — Я вернусь и найду тебя там.

— Окей.

— Ближайшие родственники? — спрашивает женщина за столом.

— Хм... — Черт. Макс. — М-Макс. Макс Холден. Его брат. Я позвоню ему. Мне нужно позвонить ему. Я позвоню ему.

— Мы можем сделать это, если хотите.

— Н-нет, — заикаюсь я, качая головой. — Нет, я сделаю это сам.

Вопросы закончены, она указывает мне в том же направлении, что и Том. Я подхожу к комнате, прокручивая в телефоне свои контакты, пытаясь найти в себе мужество позвонить Максу. Мои руки дрожат, когда я нажимаю кнопку набора. Что если он решит, что виноват я? Черт, а что если я виноват?

— Тео? — отвечает Макс, с нажимом произнося мое имя. Нас едва ли можно назвать друзьями, так что тот факт, что я вообще звоню, вызывает панику.

— Джеймс. Он... я... он пытался... Мы в больнице.

— В какой именно?

— Святого Андрея. Он... я не знаю, они что-то говорили об операции. Я думаю, он в операционной.

— Я сейчас приеду.

Я сажусь на один из темно-розовых стульев с прорезиненными подушками, ожидая новостей или прибытия Макса, в зависимости от того, что наступит раньше. Мои ноги не перестают нервно стучать по блестящему полу, поэтому я встаю и расхаживаю по маленькой комнате. Когда я смотрю на часы, должно быть, в четырнадцатый раз, я раздраженно фыркаю, замечая, что почти не прошло времени, но мне кажется, что я здесь уже несколько часов.

Дурацкая штука должно быть сломана.

Я смотрю в потолок, потом в пол и продолжаю это делать до тех пор, пока у меня не начинает кружиться голова. Кровь — это все, о чем я могу думать. Металлический привкус все еще чувствуется на моем языке после того, когда я зажимал рот рукой. Я все еще чувствую ее запах, и когда я смотрю вниз, все, что я вижу, это высохшую кровь на моей одежде, моих руках.

Как только я снова сел, дверь открылась, и я вскочил на ноги. Это Макс, одетый в свой офисный костюм, его галстук наполовину развязан, и он выглядит таким же испуганным, как и я.

— Мне очень жаль, Макс. Это все моя вина.

— Что случилось? Та женщина ни хрена мне не сказала.

— Я знал. Я знал, что с ним что-то не так, и ничего не сделал. Я никому не говорил. Это моя вина.

— Мать твою, Тео, скажи мне, что, черт возьми, случилось!

— Ванна. Я нашел его в ванной. Он... кровь. Там была кровь. Он…

— О Господи, — едва слышно шепчет Макс, откидывая голову назад.

— Он перерезал себе вены, принял таблетки. Если бы мы приехали на несколько минут позже, он бы... — я не могу заставить себя произнести эти слова вслух.

— Мы?

— Со мной был мой брат. Он знал, что делать. Господи, Макс, если бы там не было Тома... я бы не смог его спасти. Я онемел. Я... я... это моя вина.

— Нет. Нет, это не так.

— Но я догадывался, Макс. Он молчал. Отдалился. Я просто думал, что это связано с работой. А вчера у него случился приступ, и он разгромил кухню, но я не хотел опережать события и за его спиной говорить с тобой. Если бы я…

— Это не твоя вина, Тео. Он нездоров. Здесь некого винить.

— Когда он рассказал мне о своей последней попытке покончить с собой, я не мог поверить, что никто этого не заметил.

— В прошлый раз? Что значит в прошлый раз?

— Я поклялся, что больше этого не повторится. Я поклялся, что замечу, но не смог. Я подвел его.

— Тео, что ты имеешь в виду в прошлый раз? — повторяет Макс, в его словах сквозит гнев.

— Когда он был подростком. Он наглотался таблеток.

— Это невозможно, — говорит Макс, отступая на шаг. — Я бы знал.

— Он сказал, что потерял сознание, через несколько часов он пришел в себя и его вырвало. Но, все же, он был один. Как и сегодня. Он был чертовски одинок! Как я мог оставить его одного?

— Я... я понятия не имел, — Макс пятится назад, пока его ноги не упираются в стул. Он падает на сиденье, уронив голову на руки.

Мы больше не разговариваем. Мы даже не двигаемся, кажется, уже несколько часов. Я не уверен, винит ли он меня, черт возьми, или он винит себя. На самом деле это не имеет значения. Единственное, что имеет значение, — это человек, лежащий без сознания на столе где-то в этом огромном здании.

Что ты наделал, Джеймс? Что ты, черт возьми, натворил?

Когда деревянная дверь впервые за Бог знает сколько времени начинает открываться, мы с Максом одновременно вскакиваем на ноги.

— Том, — его имя срывается с моих губ в смеси паники и ожидания.

Он с другим доктором, который поворачивается прямо к Максу.

— Мистер Холден?

— Да, — крошечное слово, наполненное таким количеством эмоций, срывается с губ Макса.

Доктор протягивает руку для рукопожатия, но Макс, похоже, не замечает этого, держа руки в карманах.

— Я доктор Гарсия, — говорит он. — Я только что закончил операцию вашего брата.

— Как он?

— Пока все стабильно. Я восстановил сосуды на его запястьях, но боюсь, что еще слишком рано говорить, восстановятся ли поврежденные нервы. Учитывая, что он проглотил довольно большое количество «Лития», мы провели промывание желудка, чтобы удалить как можно больше. Мы также ввели ему активированный уголь через зонд в носу, чтобы нейтрализовать «Циталопрам».

— «Циталопрам»? Где он раздобыл «Циталопрам»?

Доктор Гарсия слегка пожимает плечами, а я молча гадаю, что же такое «Циталопрам» (прим. таблетки «Цитолопрам» — антидепрессант).

— Его везут в отделение интенсивной терапии. Вы сможете увидеть его через час или около того, хотя мы ввели его в искусственную кому, так что он не сможет говорить с вами.

— Но почему? Почему вы не можете его разбудить?

— Сейчас, как я уже сказал, он стабилен, но его борьба еще далека от завершения. В настоящее время он не может дышать самостоятельно. Пока он не сможет дышать, без поддержки аппарата вентиляции легких, мы будем держать его на транквилизаторах. Дайте его телу время восстановиться.

— Так и будет, правда? С ним все будет в порядке?

— Простите, мистер Холден, но еще слишком рано делать подобное заключение. Следующие двадцать четыре часа будут решающими. У вашего брата в руках настоящая битва. Теперь все зависит от него.

Меня тошнит. Душит. Я смотрю на пол, но он как будто движется, поэтому вместо этого я смотрю на бледно-желтые стены.

— Пойдем, Ти, — говорит Том, сжимая мое плечо. — Я отвезу тебя к себе домой.

Моргая, я возвращаюсь в комнату и замечаю, что доктора здесь больше нет. Макс сидит, наклонившись вперед и опустив голову. Как долго я смотрел на эту чертову стену?

— Я не оставлю его, — говорю я, вырываясь из объятий Тома.

— Тео, посмотри на меня.

Я неохотно делаю это.

— Ты в ужасном состоянии. Ты воняешь, ты весь в крови, и ты измучен. Поедем со мной, примешь душ, съешь бутерброд, и я сразу же привезу тебя обратно.

— Он прав, — перебивает Макс, потирая ладонями щеки, прежде чем откинуться на спинку стула. — Иди освежись. У нас впереди несколько тяжелых дней, а может и больше. Передохни. Соберись. Я позвоню тебе, если что-то изменится.

Я неуверенно киваю в знак согласии.

— А как же ваша мать? Она уже едет?

— Я еще не сообщил ей, — говорит Макс, с сожалением вздыхая. — Я примчался сюда на автопилоте. Когда я увижу Джеймса, пойму, с чем мы имеем дело, я позвоню ей.

— Ладно, — бормочу я, хотя и не понимаю, о чем он думает. Если бы ситуация была обратной, и это был мой брат, борющийся за свою жизнь в реанимации, моя мама была бы первым человеком, которого бы я хотел видеть рядом с собой. Но особенности их семьи очень отличаются от наших, и даже если бы у меня были силы, это не мое дело, чтобы сомневаться в этом.

— Я ненадолго, — говорю я, похлопывая Макса по плечу, когда прохожу мимо.

Что ты наделал, Джеймс?

Следуя за Томом к его машине, я сознательно продолжаю смотреть в разные стороны. Если я слишком долго смотрю на одно и то же место, то снова вижу Джеймса, лежащего без сознания в ванне с кровавой водой. Только этот образ, это воспоминание способно полностью сломить меня. Если я потеряю его…

— Как же я этого не предвидел? — спрашиваю я, садясь на пассажирское сиденье машины Тома.

— Не надо, Тео. Винить себя, винить кого-то еще — это не поможет Джеймсу.

— После его нервного срыва я думал, что смогу о нем позаботиться. Я думал... я думал, если бы я просто убедился, что он поел, немного отдохнул, если бы я просто... любил его…

— Это не твоя вина. Он болен, Тео. Ему нужна помощь, которую могут оказать только профессионалы, и он ее получит. И пока он это делает, продолжай делать то, что ты планировал. Любить его. Ты нужен ему.

Но мне этого мало. Если бы это было так, я бы сейчас не был покрыт его кровью. Он должен был знать, что именно я найду его. Почему он так поступил со мной?

Господи, Джеймс…

* * *

Мы вернулись в больницу через час с небольшим. Макс все еще ждет в той же комнате и, учитывая сколько времени прошло, это нервирует меня.

— Почему ты все еще здесь? — спрашиваю я вместо привет.

— Пришлось ждать пересменку. Только что приходила медсестра. Мы можем подняться наверх через десять минут.

— Значит, он...

— Так же.

— Хорошо. Это хорошо. — Или нет? Понятия не имею. — Помогла, ммм... — я щелкаю пальцами, пытаясь вспомнить слово. — Угольная штука сработала?

— Активированный уголь, — поправляет Том. — Они будут вводить новые дозы через равные промежутки времени.

— Ты знал, что он принимает «Циталопрам? — спрашивает Макс.

— Я даже не знаю, что это такое, — моя голова опускается от стыда. Я должен знать, что это такое, что он должен принимать и когда. Я подвел его.

— Это SSRI, — отвечает Том вместо Макса. — Разновидность антидепрессанта и препарат, который обычно не назначают людям с биполярным расстройством, и не в таких количествах, которые обнаружены в его ванной комнате. Либо он обращался к врачу, который не знает о его прошлом, либо он получил их от кого-то другого. Может быть, в интернете.

— Как долго этот тупой ублюдок планировал все это? — бормочет Макс, ни к кому конкретно не обращаясь. В его голосе нет ни злости, ни яда, только всепоглощающая печаль.

Планировал это? Он не мог этого спланировать. Или мог? Эта мысль крутится у меня в голове, тяжелая, как камень, и голова начинает болеть. Он не мог принять решение сознательно подвергнуть меня, свою семью такой боли.

Или мог?

Нет. Вряд ли он бы так сделал. Это должно было быть мгновенное решение, момент слабости и отчаяния. Возможно, крик о помощи. Он не хотел, чтобы все зашло так далеко. Он никогда не намеревался преуспеть в этом, оставить меня.

Неужели?

Когда дверь открывается, прерывая мои мысли, медсестра, которая входит в нее, мгновенно становится центром нашего внимания.

— Вас ждут в отделении интенсивной терапии. Вы можете подняться, когда будете готовы.

Макс уже стоит у двери, ожидая, когда медсестра отойдет. Я, однако, замер. Снова.

— Я провожу вас через служебный лифт, — говорит Том, направляясь к открытой двери. — Он ближе.

Мне страшно, Том. Кажется, я сказал это вслух, пока Том не обернулся, склонив голову набок.

— Перестань, Ти.

— Верно, — бормочу я, каким-то образом заставляя ноги повиноваться.

Том идет впереди с Максом, а я отстаю на несколько шагов. Нервы сдавливают горло, когда я выхожу из лифта. Мои дыхание ограничено, как будто что-то давит мне на грудь. Дергая себя за ворот, как будто это ослабит воображаемое давление, я зависаю у поста медсестер, пока Том обсуждает с другим врачом состояние Джеймса, оперируя новыми цифрами и медицинским жаргоном. Они явно хорошо знают друг друга. Это видно по их небрежной позе и тому, как этот доктор похлопывает моего брата по руке, прежде чем уйти.

— Что он сказал? — спрашиваю я Тома, как только он подходит ко мне и Максу.

— Просто немного более подробная версия того, что сказал вам его хирург. Послушайте, ребята, прежде чем вы войдете внутрь, помните, что там будет много разной аппаратуры. Не пугайтесь всех звуковых сигналов и проводов. Они там, чтобы помочь ему.

— Угу, — это единственный звук, который я могу выдавить. Я начинаю двигаться вперед к палате, в которой, как я предполагаю, находится Джеймс, той самой, на которую указал врач — друг Тома, пока они разговаривали, но Том хватает меня за руку, останавливая.

— Джеймсу сделали трахеостомию. Это значит, что от аппарата вентиляции легких к нему подсоединена трубка, которая проходит через небольшой разрез в трахее... — Том показывает на свою шею, чуть ниже кадыка. — Это может выглядеть немного страшно, но, опять же, это поможет ему, и я могу заверить вас, что это не больно.

— Хорошо, — выдыхаю я, закрывая глаза на несколько секунд. — Окей.

Чего я не понимаю, пока не вхожу в большую палату, так это того, что никакие заверения Тома не смогут меня подготовить к тому, что я вижу сейчас. Это маленькая палата с четырьмя койками, четырьмя пациентами и кабинетом за стеклянной стеной, в котором работают три медсестры и врач в зеленой униформе.

Врач молодой, как и Том, и мне интересно, знают ли они друг друга. У него классный стетоскоп — в полоску всех цветов радуги.

— Тео?

Я никогда не видел ничего подобного. Может, он работает в детском отделении.

— Тео?

Держу пари, она не работает с детьми, — думаю я, глядя на пожилую медсестру с седыми волосами и кислым выражением лица. Ее стетоскоп черный. Обычный. Ее глаза тоже обычные. Я не вижу за ними никакой захватывающей истории. Я представляю ее в браке по расчету, без детей, работающей сверхурочно, чтобы не проводить время со своим не менее скучным мужем.

— Теодор? — мое полное имя отвлекает меня от размышлений, и на какую-то долю секунды мое сердце трепещет.

Джеймс?

Конечно, это не Джеймс. Это Том, и он держит меня за плечо.

— Все нормально, Ти. Возьми себя в руки. Он нуждается в тебе.

Но я не хочу смотреть на Джеймса. Я не уверен, что смогу с этим справиться. У меня уже подгибаются колени, и я боюсь, что, если я посмотрю на него, они совсем перестанут держать меня. Вместо этого я снова смотрю на стетоскоп доктора. У Тома тоже должен быть такой же. Может подарить ему такой на Рождество?

— Давай выйдем на улицу, — предлагает Том. — И через некоторое время вернемся.

Он нуждается в тебе. Будь сильным ради него. Не подведи его снова.

Глубоко вздохнув, я с вызовом качаю головой.

— Нет. Я… я в порядке.

Выдохнув через сомкнутые губы, я сжимаю свои влажные пальцы и оборачиваюсь. Джеймс лежит на кровати в углу, и в ту же секунду, как я его вижу, моя голова склоняется набок, как будто моя шея уже недостаточно сильна, чтобы выдержать это. Макс сидит на стуле с высокой спинкой справа от Джеймса, поэтому я подхожу к нему слева и кладу свою руку на руку Джеймса, слишком боясь прикоснуться к ней.

— Господи, Джеймс, — шепчу я, проводя большим пальцем по синей стрекозе, вытатуированной на его предплечье. Его кожа намного теплее, чем в последний раз, когда я к ней прикасался. Это успокаивает, поэтому, садясь, я опускаю руку и переплетаю свои пальцы с его. Тыльная сторона его ладони покраснела и покрыта волдырями от кипящей воды, и когда Макс спрашивает почему, я отвечаю ему. Он ничего не говорит, просто смотрит вниз, закрыв глаза.

Мой взгляд скользит вверх, по бинтам, покрывающим его запястье, тут же всплывают образы, мучающие меня, и я не могу не думать, что под ними.

— Я оставлю тебя одного ненадолго, — говорит Том, похлопывая меня по спине.

— Я тоже, — Макс встает со стула. — Мне нужно позвонить маме.

Я слышу, как они уходят, но мой взгляд прикован к Джеймсу. Похоже, он спит, что меня успокаивает, потому что это значит, что ему не больно. Мой взгляд продолжает блуждать по трубке в его шее, и это вызывает тошноту и боль в груди. Стерильная повязка вокруг нее не очень скрывает разрез, и все, о чем я могу думать, почему? Почему он сделал это с собой? Почему он сдался? Почему меня было недостаточно?

— Почему ты не поговорил со мной? — шепчу я, проводя большим пальцем по тыльной стороне его ладони, стараясь не задеть поврежденную кожу.

Аппарат рядом со мной издает свистящий звук каждый раз, когда вдувает воздух в его легкие, и каждый свист вонзается в мое сердце, как нож. Есть несколько устройств, каждое из которых издает разные звуковые сигналы, показывая цифры, которые я не понимаю, и содержит различные провода и трубки, прикрепленные ко всем частям тела Джеймса. Я не знаю, как они ему помогают, могу только надеяться на это. Я не готов ни к какому другому исходу.

— Вернись ко мне, — говорю я, протягивая руку, чтобы погладить его по щеке. — Будь упрямым ублюдком, каким я тебя знаю, и сражайся. Борись ради меня, Джеймс. Я больше тебя не подведу.

Слезы текут по моему лицу, и я даже не пытаюсь остановить их. Люди постоянно используют термин разбитое сердце, и до сегодняшнего дня я наивно полагал, что его определение — печаль. Только сейчас, сидя здесь, прижавшись головой к поручням кровати Джеймса, я понимаю, что мое сердце буквально разрывается, раскалывается на части. Это не просто печаль, это изнурительная боль в груди. Я изо всех сил пытаюсь дышать — сознательно сосредотачиваясь на каждом вдохе, который я делаю, потому что кажется, что, если я этого не сделаю, мои легкие разрушатся. Внезапно все мои мечты о будущем вылетают у меня из-под ног, потому что все, о чем я могу думать, — это пережить сегодняшний день, пережить сегодняшний день Джеймса.

Разбитое сердце — это неопределенность.

Безысходное отчаяние.

Путаница.

Сомнение.

Гнев.

Страх.

Разбитое сердце чувствует, как весь ваш мир рушится над головой, и все, что вы можете сделать, это сидеть сложа руки и ждать, пока он раздавит вас.

Это наша история. Она не должна закончиться здесь.

— Не сдавайся, детка. Не сдавайся.

* * *

— Тео.

Кто-то толкает меня в плечо. Я хочу, чтобы все закончилось.

— Тео. Давай, приятель. Пора идти.

— А? — оторвав голову от спинки стула, я вижу Макса, стоящего надо мной. Мы в больнице. Джеймс. На какую-то долю секунды я забыл об этом. На мгновение моя жизнь не развалилась на части. — Прости, — бормочу я, массируя затекшую шею. — Должно быть, я задремал.

— Время посещений вышло. Том ждет тебя внизу.

Глядя на Джеймса, я не хочу оставлять его. Как я могу сказать до свидания, не зная, будет ли это в последний раз?

— Ты ведь позвонишь мне, правда? Если что-то изменится, — спрашиваю я, зная, что как ближайший родственник Джеймса, он будет тем, с кем они свяжутся в первую очередь.

— Конечно, позвоню.

Встав, я наклоняюсь над Джеймсом и прижимаюсь губами к его лбу.

— Будь здесь утром, слышишь меня? Не смей оставлять меня, — я глажу его по щеке и шепчу прямо в ухо. — Если ты слышишь меня, Джеймс, знай, что, если завтра никогда не наступит, я... я люблю тебя.

Я выхожу из палаты, не отрывая взгляда от своих ног. Я оставил часть себя с Джеймсом, и все, что я могу сделать, это молиться, чтобы он держался за нее. Если он этого не сделает, я боюсь, что эта часть меня исчезнет навсегда.

Мы с Максом быстро прощаемся, когда добираемся до Тома, и я следую за братом к его машине.

— Ты в порядке? — спрашивает Том, пристегивая ремень безопасности.

— Какая часть сегодняшнего дня заставляет тебя думать, что со мной все будет в порядке, Том? — выкрикиваю я, тут же смягчаясь. — Прости. Я не хотел грубить.

Пристегнув ремень, я понимаю, что еще не видел мать Джеймса.

— А мама Джеймса приходила? Неужели я все это проспал?

— Нет. Она пока не может с этим смириться.

Эгоистичная сука.

— Он ее гребаный сын!

Ненавижу ее. Может быть, если бы ей было не все равно, когда Джеймс был ребенком, если бы она помогала ему, поддерживала его, он бы сейчас не боролся за свою жизнь.

— Я точно все знаю? — спрашиваю я. Замешательство заставляет брови Тома сдвинуться вместе, молча прося меня уточнить. — Я знаю, что врачи замалчивают детали. Ты бы сказал мне, что он может умереть, не так ли?

— Тео, когда они сказали тебе, что еще слишком рано давать прогноз, они имели в виду именно это. Они ничего от тебя не скрывают.

— Значит, операция прошла хорошо? Я видел, как ты разговаривал с тем доктором.

— Джейсон, доктор Гарсия, мой друг. Джеймс просто не мог оказаться в лучших руках. Его сердце снова остановилось во время операции, но они вытащили его и дали ему лучший шанс бороться с этим.

— Так и будет. Он будет бороться. — Он должен это сделать.

— Тео... ты же знаешь, что это только первый шаг, верно? Даже если... когда он проснется, его мозгу потребуется гораздо больше времени, чтобы исцелиться.

— Это я знаю. Я потащу его за ухо к врачу, если понадобится.

— Джеймс не поедет после больницы домой, Ти. Его отвезут в психиатрическую клинику.

— Ты имеешь в виду... на принудительное лечение в психушку? Ради всего Святого, да он же не какой-нибудь псих.

— Он психически болен, Тео. Его разум в плохом состоянии. Скорее всего, он будет разочарован, что у него не получилось, и, если его отпустят, он может попробовать еще раз. Ему нужна помощь специалиста, и тебе нужно подготовиться к тому, что это может занять много времени.

Разочарован? Попытается еще раз?

— Нет, — я качаю головой. — Это была ошибка. Когда он проснется, то поймет это. Ему просто нужна помощь. Это была вспышка отчаяния. Может быть, он был пьян и не понимал, что делает.

— В его организме не было алкоголя.

— Он хочет поправиться. Я знаю, что это так, — продолжаю я, игнорируя Тома.

— Дело не в тебе, Тео.

— Я знаю это! — кричу я. — Ты что, думаешь, я только сам собой поглощен?

Том вздыхает, его губы кривятся в озабоченной гримасе.

— Я имею в виду, что это не имеет никакого отношения к его чувствам к тебе. Это не потому, что он не заботится о тебе, или потому, что он думает, что ты не заботишься о нем. Ты не виноват в этом.

— Я... я знаю это, — когда слова слетают с моих губ, они звучат не так убедительно, как я надеялся.

— Тебе нужно немного отдохнуть. Хочешь остаться у меня на ночь?

— Нет, я... ммм… — Мне нужна моя мама. — Ты можешь отвезти меня к маме?

Том похлопывает меня по колену и поворачивает ключ зажигания.

— Конечно.

Когда мы въезжаем на подъездную дорожку к маминому дому, в моей груди бурлят сильные эмоции. Я знаю, что скопившееся давление лопнет, как только я увижу ее, но она всегда знает, как утешить меня, что посоветовать.

— Она знает, что случилось?

Том кивает.

— Я позвонил ей, пока ты спал. И Тесс я тоже позвонил.

Мне надо позвонить Тесс.

— Ты заедешь за мной утром? Я пойму, если ты занят.

— Я работаю с раннего утра, потому что сегодня пропустил смену, мне надо уйти из дома пораньше. Я могу отвезти тебя домой, или ты можешь поехать со мной и подождать в ординаторской до времени посещения.

— Спасибо, — говорю я, открывая дверцу машины. — За все.

— Если я тебе понадоблюсь, в любое время, я всего лишь на расстоянии телефонного звонка.

— Спасибо, Том.

Подойдя к маминой входной двери, я нащупываю в кармане ключи и останавливаюсь, когда она начинает открываться передо мной. Стоя в стороне, мама впускает меня, закрывает дверь и обнимает меня, прижимая мою голову к своему плечу.

— Мне так страшно, мам, — всхлипываю я, позволяя слезам впитываться в ее рубашку.

Она поглаживает ладонью мне спину круговыми движениями.

— Все в порядке, малыш. Все будет хорошо.

В течение следующих нескольких минут мое тело сотрясается, вся боль, страх, вина и печаль изливаются из меня в неистовых рыданиях. Я не двигаюсь ни на дюйм, сжимая маму так сильно, что мои пальцы начинают болеть, пока я разваливаюсь в ее руках.

Останься со мной, Джеймс.

* * *

На следующий день я прошу Тома отвезти меня домой, чтобы я мог переодеться и увидеться с Тесс. Я еще не разговаривал с ней, и после вчерашнего звонка Тома она, должно быть, очень волнуется. По дороге, с колотящимся сердцем, я звоню Максу. За ночь состояние Джеймса не изменилось, и я не знаю, хорошо это или плохо.

— Это хорошо, — заверяет меня Том, и я верю ему, потому что должен.

Вернувшись домой, я снова начинаю плакать, как только вижу Тесс. Сквозь пелену слез я не замечаю Люси, сидящую на новом диване, пока не сообщаю Тесс о последних двадцати четырех часах.

— Ох... привет, — бормочу я, мой взгляд задерживается на этом чертовом диване. При виде этого у меня появляется тяжесть в животе. Может быть, если бы я не заговорил об этом, не начал спор в кабинете Джеймса, он бы не сломался, он бы не попытался…

Я даже не могу подобрать слов.

— Я собираюсь принять душ, — говорю я, смущение от слез перед кем-то, кого я едва знаю, вызывает прилив крови к щекам. Это добавляет еще больше веса цепи вины, свисающей с моей шеи. Я едва знаю Люси, но я должен учитывать это. Она важна для Тесс, Тесс важна для меня, и я не приложил достаточно усилий.

Как, черт возьми, моя жизнь дошла до того, что я просто продолжаю все портить?

Глядя в зеркало после душа, я вижу, что все еще выгляжу как дерьмо. Мои глаза такие опухшие с темными кругами под ними, что не могу не задаться вопросом, будут ли они когда-нибудь снова выглядеть нормально. Я больше не хочу смотреть на себя, поэтому быстро одеваюсь, чищу зубы и звоню на работу. Майк звонил несколько раз вчера после того, как я не вернулся, и снова сегодня утром, но у меня не осталось никаких сил, чтобы объясняться с ним, поэтому я вместо Майка набираю номер Стейси.

Я намеренно туманно объясняю, что с Джеймсом произошел несчастный случай и мне нужно несколько дней побыть с ним. В голосе Стейси звучит настороженность, которая заставляет меня думать, что она мне не очень-то верит, но сейчас это наименьшая из моих проблем, так что я не обращаю внимания. Я знаю, что Джеймс не хочет, чтобы люди знали и это не мое решение. Я также не знаю, что произойдет наверху «Холден-Хаус». У Джеймса есть молчаливый деловой партнер и другие высокопоставленные члены руководства, которых я никогда не встречал, но я предполагаю, что Макс решит с ними этот вопрос.

— Люси хорошая, — говорю я Тесс, завязывая шнурки на ботинках. — Мне очень жаль, что я еще толком не познакомился с ней.

Тесс улыбается и на мгновение кажется потерянной в своем маленьком мирке.

— Ты помнишь тот «щелчок», о котором ты мне рассказывал, когда начал встречаться с Джеймсом? Тот, который не имеет смысла, он просто... происходит? Я почувствовала этот щелчок. Мы только узнаем друг друга, понимаешь? Я думаю... — она замолкает, понижая голос, вероятно, на случай, если Люси услышит нас из ванной. — Я думаю, что люблю ее.

Зная, каково это, я улыбаюсь.

— Я рад за тебя, — а когда Джеймсу станет лучше, потому что ему станет лучше, я познакомлюсь с Люси так, как должен был.

— Хочешь, я поеду с тобой в больницу?

— В этом нет необходимости. Вероятно, мне придется торчать там до начала времени посещения. Я справлюсь сам.

— Ну, если ты передумаешь, я приеду туда первым же автобусом.

— Спасибо, — говорю я, выдавив слабую улыбку. — Такси будет здесь с минуты на минуту. Я подожду снаружи.

— Хочешь, я договорюсь о том, чтобы твою машину забрали с кладбища?

— Спасибо, Том сказал, что разберется с этим.

Когда я встаю с дивана, она обнимает меня.

— Я люблю тебя, Ти.

— Я тоже люблю тебя, красавица, — шепчу я, борясь с желанием заплакать... снова.

Глубоко вздохнув, я выхожу из квартиры, чтобы провести еще один день рядом с Джеймсом, наполненный беспокойством, неуверенностью и надеждой.

* * *

День второй: никаких изменений. Я сижу с Джеймсом так долго, как медсестры позволяют мне, рядом Макс и Том, заглядывающий в палату, как только появляется возможность. Ночью я не сплю, мой мозг заставляет меня снова и снова переживать все, что произошло, пока не приходит время вставать и делать все это снова.

День третий: никаких изменений. Я живу в аду дежавю, так как день проходит точно так же, как и предыдущий.

Ну же, Джеймс. Проснись ради меня.

День четвертый: сегодня доктор с джазовым стетоскопом пытается отключить Джеймса от аппарата искусственной вентиляции легких. Неудачно, и день остается таким же, как и предыдущие два.

День пятый: никаких изменений.

День шестой.

— Алло, — я в панике отвечаю на звонок Макса, бросая готовить тост, который буду грызть, пока не выброшу его в мусорное ведро.

— Джеймс проснулся. Только что звонили из больницы.

Когда я выдыхаю, кажется, что пятьдесят тонн боли вываливается из моего тела.

— Ох, слава Богу.

— Мы пока не можем его видеть, но они пропустят нас раньше времени посещения. А сейчас я еду туда. Тебя забрать?

— Да. Конечно. Да. Пожалуйста. Спасибо. — О, Господи, спасибо тебе.

— Я буду у тебя минут через двадцать.

— Спасибо. — Спасибо, спасибо, спасибо.

Закончив разговор с Максом, я звоню Тому. Он, должно быть, уже на работе, поэтому я оставляю сообщение, затем звоню маме, а потом Тесс.

Я уже на улице, мои ноги тревожно постукивают по тротуару, когда подъезжает машина Макса. Я быстро забираюсь в машину, и он снова трогается, прежде чем я успеваю пристегнуть ремень. Поездка, кажется, занимает целую вечность, каждый светофор работает против нас, и когда мы приезжаем, направляемся прямо в зал ожидания рядом с отделением интенсивной терапии.

Мы ждем уже почти час, когда появляется Том, одетый в свою униформу.

— Есть новости? — спрашивает он.

Вздохнув, я качаю головой.

— Посмотрим, что я смогу выяснить.

Мы с Максом смотрим вслед Тому, когда он уходит. Он исчезает в комнате с табличкой «Только для персонала» и возвращается через несколько минут, которые кажутся часами, с другим врачом.

— Вы можете пройти, — говорит врач, пожилой мужчина с седыми волосами и такими же седыми усами. — Я присоединюсь к вам через несколько минут, чтобы обсудить любые возникшие у вас вопросы.

Кивнув, Макс направляется прямо к двери палаты Джеймса.

Я следую за ним, но меня останавливает рука Тома, появившаяся на моей груди.

— Мне очень жаль, Тео. Он еще не готов к встрече с тобой.

— Что ты имеешь в виду? — спорю я, пытаясь пройти мимо него. — Доктор только что сказал…

— Он говорил о Максе. Джеймс не хочет тебя видеть. Его лечащие врачи обязаны учитывать это.

— Он... не хочет? Почему? Что... что я сделал?

— Он восстанавливается после серьезной травмы. Физически и морально. Ему просто нужно немного времени.

Я чувствую себя так, как будто меня ударили в живот.

— Но почему? Сколько понадобится времени? — это не имеет никакого смысла. — Если ты просто позволишь мне увидеть его, он передумает, я знаю.

— Я не могу позволить тебе сделать это. Мне очень жаль, Ти, правда жаль. Тебе придется набраться терпения.

Терпение? Время? Как я должен это делать, когда я схожу с ума?

— Тебе лучше пойти домой, — добавляет Том. — Я буду продолжать узнавать обо всем здесь и держать тебя в курсе.

— Нет, — выплевываю я. — Я подожду.

— Помнишь, что я говорил о предстоящей долгой дороге? Он сейчас в плохом положении. Возможно, сегодня он не передумает.

— Тогда я вернусь завтра, и послезавтра, и послепослезавтра. Как только он передумает, потому что он передумает, он должен, я буду здесь. Я остаюсь.

      Рука Тома опускается на мое плечо, мягко сжимая его.

— Мне нужно спуститься вниз, но я вернусь через минуту. Ты знаешь, где меня найти, если тебе что-нибудь понадобится.

— Спасибо.

Остаток дня я провожу, расхаживая по коридору, пью отвратительный кофе из автомата и чувствую себя совершенно бесполезным, пока Макс не появляется в назначенное время. Он подвез меня домой, и голос его звучал почти виновато, когда он рассказывал мне о состоянии Джеймса. По-видимому, Джеймс большую часть дня отказывался разговаривать, отказывался от лекарств и спал.

Я так отчаянно хочу его увидеть. Его отказ причиняет боль. Беспокойство и смятение душат. Ему стыдно? Он винит меня? Он отталкивает меня ради себя или ради меня? Это всего лишь часть вопросов, которые крутятся в моей голове по кругу всю ночь, и когда наступает утро, я прижимаюсь к Тесс на некоторое время, прежде чем приготовиться к следующему дню, расхаживая по коридорам.

День седьмой: физическое состояние Джеймса продолжает улучшаться. Он все еще не хочет меня видеть.

День восьмой: у Джеймса две психиатрические экспертизы, проведенные двумя разными врачами. Его кровяное давление начало скакать в течение ночи, но к полудню им удается стабилизировать его снова. Он все еще не хочет меня видеть.

День девятый: его врач подает заявку на лечение в психиатрическом отделении. С тех пор как Джеймсу сообщили эту новость, он никому не сказал ни слова. Он все еще не хочет меня видеть.

День десятый: как обычно, я стою возле отделения интенсивной терапии, когда Макс говорит мне, что сегодня Джеймса переводят.

— Я смогу увидеться с ним перед отъездом? — спрашиваю я слабым от усталости голосом.

Макс качает головой, глядя куда угодно, только не на меня.

— Может быть, когда он устроится, — похоже, он так же безнадежен, как и я.

— Может быть.

— Сейчас тебе лучше поехать домой. Я позвоню, как только он будет в отделении.

Он не говорит этого прямо, но я знаю, что он предлагает мне уйти, чтобы не было возможности увидеться с Джеймсом, когда он будет выходить. У меня нет сил спорить. Я больше не сражаюсь.

— Конечно. Дай ему знать... просто скажи, что я люблю его.

Макс улыбается. Это грустная, сочувствующая улыбка, но я все равно ценю ее.

— Обязательно скажу.

Склонив голову, я выхожу из больницы. Я не знаю, почему это приходит мне в голову, может быть потому, что Джеймс собирается сделать еще один шаг ближе к дому, но его квартира внезапно становится всем, о чем я могу думать. Я не думаю, что кто-то там был с тех пор, как это произошло, Макс не упоминал об этом, и она нуждается в уборке. Часть меня думает, что возвращение туда может уничтожить меня, но другой части нужно на чем-то сосредоточиться. Мне нужно чем-то заняться. Я не выдержу еще одного дня сидения, расхаживания, ожидания.

Я сижу в автобусе, радуясь, что рядом со мной свободное место, когда звонит Тесс. Я автоматически отмечаю время на экране, когда вспыхивает ее имя, и предполагаю, что у нее обеденный перерыв.

— Привет, — отвечаю я.

— Как он сегодня?

— Все еще не хочет меня видеть.

Она вздыхает в трубку.

— Ох, Ти, прости. Где ты сейчас?

— Я еду на автобусе в квартиру Джеймса.

— Почему?

— У меня не было времени отремонтировать машину.

— Только не на автобусе, придурок, зачем ты едешь к нему домой?

— Там нужно навести порядок. Он не может вернуться в такой домой, какой он сейчас.

— Тебе не следует делать это в одиночку. Где он живет? Я могу быть там через полчаса.

— Со мной все будет в порядке. Давай посмотрим правде в глаза, твоему боссу не нужна еще одна причина, чтобы уволить тебя.

— Пфф. Его все равно сегодня нет. Кроме того, он ничего не сможет сделать, если я буду вести себя как дерьмо. Уверена, он не хотел бы, чтобы я распространяла это на остальных сотрудников.

Я бы рассмеялся, если бы эта часть меня не умерла.

— Спасибо, Тесс, но все будет в порядке. Обещаю. Мне пора, моя следующая остановка.

— Окей. Увидимся.

Я сказал крошечную ложь. Моя остановка через десять минут, но я больше не могу разговаривать. Когда я говорю, я плачу, и, если я буду плакать еще больше, моя голова лопнет.

Шум в автобусе действует мне на нервы — рев двигателя, смех людей, плач ребенка, который не прекращается. Вдобавок к и без того оглушительным мыслям, бушующим в моей голове, этого слишком много, поэтому я вставляю в уши наушники и нажимаю на шнуре кнопку воспроизведения.

      «Демоны» Imagine Dragons проникают в мои уши и, черт возьми, если бы эта песня не была написана для Джеймса. И тут до меня доходит. Музыка. В каждой песне есть скрытый смысл и эмоции. Интересно, поэтому Джеймс так часто ее слушает? Она затрагивает его, может быть, он использует ее как способ выразить то, что не может сказать вслух. Возможно, я смогу достучаться до него таким образом.

Моя остановка приближается, так что я вернусь к этой мысли позже.

Я скучаю по тебе.

Пятиминутное глубокое дыхание и попытки успокоить свои эмоции за дверью квартиры Джеймса помогают дерьмово, чтобы подготовить меня к тому, что я собираюсь увидеть. Когда я захожу внутрь, то сразу вспоминаю тот день, когда нашел его, а я еще даже не дошел до ванной.

Я буквально встряхиваюсь, мотая головой из стороны в сторону, прежде чем осторожно пройти в ванную. Мои глаза закрываются, когда я заворачиваю за угол, молча надеясь, что Макс уже был здесь и просто забыл сказать мне.

Он не был здесь.

Застоявшаяся вода, окрашенная кровью Джеймса, все еще наполняет ванну. Полотенца, которыми Том вытирал его, запачканные кровью, остались на полу там, где он их бросил. Кусочки жареного куриного филе и сморщенный картофель фри усеивают плитку, и, насколько я могу определить, отсутствуют только пустые пузырьки из-под таблеток, скорее всего взятые парамедиками.

Какое-то время я могу только смотреть. Смотреть... и вспоминать. Через Бог знает сколько времени время звонок в домофон выводит меня из транса, в который я впал, но я не реагирую сразу. Я не могу никого впустить сюда, пока все это не закончится.

Но звонок звучит снова.

И еще раз.

— Алло? — отвечаю я резким голосом после того, как подхожу к трубке.

— Впусти меня, мудак.

Тесс. Ее голос заставляет мои губы изогнуться в слабой улыбке, когда я впускаю ее в здание. Повесив трубку, я открываю дверь и жду ее. Через несколько мгновений она появляется из лифта напротив в своей рабочей форме — черные кроссовки и белая футболка с логотипом компании, вышитым на ней.

— Как ты нашла меня здесь?

— Я звонила Тому. Я не позволю тебе сделать это в одиночку.

— Там беспорядок, — предупреждаю я. — Там к… кр… — у меня сдавило горло, я не могу закончить предложение.

— Тем больше причин мне быть здесь. Мы сделаем это в два раза быстрее.

— Спасибо, — это все, что мой дрожащий голос позволяет мне сказать, прежде чем я поворачиваю на кухню в поисках ведра. Некоторые вещи все еще не на месте после разрушительного срыва Джеймса накануне... того... случившегося, поэтому я лавирую по мере продвижения. В конце концов, я направляюсь в ванную, вооружившись тазиком для мытья посуды, наполненной мыльной водой, мешками для мусора и несколькими губками.

— Господи, — бормочет Тесс, следуя за мной. — Боже, Тео... я даже не могу представить, что с тобой было, когда ты нашел его здесь.

— Было бы намного хуже, если бы со мной не было Тома, — говорю я, желчь царапает мое горло, когда я закатываю рукав и опускаю руку в воду, вытаскивая пробку. — Он просто знал, что нужно делать. Не думал, что когда-нибудь скажу это, но я так чертовски рад, что моя машина снова сломалась, иначе я был наедине с этим.

Я смотрю, как вода кружится, стекая в канализацию, и с облегчением вижу, как она полностью уходит. Она оставляет розоватые, остаточные водяные знаки по стенкам ванны, поэтому, окунув губку в мыльную воду, я сначала смываю их.

— Иногда, — начинаю я, ненавидя себя за то, что собираюсь сказать. — Иногда я жалею, что встретил его, просто чтобы не чувствовать его боли. Насколько это эгоистично?

— Это не эгоистично, Ти. Даже святой не смог бы пройти через то, через что прошел ты, без каких-либо сомнений. Ты не эгоист, ты просто испытываешь такую боль, которую я даже не могу себе представить.

— Ему еще больнее.

— Нет, это не так. Он просто не справлялся с этим так, как ты.

Если бы у меня хватило сил, я бы рассмеялся. Я не справляюсь. Я просто существую. Жизнь в чистилище. Я больше не вижу будущего. Все, что я видел всего пару недель назад, исчезло.

— Какая пустая трата KFC, — говорит Тесс, пытаясь разрядить тяжелую атмосферу, когда она сбрасывает протухшую еду в черный мешок.

Мы убираемся пару часов, моем все по три раза. От каждого движения губки у меня болит в груди, но к тому времени, как мы заканчиваем, нет никаких следов ужаса, который здесь произошел.

— Итак, — начинает Тесс. — И что ты теперь собираешься делать? Мы могли бы по дороге домой взять еду на вынос, посмотреть пропущенные серии «Мыслить как преступник» (прим.  американский телесериал о работе команды лучших следователей ФБР).

— Вообще-то, я думаю, что останусь здесь.

— На ночь?

Я киваю.

— Здесь я чувствую себя ближе к нему. Кроме того, кухня все еще не в порядке, а все должно быть идеально, когда он вернется, независимо от того, захочет ли он, чтобы я был здесь или... — слово застревает комом, который образуется в моем горле.

— Он не воспринимает объективно реальность, Ти. Когда ему окажут необходимую помощь, он придет в себя.

— Возможно, — глядя в потолок, я вздыхаю. — Но я должен научиться смириться с тем, что он может этого не сделать.

— И как ты собираешься это сделать?

Глубоко вздохнув, я пожимаю плечами.

— Понятия не имею.

Когда Тесс уходит, я нажимаю «shuffle» на iPod Джеймса, который постоянно стоит в квадратной док-станции на кухне (прим. кнопка «shuffle» — случайный порядок выбора музыки). Чувство спокойствия охватывает меня в ту самую секунду, когда музыка начинает наполнять пустую квартиру. Здесь всегда звучит музыка, и когда я закрываю глаза, я почти чувствую, как Джеймс подкрадывается ко мне сзади, кладет мне руки на бедра, дышит мне в шею.

Я скучаю по тебе. Пожалуйста, скучай по мне тоже.

Некоторое время я слоняюсь по кухне, переставляя что-то в шкафах и делая заметки о вещах, которые мне нужно заменить. Позже вечером мне звонит Макс и говорит, что Джеймса перевели в психиатрическое отделение и что он не только отказывается видеть меня, но сейчас и его тоже. По-видимому, режим клиники там намного строже со временем посещения. Я больше не смогу ждать за пределами его палаты, прогуливаясь по их коридорам, но они не могут помешать мне ждать снаружи здания в течение каждого доступного мне часа посещения, и это именно то, что я собираюсь сделать.

Закончив разговор с Максом, измученный, я собираюсь лечь спать. Сняв одежду, я аккуратно вешаю ее на спинку плюшевого стула в спальне Джеймса — потому что знаю, что бросить ее на пол было бы для него неприятно — затем я забираюсь на кровать. Прижимая к груди подушку, пропитанную его запахом, к своей груди, я срываюсь в тысячный раз с тех пор, как нашел его... рыдаю до тех пор, пока не проваливаюсь в беспокойный сон.

Я скучаю по тебе.

Глава 12

Джеймс

— Доброе утро, Джеймс, — весело говорит медсестра, которая приходит каждое утро. — Пора просыпаться.

      Я проснулся. Я не смотрю на нее. Я ни на кого не смотрю. Целыми днями я лежу на спине, склонив голову набок, и смотрю на стену с магнолиями, пока у меня не начинает болеть спина, потом переворачиваюсь и смотрю на деревянные шкафы без дверей.

— У меня для тебя лекарства. Ты возьмешь их сегодня?

Нет.

Она спрашивает снова и снова не получает ответа. Я просто хочу, чтобы она ушла. Я хочу, чтобы все это закончилось.

— Скоро привезут тележку с завтраком. Ты сегодня будешь есть?

Нет.

— Я скоро вернусь, чтобы сделать тебе перевязку.

Когда она уходит, я переворачиваюсь на бок и продолжаю смотреть на стену. Я не должен быть здесь. Меня нигде не должно быть. Я был так уверен, что на этот раз не облажаюсь, но я это сделал. Я вечно лажаю. Я пустая трата жизни.

* * *

Уже четыре дня я не разговариваю ни с одним человеком. Иногда мне кажется, что могу. Иногда я думаю, что должен. Но эти мысли недостаточно сильны, чтобы победить единственное, что мучает мой разум каждую длинную минуту каждого длинного дня.

Я не хочу быть здесь.

Возможно, если я достаточно долго буду игнорировать всех, притворяться, что я не существую, мое тело в конечном итоге сдастся, как я и планировал.

— Тук-тук, — практически поет Питер, входя в мою палату. Питер Донован — мой психотерапевт, на ступеньку выше медсестер, которые не перестают суетиться вокруг меня, и на ступеньку ниже моего психиатра, которого я видел всего один раз. Питер, однако, удостаивает меня своим раздражающим, нежелательным присутствием по два раза каждый гребаный день.

Его визиты заканчиваются каждый день одинаково. Он говорит, я — нет. Вчера он сказал мне, что, если я продолжу отказываться от своих лекарств, у них не будет выбора, кроме как принудительно заставить меня принять их. Этого нельзя допустить. Я взрослый человек. Я должен быть в состоянии принимать свои собственные чертовы решения. Какая им разница, здесь я буду или нет? Во всяком случае, они должны быть благодарны за дополнительную кровать. Нет смысла занимать ее, тратить их время, деньги правительства на кого-то, кто этого не хочет.

— Сестра Мэри сказала мне, что ты сегодня утром позавтракал. Это здорово.

Надменный ублюдок.

— Что заставило тебя начать есть?

— Я был голоден. — Мудак.

Питер пододвигает стул к моей кровати и садится.

— Ты разговариваешь? Я польщен.

Какого хрена? Разве ты не должен меня успокаивать и расспрашивать о моих чувствах?

— Ну, как ты себя сегодня чувствуешь?

Началось.

— Отлично. — Почему я говорю? Заткнись, черт возьми.

— Но ведь это не совсем так, правда?

— Что?

— Я занимаюсь этой практикой уже семь лет. Учился еще дольше. По моему опыту, люди, которые чувствуют себя отлично, не пытаются покончить с собой.

Не могу поверить, что я здесь и слушаю подобное дерьмо. Все должно было закончиться.

— Итак, ты поел, разговариваешь, как насчет того, чтобы принять лекарства?

— В этом нет никакого смысла.

— Почему ты так думаешь?

Серьезно. Хватит болтать, Джеймс. Заткнись, сейчас же.

— Они не помогают.

— Помогают.

— Нет.

— А почему нет? Как ты чувствовал себя, принимая лекарства?

— Как робот. Бесполезный робот, — я не хочу с ним разговаривать. Он просто такой саркастичный засранец, что я ничего не могу с собой поделать.

— Ладно, отвечай честно. Когда ты понял, что они заставляют тебя чувствовать себя роботом, когда ты их принимал или после того, как ты перестал их принимать?

— Какое это имеет отношение к делу?

— Ответь на вопрос.

Раздраженно пыхтя, я принимаю сидячее положение, свесив ноги с края кровати. Впервые я замечаю его внешность. На нем бежевые брюки и белая рубашка со шнурком, висящем на шее. Он ненамного старше меня, но одевается как дед.

— После. Я не замечал, когда принимал их, потому что, как я уже сказал, я был гребаным роботом.

Я перестал принимать их после смерти отца, потому что мне это было необходимо. Внезапно я столкнулся с огромной ответственностью и нагрузкой, с которой я не смог бы справиться без дополнительной энергии, более длительных часов бодрствования.

— А может, ты и не заметил, потому что, пока тебя лечили, ты действительно чувствовал себя хорошо, а не прикидывался, как сейчас, что хорошо себя чувствуешь.

— Вы зря теряете время. Разговорная терапия тоже не работает.

— Ну, конечно этого не случится... если ты не будешь говорить.

Да пошел ты на хер.

— Сегодня опять приходил твой брат.

— Я не хочу…

— А Тео снаружи.

Теодор. Его имя заставляет мою грудь сжаться, а живот наполниться чувством вины. Это первое чувство, которое я испытал с тех пор, как попал сюда, и мне это не нравится. Я могу бороться с этими чувствами только с помощью гнева.

— Я не хочу его видеть.

Он должен забыть обо мне, черт возьми!

      — А почему нет? Он переживает за тебя, как и твой брат.

      — Они не должны этого делать.

      — Почему нет?

      — Потому что я причиняю им боль. Они беспокоятся обо мне, но не должны, я этого не стою.

      Моя психическая болезнь, мои проблемы... они заразны. Они не просто влияют на меня, они распространяются на других людей, людей, которые рядом со мной. Это эгоистично — продолжать жить, хранить боль от близости ко мне в своих сердцах.

— Так ты считаешь их глупыми?

— Что? Нет! Конечно, нет.

— Но они тратят свое время, волнуются за кого-то, кто этого не стоит. По-моему, это не слишком разумно.

— Прекрати, — выплюнул я, качая головой в попытке разобраться в своих мыслях. — Ты искажаешь мои слова.

Где тот отстраненный, делающий заметки, фальшиво сочувствующий профессионал, с которым я привык иметь дело? Этот парень вообще квалифицирован?

— Джеймс, — говорит он низким и серьезным голосом. — Если бы я пришел сюда и начал задавать общие вопросы из списка, глядя на тебя сверху вниз и записывая свои наблюдения, ты бы ответил мне?

Мммм…

— Может быть, я и не веду себя так, как принято, может быть, не буду ходить вокруг да около и пересказывать все, что узнал из учебников, но я квалифицированный специалист и могу тебе помочь. Просто позволь мне.

Хммм, ну это другое дело. Это звучит так, как будто он просит моего разрешения, а не запихивает в мое горло диагнозы и лекарства. Я также не могу не задаться вопросом, есть ли у него какие-то магические способности чтения мыслей.

— Это никогда не проходит. Депрессия. Чувство, что я сломан, — я говорю, уставившись в пол. Сказать ему хоть что-нибудь достаточно трудно. Я уже рассказал этому психотерапевту больше информации о себе, чем когда-либо раньше, и у меня нет смелости наблюдать за его реакцией, как я это делал. — Даже когда я чувствую себя хорошо, она все еще там, дразнит меня, говорит мне, что вернется.

— Ты говоришь, что-то говорит тебе. Это голос? Голос, который не твой?

— Нет-нет. Это не голос сумасшедшего, — я понимаю, что, вероятно, это не подходящая терминология, когда я застрял в психиатрической палате и немедленно извиняюсь. — Прости, я просто хочу сказать... это мои собственные мысли. Знаешь, как будто ты молча разговариваешь сам с собой? Это мои собственные мысли, говорящие со мной. Я не слышу голоса. В этом есть смысл?

— Здравый смысл. Итак, в твоем сознании депрессия делает тебя сломанным?

— Да.

— Может, и так. Это не значит, что люди не должны заботиться о тебе. Ценить тебя. Что еще более важно, это не значит, что ты не должен ценить себя.

— Ты не понимаешь, что я пытаюсь сказать. Меня нельзя исправить.

Я родился таким. Я боролся с этой темнотой, с этой пустотой, сколько себя помню.

— Как и трехногий щенок, но ты конечно же можешь поспорить, что кто-нибудь может полюбить твою задницу.

      — Это не одно и то же, и ты это знаешь.

      — Я расскажу тебе все, что знаю в данный момент. Я знаю, что двое мужчин спрашивают о тебе каждый день, отчаянно желая увидеть тебя. Они переживают за тебя, и ни один здравомыслящий человек не становится эмоционально привязанным к роботу, как ты называл себя ранее. Итак, Джеймс, я думаю, что ты лжешь мне. Я думаю, ты не рассказываешь мне о настоящем себе, Джеймсе, о котором так заботятся эти люди. Почему так?

Я отрицательно качаю головой. Я знаю, что он пытается сделать, но это не сработает.

— Макс должен любить меня. Я его брат. А Теодор... его сердце слишком велико, чтобы видеть плохие вещи.

А там так много плохого. Так много темноты. Пустоты. Я... я слишком устал.

— Хочешь знать, что я думаю?

Не очень.

— Продолжай.

— Я думаю, что ты концентрируешься на плохом, потому что это легко.

— Легко? — Какого хрена? — Ты думаешь, то, что я чувствую, легко?

— Я думаю, что легче принять вещи, которые никогда не улучшатся, чем бороться за них, чтобы стать лучше.

— Тебе вообще позволено говорить такие вещи? Разве это не противоречит какому-то своду правил психотерапевта? Это не очень профессионально.

— А другие профессионалы, которых ты видел, тебе помогли?

— Нет.

— Тогда, возможно, пришло время попробовать другой подход.

Впервые, я смотрю ему прямо в глаза. Выражение его лица не дрогнуло, как будто он искренне верит, что у меня есть надежда. Я восхищаюсь его оптимизмом, но сам не могу его почувствовать.

— Я сражался всю свою жизнь. Это не помогает, — слезы жгут мне глаза, и я молюсь, чтобы они не потекли. Потому, что я здесь — грязный, небритый, с забинтованными запястьями, — и видно, что я сломлен, что я неудачник. Мне не нужно подкреплять это осознание, плача перед ним.

— Здесь ключевое слово — я. Никто не способен прожить эту жизнь в одиночку, Джеймс. Когда твоя лодка дрейфует от берега, это нормально — использовать якорь для поддержки. Нам всем нужен якорь. Если бы люди не любили нас, мы бы просто уплывали все дальше и дальше.

— Что, если... — я хочу замолчать. Хочу свернуться калачиком на боку и снова сдаться. Это больно, но он прав. Сдаться легче, чем это. — А что, если я уже зашел слишком далеко, чтобы спастись?

— Ты почти сделал это, но твой якорь, Теодор, удержал тебя на месте. Теперь тебе нужно совершить путешествие обратно на берег. Это долгий путь, и это нормально, что тебе нужна помощь, чтобы добраться туда. Вот для чего я здесь. Вот для чего тебе нужны лекарства. Вот для чего нужны люди, которых ты любишь. Ты ведь любишь их, правда? Макса, Теодора.

— Конечно, люблю. — С чего бы ему об этом спрашивать? Я пытался уйти от них, потому что люблю их. Я попытался освободить их.

— Роботы не могут любить, — говорит он с самодовольной ухмылкой.

Внезапно я начинаю смеяться.

Смешно? Ты забыл, где находишься? Что за цирк ты устроил? Тебе не над чем смеяться.

И вот смех затихает, сменяясь проклятым узлом печали, ненависти к себе, туго стянутым внутри моего живота.

— Думаю, на сегодня хватит, — говорит Питер.

Я чувствую странный укол разочарования. Он пока не может уйти. Он сказал, что поможет мне, но не сделал этого.

— Ты сегодня хорошо поработал. Спасибо, что поговорил со мной.

Я до сих пор не могу поверить, что это действительно так. Все, что я сделал с того момента, как проснулся, это молча проклял ублюдка, который спас мне жизнь, и подумал о том, как добиться успеха в следующий раз. Какое-то время я даже думал о том, чтобы заговорить, сказать все правильные вещи, которые, я знаю, они хотят услышать, чтобы меня выписали. Тогда я смогу уехать туда, где понадобятся дни, чтобы найти мое тело.

Но я не поэтому сегодня разговаривал с Питером. Я говорил, потому что ничего не мог с собой поделать. Питер задавал правильные вопросы, вопросы, которые никто никогда не задавал раньше. Он обращался со мной как с человеком, а не как с больным, пробил мои стены, и это застало меня врасплох. Может быть, так не будет продолжаться. Может быть, снова наступит темнота и напомнит мне, что это часть меня, что она никогда не уйдет.

Но сейчас... Сейчас я чувствую себя немного... лучше.

— Пока я не ушел, — бормочет Питер, вытаскивая конверт из папки, которую держал в руках. — Это от Тео. Не открывай его, если ты не готов. Это нормально не быть готовым. Но если ты это сделаешь и захочешь поговорить о том, что внутри, ты знаешь, как до меня добраться.

Кивнув, я беру конверт.

— Хорошо, — шепчу я, и слово дрожит на моих губах.

Я провожу большим пальцем по коричневой бумаге. Внутри что-то небольшое и твердое. Он заинтриговал меня, но не настолько, чтобы открыть его, поэтому я засовываю его под подушку.

— О, еще кое-что, — добавляет он, поворачиваясь на пятках, когда достигает двери. — Если ты захочешь послушать его, тебе понадобятся наушники и зарядное устройство, которые есть у меня в кабинете.

Правда. Здесь есть правила относительно любого вида веревок, шнуров, чего-либо острого или чего-нибудь достаточно мелкого, что может быть проглоченным.

Теперь я еще больше боюсь его открывать. Это телефон? Он записал для меня сообщение? Я не могу с этим справиться. Ещё нет. Услышав его голос, я буквально задохнусь от стыда.

Почему он не может просто уйти? Разве он не понимает, что это к лучшему? Что я не стою его боли?

Две минуты назад я чувствовал себя хорошо. А сейчас? Сейчас я лежу на кровати, свернувшись калачиком, слезы текут на мою подушку, и я проклинаю себя за то, что не порезал себя глубже.

Я эгоистичный, гребаный ублюдок.

* * *

Три дня спустя…

Сегодня я принял лекарства. Не знаю почему. Я все еще не уверен, что они помогут, но я проглотил их, прежде чем у меня появился шанс передумать. После разговора с моим психиатром, на этот раз он решил лечить меня чем-то другим. Поэтому сегодня утром я принял свою первую дозу «Кветиапина», антипсихотического средства, которое, по-видимому, помогает длительной биполярной депрессии.

Посмотрим.

Мои запястья все еще перевязаны, и они остаются чистыми в течение двадцати четырех часов, поэтому я предполагаю, что раны перестали кровить. Ожог на моей руке тоже заживает; волдыри лопнули, оставив после себя сморщенную белую кожу. Я часто смотрю на нее, мучая себя, пытаясь заставить эти чувства вернуться на поверхность, ни по какой другой причине, кроме той, что у меня хрень в голове.

Моя терапия идет хорошо, мне так кажется. Я раньше никогда не рассказывал психотерапевтам о своих попытках самоубийства в подростковом возрасте или о глубине моего самоповреждения, но Питеру удается каким-то образом вытянуть из меня эту информацию. Легко, будучи таким саркастическим засранцем. Но я думаю, что могу относиться к саркастическому засранцу лучше, чем к снисходительному мудаку, который вышел прямо из учебника. Это почти битва упорства между нами. Мне нужно бросить ему вызов, поднять ставки в нашем дерьме.

У меня еще нет того, что можно было бы назвать надеждой, но крошечная часть меня хочет верить, что она уже в пути. Конверт Теодора остается нераспечатанным под моей подушкой. Я еще не смог с этим смириться, но я к этому приближаюсь. Вчера вечером я ненадолго задумался о том, чтобы позволить ему увидеть меня, когда понял, что скучаю по нему.

Боже, как я скучаю по нему.

Но если я увижу его, то боюсь, что чувство вины переполнит меня, и я вернусь туда, откуда начал.

* * *

Неделю спустя…

Вчера мне сняли бинты. Это немного замедлило мой прогресс, потому что теперь я не могу перестать смотреть на ужасные шрамы на моих запястьях. Они не аккуратные и чистые. Они вспухшие и уродливые. Их будет нелегко спрятать. Я также не чувствую большого пальца левой руки. Хуже всего то, что они — напоминание. Видя их, я возвращаюсь в тот день, к тем чувствам, и меня переполняют боль, гнев, сожаление и эгоизм.

Иногда я жалею о том, что заставил людей, которых люблю, пройти через то, что у меня есть, а иногда жалею, что не добился успеха.

Я работаю над последним.

Через несколько часов я сижу с Питером в своей палате. Иногда он приходит сюда, иногда я встречаюсь с ним в его кабинете. Сегодня, без бинтов, я чувствую себя более комфортно.

— Что ты чувствуешь, когда смотришь на них?

Черт. Я не заметил, что снова смотрю на свои запястья, и быстро натянул на них длинные рукава.

— Стыд. Неудачу, — я пожимаю плечами.

— Ты мог бы рассматривать их как знак силы.

Я издаю смешок, пропитанный сарказмом.

— Я сдался. Я вижу слабость, а не силу.

— Ты пережил эти шрамы, Джеймс. Ты боролся. Ты все еще борешься. На прошлой неделе ты добился больших успехов. Думаешь, ты был бы там, где сейчас, если бы не эти шрамы? Ты бы обратились за помощью?

Я снова пожимаю плечами. Этот парень пробуждает во мне раздражительность подростка.

— Это еще не конец, когда ты выйдешь отсюда. У тебя болезнь, Джеймс. Длиною в жизнь, управляемая болезнь. Разум — это самый мощный инструмент в жизни... и самый хрупкий. Ты должен позаботиться о нем. Если ты не хочешь возвращаться в это темное место, на этот раз ты все сделаешь правильно, слышишь меня? Ты будешь использовать свою систему поддержки. Ты будешь тянуться к этому якорю всякий раз, когда тебе это будет нужно.

Я киваю, потому что не уверен, что могу произнести это вслух.

— Я... я не думаю, что уже готов уйти, — признаюсь я. Мысль о встрече с реальным миром, моими коллегами, моей семьей... я не могу. Что они должны думать обо мне? — здесь я чувствую себя в безопасности.

— Ты должен пройти путь, прежде чем будешь готов к этому.

— О да. Я должен что-то сделать, — я смеюсь над нелепостью этого. Я мог бы сделать лучший прогресс в мире, но никто не выйдет отсюда, пока не пообщается в комнате искусств и художественных ремесел наверху. Клянусь, если ты не почувствуешь себя идиотом, до того, как попадешь сюда, они сделают все возможное, чтобы ты это сделал, прежде чем уйдешь, — я не рисовал рисунков с тех пор, как мне было пять лет, мать твою.

— Дело скорее во взаимодействии с людьми. Мы уже говорили об этом.

— Взаимодействие с психами? Идеальная подготовка к реальному миру.

— Эй, прежде чем судить, не забывай, что ты один из этих психов, — говорит он с ухмылкой. Это одно из качеств, которое мне больше всего нравятся в Питере. Он жестоко честен, и, когда он не ведет себя как мудак, в его словах очень много смысла.

— Ты еще не готов, — продолжает он. — Но продолжай в том же духе, принимай лекарства, говори, и все будет хорошо.

— От лекарств у меня такое чувство, как будто я жую песок. Меня тошнит.

— Это пройдет. Мы это тоже обсуждали. Хватит ныть.

— Тебе не следует так разговаривать с психически больным, ты же знаешь. Ты можешь опрокинуть меня через край.

— Тогда я был бы доволен, что ты ничего не можешь с этим поделать, потому что мы слишком пристально наблюдаем за тобой, — умник на самом деле подмигивает мне.

— Спасибо, Питер.

Он удивленно приподнимает бровь.

— За то, что сделал это... легче. У меня никогда не было такого психотерапевта, как ты. Такое чувство... как будто ты понял.

— Конечно, понял. Я же читал учебники.

Покачав головой, я улыбаюсь.

— Думаю, сегодня я открою конверт.

— Вот как? Хочешь, я принесу тебе наушники?

— Прежде чем принесешь... это его голос? Он записал для меня сообщение?

— Понятия не имею. Он не мой парень.

— Точно, — бормочу я, нервно посмеиваясь.

— Итак... наушники?

— Да, спасибо.

— Вернусь через пять минут.

С тревожным сердцем я вытаскиваю конверт Теодора из-под подушки и разглаживаю подушечками пальцев складки, образовавшиеся по краям. Я ничего не делаю, только смотрю на него, пока Питер не возвращается, и к тому времени, когда он протягивает мне наушники, я не уверен, что на самом деле готов открыть его.

— Я буду здесь еще час или около того, если понадоблюсь, — говорит Питер, похлопывая меня по плечу.

— Он часто звонит? — как только слова вылетают, я даже не знаю, почему я это спрашиваю. Я мучаю себя. Часть меня хочет, чтобы Теодор ушел и забыл обо мне, но другая часть будет раздавлена, если он это сделает.

— Он здесь каждый день.

— Здесь? Лично?

Питер кивает.

— Приходит во время посещений и сидит снаружи. Приносит одежду, туалетные принадлежности.

— Разве это не Макс?

— Нет, но твой брат звонит каждое утро, чтобы узнать, как ты.

В течение нескольких дней после того, как я приехал сюда, я думал только о себе — как я устал, как зол, потерян. Я отказывался думать о ком-либо еще, потому что это было слишком больно. Мысли о Теодоре или моей семье могли ослабить мою решительность сбежать, чтобы умереть… так что, если бы они всплыли у меня в голове, я бы их тут же выкинул обратно.

Понимание того, что они не сделали то же самое, давит на меня с самым сильным чувством эгоизма. Такое чувство, будто я тону у самого берега, но никто не видит, как я пытаюсь удержаться на плаву. Я тонул всю свою жизнь, время от времени мне удавалось всплыть на поверхность, пока поток страданий не затягивал меня обратно. Я больше не хочу бороться за воздух. Я хочу выбраться отсюда. Плыть к берегу. Жить на суше и смириться с тем, что мне, возможно, придется время от времени опускать ногу обратно в воду.

Я хочу... я хочу бороться.

Когда я поднимаю глаза, Питер уходит, оставляя меня наедине с тем, что Теодор хочет мне сказать. Готов ли я это услышать? Я не уверен, но обязан хотя бы попытаться.

Просунув палец под язычок, я срываю печать на конверте и достаю iPod, кажется, мой iPod, и письмо. Прикусив нижнюю губу, я делаю первый глубокий вдох за последние несколько часов и начинаю читать.

Джеймс,

Ты тупой гребаный идиот, и я злюсь на тебя... но я также люблю тебя. Я ЛЮБЛЮ ТЕБЯ. Я не понимаю, что происходит у тебя в голове. Я пытался, но нет, я не понимаю. Но я здесь. Я не могу понять, чего ты добиваешься, но знай, что я все равно буду рядом с тобой, пока ты это делаешь. Знай, что я рядом, даже если ты этого не хочешь. Я никуда не уйду. К сожалению, для тебя, ты здесь не босс, так что тебе придется просто смириться.

Я вынужден на мгновение поднять глаза и смахнуть слезы. Если я закрою глаза, то увижу выражение его лица, когда он писал последнее предложение. Он такой милый, когда пытается быть авторитетным.

Надеюсь, ты не слишком большая задница для медсестер. Я могу себе представить, как они говорят об этом в ординаторской, какой ты напыщенный мудак. По крайней мере, я на это надеюсь. Если ты их бесишь, значит, ты возвращаешься ко мне. Я уверен, что они справятся с тобой. Я встречался с твоим психотерапевтом. Он, безусловно, уникален, отдаю ему должное. Он кажется таким же упрямым, как и ты, и это хорошо. Тебе нужен кто-то, кто не потерпит твоего дерьма.

Я скучаю по твоему дерьму, Джеймс. Мне не хватает тебя. Я скучаю по ощущению твоей кожи. Я скучаю по тому, как подергивается твоя челюсть, когда кто-то, обычно я, раздражает тебя. Я даже скучаю по твоей родинке.

Я скучаю по тебе.

Я живу в твоей квартире. Надеюсь, ты не против. Не то чтобы меня это волновало... я все равно не уйду. Я тоже могу быть упрямым ублюдком. Я учился у лучших. Боюсь, здесь не очень чисто. Прямо сейчас на твоем кофейном столике, наполовину съеденная китайская еда двухдневной давности. О, и холодильник заполнен дешевой едой вместо твоего причудливого дерьма «Sainsbury». Если хочешь изменить это, тебе лучше поторопиться и скорее поправиться, чтобы ты мог вернуться домой.

Ладно, я слишком много болтаю. Я положил твой iPod в конверт. Ты должно быть скучаешь по своей музыке. Я не трогал твои песни, но ты найдешь плейлист всего с тремя песнями на нем. Это песни, которые говорят все, что я хочу сказать тебе, но я не могу, потому что ты ведешь себя как придурок.

«Все будет хорошо» A Great Big World — мне нужно, чтобы ты слушал каждое слово и ВЕРИЛ им.

«Здесь без тебя» 3 Doors Down — Я здесь. Я с тобой.

«Может быть, завтра» Stereophonics — просто... потому что.

Поправляйся, Джеймс. Выбери двигаться дальше. Выбери нас. Я буду здесь, когда ты будешь готов.

Теодор.

PS: галогенные лампы на твоей кухне взорвались, и я не знаю, как их заменить.

Когда я заканчиваю читать, на моих губах появляется улыбка. Настоящая, искренняя улыбка, от которой кожа вокруг глаз натягивается. Лежа, я перекатываюсь на бок и читаю все это снова, затем вставляю наушники в уши и прокручиваю список песен, который он добавил. Я смеюсь, когда нахожу плейлист под названием «Поправляйся, мать твою, скорее». Я начинаю с самого низа, потому что «Все будет хорошо» — это единственная песня, с которой я не знаком. Я также думаю, что ее будет сложнее всего слушать.

«Может быть, завтра» — вспыхнули воспоминания, которые сохраняют улыбку на моем лице. Я возвращаюсь в ту ночь, когда впервые увидел его, когда он пел ее не в такт музыке; когда включал ее в моей машине только по той причине, что я хотел видеть, как он бесится. Я был счастлив в те моменты. Я познал счастье. Мой мозг лгал мне, и я так легко в это поверил.

Когда в наушниках звучит песня «Здесь без тебя», я снова начинаю тонуть, но я борюсь с этим. Я сопротивляюсь и борюсь, и клянусь, что доберусь до берега, чтобы быть с ним. Сейчас я тоже не хочу быть здесь без него.

Последнюю песню так же трудно слушать, как я и ожидал. Я так стараюсь верить словам, как он просил меня, но я просто... не могу. Пока нет. Со мной все будет в порядке? Я не знаю. Но я хочу, чтобы так было.

Не давая себе времени подумать, я встаю и выхожу из палаты. Я всего пару раз выходил из своей палаты, и когда я иду в ординаторскую, чувствую себя неловко, как будто все смотрят на меня.

Дверь открыта, и Питер встает со стула, подходя ко мне, как только замечает, что я вхожу.

— Когда Теодор придет сегодня… — бормочу я, глубоко вдохнув и задержав дыхание. — Я хочу увидеть его.

* * *

Скоро придет одна из медсестер, чтобы присмотреть за мной, пока я буду бриться. Приняв душ и переодевшись, я стою перед зеркалом и потираю густую щетину, покрывающую мое лицо. Я дерьмово выгляжу. Я похудел, волосы нуждаются в стрижке, кожа бледная. Я не могу не думать о том, как Теодор отреагирует на меня. Я совсем не похож на человека, в которого он влюбился.

Он любит тебя, — напоминаю я себе. Мне нужно держаться за это, верить в это, даже когда мой разум говорит мне не верить.

Когда приходит медсестра, я впервые пытаюсь прочитать бейдж, который прикреплен к ее рубашке.

— Спасибо, Джеки, — говорю я, забирая у нее одноразовую бритву и пену для бритья. Я благодарен ей за то, что она позволяет мне идти в ванную одному, хотя она просит, чтобы я держал дверь приоткрытой.

Мне требуется некоторое время, чтобы удалить бороду, которой я позволил отрасти за последние несколько недель, что вызвало некоторые затруднения из-за моего большого пальца, который отказывается работать, и когда я заканчиваю, едва узнаю себя. Прошло много лет с тех пор, как я был чисто выбрит, обычно предпочитая пробежаться по своей щетине ножницами. И снова мне интересно, что подумает Теодор. Гладкая кожа определенно подчеркивает худобу моих щек, но я выгляжу чуть более приемлемо, чем пятнадцать минут назад.

Вернувшись в палату, я передаю использованную бритву обратно Джеки.

— Спасибо.

— Отлично выглядишь, — говорит она, улыбаясь. — Двери открываются через десять минут. Тебе нужно будет подождать твоего посетителя в комнате встреч.

— Окей, — я киваю. — Благодарю.

Когда она уходит, мое мужество начинает иссякать, и я снова перечитываю письмо Теодора, чтобы напомнить себе, зачем я это делаю. Я делаю это, потому что скучаю по нему, потому что он мне нужен, потому что я люблю его.

Я никогда раньше не был в комнате для встреч с посетителями, и как только я туда прихожу, мне это уже не нравится. Вдоль стен расставлены несколько кушеток, а по обе стороны от двери стоят стопки пластиковых стульев. В углу стоит стол, за которым сидит медсестра и наблюдает за нами. Кто-то всегда следит за нами.

В одном из больших кресел сидит женщина, моложе меня. Она сжимает в руках плюшевого мишку, старого и потрепанного, и кивает головой, как будто разговаривает с кем-то, кого там нет. Когда я сажусь, ко мне подходит парень с повязкой на глазу и теребит молнию на куртке. Он так молод, что вполне может быть подростком.

— Я этого не делал, ты же знаешь. Они говорят, что это я, но это не так.

Я неловко улыбаюсь, не понимая, о чем он говорит и как реагировать. Я чувствую, что мне не место среди этих людей. Я не сумасшедший, просто... в депрессии. Я не осуждаю их, по крайней мере, намеренно, но они заставляют меня нервничать. Я не знаю, как с ними взаимодействовать.

— Он безобидный, — говорит женщина, кажется, пациентка, садясь рядом со мной. Она, вероятно, на несколько лет старше меня, прилично одета, ее каштановые волосы с редкими седыми прядями собраны в аккуратный пучок. — Это Джимми. Шизофреник. Он думает, что он здесь за кражу мусорного ведра своего соседа.

— О. Окей.

— Я Нэнси, — говорит она, протягивая мне руку для рукопожатия. — Депрессия, пограничное расстройство личности и попытка самоубийства... в третий раз. Почему ты здесь?

Круто. Тут все такие?

— Биполярное расстройство и попытка самоубийства. Я Джеймс.

— Становится легче. Как только ты пройдешь стадию отказа покидать свою палату, ты скоро узнаешь всех. Вон там... — она указывает на женщину с плюшевым мишкой. — Это Сьюзи. Она сидит здесь каждый день, но я никогда не видела ее с посетителем. Парень вон там, складывает бумагу, это Гари. У него биполярное расстройство и ОКР (прим. Обсессивно-компульсивное расстройство — психическое расстройство, характеризующееся развитием навязчивых мыслей, воспоминаний, движений и действий, а также разнообразными патологическими страхами (фобиями). Он отличный парень, забавный, но не трогай его вещи, или ты увидишь его не очень веселую сторону. У тебя сегодня посетитель?

— Да. Мой партнер, Теодор.

— Как бурундук?

Я смеюсь, воспоминание о выражении его лица «Я хочу ненавидеть тебя почти так же сильно, как хочу трахнуть», все еще свежо в моей памяти.

— Именно это я и сказал, когда встретил его. Все прошло не очень хорошо.

— Я жду своего мужа.

— Ты замужем?

— Не надо так удивляться. Даже нас, сумасшедших, могут любить.

— Извини, — взволнованно бормочу я, чувствуя себя гигантским членом. — Я не имел в виду…

— Я просто шучу. Честно? Когда я нахожусь на спирали, это меня тоже удивляет. Три раза я была здесь, но он все еще там, и ждет меня.

— Ты не чувствуешь себя... эгоисткой? — по какой-то непонятной мне причине я чувствую себя совершенно непринужденно, разговаривая так откровенно с этой незнакомкой. Это все ее глаза. За ними что-то скрывается, и я могу понять — что.

— Да. Я все еще чувствую это. Но знаешь, я думаю, что люди, особенно такие, как мы, забывают, какой сильной может быть любовь.

— Как ты продолжаешь это делать? Я имею в виду, три раза... я не думаю, что у меня хватит сил, чтобы выбраться из этого снова.

— Надеюсь, что так. У меня на самом деле нет ответа для тебя. Каждый раз я чувствую то же самое. Измученной. Беспомощной. Но каким-то образом, в какой-то момент, эта надежда срабатывает. Это все можно сделать. Надеюсь, ты пройдешь через это, надеюсь, ты будешь достаточно хорош для людей, которые любят тебя, надеюсь, что это последний раз, когда ты так себя чувствуешь.

— А что, если бы надежда не вмешалась? А если бы тебе это удалось?

— Месяц назад это было все, чего я хотела, чтобы все закончилось. Когда я приехала сюда в третий гребаный раз, я решила, что перестану пытаться это делать таблетками, выберусь отсюда и прыгну с моста над автострадой.

Это именно то, о чем я тоже думал.

— Сейчас? Я готова продолжать. Продолжать пытаться. Это все, что я могу сделать.

— А если снова спираль?

Нэнси пожимает плечами.

— Я должна верить, что не пойду на это, и ты тоже.

— Но ты не можешь этого гарантировать.

— Нет, но ты не можешь гарантировать, что не проживешь самый счастливый день в своей жизни и не попадешь под автобус. Мы не можем жить, полагаясь на «а что, если».

— Знаешь, для человека в психушке, в твоих словах много здравого смысла. Ты кажешься такой... такой нормальной.

Нэнси смеется, похлопывая меня по колену. Меня удивляет, что меня не беспокоит контакт, то, что она трогает меня.

— Сомневаюсь, что ты сказал бы то же самое, если бы встретил меня месяц назад. Мы все нормальные, Джеймс. Возможно, немного отличаемся от большинства, но мы все равно люди.

— Ты здесь уже месяц? — я не могу решить, наполняет ли меня страх или облегчение от мысли о том, что я пробуду здесь так долго.

— Ну, чуть меньше. На каком уровне отделения ты находишься?

— На втором.

— Это значит, что они могут держать тебя здесь до двадцати восьми дней. Но, если ты будешь хорошим мальчиком, они могут отпустить тебя пораньше, — говорит она, подмигивая. — Разве никто не обсуждал это с тобой?

— Мой психотерапевт мог бы, но иногда я сам виноват в том, что отключаюсь.

Рассеянно оглядев комнату, я замечаю в дверях Теодора. Я смотрю на него, мое сердце колотится в груди. Он даже красивее, чем в моих воспоминаниях о нем. Его волосы немного длиннее, тонкие окрашенные пряди отросли у корней.

Он осторожно подходит ко мне, засунув руки в карманы джинсов, и на мгновение я забываю, как дышать.

— Я оставлю вас наедине, — говорит Нэнси, напоминая мне, что она вообще существует.

— С-спасибо, — заикаюсь я, не сводя глаз с Теодора. Когда я встаю, мои ноги становятся как желе, и я автоматически дергаю рукава рубашки. Кажется, он так же боится начать разговор, как и я, и несколько долгих секунд мы просто... стоим.

А потом его грудь врезается в мою, его руки обвивают мою спину.

— Прости, — всхлипываю я, вцепившись в его тело, как будто я упаду в обморок, если не сделаю этого.

— Не смей, — шепчет он. — Не смей извиняться за то, что тебе пришлось пережить, — отодвинувшись, он обхватывает мое лицо, поглаживая чистую гладкую кожу большими пальцами. — Я так рад слышать твой голос. Ты хорошо пахнешь. Полагаю, ты не курил с тех пор, как приехал сюда.

До тех пор, пока он не сказал это, мне не хотелось курить. Теперь, мне вдруг не хватает этого вкуса.

— А ты, я так понимаю, ничего с собой не взял?

— Нет, и даже не собираюсь, — он говорит так властно. Я обожаю, когда он пытается вести себя как альфа-самец. Это никогда не срабатывает, но я позволю ему воспользоваться моментом.

— В выдвижном ящике под микроволновкой есть инструменты, — говорю я ему, когда мы устраиваемся на стульях друг напротив друга. — Для освещения. Это как маленькая присоска…

— Ты покажешь мне, когда выберешься отсюда.

Я киваю, пытаясь улыбнуться, но мышцы на моем лице не работают.

— Как идут дела на работе?

— Я не был там, так что не могу сказать точно. Но Макс все предусмотрел. Тебе не стоит об этом беспокоиться.

— Но... тебе не заплатят, — у меня изо рта вырывается вздох. Он не должен терять деньги из-за меня. — Если тебе что-нибудь понадобится, ты можешь воспользоваться моей кредитной картой. Ты ведь это знаешь, да?

— Моя мама помогает мне, и у меня есть гонорар. У меня все хорошо.

— Я рад, что у тебя есть люди, которые тебя поддерживают, — это заставляет меня задуматься. — А моя мама навещала меня, пока я был в больнице?

Выражение лица Теодора меняется, и я уже знаю ответ.

— Хммм, нет. Нет, не навещала.

Понимание причиняет боль, но я не злюсь на нее. Представить себе не могу, как тяжело видеть своего ребенка в таком положении. Я подвел ее.

— Это трудно? — спрашивает Теодор, меняя тему разговора. Ему не нужно признаваться в этом вслух, чтобы я понял, что он не любит мою мать. — Быть здесь?

— У меня были и более приятные каникулы, — поддразниваю я.

Он закатывает глаза.

— И... как ты себя чувствуешь? — его голос тихий, осторожный.

— Ты спрашиваешь, хочу ли я все еще покончить с собой?

— Нет! Что ж…

— Я так не думаю, — это лучшее, что я могу предложить. — Мне предстоит еще долго идти к этому.

— Но ты думаешь, что пребывание здесь — это помогает?

— Надеюсь, что так.

Он выглядит разочарованным, но я не могу лгать ему, чтобы он почувствовал себя лучше. Это то, что привело меня сюда в первую очередь.

— А как насчет тебя? Как ты?

— Напуган.

Я тянусь к нему и беру его за руку. Тепло его кожи, то, как его пальцы идеально ложатся в мои, заставляет все мои проблемы исчезнуть... по крайней мере, в данный момент.

— Почему ты не хотел меня видеть? — спрашивает он тихим, неуверенным голосом.

— Стыд. Гнев…

— Ты злился на меня?

— Я был зол, что ты спас мне жизнь. Я был зол, что ты все еще здесь, что ты не двигаешься с места. Я злился на себя за то, что причинил тебе боль, за то, что не выполнил все должным образом. Я был зол на все.

— Господи, Джеймс, — выдыхает он, закрывая глаза и понимая, что я говорю. — Жаль, что ты не мог рассказать мне все это.

— Я над этим работаю.

— С Питером?

— Да.

— Он тебе нравится? — он выглядит удивленным.

— Время от времени. Он заставляет меня говорить. Я понятия не имею как.

— Я знаю. Ты никому не позволишь быть большим засранцем, чем ты. Он заставляет тебя бороться за доминирование.

Усмехнувшись, я киваю.

— Возможно, ты недалек от истины.

Все остальное время мы говорим о повседневных вещах — Тесс и ее подружке, моем брате и предстоящем отцовстве, о том, что стены в этой комнате выкрашены в рвотно-желтый цвет. Разговор легкий, непринужденный, и он больше ни к чему меня не подталкивает.

В какой-то момент его взгляд останавливается на моем запястье, и я останавливаю его, когда он протягивает руку, чтобы коснуться его.

— Еще нет, — шепчу я, дергая себя за рукав.

Он слабо кивает, сразу же сосредоточившись на моем лице.

— Можно мне прийти завтра? — спрашивает он, когда медсестры звонят в колокольчик оповещая, что время посещений закончено.

Обхватив его сзади за шею, я прижимаюсь лбом к его лбу.

— С удовольствием.

Он так близко, но я не чувствую желания целовать его. Обнимать его, вдыхать его запах, чувствовать тепло его дыхания на своем лице — это все, что мне нужно. Когда он, наконец, отрывается, я чувствую, что еще немного исцелился.

— А Макс? Я знаю, что он отчаянно хочет тебя видеть.

Ровно дыша сквозь сжатые губы, я пытаюсь подавить беспокойство, охватившее мое тело.

— Конечно.

Он твой брат. Ты сможешь это сделать.

— Он... — я кашляю, чтобы прочистить комок нервов, который появился в моем горле. — Он на меня злится?

Теодор выдыхает через нос, сжимая меня немного крепче.

— Никто на тебя не злится, Джеймс. Никто.

Готов поспорить — моя мать. Я не думаю, что она это специально, но беспокойство, с тех пор, сколько себя помню, всегда проявлялось у нее в виде гнева.

Проклятый колокольчик звонит снова и, запечатлев целомудренный поцелуй на губах Теодора, я неохотно отстраняюсь от него.

— Я люблю тебя.

Теодор улыбается, обнимает меня в последний раз и прижимает к груди.

— Спасибо, — произносит он одними губами. — Я тоже тебя люблю. Всегда.

Теодор даже представить себе не может, какой он сегодня мне сделал большой подарок. Он подарил мне надежду, которую я искал. Вернувшись в свою палату, я придумываю, как сказать ему об этом. Песня «Все будет хорошо», которую он выбрал для меня, крутится на репите в моей голове с тех пор, как я впервые ее послушал, и я знаю идеальную песню этой группы, чтобы ответить ему. «На шаг впереди». Итак, вытащив свой iPod, я создаю новый плейлист под названием «Спасибо» и добавляю только эту песню. Я верну его ему завтра.

Когда подходит время ужина, наполненный вновь обретенным чувством решимости, я отказываюсь снова есть в одиночестве в своей палате. Направляясь в общую столовую, я делаю глубокий вдох и отодвигаю стул рядом с Нэнси. Я знаю, что за мной следят и что это будет отмечено как прогресс в моей истории болезни, и это наполняет меня небольшим чувством гордости. Я делаю успехи. Я сделаю больше. Я стану лучше.

Для Теодора.

Для моей семьи.

Для себя.

Глава 13

Тео

Наивно я полагал, что беспокойство, связанное в узел внутри меня, ослабнет, как только я увижу Джеймса. Этого не случилось. Уравновешенного и открытого человека, которого я знал, больше нет. Джеймс, которого я видел вчера, был робким и нервным. Его спина сгорбилась, пальцы дрожали, а глаза были такими... потерянными. Я не знаю, как ему помочь, и чувствую себя чертовски бесполезным.

      После очередной поездки на автобусе я жду Макса возле больницы. Когда я вижу, что он приходит вместе со своей матерью, мой желудок переворачивается от гнева. Значит, она решила, что может, будь она проклята, увидеть его сейчас?

Проглотив разочарование, я решаю, что ради Джеймса должен дать ей возможность реабилитироваться, и слабо улыбаюсь.

— Привет, приятель, — Макс приветствует меня, похлопывая по плечу.

— Привет.

Джулия, мать Джеймса и Макса, не замечает меня, так же, как и я. Нажав кнопку звонка, чтобы нас впустили внутрь, мы проходим в приемную, и Макс записывает нас в книгу посетителей. Здесь так много звонков и запертых дверей. Это похоже на тюрьму, которую пытались замаскировать горшками с пластиковыми цветами и картинами с изображением пейзажей.

— Вы не возражаете, если я сначала зайду один на пару минут? — спрашиваю я, поворачиваясь к Максу.

— Да... — пытается ответить Джулия, но Макс перебивает ее.

— Конечно, — соглашается он, заставляя мою детскую сторону чувствовать себя немного самодовольным, когда я вижу хмурый взгляд на лице его матери.

Джеймс ждет на том же месте, что и вчера, разговаривая с парнем с повязкой на глазу.

— Я этого не делал, — говорит парень, заламывая пальцы перед собой. — Не позволяй им говорить тебе, что это сделал я.

Нервничая, я неловко улыбаюсь и прохожу мимо него к Джеймсу.

— Привет, — говорит Джеймс, вставая, чтобы обнять меня. Его прикосновение мгновенно растапливает мою тревогу. Я скучаю по этому.

Когда мы садимся, он дергает себя за рукава, как вчера. Я стараюсь не смотреть на него, потому что он явно смущен, но я надеюсь, что со временем он поймет, что ему не нужно прятаться. Только не от меня.

— Не надо так нервничать, — говорит он, кладя свою руку поверх моей. — Они не причинят тебе вреда.

Неужели так очевидно, что это место, эти люди, заставляют меня чувствовать себя неуютно? Я ничего не могу с этим поделать. Я не осуждаю их намерено, но они меня немного пугают.

— Прости. Я не хотел.

— Нужно время, чтобы привыкнуть, но это просто люди, которым нездоровится. Вроде меня.

Разница в том, что Джеймс — мой человек, и я чувствую себя с ним легко, через что бы он ни проходил.

— Ты принимал сегодня лекарства?

— Да. Я был хорошим мальчиком, — отвечает он с ехидной ухмылкой, которая успокаивает мое колотящееся сердце.

А вот и ты.

— Оу, у меня хорошие новости. Джей Ди Симмонс снова попал в список бестселлеров «Нью-Йорк Таймс». Номер двенадцать.

— Да?

— Да, — наклонившись вперед, я шепчу ему на ухо: — Я так горжусь тобой.

Когда я отстраняюсь, я ожидаю увидеть волнение на его лице, но его там нет.

— Разве ты не рад этому?

— Так и есть, — он пожимает плечами. — Просто мне кажется, что это было целую вечность назад.

Угу. Да, это так.

— Макс снаружи, — я делаю глубокий вдох. — Как и твоя мама.

— Ох, — бормочет он, его серьезный взгляд скользит по полу.

— Ты не хочешь их видеть?

— Нет, хочу. Я просто немного нервничаю. Наверное, смущен.

— Тебе нечего стыдиться. Они твоя семья. Они любят тебя.

Он выглядит неуверенным, и мое сердце болит за него.

— Тебе лучше пойти и позвать их. Моя мама не любит, когда ее заставляют ждать.

Твоя мама может поцеловать меня в задницу.

— Окей. Вернусь через секунду, — говорю я, держа свои истинные мысли при себе, прежде чем сжать его руку и привести его семью.

Когда я возвращаюсь с мамой и братом, Джеймс стоит, запустив пальцы в волосы, словно пытаясь придать себе более приличный вид. Он похудел, его волосы сильно отросли, но он все также красив. Он все еще мой Джеймс.

Джулия садится прямо на тот стул, который я не могу не считать своим, а Макс обнимает брата и хлопает его по спине.

— Когда тебя выпустят? — спрашивает Джулия, когда Джеймс и Макс садятся.

Когда ему станет лучше, ты, эгоистичная старая корова. Возможно, это был достаточно невинный вопрос, но поскольку она не нравится мне, все, что она делает, выводит меня из себя. Например, мне нужно пододвинуть другой стул, потому что она сидит на моем.

— Сейчас пока нет, — отвечает Джеймс. — Может быть, через пару недель.

— Ты должен был сказать мне, что у тебя проблемы, — говорит она, и я искренне надеюсь, что она собирается доказать, что мое мнение о ней неверно. — Я бы пригласила Джерарда раньше. Может быть, мы бы не потеряли столько денег.

Да... мое мнение не изменилось.

— Дело не только в бизнесе, — робко отвечает Джеймс, его взгляд направлен ей за плечо.

— Ну а что еще тебя беспокоит?

— Ничего. Это... все совсем не так.

— У тебя хороший дом, два хороших дома, шикарная машина, отличная карьера, — продолжает она, полностью игнорируя его. — Ты знаешь мою подругу Мэгги? В прошлом месяце у нее обнаружили рак груди. У нее реальные проблемы, и она делает все, чтобы выжить.

— Прости, — еле слышно шепчет он.

— О чем ты только думал?

— Я... мне очень жаль.

— Просто... отказаться от такой жизни? Когда ты совершенно здоров?

Но он не здоров. Он болен. Сука.

— Мам, — перебивает Макс, и в его голосе слышится упрек. — Ты не помогаешь.

— Он знает, о чем я пытаюсь сказать, — отмахивается она, махнув рукой. — Не так ли, Джеймс? Все время от времени впадают в депрессию, но не каждый решает подвергнуть свою семью такому. Ты ведь понимаешь это, Джеймс?

— Д-да, — говорит Джеймс, соглашаясь с ней, как испуганный ребенок.

— Все иногда немного расстраиваются, — вмешался я. — Но это нельзя назвать депрессией.

Она смотрит на меня так, словно я что-то такое, что она хотела бы раздавить своей туфлей, и ей приходится приложить немало усилий, чтобы не сорваться.

Словно почувствовав напряжение, Макс меняет тему.

— Изабель вчера напроказничала в детском саду. Она спустила в унитаз детский рисунок какого-то мальчика.

Джеймс смеется, и это волшебно.

— Почему же?

— Он назвал ее малышкой.

— Хорошо для Иззи. Это будет ему уроком и научит его не шутить с нашей девочкой.

— И я так подумал. Конечно, я не мог ей этого сказать. Она лишилась своего планшета на два дня.

— Своего планшета? Ей всего три года!

— Это особый, детский, — уточняет Макс. — Она спрашивала о тебе.

— Серьезно? — самая яркая, самая искренняя улыбка озаряет лицо Джеймса.

— Она составила список на свой день рождения. С тебя интерактивная игрушка «Лапа щенячьего патруля».

— Понятия не имею, что это такое.

— О, она тебе расскажет. Она попросила меня обвести ее кружком в каталоге игрушек, чтобы показать тебе.

— Не могу дождаться, когда увижу ее, — говорит Джеймс, и его искренняя улыбка заставляет меня верить ему.

— Как здесь кормят? — спрашиваю я, поддерживая непринужденную беседу... по крайней мере, пока его мать не уйдет.

— Съедобно, — отвечает он с улыбкой. Он все еще дергает себя за рукава, и мне интересно, замечает ли это Макс. Сомневаюсь, что его мама замечает. Она слишком поглощена собой, чтобы обращать внимание на то, что делает ее собственный сын. — Я спрошу, можно ли мне завтра принести тебе суши из того местечка, которое ты любишь.

— Фу. Тебе это нравится? — с содроганием спрашивает Джулия. Возможно, это единственное, в чем мы солидарны.

— С удовольствием, — говорит Джеймс. — Спасибо.

Неловкий разговор и неудобное молчание продолжаются в течение всего времени посещения. Джулия — причина напряженной атмосферы, хотя я уверен, что она слишком тщеславна, чтобы знать это. Я также понимаю, что я одинок в этой мысли. Она их мать, и они любят ее, но это не значит, что я должен это делать.

— Прости, — бормочет Джеймс без всякой необходимости, наверное, уже в двадцатый раз, обнимая маму на прощание одной рукой.

— Просто взбодрись и выбирайся отсюда. Мы обсудим твое положение в бизнесе, когда ты вернешься домой. Возможно, пришло время сделать Джерарда активным партнером.

Она бросает на меня быстрый взгляд, когда отпускает Джеймса, и я заставляю себя улыбнуться, надеясь, что ее неискренность сияет ярче. Я тебя ненавижу.

Когда Макс и Джулия уходят, я задерживаюсь на минуту, чтобы попрощаться.

— Было приятно смотреть, как ты улыбаешься сегодня, — говорю я, сжимая его руку.

— Мне было хорошо.

— Что бы ты ни делал, продолжай. Я не могу дождаться, чтобы лечь с тобой. Обнять тебя... — наклонившись, я прижимаюсь губами к его уху и шепчу: — ...без наблюдающего за нами парня с повязкой на глазу.

Джеймс тихо смеется.

— Я тоже этого хочу.

Улыбаясь, я отпускаю его руку, мои пальцы оплакивают его тепло.

— Увидимся завтра?

— Обязательно.

Я поворачиваюсь, чтобы уйти, и останавливаюсь, когда его рука появляется на моем плече.

— Спасибо, Теодор, — сунув руку в карман, он достает свой iPod и протягивает его мне.

— За что? — я в замешательстве поднимаю бровь.

— За то, что остался.

Я улыбаюсь и опускаю голову набок, прижимаясь щекой к его руке.

— Всегда.

* * *

На следующий день когда я еду на автобусе в город, чтобы забрать суши для Джеймса, мне звонит Макс.

— Привет, — отвечаю я с приподнятым настроением.

Настроение мгновенно падает.

— Только что звонили из больницы. У Джеймса сегодня утром был небольшой срыв. Сегодня он не сможет принимать посетителей.

Мое сердце медленно скользит в желудок.

— Какой срыв? Он в порядке?

— Он расстроился после сеанса терапии, — Макс вздыхает. — Разгромил свою палату.

О, Джеймс. Что ты делаешь?

— Медсестра, с которой я разговаривал, сказала, что это нормально, что мы должны ожидать таких вспышек.

Но это не так. Он еще вчера казалось таким уверенным. Возможно, немного спокойным, но больше похожим на себя.

— Окей. Я могу приехать завтра?

— Даже не знаю. Я позвоню утром и узнаю, как он.

— Хорошо. Спасибо, что дал мне знать.

Моя рука после окончания разговора обреченно падает на колени. Я вне себя, зная, что Джеймс борется, и, опять же, я не с ним. Все, что я могу предложить, — это мои руки, моя любовь, и я сделаю все, чтобы дать ему это прямо сейчас.

Нет смысла продолжать свою поездку, поэтому я выхожу на следующей остановке и жду автобуса, который отвезет меня обратно… в мою квартиру, где я планирую ждать Тесс... и, скорее всего, плакать.

* * *

Три дня, чтобы Джеймс был готов увидеть меня снова, и я провожу эти дни, слушая снова и снова песню, которую он выбрал для меня. Сначала это наполняло меня верой, теперь мне просто грустно. Неужели он перестал верить словам?

Продолжай, Джеймс. Продолжай верить.

После того, как он в последний раз отказался меня видеть, мне нужно было как-то отвлечься, прежде чем я окончательно развалюсь, поэтому вчера я пошел на работу, быстро пожалев, что зря беспокоился. С той секунды, как я ступил на этаж маркетинга, Майк был у меня в заднице, угрожая дисциплинарным взысканием за мое отсутствие. Стейси одернула его после обеда, заявив, что я получил разрешение на неоплачиваемый отпуск. Я думаю, что она могла это выдумать, но я все равно был благодарен ей.

Я ожидал, что Стейси будет расспрашивать меня о Джеймсе, но, к ее чести, она этого не сделала. Эд, с другой стороны, при каждом удобном случае подталкивал меня посплетничать, поэтому я избегал его, делая вид, что занят, даже когда в действительности ничем не занимался.

Вернувшись домой, я наконец-то начал читать рукописи, которые спас из «кучи на выброс», чтобы отвлечься от дурных мыслей. Это сработало на некоторое время, и я отложил одну, которая меня заинтересовала, в надежде, что смогу убедить коллег взглянуть на нее еще раз. Она состояла только из первых трех глав, но я хочу больше, поэтому должно быть что-то еще, в чем стоило разобраться.

Сегодня утром я снова был на работе. Как бы я ни ненавидел вчерашний день, это было неизбежное зло. Любопытство, связанное с отсутствием Джеймса, не утихнет, пока все не вернется в нормальное русло, каким бы нормальным оно ни было.

Сейчас я в больнице, с суши в руке, жду начала посещения. Макс решил, что будет лучше, если я приду один, чтобы Джеймс не чувствовал себя подавленным, и я ценю это, зная, что он хочет видеть его так же сильно, как и я.

Когда меня впускают внутрь вместе с другими посетителями, я нахожу Джеймса, сидящего сегодня в другом месте, у окна, выходящего в сад. Подойдя к нему, я приподнимаю бровь и протягиваю ему бумажный пакет.

— Так что же случилось? — спрашиваю я, изображая недовольство.

— Прос…

— Я не просил тебя извиняться. Я спросил, что случилось.

— Ты такой милый, когда злишься. Ты знаешь это? — он улыбается, но я не отвечаю ему, как бы мне этого ни хотелось.

— Что случилось?

— Питер задал мне несколько трудных вопросов. Ответы заставили меня почувствовать себя эгоистом, что в свою очередь разозлило... а потом и пристыдило. Я все испортил. Они увеличили мне дозу лекарств на днях. Питер сказал, что, возможно, это поспособствовало, но... это не оправдание.

— Я не об этом. Я чуть не потратил целое состояние на сырую рыбу, которая бы сразу отправилась в мусорное ведро.

Он снова улыбается, и я рад, что он слышит юмор в моем голосе.

— Больше никаких вспышек, слышишь? Я скучал по тебе.

— Есть, сэр, — он отдает мне честь.

— Последние пару дней я был на работе, — я рассказываю ему обо всем. Он иногда смеется, пока я разглагольствую о дебиле Майке, поэтому я продолжаю свой рассказ, чтобы видеть улыбку на его лице как можно дольше. — Ты не думал о том, когда вернешься? Что ты скажешь людям?

Надеюсь, я не давлю на него, но эта тема наверняка приходила ему в голову.

— Это не их дело, — говорит он твердым и властным голосом. Мне этого не хватало. — Но моя мать ошибается, если думает, что я позволю Джерарду взять на себя управление. У нее нет полномочий принимать такие решения.

Но ты ей это скажешь? Я надеюсь, что он это сделает.

— Я знаю, где все пошло не так, и я знаю, как это исправить. Мой отец доверял мне не просто так. Я поговорю с ней об этом, когда выйду отсюда.

      — Да? — не хочу показаться слишком удивленным.

      — Последние несколько дней мы с Питером обсуждали мои отношения с матерью. Он дал мне понять, что я не проявляю неуважения к ней, не соглашаясь, иногда ставя себя на первое место.

      Я не знаю, что сказать, чтобы это не звучало как «я же тебе говорил, придурок», поэтому я молчу.

— Я догадываюсь, что ты с ним согласен. Это написано у тебя на лице.

— Ты моя забота, а не твоя мать.

Джеймс нервно пожимает плечами.

— Она единственный человек, которому у меня никогда не хватало смелости противостоять. Не знаю, почему это так, и изменится ли это, но я должен попытаться. Когда я выберусь отсюда, все должно измениться.

На моем лице появляется гордая улыбка.

— Приятно слышать, что ты так говоришь. Уверенно.

— Я стараюсь, — он просовывает руку в бумажный пакет и достает контейнер с суши. — Выглядит аппетитно, — взяв одноразовые палочки, он берет кусочек рыбы и бросает его в рот.

— Я никогда не мог понять этого.

— Палочки для еды?

Я киваю.

— Вот, — говорит он, беря меня за руку. — Держи ее, как карандаш, — он направляет мои пальцы в нужное положение. — Вторую возьми вот так и двигай ею вверх-вниз большим и указательным пальцами.

В течение нескольких секунд я упражняюсь в этом движении, затем опускаю их в контейнер, взяв кусочек. Мой рот приоткрывается, как будто это каким-то образом поможет удержать ролл на месте, и я доволен собой за то, что мне удалось успешно вытащить еду из контейнера.

А потом кусочек падает на пол.

— Черт, — бормочу я, поднимая его пальцами и бросая в бумажный пакет. Жар приливает к моим щекам, зная, что в этом месте кто-то, где-то всегда наблюдает за нами. — Я все-таки предпочитаю ножи и вилки.

До конца моего визита мы говорим обо всем на свете — о чем-то серьезном, о чем-то легкомысленном, о какой-то случайной ерунде. Когда настала пора уходить, я чувствовал себя более оптимистично, чем когда-либо, что он вернется ко мне, и поэтому, когда я прощаюсь, я говорю ему, чтобы он продолжал двигаться вперед, или я разорву его любимые галстуки.

* * *

Неделю спустя…

Мы с Джеймсом стоим бок о бок в Хитон-парке, готовясь к спринту. Его отпустили на день из больницы, предположительно, чтобы помочь ему приспособиться к внешнему миру. Вчера мы вместе с Питером разработали план, как провести наши четыре часа вместе сегодня. Итак... мы бежим.

— Не вздумай снова устраивать суицид, когда проиграешь, хорошо? — я дразню его. Я говорю это не для того, чтобы опошлить то, через что он прошел. Я говорю это, потому что не хочу, чтобы это было маленьким грязным секретом. Я не хочу, чтобы ему было стыдно. Это должно быть открыто, обсуждено, хотя бы между нами. Он должен знать, что я не сержусь и не обижаюсь, что это нормально, что он не должен прятаться от меня.

Я говорю это, потому что мы все те же. Ничего не изменилось. Мы все те же люди, какими были раньше, и я не собираюсь относиться к нему по-другому.

— Я ценю, что ты можешь говорить мне такие вещи, — говорит он серьезно. — С тобой я чувствую себя нормальным.

— Ты нормальный, — я нежно поглаживаю его по щеке, прежде чем пуститься бежать. — Но ты еще и неудачник! — кричу я через плечо.

Через несколько секунд он уже у меня на хвосте, но я набираю скорость, решив прийти первым. Он давно не бегал, но и я тоже, а учитывая, что мои ноги на пару дюймов короче его, мне приходится прикладывать усилия, пока мышцы не начинают ныть. Когда мои легкие начинают гореть, я мысленно проклинаю себя за то, что расслабился за последние месяцы. Я удивляюсь, насколько непригодным я стал за такое короткое время.

Когда он вернется домой, мы должны делать это каждый день.

— Давай, бездельник! — кричит Джеймс, обгоняя меня.

Засранец. Он даже не выглядит запыхавшимся, в то время как я покрываюсь гребаным потом, слишком измученный, чтобы дышать, не говоря уже о том, чтобы ответить ему. Я не могу позволить ему победить, даже если почувствую, что это убьет меня, поэтому я собираю все силы, которыми обладает мое тело, и устремляюсь вперед, пока не оказываюсь рядом с ним и не выставляю ногу перед ним.

То, как он падает на траву, вызывает смех. Он перекатывается на бок, драматично сжимая колено, и я не могу перестать смеяться.

— Жулик!

— Не вини других в своих неудачах. Разве не этому тебя учат на терапии?

Вскакивая на ноги, Джеймс смеется.

— Думаю, мне больше нравилось, когда ты меня ненавидел. Ты был гораздо менее раздражающим.

— Я тебя раздражаю? — я ухмыляюсь ему.

Положив ладонь мне на щеку, он смотрит прямо в глаза.

— Можно подумать, ты не понимаешь.

— Я рад, что теперь ты знаешь, каково это, — я чмокаю его в губы, потом поворачиваюсь на пятках и бегу. — Давай, не тормози! У нас не так много времени!

Мы бежим чуть больше часа, все время сохраняя конкуренцию. Я выиграл. Разве я жульничал? Безусловно. Но я все равно победил. Не моя вина, что он не проявил инициативу и не подставил мне подножку первым. Мы возвращаемся в мою квартиру, потому что она ближе, отдельно принимаем душ и переодеваемся. Джеймс еще не готов к интимным отношениям со мной, и я знаю, что это потому, что он параноик по поводу своих шрамов. Честно говоря, я тоже не готов. В следующий раз, когда я буду с Джеймсом, я хочу провести всю ночь, обнимая его, любя его.

До его возвращения в больницу осталось два часа, и мы идем ужинать. Ничего особенного, просто пицца и разговор без глаз, сверлящих затылок. Это хорошо. Нормально. Я не хочу, чтобы это заканчивалось, но, конечно, это должно закончиться.

Прощание в больнице кажется еще тяжелее, чем обычно, но я должен помнить о том, что то, что мы разделили сегодня, скоро будет каждый день. Питер ждет Джеймса, когда мы подходим к стойке регистрации, без сомнения, чтобы обсудить день Джеймса и то, как он чувствует себя в «реальном» мире. Я могу только надеяться, что он чувствует такое же возбуждение, как и я, и что это сделает его на один шаг ближе к возвращению домой навсегда.

— Увидимся завтра, — говорю я, медленно отпуская его руку и поглаживая пальцы, пока они не исчезают.

— Люблю тебя, — беззвучно шепчет он, прежде чем повернуться спиной и последовать за Питером по коридору.

Я тоже тебя люблю.

* * *

Неделю спустя…

Джеймс сегодня возвращается домой, наконец-то, и я отправляюсь за ним на его Мерседесе, потому что моя машина в сервисе. Я никогда раньше не ездил на такой шикарной машине и теперь веду ее, как восьмидесятилетний старик, в ужасе, что могу повредить ее. Моя страховка покроет только ущерб третьим лицам, и я предполагаю, что, если мне пришлось экономить почти месяц, чтобы починить мою консервную банку, то мне придется продать свою душу, чтобы отремонтировать этот автомобиль.

Приехав к больнице, я вижу, что Джеймс ждет снаружи вместе со своим психотерапевтом, и когда я подъезжаю на его машине, его глаза удивленно расширяются.

— Не терпится уехать, да? — кричу я, опустив пассажирское стекло.

— Нет, — вмешивается Питер. — Это нам не терпится избавиться от него.

Джеймс бросает сумку на заднее сиденье, садится рядом со мной и, протянув руку, сжимает мое колено. Мой взгляд задерживается на его руке, и все, о чем я могу думать, это как он касается меня ею, кожа к коже. Я не могу дождаться, чтобы почувствовать его снова, не сексуально, просто близко.

— На этой неделе тебе нужно будет обратиться к врачу, чтобы выписать повторные рецепты, — говорит Питер, держась за крышу машины и наклоняясь к окну, передавая Джеймсу белый бумажный пакет с лекарствами. — У них будет письмо от доктора Колдера, так что они будут ждать тебя, — его брови шевелятся, как бы говоря Джеймсу, чтобы тот даже не думал игнорировать его указания.

— Твоя амбулаторная карта с назначениями тоже тут, — продолжает он. — И мой номер, если тебе что-нибудь понадобится, что-нибудь, о чем ты раньше молчал.

— Понял, — соглашается Джеймс. — Спасибо.

— Не нужно меня благодарить. Это моя работа, — Питер подмигивает. — А теперь давай, убирайся отсюда к чертовой матери.

И вот он свободен. Он возвращается домой. Я не настолько глуп, чтобы думать, что ему лучше. На самом деле, по словам Питера, ему никогда не станет лучше... но он может справляться со своей болезнью. Он может наслаждаться жизнью. Он может быть счастлив. А если он соскользнет? Я буду рядом и поддержу его.

Большую часть пути до своей квартиры Джеймс смотрит в окно с задумчивым выражением лица. Должно быть, странно возвращаться к нормальной жизни после того, как тебя чуть больше месяца держали, в каком-то смысле, как в заложниках. Я не могу притворяться, что понимаю его состояние, поэтому молчу, позволяя Джеймсу решать, когда начать разговор.

Он со мной. Это все, что имеет значение.

Когда мы подходим к его входной двери, я останавливаюсь, поворачивая ключ в замке.

— Только не сходи с ума. Я быстро приведу ее в порядок.

Джеймс поднимает бровь, не обращая внимания на то, что ему предстоит увидеть. Он держит свои дома в чистоте и порядке, как выставочные залы, и поэтому, когда он входит внутрь и его глаза встречаются с одеждой на полу, высокую гору грязной посуды в раковине, и крошками, разбросанными по всему ковру в гостиной, его рот приоткрывается.

— Я собирался сделать это сегодня утром, но Майк не отпустил меня, — говорю я, бегая по гостиной и собирая разбросанную одежду. На самом деле Майк не нуждался во мне. Он мог бы попросить любого, у кого есть мозговые клетки и два пальца, разослать письма с отказом литературным агентам. Как обычно, он был тупым ослом, зная, что я не могу позволить подвергнуть себя дисциплинарному взысканию после моего недавнего отсутствия. Мудак.

Сложив одежду в стопку у стиральной машины, я открываю кран с горячей водой, готовый три дня чистить кастрюли.

Подкрадываясь сзади, Джеймс протягивает руку и закрывает кран.

— Оставь. Беспорядок останется здесь и после.

Я с сомнением приподнимаю бровь, мой пульс учащается.

— После чего?

— После того, как я побуду с тобой немного.

Мое сердце тает в груди, когда я беру его протянутую руку. Он ведет меня в спальню и одетым заползает на кровать. Я присоединяюсь к нему, ложась на бок так, чтобы мы могли смотреть друг на друга, и кладу руку ему на талию.

— Ты здесь, — шепчу я вслух свои мысли, рисуя круги на его спине. — Я так долго ждал этого момента. Эта кровать слишком большая для одного человека.

— Ты оставался здесь все это время?

— Это лучше, чем быть дома с любимыми лесбиянками. Серьезно, я думал, что одна женщина, ворчащая на меня из-за сиденья унитаза, была достаточно плоха.

— Похоже, у них с Люси все серьезно.

— Она все время там, так что я думаю, да. А Тесс, я не знаю, совсем другая. В последнее время она больше улыбается, чем закатывает глаза.

— Обалдеть. Не могу дождаться, чтобы увидеть это.

— Здесь я чувствовал себя ближе к тебе, — объясняю я. — Но теперь, когда ты дома, я уйду, как только ты будешь готов.

— А что, если я не хочу быть готовым?

Что?

— Что, если я не хочу, чтобы ты уходил?

— Ты имеешь в виду... никогда?

— Да.

Тпру.

— Ты просишь меня переехать к тебе?

— Да.

— Но я устраиваю беспорядок.

— Тогда ты сам все и будешь убирать, — говорит он, лукаво подмигивая.

— Я неорганизован. Я ем дешевую еду. Я танцую голышом под Тейлор Свифт, когда выхожу из душа.

— Мне нравится Тейлор Свифт, — Джеймс смеется. — И мне также нравится видеть тебя голым.

Крошечные пузырьки, наполненные смесью нервов и возбуждения, набухают и лопаются в моем животе.

— Я не могу тебе много платить.

— Мне не нужны твои деньги, Теодор.

— Ну, я не могу жить тут просто так. Я не подписывался на сладкого папочку. Это партнерство, и я хочу оплачивать свое проживание.

— Ты говоришь так, будто это деловая сделка. Где ты хочешь, чтобы я расписался?

Дергая ногой, я пинаю его в голень.

— Перестань быть придурком. Я серьезно.

— Ты серьезно хочешь переехать ко мне? — в его карих глазах светится надежда. Это заразительно, и как бы мне ни хотелось сохранить невозмутимое лицо, моя улыбка выдает меня. — Мне нужно поговорить с Тесс. Посмотрим, сможет ли она справиться с арендой самостоятельно.

— Теодор, это значит «да»?

— Да, — выдыхаю я, энтузиазм кипит в моей груди. — Это «да»!

Губы Джеймса врезаются в мои, на мгновение лишая меня дыхания. О мой Бог... ощущение его тела, вкус...

— Господи, как я скучал по тебе, — говорю я ему в рот, сжимая его затылок, прижимая к себе.

Наши языки танцуют, наши губы сливаются в медленном, чувственном поцелуе. Вот где я должен быть, с Джеймсом, всегда.

Двигая бедрами, я поправляю свое тело, пытаясь ослабить джинсовую ткань, туго натянутую на моем твердом члене. Я так сильно хочу его. Мне необходимо почувствовать его кожу на своей. Мои пальцы спускаются к низу его футболки, и я начинаю поднимать ее, касаясь костяшками дорожки волос на его животе.

— Подожди, — останавливает он, хватая меня за запястье. Его хватка слабая из-за поврежденного нерва, но я немедленно отстраняюсь, беспокойство наполняет мои вены, когда я вижу выражение страха на его лице. Опустив футболку обратно, он дергает себя за рукав, невольно открывая причину своего беспокойства.

Я еще не видел его шрамов. Я не просил его показывать мне, но…

— Пора, Джеймс, — говорю я, вставая на колени и опрокидывая его на спину. Подняв ногу, я оседлал его бедра и взялся за край его футболки.

Медленно, я тяну белую ткань вверх. Неоправданный стыд, исходящий от Джеймса, осязаем, когда я снимаю с него футболку, и это разбивает мое сердце. Я не смотрю на его запястья сразу, чувствуя такой же ужас, как и он, от моей реакции. Сначала я закидываю его футболку за спину и целую в губы, задерживаясь там на мгновение, прежде чем переместиться на его грудь.

Его старые шрамы мне знакомы. Они больше не наполняют меня печалью. Они —часть его, и он прекрасен, мои ладони поглаживают гладкую кожу, обтягивающую его увядшие мышцы, его шрамы, но после поцелуя каждого из них, я понимаю, что пришло время увидеть и принять новые.

— Тебе никогда не нужно прятаться от меня, Джеймс, — говорю я, не сводя с него глаз и проводя пальцами по его разрисованной руке.

Он с любопытством смотрит на меня сквозь полуприкрытые веки, пока я провожу пальцем по рельефным линиям.

— Я сейчас посмотрю, хорошо?

Он кивает один раз, так слабо, почти незаметно.

Осознавая каждый глубокий вдох, я позволяю своему взгляду скользнуть вниз по его руке, по нежным цветкам вишни, нанесенным на его кожу, и к его запястью.

Ох, Джеймс…

Я следую пальцами по шрамам, которые рассекают сиреневый пион, а затем опускаю голову и прижимаюсь к ним губами. Я делаю то же самое с его другой рукой, шрамы там более заметны без татуировок, а затем ложусь щекой ему на грудь.

— Они заставляют тебя злиться на меня? — шепчет Джеймс с дрожью в голосе. — Ты можешь быть честен со мной.

— Нет, — выдыхаю я. — Я им очень благодарен.

— Благодарен?

— Спасибо, что я могу видеть их, видеть тебя, вот таким. Живым.

Закрыв глаза, я снова целую их, прежде чем прижаться грудью к его груди и потереться носом о его шею. Шрам на его горле от трахеостомии небольшой, но красный и сморщенный, и я тоже целую его, прежде чем прошептать: — Я люблю тебя, Джеймс. Внутри и снаружи. Прости, что не дал тебе понять этого раньше.

— Дело не в моих чувствах к тебе, — шепчет он, накручивая прядь моих волос на палец. — Ты ведь это знаешь, да? Ты не подвел меня, Теодор. Ты ничего не мог сделать.

Я хочу в это верить.

— Иногда мне хочется, чтобы мы встретились в другой период моей жизни. Разговор с Питером заставил меня понять, что это копилось с момента смерти моего отца. Это был мой спусковой крючок. Я ускользал задолго до того, как встретил тебя. Ты узнал меня в худшую часть моей жизни, и я хотел бы изменить это.

— Я не могу согласиться, — говорю я, и мои слова источают убежденность. Я поднимаю голову, глядя на него. — Я влюбился в тебя в самый худший из твоих моментов. Но для меня это были одни из лучших моментов в моей жизни с тобой, как ты говоришь, худших. Так что я даже не могу себе представить, насколько особенной будет жизнь, когда я получу лучшее, что у тебя есть.

Джеймс улыбается, обхватив мое лицо руками.

— Как ты это делаешь? — спрашивает он с завораживающим блеском удивления в глазах. — Видишь во всем позитив?

— Ну, это легче, когда ты не псих.

Смеясь, Джеймс шлепает меня по заднице, достаточно сильно, что это было чувствительно даже сквозь джинсы.

— У нас все будет хорошо, Джеймс. С тобой все будет хорошо.

Он слегка улыбается, но как-то смущенно, как будто он все еще не знает, как в это поверить.

— Мы поступим вот как, шаг за шагом, один вдох, одно мгновение... — касаясь своим носом его, шепчу я, затем целую в губы. — Поцелуй за поцелуем…

— Звучит как план.

— У меня много планов. Сейчас, я собираюсь поцеловать твою шею... — шепчу я ему прямо в ухо, — потом я планирую проложить поцелуями дорожку вниз по твоей груди, — я просовываю руку между нашими телами, расстегивая пуговицу на его штанах.

— Ах да? И что потом? — спрашивает он, приподнимая бедра, пока я дергаю его за пояс, стягивая штаны и боксеры вниз по ногам. Он сбрасывает их со своих лодыжек, а я срываю с себя футболку.

— Потом... — продолжаю я, целуя и покусывая его тело. — Я планирую сделать это... — нависая своим ртом над его плотью, я провожу языком по его набухшей головке.

— Господи, Теодор, — стонет он, слова приглушаются от того, что он закусывает нижнюю губу.

Опустив голову, я беру член в рот, засасывая глубоко, пока он не касается моего горла. Несколько секунд я держу его там, кончиком языка обводя толстую вену, идущую вдоль центра его твердого ствола.

— Ммм… — стону я, зная, что вибрация моих губ сведет его с ума, пока я медленно двигаюсь вверх и вниз.

Отпустив его член, я слабо дую, и это ощущение заставляет Джеймса стонать, сжимая простыни рядом с ним.

— Тебе нравится, да? — спрашиваю я, гордо улыбаясь, полностью осознавая, каким будет ответ.

Переместившись немного ниже, я раздвигаю его ноги еще шире, мои руки на внутренней стороне его бедер, и я провожу языком вниз по шву его яичек, останавливаясь, когда достигаю его тугой дырочки. Облизнув губы, я целую сморщенный край, прежде чем просунуть кончик языка чуть внутрь.

— Ох черт, — выдыхает он, хватая меня за волосы. Затем он отдергивает мою голову, оставляя меня задыхающимся и растерянным. — Это тебя сегодня трахнут, Теодор, — его голос тверд, требователен, и каждый нерв в моем теле трепещет от возбуждения.

Не прошло и секунды, как я прижат спиной к кровати, и мои джинсы наполовину сползли с ног. Я едва успеваю сделать вдох, как его горячий рот накрывает мою плоть. Он не нежен, не тянет время. Он резкий, напористый и полностью контролирует ситуацию.

— По… подожди, — мой тон слабый, но умоляющий. Прошло столько времени, а он слишком хорош, и, если он не притормозит, момент, которого я ждал неделями, закончится в считанные секунды.

Джеймс поднимает глаза, его губы изгибаются в озорной усмешке... затем он возвращается за добавкой.

— О Боже, — всхлипываю я, бедра сами собой дергаются, толкая мой пульсирующий член глубже в его рот.

Джеймс как будто чувствует, когда я собираюсь войти в точку невозврата, он отпускает меня и раздвигает мои ягодицы. Он сосет, облизывает и целует мою дырочку, трахая меня пальцами. Потом он снова накрывает ртом мой член и начинает все сначала.

— П-пожалуйста, Джеймс, — настаиваю я. — Я больше не могу сдерживаться, — я корчусь и задыхаюсь под его натиском, мои яйца тяжелые, жаждущие освобождения.

Предлагая мне минуту передышки, пока я вспоминаю, как дышать, Джеймс ползет на коленях и устраивается между моих ног.

Потянувшись, я нащупываю в ящике прикроватной тумбочки презерватив и бутылочку смазки. Джеймс забирает их у меня, вертя презерватив между пальцами, и наклоняется к моему уху.

— Дай мне почувствовать тебя как следует, — шепчет он. — Я не был ни с кем, кроме тебя с тех пор, как проверялся в последний раз.

И я тоже.

— Я хочу чувствовать тебя, чтобы между нами ничего не было, только я и ты.

— Да, — выдыхаю я, забирая презерватив из его пальцев и бросая его на край кровати.

Наши взгляды встречаются. Опустившись на пятки, Джеймс капает немного смазки на пальцы, прежде чем обернуть их вокруг своего члена и массировать его вверх и вниз. Он наносит смазку вокруг моего входа, двигая пальцами внутри и снаружи еще пару раз, прежде чем приставить головку и толкнуться внутрь, падая вперед на мою грудь.

Одной рукой он обнимает меня за шею, а другой сжимает бедро.

— Я люблю тебя, Теодор, — шепчет мне в ухо Джеймс, медленно входя в меня.

Давление очень сильное, и я кладу ладонь ему на шею, не сводя с него глаз.

— Джеймс... — я выдыхаю его имя, ощущение его внутри себя, растягивающего, наполняющего меня, почти невыносимо. Прилив эмоций переполняет меня, слезы щиплют глаза, когда он мягко, неторопливо входит и выходит из моего тела.

Словно почувствовав напряженность, значимость этого момента, он целует меня в губы, его язык нежно щекочет мой.

— Это потрясающее ощущение, чувствовать так тебя.

Мои бедра двигаются в одном ритме с его, член трется о его живот. Я хватаю его за спину, впиваясь пальцами в лопатки.

— Ох, да... так. Я так хорошо чувствую тебя, — я задыхаюсь, его темп неуклонно растет.

Мы связаны душой и телом, между нами нет никаких преград, и это прекрасно. Он идеальный.

— Я так люблю тебя, Джеймс.

Он снова целует меня, мягко и нежно, и когда он отстраняется, выпрямляя спину и хватая меня за другое бедро, я понимаю, что он собирается переключить передачу.

— Возьми свой член, Теодор. Я хочу смотреть на тебя, пока буду вышибать из тебя дух.

Сглотнув, мое сердце учащенно забилось в предвкушении, я тянусь к своему члену, обхватив пальцами у его основания.

— Готов? — спрашивает он с лукавой искоркой в темных глазах.

Слишком запыхавшись, чтобы говорить, я киваю... но он врезается в меня с такой силой, что моя голова ударяется о спинку кровати, прежде чем я успеваю что-то сказать.

— Черт, — шиплю я, двигая рукой по члену.

Его глубокие толчки сильные и резкие, от напряжения его грудь покрыта блестящими каплями пота. В животе нарастает давление, и покалывание пробегает по позвоночнику, когда он снова и снова попадает в точку, о существовании которой я даже не подозревал.

— Я сейчас… я кон…. чеееерт… — все мое тело содрогается, мышцы ног сжимаются, когда струи сливочной, горячей спермы выплескиваются из моей плоти, покрывая живот Джеймса.

— Господи, как же хорошо, — бормочет он сквозь стиснутые зубы, жар ползет по ключицам, когда он входит в последний раз и его член пульсирует внутри меня.

— Господи, да.

Я даю ему мгновение спуститься с высоты, чтобы его тело перестало дрожать, а затем притягиваю его к себе на грудь.

— Я скучал по тебе.

— Я не знаю, куда нам идти дальше.

Поглаживая его раскрасневшуюся щеку, я улыбаюсь. Простое действие, но наполненное такой любовью, такой надеждой… столькими обещаниями.

— Вперед, — шепчу я, пробегая пальцами по его влажным волосам.

— Один вдох… — я снова целую его в губы. — Один поцелуй... за раз.

Идти вперед будет нелегко, особенно для Джеймса. Ему предстоит многое пережить, встретиться лицом к лицу с демонами и исцелиться, но пока он это делает, я буду здесь. Рядом с ним. Всегда.

— Все будет хорошо.

Слегка кивнув, он целует меня в щеку.

— Со мной все будет в порядке.

Эпилог

Джеймс

Год спустя…

      — Войдите, — рявкаю я тому, кто только что постучал в дверь моего кабинета. Я использую свой обеденный перерыв, чтобы отшлифовать свой последний роман, историю, основанную на моем жизненном опыте человека с психическим заболеванием. Это была идея Питера. Сначала я рассмеялся ему в лицо, а потом начал писать это исключительно для того, чтобы доказать, что он ошибается. Но, к моей огромной досаде, он был прав.

Персонажи вымышленные, и только мы с Теодором могли бы увидеть, сколько правды есть в их истории, но я не пишу признание миру. Я делаю это, потому что для меня это терапевтическое действо. Написание этой книги было процессом, изменившим мою жизнь, позволив мыслям и чувствам, которые я подавлял в течение стольких лет, пролиться на страницы без страха, стыда или осуждения... потому что это «выдумка».

Так что, да, Питер был прав, и он получил, отвратительное для меня, удовольствие от того, что эти слова слетели с моих губ. Когда он не злит меня, мы с Питером отлично ладим. Много лет назад я оставил надежду когда-нибудь стать «нормальным», но работа с Питером заставила меня понять, что мне не нужно быть «нормальным», чтобы быть счастливым. Что с того, что мой мозг устроен неправильно? Это не помешало мне стать успешным. Это не помешало мне строить отношения, любить людей, позволять им любить меня. И если мой предохранитель сработает, у меня есть вера в людей вокруг меня, которые помогут мне.

Как Питер, должно быть, говорил тысячу раз, сломанные мелки все еще могут рисовать.

Я научился говорить, распознавать свои триггеры, просить о помощи, когда она мне нужна. Я также рассказал нескольким приближенным коллегам о своей болезни, создал систему поддержки на случай, если ситуация снова пойдет по спирали. Это не делает меня слабым. Это придает мне решимости. Я знаю, каково это — гулять по берегу, и не хочу снова тонуть в темных водах. Мне слишком за многое нужно бороться, ради чего стоит жить.

Оторвав ненадолго взгляд от рукописи, над которой работаю, я вижу Майка, шагающего к моему столу.

— Чем могу помочь? — спрашиваю я, рассерженный его вмешательством.

— Я составил контракт для Патриции Деннис.

— Она писатель гей-фантастики.

— Я знаю, но…

— Тогда представь его Теодору.

Пыхтя, Майк захлопывает папку. Три месяца назад мы открыли новый отдел, посвященный гей-фантастике и ЛГБТ-романам. Теодор руководит отделом не потому, что мы живем вместе, а потому, что он, черт возьми, это заслужил. Концепция отдела была его идеей, он составлял планы, занимался финансами и взял Стейси на борт, чтобы помочь ему собрать все это воедино.

      Я не знаю, как это влияет на Майка, и он знает, что лучше не выражать свое неодобрение мне в лицо, но совершенно очевидно, что его чертовски бесит, что Теодор находится на равном игровом поле.

      Я вернулся на работу через месяц после выписки из больницы в прошлом году и впервые за многие годы боролся за бизнес. При поддержке Теодора и под руководством моего финансового консультанта мы закрыли три отдела и начали заключать договоры с фрилансерами. Это был трудный этап, тогда, в то время, я был достаточно слаб, чтобы справиться, но я прошел через это, бизнес прошел через это, и теперь мы почти вернулись к тому, где мы были, когда умер мой отец.

      Это, в частности, заслуга энтузиазма Теодора, тяжелой работы и решимости сделать нашу экспансию в ЛГБТ-литературу успешной. Он все еще пишет и собирается выпустить свою первую книгу, но его основное внимание сосредоточено на «Холден-Хаус». На профессиональном уровне у меня нет ничего, кроме похвалы и безмерного уважения к Теодору. Лично — я люблю его всем сердцем. Он спас мне жизнь. Он продолжает сохранять ее каждый божий день. Он — моя надежда, моя сила, мой смысл жить дальше. Он самый лучший друг, о котором я всегда мечтал.

Он для меня все.

— Я просто подумал... — отвечает Майк. — Твой кабинет ближе.

— Я генеральный директор, Майк, а не твой мальчик на побегушках. Что-нибудь еще?

— Нет, — говорит он, опустив голову, и поворачивается.

— И еще… Майк?

— Да?

— Когда будешь возвращаться, черный — два сахара, — я даже не хочу его пить, но этот самоуверенный ублюдок выводит меня из себя.

— Без проблем, — соглашается он тоном, пронизанным обильным количеством трахни меня. Это заставляет меня улыбаться.

Оставшись один, я звоню Максу, чтобы еще раз уточнить, когда у Изабель заканчивается школа. Мы с Теодором забираем ее и везем домой на ужин. Это стало обычной пятничной традицией с тех пор, как Лора, жена Макса, два месяца назад начала посещать вечерние курсы флористики в местном колледже. Два месяца, а я до сих пор не могу вспомнить, когда у нее заканчивается учеба.

В наши с Теодором дни у нас много своих традиций. Каждый вечер, в пятницу, после работы, мы вместе бегаем — иногда вокруг квартала, иногда в парке. Это всегда заканчивается соревнованием, и я всегда выигрываю. Мои ноги длиннее, но я говорю Теодору, что это просто потому, что я лучше его.

Воскресенья мы проводим в Рочдейле с матерью Теодора, и раз в месяц мы приглашаем ее на обед. Потребовалось некоторое время, чтобы убедить ее, что это нормально — время от времени брать выходной на кухне, но она отказывается идти в какое-либо крутое место, кроме паба. Она великая женщина, к которой я испытываю только уважение и восхищение, и осмелюсь сказать, что, возможно, я ей тоже нравлюсь — особенно с тех пор, как бросил курить.

В субботу мы навещаем моего дедушку в доме престарелых. Он не знает, кто мы такие, и часто называет Теодора «медбрат-педик», который прячет виски, которое ему даже не принадлежит. Не важно, что он не помнит, кто я, он мой родной человек, а сейчас я как никогда понимаю, насколько важна семья.

Мы с Максом так сблизились за последние двенадцать месяцев, и это потому, что теперь я готов позволить этому случиться. Всю свою жизнь я держал людей на расстоянии вытянутой руки, глупо полагая, что защищаю и их, и себя. Шрамы на моих запястьях все еще бугрящиеся, но уже понемногу уменьшающиеся, являются ежедневным напоминанием о том, что мои методы были не слишком хороши, поэтому я решил принять то, что я открылся, позволив себе любить, быть любимым, в надежде, что это облегчит тяжесть боли, которая душила меня с самого детства.

Так и было.

Темнота все еще нависает над моей головой, угрожая обрушиться на меня дождем. Иногда это случается, но теперь у меня есть люди, которые помогут мне обсохнуть, прежде чем это просочится до мозга костей. Я бы хотел, чтобы одним из этих людей была моя мать, но мы не часто общаемся с ней в последнее время. Она не очень хорошо восприняла, когда я противостоял ей из-за бизнеса, когда повторил тот факт, что мой отец оставил свою долю мне и только мне. Она разочарована во мне и, осмелюсь сказать, немного стыдится. У нас цивилизованные отношения, но никак не отношения, которые должны быть между родными людьми, и я не против.

У меня все хорошо, как и обещал Теодор, как и говорилось в той самой песне.

Тео

— Ты купил фарш? — спрашиваю я Джеймса, когда мы стоим у ворот школы Изабель. Я собирался приготовить на ужин мой знаменитый пастуший пирог с печеными бобами — блюдо, которое сразу же получило одобрение от Иззи, когда она впервые попробовала его.

— Я думал, ты его купишь

— Нет. Я же тебя просил.

— Ну, а я не сделал этого, — пожимает он плечами. — Прости.

— Ты не купил.

— Ты прав. Не купил.

Он выглядит чертовски сексуально в своем сером костюме и восхитительно ухмыляется. Образы того, как я вытряхиваю Джемса из него, овладевают моим разумом... а потом я вспоминаю, где мы находимся, и мне хочется ударить себя по лицу за неподобающие мысли.

— Мы отвезем ее в Макдональдс, дети любят Макдональдс.

— Пастуший пирог полезнее.

— Мы крутые дядюшки. Пусть ее родители беспокоятся о том, чтобы она ела овощи.

Я не могу сдержать улыбку. Мы крутые дядюшки, и мне это нравится. Дети приносят с собой освежающее, беззаботное чувство, которое слишком легко забывается, когда ты становишься взрослым, с тяжелым грузом ответственности. Изабель напоминает нам о важных вещах в жизни, как взять тайм-аут, чтобы игнорировать жизненные стрессы, и просто... веселиться. Ее не волнует, что у нас есть сроки или счета, которые нужно оплатить, и пока она с нами, мы тоже отключаемся от всего.

С другой стороны, мой племянник Уильям — это совершенно другой уровень страха. Он был у нас впервые на прошлой неделе, и это было ужасно. Он не может говорить, поэтому мне приходилось только догадываться, чего он хочет, когда он начинал кричать на весь гребаный дом, и, к несчастью для него, я еще не овладел языком малышей.

Он использует свои крошечные ручки, чтобы передвигаться на животе. Восемнадцать раз мне приходилось оттаскивать его от опасностей — электрических розеток, низких шкафов, дверей — всего за один час. К тому времени, как Том забрал его, я был совершенно измотан.

Самая лучшая часть того, чтобы быть крутым дядей, — вы можете снова отправить племянников домой.

— Хотя бы скажи мне, ты отправил бланки паспортов? — говорю я. Через два месяца мы едем на Тенерифе. Джеймс собирается показать мне места, которые он видел в детстве, и я не могу дождаться. Я только два раза в жизни выезжал из Англии, но это не главная причина, по которой я с нетерпением жду этого. Целых две недели мы с Джеймсом будем совершенно одни, вдали от всех источников стресса и монотонности. Я не могу дождаться, чтобы расслабиться с ним, смеяться с ним, любить его...

— Я поручил Хелен сделать это.

Кто бы сомневался. По крайней мере, дело сделано, так что я могу не ворчать.

— Как поживает моя принцесса? — нараспев говорит Джеймс, наклоняясь к Изабель, когда она бежит к нему. Выражение его лица, сияющая улыбка, когда он с этой драгоценной девочкой, бесценны. Я никогда не устану смотреть на это.

— У Харли сегодня были неприятности из-за того, что он сломал карандаш Фрейи, — говорит Иззи, вечно лезущая не в свое дело. — А у меня — нет. Я никогда не попадаю в неприятности.

— Нет, и я надеюсь, что так и будет, юная леди, — Джеймс ковыряет оранжевое пятно на ее белой рубашке-поло. — Что ты ела на обед, красавица?

— Паста, и это было стремно, — говорит она, скривившись.

— Ты имеешь в виду отвратительно?

— Ага. Просто ужас. Мне не вошло.

— Не зашло, а не «вошло».

Она буквально закатывает глаза и поворачивается ко мне.

— Тедор, — говорит она. Она воюет с моим именем, так как Джеймс сказал ей, что меня назвали в честь бурундука, но отказывается называть меня Тео. Засранец. — Можно я поиграю на твоем готчи, когда мы приедем домой?

После упоминания, однажды, вскоре после нашей встречи, что, когда я был ребенком, всегда завидовал детям у кого были оригинальные игрушки Тамагочи, Джеймс сделал это своей секретной миссией, чтобы найти ее и подарить мне на мой день рождения. Я понятия не имею, как он нашел ее — оригинальную, упакованную, выпуска девяностых годов, — но я предполагаю, что он заплатил за нее гребаную кучу денег на eBay. Это дерьмовая игрушка, но одна из самых дорогих вещей, которыми я владею.

На день рождения Джеймса я купил ему золотые запонки в форме якоря. Он рассказал мне об аналогии, которую использовал Питер, когда был в больнице, и она резонирует со мной по сей день. Я горжусь тем, что являюсь его якорем, благодарен ему за то, что он доверяет мне настолько, чтобы я мог его поддержать. Когда он открыл подарок, я сказал ему смотреть на них всякий раз, когда он чувствует, что отдаляется от меня, и верить. Верить в меня. Верить в нас.

Это был первый день рождения за долгое время, который он не провел в одиночестве, и мы праздновали, оставаясь дома, будучи голыми и просто наслаждаясь друг другом. Он больше никогда не будет один.

— Тебе легче, — отвечаю я Изабель. — Его сегодня не кормили. Но для начала, может поедим куриные наггетсы Хэппи Мил?

— Даааа! — кричит она, сияя улыбкой. — А Тесс тоже придет?

Тесс иногда присоединяется к нам на ужин, когда Люси работает в ночную смену на своей новой работе в телефонном информационном центре. Когда она не работает, они больше предпочитают быть на Канал-Стрит, чем смотреть «Маленькое королевство Бена и Холли» (прим. мультсериал для дошкольников). Может быть, я раньше времени старею, но после целого дня общения с такими придурками, как Майк, я предпочитаю расслабиться на диване, играя с теми, кто может вместить в рот самую большую ложку мороженого, чем напиваться.

— Извини, милая, она сегодня с Люси.

Изабель надувает губы, но быстро забывает об этом.

— Когда я стану старше, я хочу такие же фиолетовые волосы, как у Тесс.

— Ты так сделаешь, да? — я беру ее за одну руку, Джеймс за другую, и мы качаем ее вверх-вниз по дороге к машине. — И пирсинг в языке, как у нее, тоже.

Макс и Лора, должно быть, проклинают меня каждый день за то, что я ввел Тесс в жизнь Изабель, особенно когда она вернулась домой на прошлой неделе и сказала, что какой-то ребенок в ее классе был задницей.

Резко остановившись, Джеймс отпускает руку Изабель.

— Наперегонки до машины?

Изабель бросается вперед, не отвечая, и Джеймс быстро догоняет ее, затем замедляется, позволив ей выиграть.

— Ах, ты победила меня!

Он так счастлив сейчас. Мы так счастливы. Каждый такой момент бесценен. Бывают периоды, когда он соскальзывает, моменты, когда наступает рецидив и он снова погружается в темноту, которая мучила его всю жизнь. Но все в порядке, потому что я здесь. Я научился распознавать его безмолвные крики о помощи и протягиваю ему руку, чтобы вытащить его. Я знаю, если он сидит вечером в темноте, без света или музыки, он чувствует оцепенение. Когда он позволяет тарелкам громоздиться в раковине, а не ставит их в посудомоечную машину — он устал, морально и физически. Я знаю, что, когда он отказывается смотреть мне в глаза, когда он говорит мне, что он в порядке, это не так. Это такие мелочи, вещи, которые он даже не осознает, что делает их. Моменты, которые никто другой не заметил бы, потому что для другого человека такие привычки — их норма... но я замечаю, потому что знаю его. Это всего лишь несколько «индивидуальных для Джеймса» признаков и симптомов, которые, как мне сказал Том, я научусь распознавать, и он был прав.

Когда вы страдаете психическим заболеванием, для вас не существует понятия «жили они долго и счастливо», как для тех, о которых мы пишем каждый день. Вместо этого мы с нетерпением ждем будущих дней, проведенных в лучах самого ослепительного света, за которыми последуют дни, утонувшие в страшных глубинах тьмы. Есть только одна константа, одна гарантия, независимо от того, с каким днем мы сталкиваемся.

Любовь.

Любовь настолько сильная, что проведет нас через любые трудности. Мы выживем. Вместе. И когда мы состаримся и поседеем и придет время мне покинуть этот мир, я сделаю это, зная, что я был самым счастливым человеком на свете, потому что я связал свою жизнь с Джеймсом Холденом. Необыкновенным человеком, который показал мне радость, печаль и величайшую силу.

Я буду любить его вечно.

Конец

Больше книг на сайте - Knigoed.net