Глава 1 КАК ЭТО НАЧИНАЛОСЬ

бийца промахнулся. Высокий, широкоплечий мужчина сумел скрутить нападавшего. На узенькой, очень чистой улочке немецкого городка Йены не было ни одного человека. Йена и теперь не слишком многолюдный город, а в те времена, в конце прошлого века, он был и тихим и сонным. Низкие берега Заале, в спокойной воде которой отражались островерхие черепичные кровли, заросли осокой и камышом. На набережной помещался ничем не отличавшийся от соседних двухэтажный домик полиции. Потребовалось всего несколько минут, чтобы доставить сюда неудачливого претендента в убийцы.

Высокий мужчина был знаменит. Это сразу же было видно по тому усердию, с которым здоровенные шуцманы заталкивали разбушевавшегося преступника в камеру. А за несколько лет до этого потерпевший, перед которым сейчас так выслуживались полицейские, сам дрался с представителями закона…

Знойный берег далекого Алжира. Бесконечная голубизна словно застывшего Средиземного моря. Песчаная отмель. Красноватые, иссеченные ветрами скалы. Из-за далекого утеса выходит жандарм. А вон еще один бредет по отмели, устало волоча по песку тяжелый французский карабин. Жандармы следили за ним, кругом были засады…

Он сидит на камне и пытается платком вытереть рассеченную губу. Это очень трудно сделать, если кисти твоих рук сжаты стальными наручниками. Жандармы в красных фесках и светлых мундирах внимательно рассматривают отобранный у него альбом. Вот схема побережья. Карандашный набросок скал, рисунок соседнего ущелья. Обвиняют его ни много ни мало в шпионаже! И потом, для чего это он носит с собой такой огромный, изогнутый, острейший, как бритва, нож? Тогда его хотели повесить, и спасся он чудом.

А далекий тропический Цейлон? Кто все-таки подкинул к нему в комнату очковую змею? Почти невероятно, чтобы она сама заползла в изолированную правительственную виллу, которая тщательно убиралась и охранялась. Можно вспомнить джунгли в Индии и подозрительные посвисты пуль над его головой. Конечно, все случается. Но не слишком ли много совпадений?..

Не будем томить читателя неизвестностью. Высокий, атлетически сложенный мужчина — это Эрнст Геккель. Его имя на рубеже прошлого и настоящего веков было известно во всем мире. Одни его почитали, другие проклинали и даже пытались убить.

«Трагический элемент, — писал В. И. Ленин, — внесен был покушением на жизнь Геккеля весной текущего (1908) года. После ряда анонимных писем, приветствовавших Геккеля терминами, вроде: „собака“, „безбожник“, „обезьяна“ и т. п., некий истинно немецкий человек запустил в кабинет Геккеля в Иене камень весьма внушительных размеров»[1].

Но давайте начнем с самого начала.

150 лет назад, 16 февраля 1834 года в Потсдаме, аристократическом пригороде прусской столицы — Берлина, в семье привилегированного чиновника-юриста родился голубоглазый мальчик, крещенный Эрнстом. С самого раннего детства его окружал материальный достаток; в семье царило уважение к власти, экономии и религии. Современник вспоминает, что его отец, человек сухой, крайне пунктуальный и широко эрудированный, заметив сына, приподнявшегося на цыпочки и бесцельно смотрящего в окно, взял его за руку и отвел к ящику с игрушками: «Никогда не смотри попусту на мир. Или работай, или играй…»

Мать Эрнста — урожденная Сэте, и этим сказано все. Ее дедушка Кристофор Сэте был одним из крупнейших юристов Европы, основателем целого чиновничьего клана. Это ему принадлежит крылатая фраза: «Человека можно расстрелять, а закон нельзя». Его сын Христиан, близкий друг Гейне, конечно, был юристом.

Шарлотту Сэте выдали на двадцатом году за Геккеля, хотя их разделяла очень существенная разница в возрасте. Перевесило другое. Слишком были они близки по духу, эти две фамилии. Отец Эрнста к моменту женитьбы был уже крупным юристом. Дед Эрнста по отцовской линии и все дяди также были юристами. Стал им со временем и единственный брат Эрнста…

А Эрнст Геккель с детства любил цветы. Нет, он не был этаким эфемерным созданием в бархатной курточке с кружевным воротничком. Наоборот. С детских лет он был сосредоточенным и усидчивым, очень наблюдательным. Цветы и букашки для Эрнста — не бесцельное «смотрение в окно» и даже не игра. Он часами просиживал над каким-нибудь неприхотливым полевым цветочком. Орудуя обыкновенно иголкой, Эрнст «разбирал» его на десятки мельчайших составных частей, а затем так же тщательно «складывал». Врожденное художественное чутье подсказывало ему, как превратить в гармоничное целое разрушенный при исследовании мир.

Жизнь порой совершает самые невероятные шутки. Одиннадцати лет Эрнст гостит в Бонне у дяди Блека. О, это был особый дядя — как бы «белая ветка» в фамильном древе Сэте и Геккелей. Вместо юриспруденции он занимался богословием и слыл известным профессором теологии. Старинный дом дяди, с низкими потолками и пузатыми кафельными печами, заставленный темной дубовой мебелью, находился на самой окраине Бонна. Дядя Блек любил природу, обладал отличной памятью и помнил названия — народные и мудреные латинские — сотен растений и животных.

Эрнст все лето пропадал в полях и близлежащих лесах. Неугомонный бродяжий дух он сохранил в себе на всю жизнь. Крепкие сапоги на медных шипах, простая одежда, небольшой мешок за плечами. Каравай хлеба. Да еще кисти, подрамник, ящик с красками и карандашами. Вот и все — можно в путь!

С тех пор все свободное время подросший Эрнст-гимназист бродит по дорогам Германии. Отец не препятствует ему. Даже напротив, поощряет всячески. Пусть понюхает жизнь, да и закаляется молодой организм от путешествий пешком.

Жизнь разворачивалась пестрой, крайне путаной панорамой. Многие часы приходилось делать крюк за крюком, обходя очередное, казалось, бесконечное имение. Все столбы с одинаковой дощечкой. «Проезд, проход, охота запрещены. Частное владение». Выше — геральдический щит и пышный графский или баронский титул…

В дубовых и буковых рощах виднелись роскошные дворцы. У берегов рек, на холмах неприступно возвышались старинные замки. А за конюшнями и высокими коровниками, сложенными из «диких» серых валунов, лепились крошечные лачужки крестьян-батраков.

Геккель ночевал на сеновалах, покупал хлеб, молоко, порой вареную репу. Крестьяне не стеснялись скромно одетого мальчишки и ругали при нем вовсю своих властителей.

Эрнст видел, что большинство людей живет бедно, грязно, впроголодь. Они были буквально задавлены феодальными повинностями или еще более обременительным откупом от них.

Полосатые шлагбаумы, предупредительные надписи, контрольные пункты повсюду преследовали подростка. Дело не ограничивалось утомительным петлянием между владениями помещиков. Трудно было понять, чем отличается немец отсюда видимой деревушки от этого немца, который внимательно, шевеля губами, читает по складам карточку его личности, выданную инспектором гимназии. Сейчас часовой возьмет с него небольшую плату, он пройдет за шлагбаум и окажется уже в другом германском государстве. Этих феодальных государств было несколько десятков. Порой за один день ему приходилось пересекать две, даже три границы…

Эрнст очень увлекался популярной литературой. Книги и брошюры с заманчивыми названиями — «Истинные чудеса наук, искусств и техники» или «Путеводитель в мир тайн» — были его любимым чтением. Он хорошо знал, что его родина отстала в экономическом развитии и «чудеса», о которых он читал в книгах, были французского или английского происхождения. Но с каждым годом на окраинах городов, которые Эрнст посещал, становилось все больше красных кирпичных корпусов заводов и фабрик. На полях и лугах, где он собирал свои гербарии и писал акварелью точные «портреты» цветов, все чаще встречались толпы загорелых землекопов и степенных возчиков. Лошади, похожие на своих хозяев медлительностью и угловатой неуклюжестью, возили в длинных телегах песок, землю, смолистые шпалы. Быстро строились железные дороги. Высокие, аккуратные насыпи и ажурные стальные мосты все привычней вписывались в ландшафт.

Пятнадцати лет Эрнст впервые попал в Йену. Зеленый, чистенький, будто игрушечный город ему понравился сразу. Впрочем, в первый день знакомства его покорили не старинные дома, узкие улицы с коваными фонарями или начинающиеся прямо от городской окраины высокие холмы. Нет. Как он сам признался в письме, его очаровали местные студенты.

Йена не была исключением из других городов: в ней тоже начали строиться промышленные предприятия. За три года до прихода сюда Эрнста энергичный предприниматель, способный механик Карл Цейс основал столь известное в дальнейшем оптическое производство. Пока это был небольшой заводик, выпускающий микроскопы.

Цейс знал, где и во что вкладывать деньги. С одной стороны, в Йене находился один из старейших университетов, в котором работали крупнейшие биологи, зоологи и медики. (Кстати, именно в этом известном и авторитетном на всю Европу университете получил степень доктора философии Карл Маркс.) А с другой стороны, и это было главным, в германских государствах нарастал промышленный переворот, который настойчиво требовал ускоренного развития всех отраслей естествознания. Германская буржуазия, отставшая от французских и английских коллег, пыталась наверстать упущенное. Преодолевая внутренние трудности, порожденные раздробленностью государства, разворачивая промышленность и транспорт, конкурируя с соседями, оснащая новые заводы и фабрики самым совершенным оборудованием, искусственным путем пополняя недостаток во многих видах сырья, буржуазия в те годы вынуждена была логикой самой жизни всячески способствовать развитию науки. Цейс правильно рассчитал: в годы бурного расцвета промышленности и науки микроскоп — нужнейшая вещь!

Прошло три года, и Эрнст снова в Йене. На этот раз он не пришел, а приехал, и притом основательно: с чемоданами, баулами, свертками. Геккель — студент университета. Он зачислен учеником к М. Шлейдену, одному из основателей клеточной теории.

Через некоторое время Эрнст, увлеченно вылавливая в студеной воде водоемов различные травы, заболел ревматизмом. И вот он снова в Берлине, у отца.

Стремительный, нетерпеливый Эрнст, хотя его коленки и обмотаны шерстяными платками, мечтает о далеких путешествиях, о странах, где он найдет невиданных зверей. А рассудительный юрист-отец думает иначе. Германская буржуазная революция 1848–1849 годов окончилась поражением. С его точки зрения, так и должно было случиться: рабочие и другие «низшие» сословия, понаслышавшись о стачках, парламентах и бунтах за границей, захотели слишком многого. Капиталисты, эти денежные мешки, перепугались своих же рабочих и пошли на переговоры с монархами. Власть осталась в руках аристократии, помещиков. Но революция — это неизбежный толчок. Промышленность продолжает развиваться. Конечно, плохо, очень плохо, что Германия осталась раздробленной на тридцать шесть частей. Но если буржуазия не смогла завоевать германскую республику, то, по-видимому, через прусскую монархию Германия придет к единству. Будет развиваться и наука: одно невозможно без другого. Вывод ясен: путь к естественнонаучному исследованию природы лежит через медицину. Лучше всего, чтобы сын стал медиком.

В случае чего: врач всегда врач… Верный кусок хлеба.

Сын не возражал. В 1852 году он стал учеником знаменитого медика Рудольфа Вирхова в Вюрцбургском университете.

Там было чему удивляться. Болезни все еще считались неким проявлением «дурных сил» и сверхъестественного рока. Вирхов, сводивший жизненные явления к деятельности клеток и писавший в своих «Лекциях о болезненном состоянии», что «как ни особенна и своеобразна жизнь, как она ни сосредоточивается внутри организма, все-таки она не выходит из круга действий химических и физических законов», был крупным ученым и проблемы жизни пытался объяснить материалистически.

Это смущало Эрнста! Слишком крепко сидел в нем патриархальный дух бюргерства. Молодой студент не в состоянии логически опровергнуть материалистические выводы, с которыми ему трудно примириться. Словно в поисках защиты, он посылает одно за другим письма к родителям:

«Вирхов весь — человек разума, рационалист, натуралист, жизнь он считает совокупностью функций различных органов. Я этот реально-эмпирический способ исследования в его абсолютной объективности тоже должен признать правильным, однако же он мне не совсем нравится…»

Эрнсту везло. После Вирхова он «попал в руки» берлинского профессора Иоганна Мюллера. Ученик очень привязался к учителю, и Геккель-отец надеялся, что под влиянием Мюллера Эрнст полюбит медицину. Ученый-теоретик — это все же что-то ненадежное, вроде художника или писателя. Не вышел в юристы, пусть хотя бы станет врачом…

А Эрнст узнавал совсем другого Мюллера. Он увлекся его гипотезами строения нервной системы и органов чувств. Это было так ново, необычно, даже чуть жутковато. Ведь чувства, мысли тогда отождествлялись с «душой», с таинственными проявлениями нематериальных сил, связанных с богом…

И вдруг простые наглядные опыты. Оказывается, такие обыденные элементарные вещи, как молоточек, звонок или лампа, вызывают определенные, заранее предсказанные и рассчитанные ощущения и раздражения. Благодаря Иоганну Мюллеру студент Геккель (и не один он!) убедился, что физиологический эксперимент повторяет «душевные» процессы. Наглядное материальное начало неопровержимо вторглось в таинственный мир, считавшийся нематериальным. Тут было о чем задуматься и о чем поговорить.

И они говорили. Началось с того, что Мюллер обратил внимание на прилежного студента, который в неучебное время блестяще срисовывал черепа в университетском музее. Согласитесь, что это не самое веселое занятие для молодого, атлетически сложенного красавца. Опытный педагог распознал в двадцатилетием юноше талант исследователя. Он верил, что, обогатившись знаниями, Геккель вырастет в большого ученого.

Летом учитель и ученик едут на скалистый остров Гельголанд, расположенный в неуютном Северном море. Первая научная работа Геккеля была посвящена изучению фауны морских беспозвоночных. Здесь он столкнулся с неведомым миром: пестрые краски, необычайные формы, хитрейшие уловки приспособления живого к среде. С маленького острова Геккель возвратился влюбленным в зоологию.

В 1857 году Эрнст Геккель получает диплом врача. Блестящий анатом Мюллер не оправдал надежд отца. Десятки альбомов Эрнста заполнены рисунками и акварелями медуз и морских раков. Попадаются также злые карикатуры на монахов и священников. Эрнст ездил в Италию. Как всегда налегке, с мешком за плечами, бродил по пляжам. Во время отливов, скользя по быстро сохнущим бурым водорослям, дурманящим острым запахом йода, он собирал свои коллекции. Но замечал и другое. В Италии, этой «классической стране католицизма», особенно резко бросалось в глаза несоответствие ханжеских речей священников и их собственной жизни. Толстые, с лоснящимися щеками, в шуршащих шелках монахи — и худые, плохо одетые крестьяне. Резкий контраст, который запомнился Эрнсту навсегда.

И карикатуры и медузы — все это не нравилось отцу. Он предпринимает последнюю попытку — отправляет Эрнста для врачебной практики в Вену.

Доподлинно известно, что за всю врачебную деятельность у Геккеля было… три пациента! Молодой врач, занятый своими беспозвоночными, нашел гениально простой способ отделаться от больных. Рядом с аккуратной медной табличкой «Э. Г. Геккель, практикующий врач» появился сияющий квадратик: «Прием от 5 до 6 утра». Отец сдался.

Однажды случай свел Эрнста с молодым подмастерьем-каретником. Общим столом им служил ящик с красками, а домом — стог сена. Каретнику приглянулся крепкий и простецкий художник. Он долго уговаривал Геккеля плюнуть на все и отправиться странствовать бродягами-мастерами. Он бы делал повозки, а Эрнст их раскрашивал поярче. Такие повозки любят на деревенских ярмарках.

Это не просто анекдот. Геккель долго колебался между влечениями к изобразительному искусству и науке. Уже первый шаг в познании природы, когда он в детстве «разбирал и собирал цветы», был во многом продиктован его врожденным художественным чутьем. Оказавшись и Италии, Геккель все более склоняется к мысли посвятить свою жизнь живописи. Кристальная прозрачность итальянского воздуха, необычайно чистая голубизна неба, темно-зеленые пинии, чуть колеблемые средиземноморскими бризами, — все это покоряло его, как и многих других художников.

Но не дремало и второе призвание — ученого. Он не просто видел красоту форм растений, животных и людей. Он задумывался над их совершенством и такой таинственной на первый взгляд гармоничностью. Прекрасное было везде. Оно было рядом, но, будь то цветок, крошечный морской конек или микроскопический рачок, к этому прекрасному надо было пристально присматриваться, а не бросать рассеянно-небрежный взгляд туриста.

Вечером в воде у побережья мелькали светящиеся точки и, подобные крошечным иллюминациям, прерывистые сияющие полоски. Местные мальчишки называли их морскими яйцами. Это были пассивно двигающиеся по воле волн тельца радиолярий или своеобразные нити из их групп.

Каждая радиолярия (от слова «радиус») — чудесное произведение искусства. Сам крошечный лучевик скрыт в кремнеземистом скелете фантастических форм. Можно найти стреловидные лучи, и овальные щиты, и звезды: типа маленьких ежиков… Геккель рисовал, рисовал, рисовал. Иногда в день он открывал до десяти неизвестных науке видов радиолярий. А всего он зарисовал и описал в ту поездку 144 новых вида. Вильгельм Бельше, приятель Эрнста Геккеля, имел полное основание написать: «Интерес к радиолярии — на почве эстетики. В данном случае Геккель пошел на компромисс в душе между эстетикой и зоологией».

Геккель возвратился из Италии, как говорится, «на коне». В результате его работ число известных мировой науке радиолярий увеличилось почти втрое. Геккель собрал много материалов и о других простейших морских животных. Он похоронил мысль стать профессиональным художником. Но несостоявшийся художник помог Геккелю-исследователю ясно увидеть природу и точно отобразить все это в рисунках. Изучение сказочно красивых радиолярий выдвинуло его в число выдающихся зоологов и открыло путь к профессуре.

26 ноября 1859 года было субботой. В этот день в Лондоне издательством Мари было выпущено в продажу 1250 экземпляров сочинения Чарлза Дарвина под длинным названием: «Происхождение видов путем естественного отбора, или сохранение благоприятствующих пород в борьбе за жизнь». Для тех лет это был крупный тираж.

В воскресенье, которое в Лондоне, по старой традиции, являлось семейным днем, когда сидят у камина и не ходят по магазинам, книгу раскупили до последнего экземпляра.

«Появилась совершенно безумная книга», — писал в те дни один ученый. «Это был взрыв, — вторит ему другой, — какого еще не вызывала наука, так долго подготавливающийся и так внезапно нагрянувший, так неслышно подведенный и так смертоносно разящий».

«Безумная книга» стала той вполне реальной чертой, которая разделила жизнь Геккеля на две половины. Все, что было до нее, связано со смутным предположением единства природных явлений и какой-то неясной взаимной зависимости в их развитии. Теперь дарвинская теория эволюционного развития поставила все на свои места. Материальность ощущений, радиолярии, красота форм и приспосабливаемость живого к среде, наконец, что очень важно, закон сохранения и превращения энергии, который окончательно выкристаллизовался в сознании передовых ученых, все осветилось другим светом, все было увидено заново, под «эволюционным» углом зрения. Это привело Геккеля к непоколебимой убежденности в том, что природа едина, что она находится в непрерывном движении и изменении, что все животные и растительные формы прошлого и настоящего являются исторически переходными формами.

Старому застывшему миру, сотворенному по воле таинственных сил, не оставалось места. Неопровержимые факты, личные наблюдения и выводы Дарвина, Майера, Шлейдена, Шванна и других корифеев науки убедили Эрнста Геккеля в правильности материалистической картины эволюционного развития материи.

Достижения естественных наук не могли не повлиять на воображение ученых, в том числе и на воображение Геккеля. Но дело не только в научных открытиях. На формирование Геккеля как ученого большое воздействие оказали социальные условия развития Германии. В 1871 году владыки германских государств собрались в Версальском дворце побежденной Франции. Прусское юнкерство спешило воспользоваться благоприятным моментом и завершить объединение Германии вокруг своего королевства. Прусский король Вильгельм I был торжественно провозглашен германским императором. Хитрый, умный и решительный князь Бисмарк стал первым общегерманским канцлером.

Новое государство было чрезвычайно пестрым и разноликим. Тут уживались феодальная земельная аристократия и гроссбауэры — кулаки «нового времени», окрепнувшая буржуазия, военная диктатура и буржуазно-парламентские «вольности». Начинается стремительный рост промышленности. Германская буржуазия энергично захватывает мировые рынки.

«Железный канцлер» Бисмарк проводит законы о свободе перемещения, единстве мер, весов и вексельных прав, утверждает единый торговый кодекс. В угоду буржуазии он вводит всеобщее избирательное право и несколько ограничивает в деревне феодальную власть юнкерства.

Объединенная Германия стремительно превращалась в могущественную империалистическую и колониальную державу. Резко усиливалась эксплуатация на промышленных предприятиях, усиливалось недовольство трудящихся масс. Росло недовольство и части юнкерства, которая не успела перестроиться, найти общий язык с новой буржуазией.

Главной опорой аристократии и помещиков была католическая церковь. Она не просто стремилась воспользоваться благоприятными обстоятельствами, чтобы, собрав под свои знамена недовольных, укрепить позиции. События затрагивали непосредственно ее собственные интересы.

Во-первых, сама церковь, высшее католическое духовенство, была крупным помещиком, и буржуазные реформы были ей поэтому невыгодны. Во-вторых, могущество новой Германии подрывало власть Ватикана, который до этого прочно охватывал своими щупальцами слабые и разрозненные германские княжества. Наконец, в-третьих (возможно, это было одним из самых главных моментов), католическая церковь не могла смириться с «ересью», распространяемой в те годы немецкими учеными. Мы уже говорили, что бурное развитие промышленности неизбежно требовало столь же бурного развития науки. В силу этих объективных условий немецкие ученые, в большинстве случаев стихийно, зачастую сами не сознавая этого, стояли на материалистических позициях, нанося сокрушительные удары по самим основам религиозного мировоззрения.

Хитрая лиса Бисмарк, чтобы ослабить влияние католической церкви, предпринимает ход, вполне соответствующий прозвищу канцлера. Он объявляет «культуркампф», то есть борьбу за культуру. Этот тактический и во многом демагогический прием был призван не только ослабить влияние католической церкви и объединяемых ею противников централизованного буржуазного развития Германии, но и отвлечь народные массы от революционного пути.

Неприятности для католической церкви начались в 1872 году, когда из Германии были изгнаны иезуиты — представители наиболее реакционного и активного монашеского ордена. Школа, вопросы воспитания выводились из-под контроля и влияния духовенства, хотя и не полностью. Назначение на крупные церковные посты впредь должно было осуществляться не Ватиканом, а германским правительством. Церковь лишалась большинства монастырей, почти всей земельной и другой недвижимой собственности. Вводились значительные ограничения в отношениях духовенства и паствы.

Геккель ликовал. Впоследствии он отмечал, что воспринял «культуркампф» «как энергичную попытку избавления современной культуры от ига папской духовной тирании». Он не скрывал своего удовольствия, когда в раззолоченном зале Киссингенского замка, при приеме депутации Йенского университета, Бисмарк демонстративно обнимался с ним.

Канцлер знал, что делает, и его не смущало, что этот высокий блондин, профессор, имеющий уже международное имя, является пламенным сторонником Дарвина и вполне серьезно говорит о происхождении человека от обезьяны. Бисмарк умел польстить, когда считал это нужным. Он именовал Геккеля «величайшим доктором филогении» (дарвинистско-эволюционное учение Геккеля о происхождении органического мира).

В своем основном, 1200-страничном, труде — «Общая морфология организмов» Геккель впервые в мировой науке теоретически обосновывает неизбежность существования в глубочайшей древности обезьяночеловека, которого называет питекантропом. Какой вызов церковникам. Это же потрясение основ религии! Даже сам Дарвин не рискнул прямо заявить об этом в своей книге о происхождении видов. Великий ученый ограничился лишь намеком: «Это бросит свет на происхождение человечества и на его историю».

События разворачивались дальше. Тактический ход с «культуркампфом» постепенно выполнил свое назначение и был отброшен вместе с цветистыми фразами и пустыми обещаниями. Германская буржуазия, добившись твердой политической власти, стремилась теперь к закреплению своего господства.

Вполне закономерно, что рост германского капитала привел к резкому обострению социальных противоречий, усилению классовой борьбы. Отношение к науке становится иным: буржуа нуждаются в науке, но они боятся ее. Материалистическое мировоззрение подтачивает основы религиозных догм, а церковь так же верно служит буржуазии, как ранее она прислуживала феодализму.

И вот в последней четверти прошлого и в начале нынешнего века в Германии пышно расцветают, расползаясь затем по всему миру, идеалистические философские учения, возрастает влияние идеализма и поповской мистики на естествознание.

Геккель видел эту, по его выражению, «победу папизма», горячо возмущался поведением власть имущих, печати и части ученых. Но… до конца своих дней он сохранил наивную веру в Бисмарка, государственного деятеля, который якобы «недостаточно оценил… бесконечное лукавство и вероломность» церкви и «вынужденно» отступил перед «легковерием необразованных католических масс». Геккель продолжал отстаивать «культуркампф», когда вчерашние союзники не только отказались от этого движения, но и стали его рьяными противниками. Сам он в 1910 году открыто порвал с религией и церковью.

Отход многих ученых от материализма, от того самого материализма, который позволил кое-кому из них сделать величайшие открытия, нельзя свести только к перемене экономического положения буржуазии и ее политической тактики, ликвидации «культуркампфа» или к личным буржуазно-классовым интересам ученых. Так же как нельзя свести все к одним лишь «безумным» открытиям, поставившим с ног на голову классические, твердо господствовавшие в науке положения. В реальной жизни это выступало сообща, взаимопроникало.

В силу специфики естествознания, которое все более складывалось в систему точных наук, эти ученые, исследуя реальную природу и открывая в ней объективные закономерности, не нуждающиеся для своего объяснения в чудесных, сверхъестественных силах, непроизвольно, стихийно приходили к материалистическому мировоззрению в процессе своей научной деятельности. Это в определенной степени (и не всегда равноценно) относится к плеяде крупнейших русских ученых — Бутлерову, Менделееву, Павлову и Вернадскому.

Наука по самой своей сути всегда материалистична. Ведь перед ней стоит задача объективного познания законов природы. Это зачастую приводит к парадоксальному положению, когда отдельные ученые, на словах выступая против материализма, фактически делали определенный вклад в развитие материалистического мировоззрения. К сожалению, некоторые ученые, порой весьма талантливые и эрудированные, но стоящие на неправильных философских позициях, не могут преодолеть всех трудностей, которые выдвигает на их пути жизнь.

Так, в частности, случилось с Рудольфом Вирховом. Да, да, с тем самым неистовым Вирховом, который когда-то изгонял потусторонние силы и прочую чертовщину из жизненных процессов организма. Тот самый «человек разума, рационалист», смущавший молодого Геккеля воинственным материализмом, теперь столь же пламенно доказывал незыблемость «высшей силы духа» и проповедовал зыбкость человеческих познаний.

Открытый разрыв между учителем и бывшим учеником произошел в 1877 году на Мюнхенском съезде немецких естествоиспытателей и врачей. Тогда Вирхов впервые публично высказался против дарвинизма. Между прочим, это отступничество типично и показательно. Когда-то Вирхов пришел к материализму в результате изучения межклеточных процессов и самих клеток путем точно поставленных опытов. Объективные научные данные, полученные Вирховом, наглядные и неопровержимые, принесли ему мировую славу и неизбежно привели его в лагерь материализма. Теперь же Вирхов шел не от объективного эксперимента, а от отвлеченных рассуждений, основанных на традициях и приверженности установившимся понятиям. Поэтому его критика Дарвина была фактически голословной и неубедительной.

Перерождение взглядов Вирхова, характерное для многих буржуазных ученых, также во многом зависело от социально-классовых интересов. Возражая Геккелю, предложившему преподавать дарвинизм в школе, Вирхов долго рассуждал о якобы «недоказанности» этой теории, о ее недопустимой атеистичности и затем заявил, намекая на Парижскую коммуну: «Кроме того, на нее опираются социалисты, наделавшие так много неприятностей в соседней стране…»

Прошло три года. В 1880 году на заседании Берлинской Академии наук с речью «Семь мировых загадок» выступил крупный немецкий физиолог Эмиль Дюбуа-Реймон. Его выступление было, можно сказать, «программной речью». Используя все последние научные достижения, все «безумные» открытия, ломающие старые логические построения, он попытался доказать принципиальную непознаваемость мира.

В своей речи Эмиль Дюбуа-Реймон сформулировал следующие семь труднейших проблем познания, «семь мировых загадок»: 1) сущность материи и силы (энергии); 2) происхождение движения; 3) возникновение жизни; 4) целесообразность в природе; 5) возникновение простейших ощущений и сознания; 6) разумное мышление и происхождение тесно связанного с ним языка; 7) вопрос о свободе воли.

Докладчик утверждал, что из этих семи мировых загадок три, а именно первая, вторая и пятая, являются для человеческого разума вечно неразрешимыми и полностью трансцендентными, то есть находящимися за пределами сознания, непознаваемыми. Три других загадки — третья, четвертая и шестая — очень трудные, но познаваемые. По поводу седьмой загадки ничего определенного сказано не было.

Эрнст Геккель воспринял речь Дюбуа-Реймона как акт предательства истинной науки, как перебежку в стан врага одного из вчерашних своих союзников. (Справедливости ради следует отметить, что именно Дюбуа-Реймон понимал под познаваемостью. В речи, произнесенной еще в 1872 году, он так сформулировал свою позицию: познание природы — «это сведение естественных процессов к механике атомов». При таком понимании познания мы, конечно, согласимся, что, скажем, ощущения и сознание действительно вряд ли можно свести к механике атомов.) В 1899 году Геккель выпускает книгу «Мировые загадки», где показывает, как природа в своем развитии опровергает агностицизм и пессимизм Дюбуа-Реймона. Любые загадки, поставленные природой, наука в состоянии разгадать, — таков вывод Геккеля.

Однако, не владея в должной степени материалистической диалектикой, находясь на довольно шатких и противоречивых философских позициях, Эрнст Геккель, с его, по меткому выражению В. И. Ленина, «стыдливым материализмом», не смог понять, что начавшийся в Германии в конце XIX века отход буржуазных ученых от материализма к идеализму, перемирие, а затем союз с духовенством, укрепление религиозно-идеалистического мировоззрения были вызваны объективными особенностями развития человеческого общества.

Глава 2 БЕЛАЯ ЗВЕЗДА ПОЗНАНИЯ

то лет отделяют нас от дней, когда Эмиль Дюбуа-Реймон провозгласил ряд основных научных проблем вечными неразрешимыми «мировыми загадками», а Эрнст Геккель показал несостоятельность этих утверждений. Время вынесло свой приговор. То, что казалось непознаваемым, стало яснее и понятнее. С другой стороны, возник целый рад новых, принципиально важных, сложнейших научных проблем. Мы можем их назвать «мировыми загадками» второй половины XX века. Хотя, точнее говоря, новые «загадки» — это в основном те же старые проблемы, но рассматриваемые на новом уровне, более углубленно и комплексно.

Мы расскажем о сложной, порой драматической, судьбе старых и новых «мировых загадок», о причинах и путях великой борьбы, которая ведется между представителями материалистической науки, отстаивающими познаваемость мира и величие человеческого разума, и их противниками — идеалистами и богословами разного толка, защитниками неразрешимости «мировых загадок» природы, считающими человеческий разум ограниченным и слабым.

Сперва нам с вами надо разобраться, что представляет собой процесс познания. Ясно, что познание — постоянное углубление человеческой мысли в сущность явлений окружающей нас действительности. Ясно и то, что реальные потребности нашей повседневной жизни ставит перед учеными и вообще перед всем человечеством актуальные проблемы, которые необходимо разрешить, обусловливают направленность и темпы развития тех или иных наук. Мы не отвлекались в сторону и совсем не случайно рассказали в первой главе о политической и экономической обстановке, которая предшествовала как выступлению Дюбуа-Реймона, так и возражениям со стороны Геккеля. Ибо практика, реальная жизнь обусловливают все то, что происходит в напряженнейших, порой драматических перипетиях познания, вплетенного в процесс человеческой деятельности.

Проблемы познания чрезвычайно сложны и многосторонни. Давайте начнем с попытки создания заведомо упрощенной модели познания. Она в какой-то мере поможет понять сущность проблемы. Не надо только забывать, что это чисто условная модель, и не больше.

Можно согласиться с тем, что непознанное принято называть «белыми пятнами». Хотя непознанное лучше ассоциируется с чернотой. С большой долей условности представим себе следующую картину познания мира. Вот мы, люди, наделенные разумом, находимся на каком-то круглом, светлом «пятачке». Мы видим и понимаем различные предметы, явления и их взаимодействия в границах этого белого пятна.

Из окружающего мрака выступают непонятные предметы и явления, находящиеся у границы «белого пятна». Человек, сопоставляя неизвестное с познанным, открывая закономерности, постепенно как бы «освещает» своими знаниями неведомое, отодвигает границу мрака назад. Белый пятачок познанного становится все больше и больше. Это уже не пятачок, а скорее арена приложения человеческого разума.

Вновь приобретенные знания приоткрывают завесу над теми природными процессами и явлениями, о которых раньше человек и не догадывался, что они вообще существуют в природе. Новая сумма знаний вскрывает все более глубокие связи между предметами и явлениями, все более глубокие закономерности объективного мира. В конечном итоге это позволяет людям лучше использовать знание законов природы для развития производительных сил.

…Перед своей смертью Исаак Ньютон, который стал к тому времени крупнейшим мыслителем мира и который, по словам Готфрида Лейбница, сделал «более половины» того, что сделали до него все ученые, писал: «Мне всегда казалось, что я похож на мальчика, играющего ракушками на берегу моря, а весь океан знания, нетронутый, расстилается перед мною».

Новые знания, позволяя человеческому разуму увидеть ранее недоступные ему секреты природы, далеко не всегда дают возможность сразу раскрыть их, что и создает почву для заблуждений. При этом надо сопоставлять научные заблуждения — неподтвердившиеся в дальнейшем гипотезы, а отсюда и неправильные истолкования природных процессов — с темными суевериями средневековья (и не только средневековья), хотя порою суеверия возникали и возникают именно на этой почве.

На практике область знания невозможно отделить от областей незнания ровной границей. Одни природные процессы и явления мы знаем больше, другие меньше. Парадокс заключается в том, что в мир познания мы часто вторгаемся путем заблуждений. Порой именно заблуждения, имея в виду под ними смелые, в дальнейшем не подтвердившиеся научные гипотезы, которыми ученые вторгаются в область неизвестного, являются предвестниками истинных знаний.

Так сложным путем, шаг за шагом, преодолевая ошибки, отбрасывая ложные гипотезы и разрабатывая дальше предположения, подтвердившиеся на практике и в последующих исследованиях, люди неизменно расширяют область познания мира. Это далеко не прямая и ровная дорожка, усыпанная розами успехов и оборудованная указателями направления ведения поисков.

«Отражение природы в мысли человека надо понимать не „мертво“, — писал В. И. Ленин, — не „абстрактно“, не без движения, не без противоречий, а в вечном процессе движения, возникновения противоречий и разрешения их»[2].

Заслуга марксистско-ленинской философии заключается, в частности, в том, что познание впервые было истолковано ею как непрерывный процесс, хотя и приблизительного, но все более точного и верного отражения действительности в сознании человека.

Многие знания, считавшиеся универсальными, всеобщими, по мере дальнейшего развития науки становятся верными только для определенных условий. Последняя четверть XIX века, первая XX, а также наши дни дают, пожалуй, наиболее наглядные примеры того, как самые устоявшиеся категории науки приобретают иной смысл, хотя и остается система фактов.

Возьмем, например, естественнонаучные представления о материи и времени. Исторически совсем недавно, еще во второй половине прошлого века, даже в начале нашего столетия, в школьных и университетских курсах физики категорично утверждалось, что атом является мельчайшей, далее неделимой частицей материи, а время непрерывно и не имеет никакого отношения к материи.

Но очень скоро был открыт электрон, не подпадающий под привычное определение материи; атом перестал служить «кирпичиком» мироздания, разделившись на элементарные частицы. Затем оказалось, что формы энергии могут переходить одна в другую, а время и пространство неразрывно связаны с материей; оказалось, что непрерывность и прерывность их образуют диалектическое единство. Все это было доказано как теоретически, так и экспериментально.

Многие ученые растерялись… Устоявшиеся, «классические», незыблемые принципы рушились, словно глиняные идолы. Идеалисты, агностики поспешили возвестить о «кризисе физики», который якобы «опроверг» материализм, поскольку «материя исчезла».

Да, тут было от чего растеряться. Ведь старые представления о материи, пространстве и времени тысячи, да что там тысячи — миллионы раз подтверждались на практике. Многие химические реакции указывали, что каждое вещество состоит из молекул и атомов, а последние не растворить, не расколоть и не раздавить.

Или как можно, казалось бы, возражать против столь стройных учений Коперника и Ньютона? Само звездное небо, планеты, Луна, точные предсказания лунных и солнечных затмений, наконец, послушная сила машин, созданных по расчетам людей, по расчетам, в основе которых лежат строгие формулы природных закономерностей, — все неопровержимо свидетельствовало о незыблемости представлений о времени, пространстве и материи, описанных законами «классической» физики и механики. Теперь, в 80-х годах XX столетия, дополнительно познанные свойства материи не могут уже вызывать сомнений, в то же время получили дальнейшую разработку и подтверждение многие «старые» качества и свойства. Эйнштейн не отменил Ньютона — он дополнил и развил его. Новым было то, что впервые в мировой науке стали уживаться противоположные, порой даже внешне взаимоисключающие утверждения. Например, положение классической механики о неизменности массы оказалось относительной истиной, верной только для движения тел с не очень большими скоростями. При огромных скоростях масса изменялась.

Проникновение в глубь материи, дальнейшее изучение ее объективных закономерностей приносило с собой новые знания о материи и, понятно, требовало нового философского обобщения. Нужен был смелый революционный шаг, развивающий теорию познания. Этот шаг сделал В. И. Ленин.

Смятение — пожалуй, самое подходящее слово для характеристики того, что творилось в головах некоторых ученых в конце прошлого века, в том числе в мудрых головах ряда непосредственных учителей и друзей Геккеля.

И вот эти ученые, оказавшись перед обломками научных истин, которые еще вчера считались абсолютно незыблемыми, пришли в общем-то к довольно логическому, с их точки зрения, выводу: нет надежных, истинных знаний…

Нет, разводили они руками, к великой радости священнослужителей, знания оказались всего лишь фантазией, произвольными конструкциями человеческого воображения…

Создалось сложное положение. Правда, ряд крупнейших ученых того времени успешно продолжали свои работы, во многом ставшие фундаментом современной науки. Но в целом философское осмысление «ошеломляющих» открытий, выработка новых путей в науке, в том числе получение доказательств объективности знаний, было шатким, противоречивым, порой интуитивным.

Одни со временем поняли свою ошибку, смогли правильно оценить и осмыслить вновь открытые закономерности природы и возвратиться к материализму, другие — нет, что и привело их в конце концов в лагерь идеализма и поповщины…

Познавая мир, свойства вещей и явлений, человек постигает их сущность. Иными словами, в нашем сознании любые вещи или их свойства воспринимаются пусть с ошибками, пусть не всегда точно, но близко к тому, каковы они в действительности. Приведем максимально упрощенный пример. Если мы воспринимаем камень круглым, твердым, серым и, скажем, нагретым, то он, как правило, и в действительности таков. Такие данные сообщу об этом камне я, сообщите вы, сообщит житель далекой Австралии, хотя, конечно, восприятия у различных людей неодинаковы. Здесь нет никакой «конструкции человеческого воображения». Камень существует реально, объективно, независимо от человека. Дальнейшее углубление познания, хотя бы того же камня, будет открывать нам новые данные.

Но почему же тогда так часто рушатся научные истины? Где настоящая истина, а где заблуждение?

Ну во-первых, камень-то все-таки лежит на полянке, а не у нас в голове. В сознании складывается только субъективное восприятие данного камня. Понятно, что восприятие зависит от деятельности человека, его профессии, жизненного опыта. Художник более точно определит цвет и форму, а геолог — твердость камня. Можно сказать, что истина, будучи объективной по содержанию, вместе с тем субъективна по форме.

Во-вторых, камень может оказаться и не камнем, а, допустим для примера, серым, круглым, твердым и нагретым грибковым наростом. В данном случае будет не только субъективное восприятие нашим сознанием свойств предмета, но и сам реальный предмет будет воспринят нами субъективно, то есть действительность выступает здесь в извращенном, искаженном виде. Иными словами, восприятия не всегда и не в полной мере правильно отражают объективную действительность.

Может случиться такой казус? Вполне. Но гриб есть гриб, а камень остается камнем. Один человек ошибся, другой его поправит: внимательно присмотрится к серому, круглому предмету и точно определит, что это есть. Заблуждение сменится истиной.

Когда мы сказали, что все люди сообщат примерно одинаковые данные о камне, а затем подчеркнули зависимость точности этих определений от профессии и опыта людей, то этим самым мы показали, что объективный характер истины развивается.

Вселенная неисчерпаема не только из-за ее бесконечности в пространстве и времени, но и потому, что любой материальный объект, скажем, известный уже нам серый камень, имеет бесконечное количество изменяющихся связей, взаимодействий и отношений как в самом себе, в своей структуре, так и по отношению к другим предметам.

Вот и получается, что свет нашей условной звезды познания не только проникает все дальше в мрак незнания, но и все время как бы продолжает разгораться на уже отвоеванной территории.

Непрерывный и бесконечный процесс расширения и углубления знаний становится все более сложным по мере постижения тайн Вселенной. «В развитии каждой науки, — писал в 1984 году академик Я. Зельдович, — бывают периоды, когда загадки встают неприступной стеной, и кажется, что ты в бессилии стучишься головой в нее. Бывают редкостные моменты безоблачной ясности».

Трудности огромны, но звезда познания продолжает разгораться. Любое явление, сколь бы загадочным оно ни было, может быть понято и объяснено.

Все дело в том, когда оно будет понято. Познание — исторический процесс. Оно зависит от достигнутого уровня производства и науки. Поэтому степень познания меняется из века в век. Возьмем тот же камень. Когда-то человеку было достаточно самых элементарных представлений о нем, чтобы убить им животное или сделать из него топор. Для современного производства нужно довольно глубокое проникновение в процессы горообразования, физическую и химическую сущность минералов. Возможно, потребуется выяснить еще многие другие связи и взаимоотношения камня, о которых мы сегодня и не догадываемся. Но и наши общие знания к тому времени будут, несомненно, большими. То, что мы не можем познать сегодня, при «освещении» новых закономерностей природы, станет возможным познать завтра.

Полное, исчерпывающее познание всей действительности — это фактически лишь цель, к которой следует стремиться. Но в процессе познания человек получает сведения о тех или иных конкретных явлениях, которые, будучи элементами наших знаний, точно отражают определенные свойства исследуемых объектов и не могут быть опровергнуты дальнейшим развитием науки.

Вернемся к кризису в представлениях ученых о строении мироздания. Мы говорили, что тогда наука впервые наглядно столкнулась с парадоксальным фактом уживания совершенно противоположных положений. Долго царствовавшая истина о неделимости атомов оказалась ошибочной, но в то же время выяснилось, что в этих представлениях есть элементы абсолютной истины, ибо атомы действительно неделимы в химических превращениях…

Впрочем, это свойственно науке. В ней были, есть и всегда будут противоположности.

«Итак, — говорит В. И. Ленин в своей книге „Материализм и эмпириокритицизм“, — человеческое мышление по природе своей способно давать и дает нам абсолютную истину, которая складывается из суммы относительных истин. Каждая ступень в развитии науки прибавляет новые зерна в эту сумму абсолютной истины, но пределы истины каждого научного положения относительны, будучи то раздвигаемы, то суживаемы дальнейшим ростом знания»[3].

Диалектический характер научных знаний, впервые правильно понятый марксистами, по-новому объясняет и проблему причинности.

Мы не будем сейчас останавливаться на идеалистических заблуждениях, отрицающих реальный характер причинности или сводящих их к проявлению сверхъестественных божественных сил. Сейчас для нас важнее другое. В прошлом веке, в период формирования Геккеля как ученого, большинство крупных естествоиспытателей — физиков, биологов, химиков — сознательно или стихийно стояли в вопросе о причинности на материалистических позициях. Конкретный опыт и точные исследования неопровержимо убеждали их, что причинность носит объективный характер.

Однако новые открытия не укладывались в старые представления о причинности. Возьмите для примера тот же атом. Дело не ограничилось открытием электрона и делимости атома. Выяснилось, что электрон не находится ни в каком определенном месте. Дальше — больше. Оказалось, что атом имеет ядро, состоящее из протонов и нейтронов, но масса ядра… меньше арифметической суммы масс составляющих его частиц. Столь наглядное всем понятие траектории как пути, по которому движется тело, стало неприменимо для характеристики движения элементарных частиц.

Пропал общепринятый здравый смысл. Было сделано много поспешных и неверных выводов. Дескать, и материя не материя — она не вечна и может «пропадать» или «твориться из ничего»; и мир не познаваем; и (обратите особое внимание!) новые явления и виды материи вообще не подчиняются принципам причинности. Дескать, идеалисты были правы, отрицая объективный характер причинности или сводя ее к проявлениям таинственного духа. Какая уж там объяснимая, реальная причинность, когда большая масса порождает меньшую и в то же время сохраняется неизменное количество массы, а световая частица одновременно и волна…

Да, тут может кругом пойти голова. Фридрих Энгельс еще при самых первых «безумных открытиях», предостерегая, писал, что «здравый смысл», который полезен в четырех стенах дома, оказывается плохим советчиком, когда мы попадаем в область теоретического мышления. В. И. Ленин, развивая мысль о неисчерпаемости материи, предвидя еще более «невероятные» открытия в будущем, показал, что проникновение в глубь материи, открытие новых, более сложных видов ее взаимопревращений может быть познано и раскрыто только с помощью более сложных и глубоких представлений о причинности. Здесь понятие механической причинности уже явно недостаточно. Недостаточны и прежние представления о категории случайности, которая приобретает все большее значение в научном исследовании.

Сегодня, спустя более восьмидесяти лет, очень интересно, прямо-таки забавно, перечитывать те иронические, пафосно-гневные, а порой даже «сожалеющие» слова, с которыми обращались к Эрнсту Геккелю его вчерашние единомышленники, столь поспешно отошедшие от материализма к идеализму. Фактически научно обанкротившиеся, оказавшиеся не способными понять и осмыслить принципиально новые, крупные открытия, эти ученые с наивной убежденностью уверовали в крах материализма.

Оливер Лодж поспешил назвать Геккеля «смелым барабанщиком» материализма, который хотя и устремляется в атаку, но остался «без армии». Брат Эмиля Дюбуа-Реймона, физик Поль, критикуя Геккеля, позволил себе вообще пренебрежительно отмахнуться от материализма, как якобы окончательно «разгромленного последними открытиями».

В действительности все обстояло как раз наоборот. Объективные социально-экономические условия способствовали бурному развитию науки и техники, что должно было привести и привело к более правильному, а значит, материалистическому пониманию законов природы. Это неизбежно подтачивало основы религиозно-идеалистического мировоззрения. Тот же Вирхов, Поль и Эмиль Дюбуа-Реймоны, как и многие другие ученые, проделали своими открытиями большие бреши в столь непоколебимом и гармоничном, казалось бы, построении церковных догм.

Этому не приходится удивляться, ибо понимание и объяснение окружающего мира, представления о всех процессах, протекающих в нем, попали в Библию и другие священные книги в очень седой древности, когда люди обладали самыми примитивными знаниями природы.

Длительное время, примерно шестнадцать столетий, Библия и писания святых отцов церкви оставались для верующих людей непоколебимым авторитетом. Многое изменилось с укреплением капиталистических отношений: увеличение промышленности, транспорта, поиски сырья и рынков сбыта неизбежно требовали все убыстряющегося развития науки. Николай Коперник, Джордано Бруно и Галилео Галилей нанесли сокрушительный удар закостенелой прапрадедовской картине мира.

Но церковные догматы, картина божественного устройства мира в глазах большинства верующих не были поколеблены. С одной стороны, слишком мало было грамотных и очень уж традиционными, привычными были старые религиозные представления. С другой стороны, новые данные науки, хотя они и подталкивались промышленным развитием, все еще во многом были слишком отвлеченными и умозрительными, или, наоборот, носили чисто прикладной характер и не касались философских проблем.

И все же год за годом накапливались новые научные данные. Начиная с Леонардо да Винчи, а в особенности со времен Галилея и Торричелли, ученые повсеместно стали во все большем количестве использовать в своих исследованиях метод точного, объективного опыта. Процесс количественного накапливания научных наблюдений, точных фактов неизбежно должен был привести и, конечно, привел к качественным скачкам в познании мира.

Если до конца XVIII века естествознание оставалось преимущественно описательной наукой, то в XIX веке оно стало, как указывал Ф. Энгельс, наукой о процессах и явлениях природы, о происхождении и развитии предметов, о связях, соединяющих явления в одно великое целое. В клеточной теории М. Шлейдена — Т. Шванна, законе сохранения и превращения энергии Ю. Майера, Д. Джоуля, М. Ломоносова и других крупных открытиях, наконец, в книге Ч. Дарвина мир стал проявляться в своем непрерывном движении и изменении — начала складываться истинно научная эволюционная теория.

Целостная, взаимосвязанная, хорошо аргументированная научная картина мира конца XIX века так резко отличалась от примитивных гипотез, взятых церковью на вооружение, что богословы были вынуждены ухватиться за агностицизм — учение об ограниченности человеческого разума и непознаваемости мира. Спасая разбитое, не имея возможности опровергнуть неопровержимое, защитникам религии осталось прибегнуть к своему излюбленному методу: взять под сомнение научные знания, выразить недоверие разуму.

И вот в этой напряженной, как перетянутая тетива, атмосфере Геккель смело бросает вызов христианским богословам и ученым — противникам материализма. Он пишет блестящую книгу «Мировые загадки», где со свойственным ему темпераментом обрушивается на трусливый агностицизм и, привлекая все последние данные науки, формулирует ответы на «мировые загадки».

Последняя точка в рукописи была поставлена, как отметил сам Геккель, «в светлое воскресение, 2 апреля 1899 г.». Книга стремительно расходится по всему миру. Она переводится на все основные языки и переиздается десятки раз огромными тиражами. Уже в 1906 году только в Англии и Германии тираж «Мировых загадок» превысил миллион экземпляров. Тираж невиданный для тех лет.

«Популярная книжечка сделалась орудием классовой борьбы, — писал В. И. Ленин. — Профессора философии и теологии всех стран света принялись на тысячи ладов разносить и уничтожать Геккеля. Знаменитый английский физик Лодж пустился защищать бога от Геккеля. Русский физик, г. Хвольсон, отправился в Германию, чтобы издать там подлую черносотенную брошюрку против Геккеля и заверить почтеннейших господ филистеров в том, что не все естествознание стоит теперь на точке зрения „наивного реализма“. Нет числа тем теологам, которые ополчились на Геккеля. Нет такой бешеной брани, которой бы не осыпали его казенные профессора философии»[4].

Еще раз отметим, что Геккель не был до конца последовательным в своих материалистических взглядах. Он даже не старается называть себя материалистом, по словам В. И. Ленина, «отказывается от этой клички… отстаивая принципиально союз религии с наукой!»[5] Отчасти это произошло из-за неумения преодолеть ограниченность буржуазных предрассудков и привязанностей, из-за личных примиренческих тенденций ученого, из-за желания сохранить хорошие отношения с власть имущими и философами идеалистического лагеря, поддерживающими эту власть.

Шаткость, противоречивость философских позиций Эрнста Геккеля не позволила ему занять последовательной позиции во всех вопросах. Но заслуга этого крупного ученого в том, что он сумел взглянуть на новейшие открытия естествознания с помощью хотя и ограниченного, но все же материалистического метода мышления. Как ученый, опирающийся на строгие естественнонаучные данные, в своей книге он отстаивает естественнонаучный материализм и развенчивает религиозно-идеалистические представления.

В России противники Геккеля не ограничились устными выступлениями и печатными изданиями. Они… подали в суд на тех, кто осмелился перевести и издать крамольные «Мировые загадки».

Сравнительно недавно в отделе рукописей Государственной библиотеки СССР имени В. И. Ленина был найден обвинительный акт, предъявленный братьям-близнецам Александру и Иделю Гранат, издателям Русского энциклопедического словаря. Братья привлекали к своей работе много крупных прогрессивных деятелей культуры. Был привлечен в качестве автора и молодой В. И. Ленин. Но в целом издание носило либеральный просветительный характер, не более.

4 декабря 1908 года московская цензура просила прокурора Окружного суда о «возбуждении уголовного преследования» братьев Гранат. За перевод и издание книги «Эрнст Геккель. Мировые загадки». В обвинительном акте подробно «обличается» автор (а заодно издатель и переводчик) в богохульстве и непризнании основных догматов церкви, объяснении всех природных явлений с безбожных материалистических позиций. Оканчивался обвинительный акт словами «…относительно же Священного Писания и Веры Христианской и ее догматов (автор. — И. А.) говорит, что четыре Евангелия были определены путем „выпрыгивания“ их на алтарь и что вера в воскресение из мертвых и троичность Бога противоречат чистому разуму…, поэтому братья Гранат обвиняются „в преступлении, предусмотренном 2 п., I ч., 43 ст. Угол. Улож.“.

Вследствие этого и на основании 202 с. У.У.С. означенные братья Гранат подлежат суду…»

Спасла братьев чистая случайность. На суде было доказано, что русский перевод был сделан с немецкого оригинала, свободно продававшегося в книжных магазинах. Принятое судом решение о сожжении всего тиража сильно запоздало, весь тираж был уже раскуплен.

Нападая на Геккеля, а фактически защищаясь от него, научные реакционеры всех мастей написали горы книг и брошюр. Профессор церковной истории в Галле Ф. Лоофс даже издал толстенную книгу «Анти-Геккель»! По инициативе известного мракобеса профессора Д. Деннера была создана специальная организация — «Кеплеровский союз», выступавшая против Геккеля и его сторонников. Она была названа по злой иронии по имени Иоганна Кеплера, крупного ученого конца XVI — начала XVII веков.

Кеплер, хотя и проповедовал таинственную потусторонность и загадочность мировых процессов, но славился скрупулезной точностью и честностью в проводимых им научных исследованиях и вычислениях. Именно он объяснил непонятные тогда «странности» в скоростях движения планет и доказал, что они движутся не по круговым, а эллиптическим орбитам. Тем самым Кеплер устранил главные возражения против гелиоцентрической теории Коперника и фактически нанес смертельный удар по учению Птолемея, утверждавшему, что небесные тела, поскольку они являются частью священных небес, могут совершать только идеальные, то есть круговые, движения. (Кстати, от этого взгляда, а поэтому и от круговых орбит не решался отказаться сам Коперник.)

Чрезвычайно знаменательно, что в качестве символического флага в борьбе против Геккеля было использовано имя Кеплера. Христианская церковь была вынуждена отступать во многом, чтобы не потерять всего…

Значительная часть новых научных открытий к концу XIX века была настолько наглядна и неопровержима, что серьезные защитники религии не решались просто не признавать их. Христианским богословам надо было находить выход из положения. Кто же поверит, что, например, Солнце движется вокруг плоской Земли, а звезды это движение твердых сфер?.. Значит, нужно, признав неопровержимое, попытаться убедить легковерных, что противоречивые рассуждения на сей счет в Библии и в богословских трактатах надо понимать иносказательно.

В тех же случаях, когда новые научные открытия обладают отдельными элементами неясности, следует попытаться их опорочить, внушить людям сомнение в их достоверности. Наконец, в ряде случаев можно примирить научные выводы с религиозными положениями, прибегая к соответствующему истолкованию новых открытий и, с другой стороны, к уже упоминавшимся методам произвольного истолкования Библии.

Все подобные рассуждения защитники религии начали вести наукообразным языком. Против растущей и укрепляющейся материалистической линии в теории познания они выступают с позиций теоретико-познавательного идеализма. Различные богословы и естествоиспытатели-идеалисты бывали (и бывают теперь) приверженцами одного или нескольких из вышеуказанных методов борьбы, а иногда и всех вместе.

* * *

Величайшая, абсолютно ни с чем не сравнимая по своей ценности заслуга марксистско-ленинской философской мысли состоит в открытии и научном обосновании законов развития общества. Надо было обладать гениальностью К. Маркса, Ф. Энгельса и В. И. Ленина, чтобы за всей пестротой и противоречивой путаницей мировой истории найти объективные законы, не зависящие от воли властелинов. Конечно, дело не ограничивалось гениальностью этих ученых, классиков марксизма-ленинизма. Их выдвинуло время, сама история. Марксизм возник на почве освободительной борьбы рабочего класса и стал теоретическим выражением его коренных интересов, программой его борьбы за социализм и коммунизм.

Мифология древних сохранила мудрое поучение о красавице Ариадне и ее чудесной путеводной нити, помогающей пройти через сложнейшие лабиринты и найти выход из наиболее трудных положений. Марксистско-ленинская философия является той реальной ариадниной путеводной нитью, пользуясь которой человек может пройти через лабиринт экономического и социально-политического развития мира, увидеть за хаосом фактов и событий строгую закономерность созревания и расцвета одних способов производства и отмирания других, зарождения новых производственных отношений, смены общественных формаций.

Паровая машина способствовала утверждению машинного производства и росту пролетариата, в конечном счете, утверждала капитализм. В недрах же современного социалистического производства развивается автоматизация, кибернетика, атомная энергетика, биотехнология, производство принципиально новых материалов. Наконец, возникают начальные попытки управления процессом перехода биосферы в ноосферу. Ноосфера (от греческого «noos» — разум) является усложняющейся сферой взаимодействия природы и общества, в пределах которой разумная человеческая деятельность становится главным определяющим фактором развития. В. И. Вернадский показал, что новая, высшая стадия биосферы обусловлена возникновением и развитием в ней человечества, которое, познавая законы природы и совершенствуя технику, начинает оказывать определяющее влияние на ход процессов во все большей части нашей планеты.

А. В. Луначарский, выступая на одном из диспутов с митрополитом Введенским в 20-е годы, говорил: «Введенский устанавливает, что марксизм — прежде всего экономика и даже, может быть, целиком экономика, в то время как христианство гораздо шире и после всего экономика. К этому я должен сделать поправку: марксизм не есть только экономика, марксизм представляет собою целостное философское миросозерцание и совершенно определенно… претендует на то, что оно дает ответ на все вопросы, в том числе и на те, которые были поставлены религией». И далее в этом же диспуте А. В. Луначарский показал, что важнейшие нравственные проблемы, такие, как братство, справедливость, честность, равенство и ликвидация эксплуатации человека человеком, ни в коей мере не являются прерогативой религии. В священных книгах всех вероисповеданий эти вопросы трактуются крайне непоследовательно, зачастую противоречиво, но в конечном итоге отражают коренные интересы эксплуататоров. Поскольку Библия, Коран, Талмуд складывались очень давно, то в них отражена идеология эксплуататоров-рабовладельцев.

Конечно, было бы ошибочным сводить Библию только к социальным отношениям или примитивным толкованиям природных явлений. Ведь подобные книги как бы впитали в себя обобщенную в веках народную мудрость, а также великолепные образцы древней литературы. Это так, но только марксизм, обвиненный Введенским в увлечении «низменно-земной» экономикой (это обвинение пытаются протаскивать и современные богословы), не пустыми разговорами, а в реальной практической деятельности борется за осуществление светлых человеческих идеалов. А. В. Луначарский говорил: «В том-то и сила марксизма, что вместо этих общих фраз он дает способы осуществления идеала и доказывает, что этот идеал не только осуществим, но не может не быть осуществлен».

Поскольку без нового скачка в развитии науки немыслим и новый скачок в образовании и развитии новых способов производства, то странами, в которых наиболее бурно и плодотворно развивалась наука, всегда являлись государства, переживающие в данный момент утверждение новой социальной формации.

Так, например, в первой половине XVI века в Италии началось все убыстряющееся развитие науки, которое достигло своего максимума в последней четверти XVI века. В 60-х годах XVII века центр научной активности переместился в Англию, и своей вершины он достигает в этой стране к концу века. Окончание следующего — XVIII века: в научном отношении вперед выходит Франция. За этими цифрами и датами вы, видимо, сразу вспоминаете: на первом этапе — период Возрождения, родина которого — Италия. Именно тогда возникли знаменитые академии — «Мокрых» во Флоренции и «Зорких рысей» в Риме. Затем второй и третий этапы: буржуазные революции в Европе, приход капитализма к власти. Удовлетворение потребностей машинного производства и создание надежного транспорта так или иначе связаны с именами Ньютона и Лейбница, много сделавшими для формирования новых разделов математики, в первую очередь — для развития дифференциального исчисления; с именем Гюйгенса и оптическим приборостроением; с именем Гука, расцветом экспериментальной физики и на этой базе развитием паровой машины; с именем Бойля и возникновением современной химии…

В 30-х годах XIX века наука начинает наиболее бурно развиваться в Германии, и во второй половине века сюда перемещается центр научной активности. Своим своеобразным путем буржуазия Германии пришла к власти и, наверстывая упущенное, стремительно развивала науку и технику.

При всех этих оценках будьте осторожны и не допустите упрощенчества. Перемещение «центра научной активности» вовсе не означает, что в стране, где он ранее находился, начало уменьшаться количество ученых, лабораторий, открытий и вообще наука начинает там глохнуть. Совсем нет. Но в силу определенных исторических условий в другой стране наука начала развиваться более быстро и плодотворно.

Пытаясь разобраться в условиях развития мировой науки, здесь своевременно вспомнить следующее.

Научно-техническая революция, объективные потребности социалистического общества — непрерывное развитие экономики, образования, здравоохранения, культуры — породили огромный спрос на научные знания, вызвали беспрецедентный рост численности работающих в сфере науки. Только за последние 20 лет количество научных, научно-технических, педагогических работников и специалистов, занятых научной работой, выросло в СССР с 354,2 тысячи до 1,5 миллиона человек.

Среди ошеломляющих цифр, иллюстрирующих быстрое развитие науки наших дней, укажем лишь на рост числа научных журналов — основного источника информации для научных работников (если не считать информации, откладываемой в памяти ЭВМ). По данным ЮНЕСКО, в 1800 году во всем мире издавалось около 100 научных журналов, а сейчас 200 000! И это количество, хотя и меньшими темпами, продолжает расти.

Стремительно нарастают объемы научной информации: человечество переживает информационный «взрыв». Потребность современного человеческого общества в комплексном, невиданно углубленном и одновременно ускоренном познании мира — неизбежное следствие определенного уровня развития производительных сил. В наши дни человечество вступает в период научно-технического переворота, связанного с овладением ядерной энергией, освоением космоса, с развитием химии, информатики, автоматизации производства и другими крупнейшими достижениями науки и техники. Продолжают нарастать темпы во всех сферах жизни, в том числе в общественных отношениях и развитии принципиально новой материально-технической базы.

Итак, познание — это общественно-исторический процесс, отражающий в человеческом сознании объективную действительность. Материалистическая диалектика рассматривает познание как процесс сложный и противоречивый, сопровождаемый заблуждениями и ошибками, но обеспечивающий в своем историческом развитии все более точное постижение сущности мира. С точки зрения результата любого познания можно сказать, что это движение от истины относительной к истине абсолютной. При этом постепенно изучаются сначала предметы или явления, а затем познаются все более сложные системы взаимоотношений между ними.

Видимо, здесь уместно остановиться еще на одном существенном положении, которое как бы пронизывает нашу книгу. Дело в том, что хотя проблемы, затронутые в «Мировых загадках» Э. Геккеля, продолжают оставаться актуальными, однако все они качественно изменились, приобрели новое, более глубокое общественное содержание. В настоящем, втором издании «Мировых загадок сегодня» мы попытались наполнить материал книги новыми научными данными и, базируясь на них, еще раз утвердить правоту Эрнста Геккеля и материалистического мировоззрения в целом.

Мы, конечно, отдаем себе отчет, что в одной небольшой книге невозможно подробно и всесторонне проанализировать все мировые загадки.

Для Э. Геккеля наука в целом, и в особенности «точные» естественные и технические науки, есть абсолютное благо, которое, по его представлению, было единственным средством в борьбе с идеализмом и религией, мистикой и суевериями. Собственно пафос книги Э. Геккеля «Мировые загадки», столь высоко ценимой В. И. Лениным, сводился к тому, что научное знание диаметрально противоположно религиозной вере и спекуляциям идеалистической философии. Вопреки им Э. Геккель с максимальными возможностями конца XIX века показал, что нет ничего сверхъестественного, не поддающегося научному объяснению, а поэтому и нет ничего принципиально непознаваемого, а есть только еще непознанное. В абстрактном смысле все абсолютно верно, но эта абстракция еще чисто просветительская.

Абстракция (от латинского — отвлечение) — это формирование любых образов реальности посредством отвлечения. Иными словами, путем использования лишь части из множества соответствующих данных и прибавления к этой части новой информации, не вытекающей из этих данных. «Абстрактный» в одиозном значении — по сравнению с конкретной реальностью — некая односторонность, поверхностность и умозрительность.

В двух первых главах мы попытались нарисовать и становление Эрнста Геккеля как ученого в период развития буржуазного общества в германских разрозненных государствах. Рационализм Геккеля отражал определенный этап развития буржуазного общества и, соответственно, науки. Все это предопределяло и ограничивало его научные разработки и популяризацию эволюционного учения в рамках основ естественнонаучного материализма. «Дело в том, — писал В. И. Ленин, — что философская наивность Э. Геккеля, отсутствие у него определенных партийных целей… его личные примирительные тенденции и предложения относительно религии, — все это тем более выпукло выставило общий дух его книжки…»[6].

Но вот наступил новый, современный этап человечества. Стремительное становление промышленности требовало еще более бурного развития науки с принципиально новыми ее чертами. Так обнаружилось, что сам научный прогресс рождает такие побочные результаты, которые могут стать «питательной средой» для идеализма и религии. Несколько выше мы рассказали о «кризисе физики» — неожиданной делимости ядра, о «пропавшем» электроне и других, на первый взгляд, совершенно «безумных» открытиях, обнаруженных на новом этапе изучения материи. Многие ученые встали в тупик перед «безумными» открытиями, ибо не были способны понять и материалистично объяснить эти явления.

«Кризис физики» досконально рассмотрен и проанализирован еще В. И. Лениным на грани двух веков. С тех пор подобные «кризисы» повторялись и повторяются неоднократно. Например, развитие теории относительности породило новые варианты субъективного идеализма, а возникновение квантовой механики вызвало тенденцию к отказу от принципа детерминизма.

Качественный и количественный рост науки, превращение ее в непосредственную производительную силу необычайно подняли престиж науки. Этим поспешили воспользоваться некоторые представители религиозно-идеалистических взглядов. Все большие и большие количества мистических, антинаучных по своей сути «теорий» и «концепций» стремятся прикрыть себя мантией самой истинной и современной науки. Всех этих деятелей не следует путать с алхимиками или астрологами прошлых веков. Ведь последние (по крайней мере часть их) накапливали некоторые рациональные зерна — эмпирические сведения об окружающем мире, закладывали технологические основы добывания и лабораторных исследований различных веществ.

Таким образом, для определенной части алхимиков и астрологов внешняя религиозность служила защитой истинной науки перед всесильной в те времена религией. Современные идеалисты действуют прямо противоположным путем. Так, парапсихология движется от внешне вполне рациональной формы к явно иррациональному содержанию, находящемуся за пределами разума.

Проникновение во все более «тонкие», сложные тайны нашего мира объективно способствует появлению множества «телепатов» и «экстрасенсов». Все они уверяют, что парапсихические явления типа ясновидения и т. п. якобы вполне реальны и ждут своего подлинного научного объяснения. Это не ново. Еще Ф. Энгельс говорил в своей книге «Диалектика природы» о том, что на грани еще не понятого наукой всегда разрастается бурьян антинаучных фантазий. Парадоксально, но факт — при современном небывало стремительном росте науки и в целом — человеческой культуры больше всего накапливается таинственных неясностей. Именно на этом фоне образовалась целая околонаучная мифология. Надо признать, что она составляет довольно заметную роль в «духовной пище» современного обывателя. Отделить эти выдумки от реальных научных проблем — задача немалой трудности.

Характерна фетишизация современной науки. Естествознание и техника стали рассматриваться частью буржуазных ученых в качестве средства разрешения всех и всяческих социальных проблем.

Некоторые науки стали претендовать на решение ряда важнейших глобальных проблем, которые заведомо находятся вне пределов их компетенции. Это тоже серьезная проблема наших дней, которую надо уметь решать. В противном случае возможно повторение серьезных ошибок (вроде прошлой «борьбы» с кибернетикой и генетикой).

Все выше перечисленные особенности современного развития науки и составляют тот социальный, познавательный и психологический «контекст», в который как бы вписаны проблемы «Мировых загадок сегодня».

В книге, конечно, говорится и о том, что познание связано с практической деятельностью людей, а практика есть критерий истины. Но для полноты понимания здесь следует особо подчеркнуть марксистское положение о том, что необходимость в науке возникает тогда, когда в практической деятельности человека возникает и обнаруживается противоречие между сущностью вещей и их явлением. Наука и есть специфическое средство разрешения этого противоречия. Знать это нужно обязательно, поскольку весь агностицизм фактически исходит из тезиса о неразрешимости этого противоречия, о несопоставимости сущности и явления, их абсолютной противоположности.

Когда-то прогресс науки заключался в том, что неправильная теория отвергалась полностью и ее заменяла новая. Так, представление о том, что Солнце вращается вокруг Земли, оказалось в корне неверным и было отправлено «на свалку» истории.

Сейчас же, по мнению ряда крупных ученых, новая теория органически должна включать старую, остающуюся верной в определенной области применения. Механика Ньютона создана навсегда. Эйнштейн строил теорию относительности, зная, что она закономерно должна включать в себя и механику Ньютона. Эффекты теории относительности становятся существенны только тогда, когда скорости исследуемых объектов сопоставимы со скоростью света.

Физика XX века — это прежде всего торжество теории относительности и квантовой механики. Но эта новая физика органически включает в себя «наследие прошлого». Революционные времена, бесспорно, в физике еще не раз наступят, но при этом старое уже не будут «разрушать до основания».

Надо ли добавлять, что все сказанное относится не только к физике. Это общее положение познания. Критерием истинности познания является общественная практика. Практическая деятельность людей, с одной стороны, дает возможность открывать объективные закономерности окружающего мира, а с другой стороны, она использует открываемые закономерности. При этом ошибочные гипотезы рано или поздно, но обязательно отметаются, не выдержав испытания практикой, а истинные знания расширяются и углубляются. Изменяясь, наше знание все более и более становится конкретным, объективным. Чем более точны наши знания, тем большая часть практических действий заканчивается ожидаемым успехом. Уровень развития общественной практики, иными словами, степень господства человека над силами природы определяет объем и характер получаемых знаний. В этом заключается единство практической и теоретической деятельности людей.

Итак, основной функцией науки является выработка и теоретическая систематизация объективных знаний о действительности. Наука включает в себя как деятельность по получению нового знания, так и результат этой деятельности — сумму полученных к данному моменту научных знаний, образующих в совокупности научную картину мира.

Глава 3 ОСНОВА ОСНОВ

сть мы или нас нет? Вот вы держите в руках книгу. У вас на столе светит электрическая лампа. Слышно, как за стеной что-то двигает сосед. С улицы доносится шум проезжающих автомобилей. Далеко, до самого горизонта, рассыпались сияющие гроздья и длинные бусинки огней ночного города. А над всем этим бессчетное количество звезд.

Но есть ли все это? Может быть, нет соседа? Нет города, книги, стола, звезд? И нет вас самих?..

В начале XVIII века в Англии приобрел популярность Джордж Беркли. Он был книжником, эрудированным богословом, остроумным философом и вполне по заслугам занимал высокий пост епископа. Его проповеди, как и печатные труды, были наполнены описаниями сверхъестественных явлений, поданных с первого взгляда просто и наглядно.

— Возьмите яблоко, — говорил он. — Яблоко, допустим, имеет розовый цвет. Но цвет есть наше зрительное ощущение. Яблоко, скажем, имеет кисло-сладкий вкус. Но вкус есть мое вкусовое ощущение. Яблоко имеет приятный запах, но запах — тоже ощущение. Яблоко холодное. Холод — наше ощущение. Яблоко имеет круглую форму, форма — комбинация наших ощущений. Таким образом, яблоко представляет собой комплекс зрительных, вкусовых, обонятельных и других ощущений. Мы находим в нем только наши собственные ощущения. А то, что относится к яблоку, в равной мере относится и ко всем остальным телам.

Рассуждая подобным образом, Беркли провозгласил свой принцип: «Существовать — значит быть воспринимаемым». Иными словами, все окружающее — только комбинация неких наших внутренних ощущений, все это — призраки, химеры, существующие лишь в нашем сознании. Вообще нет ничего, не существует никакой материальной природы. «Природа… есть пустая химера, — писал Д. Беркли в „Трактате о принципах человеческого знания“, — придуманная теми язычниками, которые не имели правильных понятий о вездесущии и бесконечном совершенстве бога». Запутавшись в противоречиях своей доктрины, Беркли стал искать спасения у религии. Апеллируя к богу, он утверждал, что никем не ощущаемые предметы все же существуют в «божественном сознании».

Беркли и Юм были наиболее яркими представителями так называемого субъективного идеализма, откровенно утверждавшими первичность сознания, уверявшими, что весь окружающий нас мир — только порождение психической деятельности человека, его ощущений.

Современные субъективные идеалисты под давлением неопровержимых свидетельств повседневной человеческой практики стали более осторожны и менее последовательны в своих формулировках. Но в главном они недалеко ушли от «духовного прародителя» Беркли.

Кое-кто из читателей подумает, что все это пустые фантазии. К сожалению, люди веками верили, и многие верят в это и теперь. Идеи Джорджа Беркли при его жизни не имели особого распространения. Положение изменилось с накоплением научных знаний, и именно теперь, в «просвещенном» XX веке, эти идеи стали своеобразной основой для многих идеалистических учений. В этом проявляется попытка, конечно, в неузнаваемо преображенном виде идеалистических защитников религии как-то противостоять победному шествию материалистической науки. В современных направлениях субъективного идеализма отчетливо отражаются также главные пороки буржуазной идеологии нашей эпохи: страх перед будущим, неуверенность в завтрашнем дне, искусственно прививаемая апатия, разрушение товарищества и коллективизма.

Припомните наши рассуждения о камне, приведенные в предыдущей главе, и сравните их с утверждениями Беркли о яблоке. Видимо, в наши дни не стоит тратить время и бумагу, доказывая, что и яблоко и камень, как сосед, лампа и все остальное, совершенно реальны. Чтобы почувствовать кисло-сладкий вкус, запах и увидеть розовый цвет, сначала должно быть что-то вполне реальное, материальное. А вот отражение в нашем сознании яблока, камня, вообще любой вещи, уже вторично. Таким образом, материализм за первичное берет мир, вещи. Идеализм, наоборот, — мысль и ощущение. Мы указали лишь главное, так сказать, «стержневое» различие между материализмом и идеализмом. Конечно, и Беркли не так прост, и даже в его трудах есть много истинно научных положений, не говоря уж о его современных последователях.

В. И. Ленин указывал, что «между разновидностями философского идеализма возможны при этом тысячи оттенков, и всегда можно создать тысяча первый оттенок… С точки зрения материализма эти различия совершенно несущественны»[7]. Основное в том, что в идеалистическом восприятии мира всегда содержится фантастическое, ненаучное понимание действительности.

Идеализм возникает как наукообразное продолжение мифологических, религиозно-фантастических представлений. По своим социальным корням идеализм, в противоположность материализму, часто выступает в качестве мировоззрения консервативных и реакционных слоев и классов, не заинтересованных в правильном отражении бытия, в коренной перестройке общественных отношений. Идеализм остается главным и основным мировоззренческим противником материализма.

Многие современные идеалисты, открещиваясь от Беркли и даже от самого термина «идеализм», все равно так или иначе верят в некую таинственную силу, и всегда, если покопаться поглубже в их порой очень сложных и путаных философских построениях, можно найти первичность «духа» — эту «логическую» основу религиозного мировоззрения.

Идеализм и религия зародились еще в глубокой древности. Практическая деятельность помогала познавать окружающий мир. У людей стихийно складывалось пусть примитивное, но в основе своей правильное, материалистическое мировоззрение. Однако со временем к первоначальным стихийно-материалистическим воззрениям (часто весьма упрощенно отражавшим мир, а потому и не всегда адекватно) начали прибавляться извращенные, фантастические попытки объяснения «таинственных» — грозных, могучих и поэтому страшных — сил природы. Зародившиеся на заре человечества религиозные взгляды в определенной мере были и остаются той питательной средой, на которой развивается идеалистическое понимание мира. В свою очередь это понимание всегда служило и служит философским фундаментом религии.

Религия по своей сути является фантастическим отражением земных природных и социальных сил, принявших форму неземных, сверхъестественных. С точки зрения теории познания корни религии заключаются в возможности отрыва человеческой фантазии от действительности, искажения и извращения реальных отношений в процессе их познания.

Таким образом, религиозные представления — это во многом ошибочные, ложные знания.

* * *

Какие параллели можно провести между первобытным охотником и современным физиком? Конечно, не прямые и далеко не непосредственные. И все же параллели есть, давайте проследим их. Представьте себе вашего прапращура, разбуженного темной дождливой ночью громом. Обдирая в кровь руки и ноги, он мечется в густом, заваленном буреломом девственном лесу. Он уже многое знает и умеет. В частности, ему знаком огонь. Эта непокорная грозная сила, съедающая самые толстые бревна, обдающая тем жаром, который посылается желтым кругом с неба. Но огонь на земле бывает страшнее — все живое превращается от него в легкий светло-серый песок. Наш прапращур вынужден спасаться от гнева этой необузданной силы. И в то же время человек мечтает использовать ее для обогрева пещеры, приготовления пищи и других важных дел.

Потом человек поймет, что такое огонь, в чем суть процессов горения, грома, молнии и электрических разрядов. Он станет властелином огня и электрической энергии. Боги, Перуны и Зевсы, старые повелители огня, уйдут с мировой сцены. Любой католический или православный священник гневно заклеймит сегодня почитателя Перуна, назвав такого человека невежественным язычником, бездумно верящим в предрассудки.

Священник не станет сегодня утверждать, что гром происходит от шума колесницы Ильи-пророка, разъезжающего по тучам и мечущего огненные молнии, ибо сегодня известны физические процессы, лежащие в основе явлений грома и молнии. Священник начнет туманно ссылаться на якобы иносказательные представления о небесной колеснице.

Наука разрешила, раскрыла, что такое молния, и исчезла необходимость в Перуне и Зевсе.

Ученый-идеалист, конечно, не будет утверждать сегодня, что молнии мечет сверхъестественное существо. Его знания и техническое вооружение нельзя сравнивать с тем, чем располагал предок. Но и сложность задач, стоящих перед современным ученым, совершенно не сравнима, скажем, с «загадками» огня или отражения человеческого лица в спокойной воде. А ведь и это было когда-то сложной «мировой загадкой», потребовавшей массы наблюдений, породившей много фантастических представлений.

Еще раз напомним, что природные «загадки», будучи решенными на каком-то уровне, не отпадают и не сдаются в архив. Они снова становятся «загадками», но на совершенно другом, более высоком уровне. Поэтому не приходится удивляться, что порой очень крупные ученые, продираясь через «лес неясностей и парадоксов», ставят себе синяки и шишки, а то и совсем сбиваются с дороги.

Так соблазнительно бывает отнести новое явление, упрямо не укладывающееся в старые представления, к проявлению таинственного духа. К тому же люди тысячелетиями, из поколения в поколение верили в бога.

Продолжает действовать старый порочный круг: идеалистические колебания и ошибки ученых питают религию, а религиозное мировоззрение мешает видеть природные процессы такими, какими они есть в действительности. Вот в чем подоплека величайшей важности повседневной борьбы с идеализмом и религиозным мировоззрением, в чем важность распространения и укрепления материализма и атеизма в сознании каждого человека нашего «научно-технического» XX века.

Идеализм и религия мешают человеку познавать и преобразовывать мир. Лишь материалистический подход позволяет проникнуть в сущность явлений. Как писал Фридрих Энгельс, «материалистическое мировоззрение означает просто понимание природы такой, какова она есть, без всяких посторонних прибавлений»[8], то есть без угнетающих страхов и фантазий о сверхъестественном, надприродным.

Мы мысленно побывали в далеком (и не слишком далеком) прошлом у своеобразного «водораздела» человеческих взглядов на материалистические и идеалистические. Конечно, столь краткое «восхождение» было недостаточным, чтобы подробно осмотреться и разобраться в основном вопросе философии. Но теперь мы по крайней мере можем понять Эмиля Дюбуа-Реймона, который двумя первыми — именно первыми — «мировыми загадками», самыми сложными и якобы вечно неразрешенными, лежащими вне пределов нашего сознания, считал сущность материи и силы (энергии) и происхождение движения.

Да, это основные задачи, так сказать — «загадки загадок», ибо в конечном итоге именно здесь фундамент, глубинные корни правильного понимания мира во всем его многообразии.

Что же такое материя?

Если иной нетерпеливый читатель поспешит перевернуть несколько страниц, то мы искренне посоветуем ему этого не делать. Это далеко не простой вопрос. Пожалуй, лучше всего рассмотреть данную проблему хотя и вкратце, но исторически.

Для начала нам придется отправиться в шумный, многолюдный и разноязыкий портовый город Милет. На рубеже VII–VI веков до нашей эры эта греческая торговая колония в Малой Азии достигла зенита своего расцвета, став одним из основных центров купеческого и военного мореплавания. Отсюда в дальние путешествия отправлялись галеры, к длинным веслам которых приковывались рабы. Поиски, захват и эксплуатация новых земель, рудников и шахт; строительство кораблей, городов-крепостей и оросительных систем; создание навигации и сложных ремесел — вся эта кипучая практическая деятельность настоятельно требовала развития научной мысли. С другой стороны, рабовладельцы, нещадно эксплуатируя рабов, стали обладателями крупных богатств и свободного времени. Таковы были предпосылки для расцвета искусства и науки, который, если так можно выразиться, «породил» знаменитого Фалеса из Милета.

Можно, конечно, рассказать о геометрических открытиях Фалеса, использованных при строительстве храмов, или астрономических и математических работах, связанных с мореплаванием. Все это подтвердит вышесказанное, но сейчас лучше остановиться на другом. Постепенно подмечая определенную связь между различными явлениями, люди стали воспринимать природу как нечто единое целое. Они как бы создавали базу неверно истолкованных явлений и фактов, старались при их помощи укрепить, своеобразно «материализовать» объяснения религиозных сказок. Так, небесные светила превратились в божества, от настроения которых зависела судьба земных явлений и отдельных людей.

Фалес, путешествуя по Греции, Египту, Малой Азии и Халдее, стремился в горячих, многочасовых диспутах с местными мудрецами вдумчиво впитать все знания. Располагая множеством неопровержимых доказательств единства природы, полученными людьми в их практической деятельности, он не только стал убежденным сторонником целостной картины мира, но проявил мужество, отказавшись считать небесные тела божествами. Ибо это не укладывалось в целостную картину мира и не подтверждалось объективными наблюдениями.

Нет, утверждал Фалес, небесные светила — такие же естественные тела природы как, скажем, гора, туча или текущая река. Форму небесных тел можно изучить и даже предвидеть пути их движения. Философ пришел к выводу о шарообразности Земли, высчитал, размеры видимой части Луны и точно предсказал на 585 год до нашей эры дату солнечного затмения.

Но если весь мир един и взаимосвязан, то невольно возникала мысль, что в своей основе все состоит из какого-то одного вещества, некоего «вещественного начала»…

Что за вещество? По-видимому, вездесущая, всепроникающая и многоликая вода. «Начало всех вещей — вода, из воды все происходит и все возвращается к воде», — утверждал Фалес. Первоначально все было водой, из которой выделился остаток — земля и пары, воздух и огонь… Видимо, здесь не обошлось без влияния древнейшего шумерийского мифа о сотворении мира, вполне понятного и оправданного для страны, расположенной в заболоченной дельте реки, где все было пропитано влагой и людям буквально каждый клочок сухой земли приходилось отвоевывать у болот. Были мифы о творении из воды и в Древнем Египте.

Другой великий мудрец Древней Греции, Демокрит, принес человечеству представление об атомах. Подобно своему предшественнику Фалесу, Демокрит жил и работал в Абдере, такой же, как Милет, оживленной и разноязыкой колонии, бойком скоплении моряков, воинов, купцов и ремесленников. Предание гласит, что молодой Демокрит истратил огромное состояние, объездив практически весь известный тогда мир. Возвратившись на родину, Демокрит обобщает и анализирует собранные знания, излагает свое учение о строении мира в знаменитом труде «Великий диакосмос», высказывает порой гениальные догадки. Книга, которая, кстати говоря, не сохранилась, поэтому цитируется по нескольким трудам более поздних ученых, и вообще, возможно, была работой его современника Левкиппа, все же увековечила имя ученого и его родного города. Благодарные сограждане установили на одной из центральных площадей мраморный обелиск в честь Демокрита и раскошелились на большую денежную премию, что было очень кстати, ибо от богатств философа к тому времени не осталось и гроша.

Вкратце учение Демокрита сводилось к тому, что весь мир реален и состоит из неизменных и неделимых движущихся частиц, качественно однородных, но различных по форме и величине. Отсюда и термин «атом», что по-гречески означает «неделимый». Демокрит писал: «Вещи отличаются друг от друга атомами, из которых они состоят, их порядком и положением».

Учение Демокрита хорошо согласовывалось с двумя основополагающими особенностями природы, уже понятыми к тому времени человечеством. Во-первых, что в мире все изменчиво, нигде нет абсолютного постоянства. (Гераклиту из Эфеса приписывались вещие слова: «Все течет, все изменяется…») Вторая особенность, казалось бы, противоречащая первой, — это вечность, возобновляемость природы. Мир одновременно изменчив и вечен.

— Да, это так, — говорил Демокрит. — Атомы являются непреобразуемыми частицами, они вечны — и в этом суть вечности и возобновляемости природы. Атомы находятся в постоянном движении, от их различного сочетания получаются то вода, то растение, то земля. Но атомы продолжают свое непрерывное движение, и поэтому все изменчиво и не постоянно.

Напротив славного Милета, по крутому скалистому берегу небольшого острова, расположился город Самос. Там родился Пифагор. Этот великий ученый древности впервые установил неразрывное единство математики с другими науками, и в первую очередь с философией.

Пифагор видел в числах ключ к пониманию Вселенной. Им впервые была вскрыта строжайшая гармония природы, в которой, оказалось, заложены соотношения чисел. Простой пример: определенное математическое соотношение длины струны дает возможность получать звуки с правильными музыкальными интервалами — октавами, терциями и т. д.

Поняв, что гармония и целесообразность окружающего мира может быть сведена к соотношениям определенных цифр, а через них — к геометрическим формам, пифагорейцы выдвинули как вершину гармонии пять правильных геометрических тел, стороны которых состоят из треугольников, квадратов и пятиугольников. При этом пятиугольник был признан основой основ гармонии и наделен сверхъестественными магическими свойствами.

Старая история, извечно порождающая тайны: следствие принимается за причину. Здесь мы подходим к «мировой загадке» кажущейся преднамеренной целесообразности в природе (говорить об этом мы будем в другом месте). Ограничимся лишь указанием на то, что пифагорейцы безоговорочно признали числа ключом понимания природы и выделили определенные соотношения чисел и некоторые симметрические фигуры как якобы таинственные носители божественных сил.

Тем беспощаднее был удар по верованиям последователей Пифагора, когда ими же были открыты иррациональные числа, то есть числа, несоизмеримые с единицей и какими бы то ни было ее частями, а поэтому не могущие быть выраженными ни целыми, ни дробными числами. Это был типичный случай, когда дальнейшее развитие науки ставит с ног на голову многие общепринятые истины, а некоторые ученые «теряют голову» и порой в такие острые моменты способны увидеть выход в самых невероятных, сверхъестественных объяснениях. Мы уже видели, как в подобный критический момент на рубеже XIX и XX веков, при получении новых данных о строении атома, некоторыми учеными было даже высказано мнение об «уничтожении материи», а тогда, на рубеже VI и V веков до нашей эры, пифагорейцы увидели, что их открытие наносит удар по их же собственному учению о гармонии чисел в окружающем мире. Они объявили вновь открытые числа недействительными. Отсюда еще шаг до признания нереальности мира.

Этот шаг сделали Парменид и его ученик, по славе превзошедший учителя, Зенон, жившие на территории современной Южной Италии. Ими было впервые заявлено, что окружающий нас материальный мир — лишь иллюзия воображения. Вселенная состоит из идеальных чисел, воспринимаемых чистым разумом, но не познаваемых. Ясно видимые каждым человеком ежесекундные изменения якобы лишь подтверждают иллюзорность, нематериальность окружающей природы, существующей только через наши чувства в воображении. Чувства же наши ошибочны и неточны.

Зенон был одним из величайших древнегреческих философов. Широко известны его парадоксы о диалектической природе движения.

Считая, что допущение движения всегда приводит к неустранимым противоречиям, Зенон утверждал, что быстроногий Ахилл никогда не догонит черепахи, так как за то время, пока бегун достигнет того места, где находилась черепаха в момент «старта», черепаха успеет продвинуться на какое-то расстояние вперед, и так далее.

Таким образом, Зенон, верно установив противоречивость движения, не смог понять единства противоположных моментов, а отсюда и его неверный вывод о невозможности движения вообще.

В. И. Ленин, рассуждая над этой проблемой, подчеркнул, что двигаться — значит быть в этом месте и в то же время не быть в нем: это — единство прерывности и непрерывности пространства и времени, что и делает возможным движение.

Надо хотя бы немного остановиться на Гераклите, величайшем древнегреческом философе-материалисте и диалектике. Прозвище Гераклита «темный» утвердилось в связи с глубокомыслием и загадочностью изложения.

По Гераклиту, первоосновой природы является огонь. Из него произошел мир в целом, а также человеческие души. И душа у него огненная — реальная, материальная. «Этот космос, — писал Гераклит, — один и тот же для всего существующего, не создал никакой бог и никакой человек, но всегда он был, есть и будет вечно живой огонь, мерно загорающийся и мерно потухающий». Эти слова гениального грека В. И. Ленин считал хорошим, даже очень хорошим изложением диалектического материализма.

По Гераклиту, мировой процесс цикличен; жизнь природы — непрерывный процесс движения. В этом процессе всякая вещь и всякое свойство переходят в свою противоположность. В основе познания лежат ощущения. Однако только мышление приводит к мудрости.

Уже в момент своего зарождения идеализм стоял на страже богатого меньшинства. Зенон уверял, что потребность в достоверности и возможностях изменения всегда возникает «у людей, потерпевших в жизни, бедных и обездоленных…» Извечный, застывший, неизменный мир, к тому же нереальный и управляемый божественными силами, крайне удобен для привилегированного меньшинства, правящего по «священному» праву. Эти тенденции были позднее подхвачены Платоном и с различными добавлениями фактически составляют основу всей идеалистической философии и религиозного мировоззрения.

Возвратимся теперь в ослепительно солнечные Абдеры, к Демокриту.

Отважный эллин отказался воспринимать Вселенную как таинственное построение умозрительных идеальных чисел. Как мы уже говорили, он нарисовал картину материального мира, вечного и постоянно изменяющегося. По его учению, мельчайшие, неделимые далее частички материи — атомы постоянно движутся и создают все разнообразие материального мира. Все природные явления подчинены определенным законам, которые познаваемы и не связаны с божественными силами.

Демокрит писал свои труды костяным стилом на дощечках из сырой глины почти две с половиной тысячи лет тому назад… Несмотря на огромность прошедшего времени, вас не могло не поразить почти полное сходство рассуждений древнегреческого мудреца с недавними основными атомистическими представлениями.

Конечно, это сходство внешнего порядка. Атомистическое учение, по крайней мере с середины XIX века, опирается на точные экспериментальные доказательства и сложные математические расчеты. Демокрит, как и все философы его времени, шел от отвлеченных умозрительных заключений, в лучшем случае подтвержденных косвенными доказательствами, заимствованными из наблюдений над практической деятельностью людей. Тем более должны преклоняться мы перед величием ума и смелостью духа Демокрита.

Жизнь вся соткана из противоречий. Надо же было такому случиться, что именно от Демокрита одновременно потянулись два противоположных представления о материн.

Первое представление — это учение о том, что мир материален, а поэтому реален, он познаваем, развивается по присущим ему законам, не зависящим от каких-либо сверхъестественных сил.

Второе представление — это атомистическая теория единства мира с его «первоматерией» — неделимыми, неуничтожаемыми и не изменяющимися атомами. То есть понятие материи приравнивается к атому, а отсюда ошибочное понимание материи как какого-то неизменного однообразного и единого вещественного субстрата всех вещей. Позднее подобный поиск несуществующего субстрата тонко высмеял Фридрих Энгельс: «Когда естествознание ставит себе целью отыскать единообразную материю как таковую и свести качественные различия к чисто количественным различиям, образуемым сочетаниями тождественных мельчайших частиц, то оно поступает таким же образом, как если бы оно вместо вишен, груш, яблок желало видеть плод как таковой…»[9].

Положа руку на сердце, многие из читателей, в особенности люди старшего поколения, должны признаться, что еще со школьных занятий они вынесли представление об окружающем мире, как о мире более простом, чем он есть на самом деле. Вспоминаются точные слова писателя Д. Данина: «Успев на школьной скамье стать современниками Ньютона, мы не успеваем стать современниками Эйнштейна… А между тем каждый жаждет хотя бы почувствовать неизбежность и осознать необходимость той неклассической, по слухам совершенно непонятной, картины движущейся материи, которую рисует физика XX века».

Все разнообразие Вселенной многим из нас представляется как простое сочетание нескольких десятков элементарных «деталей» атомов: протонов, нейтронов и электронов. В основе всего — водород. В ядре этого «простейшего» атома один протон и один нейтрон, а вокруг вращается один электрон. Под вторым номером в периодической таблице Менделеева значится газ гелий. У него в ядре уже два протона и два нейтрона, а вокруг ядра вращается два электрона. В результате получится совершенно не похожий на водород атом гелия.

Таким же образом, путем добавления протонов и нейтронов в ядра атомов и, соответственно, электронов на орбиты ядер получается полный «набор» всех атомов-элементов. Атомы могут химически соединяться друг с другом в молекулы, которые и образуют все разнообразие веществ, встречающихся в природе.

Такое представление об устройстве мира соответствует истине. Соответствует, но не исчерпывает действительность. Все во сто крат сложнее и запутанней. Мы уже видели в предыдущей главе, что более подробное проникновение в устройство атома привело к открытию явлений, грубо сломавших только что нарисованную нами строго логичную картину. В частности, оказалось, что электрон не находится ни в каком определенном месте и вообще не подпадает под старые представления о материи.

В 1911 году Резерфорд уподобил строение атома строению солнечной системы (Солнце — ядро, планеты — электроны). И хотя от этой модели пришлось отказаться, понятие атомного ядра — нуклона — прочно вошло в физику. Нуклон — общее наименование для протонов и нейтронов — частиц, из которых построены все атомные ядра. При распаде или синтезе атомных ядер освобождается огромная энергия.

Все это так. Но электрон в то же время оказался не столь понятным крошечным шариком, механически вращающимся вокруг ядра, подобно Земле, движущейся вокруг Солнца. Люди знали и могли логически представить себе состояние электрона в качестве мельчайшей твердой частички — шарика, но не могли представить его в форме пульсирующего поля — облака — или переходящим в другие элементарные частицы. В этом и заключается секрет «пропавшей материи». Ничего, конечно, не пропадает, но вновь познанная форма существования материи качественно другая, она совсем не похожа на старую.

И вот мы опять возвращаемся к Демокриту. Его гениальная догадка об атомах привела к атомистике, но она же, внушив правильную мысль о единстве мира, породила ошибочное представление о какой-то общей «первоматерии». Сперва под материей понимался атом. Потом «неделимый» разделился на элементарные частицы. Одни думали, что «материя» — это атом водорода; другие видели первооснову в электроне; третьи — в квантах света; четвертые надеются найти «первоматерию» в еще неизвестных, более простых элементарных частицах.

Мы только что мысленно признавались в том-, что еще крепко сидит в нас предельно простая картина атома, состоящего из «шариков на орбитах», протонов и электронов, частиц, неуничтожаемых и вечных. Но в последние полвека новые открытия физиков, возмужание теории относительности и квантовой механики помогли проникнуть в какой-то степени не в макетно-школьный, а в истинный атом.

Все оказалось чрезвычайно сложней. Подтвердилось гениальное предвидение В. И. Ленина о неисчерпаемости электрона. Сейчас известны элементарные частицы двухсот с лишним видов. Большинство из них нестабильны, то есть вскоре после возникновения самопроизвольно распадаются, превращаясь в другие частицы. Многие существуют всего лишь… триллионные доли секунды!

Теперь стало ясным, что элементарные частицы далеко не элементарны. Уже получены многочисленные экспериментальные данные, подтверждающие гипотезу о составном строении большого числа частиц.

Вполне логично, что ученые пытаются разобраться в этом потоке элементарных частиц, классифицировать обитателей микромира, привести их пестрое разнообразие к определенному порядку и единству.

Заманчиво найти новые «кирпичики» материи, если старые — атомы, а затем электроны, протоны и нейтроны — «раскрошились», перестав считаться «неделимыми», превратились в сотни различных элементарных частиц.

Сперва было подмечено, что подавляющее большинство элементарных частиц «живут» как бы семьями-мультиплетами, в основном по 8, иногда по 10 видов частиц. Все они вроде бы «близкие родственники», схожи по многим признакам, хотя и носят различные «фамилии», имея определенные различия.

Это уже была победа. Ибо, зная, в каком мультиплете находится малоизученная или предполагаемая, но неизвестная частица, можно по свойствам остальных, более известных «родственников» рассчитать ее данные.

Теоретическое обоснование мультиплетным объединениям дали советский ученый М. А. Марков и затем американец М. Гелл-Манн. Подобно тому как любое вещество, скажем железо, может принимать при определенных условиях твердое, жидкое, газообразное, плазменное состояние, также и ядерное поле в различных условиях принимает свое устойчивое состояние, которое и проявляется в форме определенных элементарных частиц.

В 1964 году произошло чрезвычайно важное событие. Был открыт омега-минус-гиперон. Ученые-физики ликовали. Впервые была найдена реальная элементарная частица, существование которой заранее предсказывалось определенной «пустой клеточкой» в одной из групп мультиплетных семей элементарных частиц.

В то время как в мультиплетах обычно обитает не менее 8 схожих частиц, образовывалась предполагаемая семья всего с тремя родственниками. Это было очень странно. Но вместе с тем если отбросить три непонятные, к тому же практически не найденные частицы, то нарушается стройность всей таблицы.

М. Гелл-Манн решился признать три непокорных частицы (и такие же три античастицы, наделенные противоположными зарядами). Поскольку они невидимки и их не изучали в реальной жизни, он попробовал теоретически рассчитать свойства этих частиц. Получилось что-то невероятное!

Начать хотя бы с того, что у них оказался… дробный электрический заряд. Еще школьный учитель объяснил нам, что элементарная частица — носительница электрического заряда — сохраняет его при любых, самых чудовищных воздействиях. При этом учитель говорил, что существует наименьшая из возможных «порция» электричества — заряд электрона.

Непонятное с дробностью заряда… Но и это еще цветочки по сравнению с загадкой массы тройки странных частиц. Она у них огромна — раз в десять тяжелее протона, общепризнанного чемпиона тяжелого веса микромира. Дальше… Тяжелое порождает легкое. Странные сверхтяжелые частицы преобразуются в частицы несравненно более легкие. При этом не менее 97 процентов первоначальной массы (а значит, и энергии) должно переходить в другое состояние материи. При термоядерных процессах на Солнце подобный переход не превышает 0,7 процента.

Три странные гипотетические частицы были названы кварками. «Кошмары» и «безумства» трех странных частиц напомнили М. Гелл-Манну безумного трактирщика-короля, героя романа Джеймса Джойса «Поминки по Финнегану». В этом произведении, преследуя трактирщика-короля, чайки-судьи кричат пронзительно, загадочно и страшно: «Три кварка мистеру Марку… Три кварка, три кварка…»

Оказалось, что гипотетические кварки не только «цементируют» таблицу элементарных частиц, но (пока теоретически) являются теми материальными частицами, которые как бы придают устойчивость, стабильность окружающему нас миру. Например, именно из кварка и антикварка можно получить элементарные частицы мезоны, обеспечивающие стабильность атомного ядра. И не только мезоны, но и все известные долгоживущие тяжелые элементарные частицы. Если к этому вы еще узнаете, что кварки позволяют объяснить происхождение магнитного поля элементарных частиц, то вы согласитесь с мнением ученых, считающих кварки элементарными «кирпичиками» мироздания. Видимо, именно они призваны наводить определенную гармонию и устойчивость в хаосе микромира.

Правда, еще никто не видел своими глазами (точнее, глазами своих приборов) кварки. И это как раз неудивительно. Сверхтяжелые кварки не могут быть получены даже на самых сильных ускорителях, из тех, которыми располагают люди. Даже космические лучи в своем подавляющем большинстве не обладают достаточной энергией, чтобы при столкновении с атомами в верхних слоях атмосферы порождать кварки.

Ученые не сидят сложа руки. Предложен целый ряд способов, позволяющих (как думают их авторы) поймать неуловимые кварки. В помощь физикам включаются океанологи, геологи, геохимики, химики, биологи. Есть даже сообщения о регистрациях сверхмощных «всплесков», которые не могли бы получиться от элементарных частиц, не имеющих такой большой массы и энергии, как у кварков. Эти сообщения еще требуют проверки.

Как же так, с одной стороны, многие серьезные данные подтверждают наличие в природе кварков, а с другой стороны — их никак не могут найти? Видимо, кварки, в отличие от частиц типа барионов, мезонов или лептонов, не могут находиться в свободном состоянии.

И все же на сегодняшний день, по мнению некоторых ученых, «уверенно доказано» существование кварков уже четырех типов, или, как выражаются физики-теоретики, четырех ароматов.

Причем каждый кварк не только располагает своим ароматом, но и своим антикварком. Но и это не все, ибо все кварки могут иметь три разновидности по некоторому квантовому числу, условно названному цветом (красным, желтым или синим).

Так, три кварка, образующие барион, обязательно имеют три разных цвета, в результате чего барион является «бесцветным». Общее количество кварков и антикварков уже достигло 36, и многое говорит о том, что число частиц в кварковой модели вещества будет возрастать.

В последние полтора десятка лет выяснилось (сперва теоретически, затем в экспериментах на все более мощных ускорителях), что в микромире существует свой внутренний четкий порядок. Он, в частности, выражен в строгой симметрии, частичное познание которой фактически привело к современной кварковой модели строения элементарных частиц. В современной науке пока нет какой-либо другой убедительной концепции, противостоящей гипотезе об образовании вещества из кварков.

Предполагается участие кварков в солнечных процессах. Вспомним, что является источником энергии Солнца? Если на этот вопрос ответить кратко, то термоядерные реакции в недрах Солнца, в ходе которых происходит синтез гелия из водорода с выделением энергии.

Подробное изучение этого вопроса позволяет выделить несколько типов солнечных термоядерных реакций. Основная часть энергии — порядка 98 процентов — получается от водородного цикла, а 2 процента дает углеродно-азотный цикл.

Р. Дэвис-младший, сотрудник Брукхейвенской национальной лаборатории (США), работая в специальном помещении, расположенном в глубокой золотоносной шахте, производил длительные измерения потока солнечных нейтрино, которые, кстати, испускаются на промежуточных стадиях солнечных термоядерных реакций и легко проходят через верхние слои Солнца.

Полученные Р. Дэвисом результаты озадачили физиков-теоретиков: поток солнечных нейтрино оказался в 4 раза меньшим, чем предсказывалось. В чем дело?

В 1983 году ученые из университета штата Огайо предложили новую схему реакции синтеза гелия, которая позволяла разрешить возникшую проблему. Они предположили, что в центральной части Солнца существуют экзотические атомные ядра с дробным электрическим зарядом.

Согласно созданной в последние десятилетия вполне утвердившейся теории квантовой хромодинамики отвергается возможность существования кварков в свободном виде: они могут находиться только в связанном состоянии.

Итак, сильно взаимодействующие частицы состоят из наиболее элементарных — кварков. Они, в свою очередь, объединяются в тройки (протон, нейтрон и другие барионы) или в пары (мезоны). Здесь силы между кварками действуют так, что другие комбинации не возникают. Не существует и одиночных кварков.

Американские физики из Огайо считают, что на Солнце ядра с дробным зарядом служат катализатором в ранее неизвестном цикле нуклеосинтеза гелия. Таким образом, получаемая «недохватка» нейтрино от теоретически предполагаемого уровня, возможно, происходит оттого, что солнечные температуры в зонах излучения нейтрино также несколько меньше предполагаемых. Наблюдения показали, что и температура и потоки нейтрино меньше в 4 раза. Поскольку снижение температур не ведет к уменьшению потока солнечной радиации (а снижение должно бы было достигать 22 процентов), то вполне вероятно существование реакции нуклеосинтеза гелия. При этом ядра с дробными зарядами как раз и являются катализаторами для захвата свободных протонов. При этом необходимым исходным материалом для цикла синтеза служат «кварковые» ядра гелия, то есть ядра, состоящие из двух протонов, двух нейтронов и кварка. Заряд такого ядра равен 2²/₃. В результате хода синтеза образуются обычное ядро гелия и «кварковое» ядро гелия, затем цикл повторяется.

Как много захватывающе интересного, поистине таинственного, порою даже антилогичного открывается перед человеческим разумом по мере проникновения его в самые глубинные, самые тонкие процессы существования материи!

Установлено, что в элементарных частицах, состоящих из кварков, последние, в свою очередь, связаны определенными обменными процессами. И вот новое чудо! Силы, действующие между кварками, удивительны — они не ослабевают с расстоянием. Кстати, именно поэтому нельзя наблюдать изолированные кварки.

Есть и другие сообщения, уже нашлись сторонники признания в кварках… первоначальной, богом созданной «первоматерии».

Кое-кто схватился за «кошмарные» частицы, по привычке считая: где есть еще тайна, где имеются неясности, их нужно объяснять сверхъестественной силой. Возможно, современные данные о кварках претерпят существенные изменения. Ну что же, человек все равно со временем разберется во всех закономерностях микромира и сведет их в таблицу, не уступающую гениальной менделеевской. Возможно, будут найдены пути воздействия на кварки. Тогда подтвердится многое из того, о чем мы сейчас говорили. Конечно, это не будет означать, что кварки — «конечные», неделимые элементы материи. Просто, как мы видели, это частицы, обладающие определенными свойствами. Возможно, именно они в какой-то части Вселенной обеспечивают стабильность набора элементарных частиц, позволяющего материи проявляться в виде вещества и поля. Только в этом смысле кварки можно называть «кирпичиками» мироздания, обеспечивающими единство мира.

Но вспомним, еще «отважный эллин», кроме атомистической теории единства мира, нашел смелость не убояться грозного «рокота неба» и заявить, что мир материален, а поэтому реален. И через бурные тысячелетия человеческого развития, совершенства, отступлений и ошибок именно это простое, разумное зерно реальности проросло в современное марксистско-диалектическое понимание материи.

Материя — объективная реальность, вот основа основ правильного понимания этой важнейшей категории научного мышления. Она вбирает в себя все известное и неизвестное нам многообразие Вселенной, существующей вне и независимо от человеческого сознания, всю совокупность предметов и явлений, их свойств и отношений. И недопустимо отождествлять философское понятие материи с какими-либо конкретными ее видами, например, веществом или полем, и тем более с ее свойствами — энергией, массой, инертностью и так далее. «Ибо, — писал В. И. Ленин, — единственное „свойство“ материи, с признанием которого связан философский материализм, есть свойство быть объективной реальностью, существовать вне нашего сознания»[10].

Теперь попробуем хотя бы в общих чертах набросать картину взаимопревращений видов материи. Без этого нам не удастся разобраться в первых трех «мировых загадках».

Еще в середине XVIII века замечательный американский физик, изобретатель, дипломат и литератор Бенджамин Франклин поразил людское воображение, «поймав» в стеклянную банку во время грозы электрический заряд. Грозный и таинственный священный огонь оказался родным двойником уже известного людям электричества. Как тут не согласиться с Д’Аламбером, сказавшим о Франклине: «Он отнял у неба молнию»…

Наглядно установив единство везде встречающегося электричества, Франклин высказал предположение, что электричество представляет собой реально существующее материальное истечение — флюиды, наполняющие все пространство.

Развенчанная и отобранная у Ильи-пророка молния и твердо установленные к началу XIX века закономерности связей электричества и магнетизма позволили Майклу Фарадею создать учение об электромагнитном поле.

Фарадей родился в семье лондонского кузнеца, долгие годы работал в переплетной мастерской. Он вел исключительно скромную трудовую жизнь. Через все сознательные годы он пронес целостное материалистическое мировоззрение: непоколебимую уверенность в реальности материального мира и в единстве, неразрушимости и взаимной превращаемости любых видов энергии. Кстати, термина «энергия» он не знал и употреблял слово «сила».

В начале своей научной деятельности Фарадей работал под руководством знаменитого Деви (изобретатель взрывобезопасной шахтерской лампы). Добившись сжижения газообразного хлора и получения его в жидком состоянии, Фарадей наглядно убедился и убедил других, что граница между твердым, жидким и газообразным состоянием вещества относительна, она зависит от тех условий, в которых находится вещество.

Вторым шагом было признание Фарадеем связей и единства между атомами и электричеством. В то время под атомами подразумевали предельно мельчайшие, неделимые частички вещества (из которых и складывается все разнообразие мира), способные только к механическому перемещению.

Фарадея не удовлетворяли такие толкования атомистики. Он писал: «Однако громадное количество фактов убеждает нас в том, что между атомами материи и электрическими силами существует какая-то связь и что именно этим силам атомы обязаны своим поразительным свойством и, между прочим, взаимным химическим сродством».

Третьим гигантским шагом (мы говорим лишь об основных, этапных работах) была разработка Фарадеем теории близкодействия. (Этот термин появился как противопоставление термину дальнодействия.)

В начале XIX века господствовало учение последователей Ньютона о том, что механические силы могут действовать на расстоянии через абсолютно пустое пространство. Так, в частности, объясняла небесная механика взаимовлияние между звездами и планетами. Иными словами, по Ньютону, силы притяжения, например, Земли по отношению к Луне, действуют непосредственно от планеты на спутник через пустоту, ибо, как тогда все думали, космическое пространство представляет собою абсолютный вакуум.

Фарадей возразил против этого, ибо он не мог допустить, что какая-либо сила может действовать «из ничего» или «через ничто». В разработанной им теории близкодействия выдвигается принципиально новое положение, утверждающее, что в природе вообще не существует пустого пространства. Пространство всегда материально, ибо там, где оно между видимыми телами кажется пустым, в действительности все пронизано материальными силовыми линиями электрической и магнитной напряженности. Фарадей совершает великий научный подвиг, пытаясь показать единство сил природы, раскрыть связь между электричеством и магнетизмом, электричеством и химическими процессами, магнетизмом и светом.

Твердая убежденность ученого-материалиста в своей правоте хорошо видна на следующем примере. Когда копенгагенский физик Христиан Эрстед, исследовав связь между электричеством и магнетизмом, открыл магнитное действие электрического тока, Фарадей, получив в трудах датчанина очередное подтверждение единства и взаимопревращаемости энергии, не колеблясь, записал в своем дневнике: «Превратить магнетизм в электричество». Для него не было сомнений в том, что электричество, способное превращаться в магнетизм, должно и превращаться обратно в электричество из энергии магнита. Но как?

Для того чтобы открыть тайну этого превращения, Фарадей на протяжении девяти лет носил в кармане довольно тяжелый магнит и в каждую свободную минуту, придавая ему различные положения, сосредоточенно думал над решением задачи.

Вы знаете, к чему это привело? Фарадей открыл закон электромагнитной индукции, заложив тем основы электротехники.

Следующими шагами были опытное и теоретическое обнаружение взаимопревращаемости электрической и химической энергий, а также перехода электрической энергии в свет и обратно. Первое решилось в результате открытия закономерностей электролиза (откуда пошла современная электрохимическая промышленность), второе — в результате открытия эффекта магнитного вращения плоскости поляризации света.

Смело, но закономерно и логично Фарадей пытается сделать еще один шаг — связать взаимопревращающиеся виды энергии с силами тяготения. Здесь ученого постигла неудача. Но он был на правильном пути. Много позже А. Эйнштейн разработает теорию, позволяющую доказать отклонение луча света в поле гравитации и тем самым взаимодействие между светом и тяготением.

Известный русский физик А. Г. Столетов писал о Фарадее: «…свет не видал стольких поразительных и разнообразных открытий, вышедших из одной головы…» Но голов было много, если и не столь гениальных, то очень талантливых и настойчивых. Джемс Максвелл математически обосновал открытия Фарадея, и на этой основе выкристаллизировалась электромагнитная теория света. Генрих Герц наглядно продемонстрировал беспроволочное распространение электромагнитных волн и доказал принципиальную тождественность их световым волнам. Через девять лет Конрад Рентген подтвердил это положение, открыв родственные световым невидимые лучи, названные рентгеновскими.

А еще через шесть лет П. Н. Лебедев выполняет свой классический по виртуозности опыт — «взвешивает свет» и неопровержимо доказывает, что свет материален, что он, как и другие формы движущейся материи, оказывает определенное давление.

Таким образом, и Эмиль Дюбуа-Реймон, и главный «опровергатель» Эрнста Геккеля Оливер Лодж располагали уже тогда, в конце XIX века, достаточным количеством фактов, чтобы понимать электромагнитное поле как определенную форму материи, реально существующую и независимую от нашего сознания. Однако они закрыли глаза на факты.

В 1905 году Лодж, пытаясь «защитить бога от Геккеля», не поленился написать специальную книгу — «Жизнь и материя. Критика „Мировых загадок“», которая, по словам автора, «главным образом предназначена служить противоядием… против труда проф. Геккеля».

Книга О. Лоджа посвящена в основном трем трансцендентным, якобы вечно непознаваемым загадкам. Напомним, что к ним идеалисты относят сущность материи и силы (под «силой» подразумевается энергия), происхождение движения, а также возникновение простейших ощущений и сознания.

Подытоживая научные достижения XIX века, Геккель решал «непознаваемые загадки» сущности материи и энергии и происхождения движения, опираясь на то, что уже был объективно и неоспоримо установлен факт: ничто не создается из ничего, а все есть лишь смена форм движения материи. Движение является обязательным, постоянным, основным свойством существования материи. В своих доказательствах Геккель опирался на законы сохранения и превращения материи и движения.

Оливер Лодж брал под сомнение эти законы. Вот характерные строки. Говоря о работах Майера и его формулировании закона сохранения и превращения энергии, он пишет: «Серьезная ошибка, которую люди способны-бывают допускать по поводу этого закона, — это воображать себе, будто бы он исключает возможность руководства, контроля и направляющего действия. В действительности же он ничего не говорит об этих идеях: он занимается только количеством». С полной серьезностью Лодж заявляет, что закон сохранения и превращения ничего не говорит против сверхъестественного, божественного руководства превращениями энергии.

Разумеется, Лодж никаких научных доказательств «божественного руководства» возникновения, превращения или уничтожения материи, движения привести не может. И Лоджу — физику — приходится ограничиваться общими фразами. Таинственные элементы «проникают всю Вселенную и даже воплощаются в материальных вещах». Вы уловили новый оттенок? Божественная воля не только «управляет» превращениями материи, но и «оживляет», «рождает» ее. Это не случайные слова. В них суть понимания материи объективными идеалистами. Они, в отличие от Беркли, Фихте и других субъективных идеалистов, признавали материю не химерным порождением нашего сознания, а реальностью. Но, сделав этот шаг к истине, объективные идеалисты тут же сворачивали в сторону, заявив, что материя косна и неподвижна и только духовные силы бога или «мирового разума» наделяют ее энергией, движением, превращают ее в конкретные вещи.

Итак, к каким же взаимоотрицающим позициям приходят Геккель и Лодж?

Первый уверен в познаваемости мира, объективной истинности практически тысячи раз проверенного учения о сохранении и превращении материи и движения. Эта великая теория делает совершенно бессмысленным религиозное утверждение о божественном сотворении мира из ничего, а также о «конце света». Она решает этот вопрос кардинально: как можно говорить о «конце» или «начале» мира, если он материален, а сама материя вечна?

Второй, Лодж, допускает, что возникновение и превращение энергии возможно по указанию «сверхъестественных сил». Более того, он берет под сомнение количественные данные, полученные многими учеными при конкретных опытах и расчетах процессов превращения одних форм энергии в другую. А ведь именно эти расчеты как раз и дают ясность природным процессам, изгоняют из них любое «божественное руководство», ибо наглядно доказывают вечность материи и движения.

Теперь мы подходим к самому главному козырю антигеккелевского «противоядия».

Так вот, Оливер Лодж пишет: «Электрон потерял свое тождество… его субстанция разрушилась в начальный эфир». Затем: «Следовательно, все то, что только можно было назвать „материей“, разрушено». А еще дальше: «При известных условиях когда-нибудь образуются в эфире новые узлы или напряжения, прежде не существующие, что будет искусственным произведением материи, или основания материи».

А отсюда выводы: материя не вечна, она возникла из ничего и растворяется в небытии. Как? Волей сверхъестественных сил, которые пронизывают всю Вселенную и даже воплощаются в материальных вещах: «Эти материальные сочетания существуют до тех пор, пока их не покидает руководящий принцип: тогда они с большей или меньшей быстротой начинают разрушаться».

Ну, а раз так, то Оливер Лодж приходит к выводу, что три основные трансцендентные загадки целиком находятся в зависимости от воли божественных сил и, значит, непознаваемы. Стоит еще раз подчеркнуть, что реальное познание мира уже в те годы позволяло ученым, стоящим хотя бы на шатких позициях стихийного материализма (не говоря уже о последовательных материалистах-диалектиках), дать в принципе правильный ответ на сложнейшие «трансцендентные» загадки природы.

Так, Геккель в своих «Мировых загадках», подробно анализируя развитие современных ему представлений о материи и энергии, приходит к выводу: «Как известно, оптические и электрические процессы эфира тесно связаны с механическими и химическими изменениями в массе… Превращение одной формы энергии в другую, о котором свидетельствует закон сохранения силы, подтверждает постоянное взаимодействие между обеими главными частями субстанции, эфиром и массой».

Теперь, когда прошло более 80 лет с момента написания «Мировых загадок», наука дала людям, не верящим в силу человеческого разума, в познаваемость мира, свое авторитетное разъяснение.

Сегодня не сыщешь ученого, который бы не расписался под утверждением, что материя едина, ибо это бесконечное множество всех существующих явлений, объектов и систем, субстрат всех многообразных свойств, отношений, взаимодействий и форм движения. Нельзя искать «материю как таковую», ибо она в великом разнообразии множества конкретных форм структурной организации, каждая из которых обладает многообразием свойств и взаимодействий. Только условно можно говорить о существовании двух видов материи — вещества и поля.

Впрочем, сегодня такое деление, даже условное, является довольно грубым и слишком приближенным, ибо само противопоставление поля и вещества относительно. Ученые установили, что кванты электромагнитного поля могут превращаться в мезоны, в другие элементарные частицы. Нет непроходимых граней между полем и веществом. Все превращения частиц (это тысячи раз проверено в лабораториях точными опытами) происходят при строгом соблюдении законов сохранения энергии, массы, спина (собственного вращательного момента) и других свойств, неопровержимо подтверждая единство различных элементарных частиц и полей, наличие у них общих черт.

О материальности поля теперь спорить не приходится. Какие тут споры, когда над головой каждого из нас проносятся сотни спутников, поддерживающих активную радиосвязь с Землей. Космические станции удаляются порой на миллионы километров, и в этих случаях становится заметным увеличение времени на прохождение сигнала. Распространение взаимодействия с конечной скоростью — это главная идея, лежащая сейчас в основе представления о поле. Оно дало возможность специалистам говорить о запаздывающем взаимодействии.

О том, что луч света движется с огромной (напомним — 300 тысяч километров в секунду), но всегда конечной скоростью, было известно двести лет назад, но в то время (да, впрочем, и сравнительно недавно) свет не связывался с электромагнитным полем. Теперь это доказано. Известно и то, что силы тяжести — гравитация — также распространяются со скоростью света. Правда, это лишь расчеты, и скорость передачи гравитационного воздействия пока никто не измерил, хотя свет уже давно взвешен и тщательнейшим образом измерены конечные скорости распространения. Теперь единство света с электромагнетизмом и гравитацией бесспорны, как и установлено, что в электромагнитном поле есть волны.

Отметим, что классическая физика приводила к выводу, что между дискретными атомами и непрерывными электромагнитными волнами не может существовать теплового равновесия: энергия, накопленная атомами, должна немедленно быть передана электромагнитному полю. Но как?

Пришлось отказаться от понятия непрерывного электромагнитного поля. Планк и его последователи сперва предположили, а затем и экспериментально показали, что электромагнитное поле вовсе не сплошная среда, как бы газовая волна из непрерывно поглощаемых (или излучаемых) частичек-квантов.

Энергия каждого кванта определяется частотой самих электромагнитных колебаний. При этом квант несет с собой не только энергию, но и импульс. Кванты света получили название фотонов. Таким образом, свет оказался пучком частиц-фотонов. Масса фотона, летящего со скоростью света, равна нулю, и наоборот, полная масса покоя может обнаружиться только при нулевой скорости.

Итак, выяснилось, что у квантов-фотонов нет массы покоя, но зато они обладают свойством интерферировать: взаимно усиливать или ослаблять волны полей.

Ширились разработки, создавалась все более мощная исследовательская аппаратура. Ученые, в частности, углубились в «пучины» микромира. В области, где материальная частица может быть обнаружена в пределах 10⁻¹⁵— 10⁻¹⁶ сантиметра, граница действия уже новых законов.

Для памяти напомним, что не наблюдаемая в любой самый мощный оптический микроскоп сложная система, называемая нами атомом, имеет размер в пределах 10-8 сантиметра, а размер атомного ядра — порядка 10-12 сантиметра.

Открытие в 1983 году так называемых промежуточных бозонов, как считают ученые, блестяще подтвердило предсказание теории. Это свидетельствует, что физики правильно понимают строение микромира, или, по крайней мере, определенной его части.

Одной из основных проблем физики сегодняшнего дня является изучение «пустоты» — вакуума. Принято считать, что одновременное равенство всех полей нулю невозможно. То, что мы в обиходе называем пустотой, это фактически какой-то объем, с минимальной энергией. А раз так, то из этого объема, в принципе, невозможно извлечь энергию.

Вы можете сказать: «Да, тут полная „пустота“, но ведь все-таки в ней имеется какой-то минимум энергии — почему ее нельзя извлечь? Сколько ее и везде ли она равномерно распределена?»

Пока что научные данные свидетельствуют, что эти крохи энергии очень малы, а возможно, где-то и равны нулю, хоть есть и другие мнения. В общем, тут еще предостаточно загадок.

Важнейшей проблемой остается изучение вопроса распада протона, этой важнейшей «фундаментальной» ядерной частицы. Последние эксперименты по обнаружению распада протона говорят, что эта частица гораздо устойчивей, чем указали первые опыты. У протона очень длинный срок жизни. Период естественного его распада больше 10³⁰ лет! Но свободных протонов очень много. Используя это множество, пяти группам исследователей удалось в четырех случаях обнаружить распад протона.

Любые материальные объекты обладают внутренней упорядоченностью и системой организации. Эта упорядоченность проявляется в закономерном движении и взаимодействии всех элементов материи, благодаря которому они объединяются в системы и соответствующие им структурные уровни (от полей и элементарных частиц до Метагалактики).

Живая материя, и тем более социально-организованная, известна пока лишь на нашей планете. Она образуется в результате естественного и закономерного саморазвития. Живая материя — вся совокупность организмов, способных к самовоспроизводству с передачей и накоплением в процессе эволюции генетической информации.

Социально-организованная материя — высшая форма развития жизни, совокупность мыслящих и сознательно преобразующих действительность индивидуумов и сообщества различных уровней.

Таким образом, все виды материи обладают системной организацией. Но в высшую структуру социальных систем входят также и различные технические, все время усложняющиеся и разрастающиеся материальные системы, созданные людьми для реализации поставленных целей. В этом мы видим постепенное перерастание биосферы в ноосферу — замечательное предвидение Вернадского, находящее все большее признание и все более глубокие разработки ученых, в первую очередь наших, советских.

Тут важно еще следующее обстоятельство. Историческое развитие свойства отражения, а это свойство высокоорганизованной материи (животных и человека), является физической основой процесса познания человеком окружающего мира и приводит с прогрессом живой природы и общества к появлению высшей его формы — абстрактного мышления, через посредство которого материя как бы приходит к осознанию законов своего бытия и к своему собственному целенаправленному изменению.

Наконец, не исключено, что в других частях Вселенной будут найдены новые виды материи — не поле и не вещество. Более того, по мере роста человеческих знаний не исключено открытие новых видов материи и в земных условиях.

А между тем современные богословы и некоторые ученые-идеалисты продолжают твердить о начале и конце существования материи и все о том же божественном «руководстве». Например, православный богослов В. Зеньковский в своей книге «Апологетика» пишет: «До сотворения мира не было ничего, кроме бога, который вызвал к бытию материю».

Правда, не все защитники религии стоят на таких закоснелых позициях. Используя старый прием — в чем-то отступить, чтобы спасти остальное, — они пытаются примирить неоспоримую теперь аксиому вечности непрерывно движущейся и меняющейся материи с идеей божественного творения мира и руководства им. Так, современный последователь Фомы Аквинского, француз Сертилландж, пытавшийся утвердить на современном уровне науки «гармонию» разума и веры, прямо указывает в своей книге: «Надо бы перестать говорить о пресловутом „первом дне“».

Да, действительно, нехорошо получается с «первым днем». Как известно, Библия начинается словами: «Вначале сотворил бог небо и землю». Как же пытается Сертилландж переосмыслить дни творения?

Ничего оригинального и нового. Та же старая тактика, к которой прибегали все защитники религии: или утверждать ограниченность человеческого разума, непознаваемость «мировых загадок», или толковать Библию аллегорически.

Сертилландж вынужден согласиться, что представление о «первом дне» и вообще о всем творении мира за неделю — наивные фантазии далеких предков.

Конечно, продолжает соглашаться он, материя вечна, а наша планета, со всем ее неорганическим и органическим содержанием, развивалась миллиарды лет, прошла сложную эволюцию. Отдельные этапы этой эволюции в виде ископаемых животных, различных меловых, каменноугольных отложений и т. п. — неоспоримый факт. И Сертилландж, вопреки богословам и многим ученым, современникам Геккеля, не спорит.

А понимать, дескать, Библию надо так, что мир, как и бог, существовал вечно, а «сотворена» была только конкретно наша планета. Материя вечна, а «творение» мира — превращение материи по воле бога из состояния поля в вещественное. По сравнению с позицией Лоджа здесь особенно ясен «шаг назад». Более осторожные церковники и их защитники не могут теперь прямо, в лоб, отрицать материальное единство поля и вещества, не могут спекулировать на «исчезновении» материи. Кстати, рассуждения о превращении божественной волей всего вещества в поле, или наоборот, не выдерживают критики, если даже отбросить сверхъестественную «волю». В силу своей неисчерпаемости материя не может полностью превратиться в один какой-либо вид своего существования, например в поле.

Другие богословы дополняют, что дни «недели», в кои была «сотворена» планета, люди и все живое, — это не шесть «рабочих» дней, а чисто условные «дни» и «недели», фактически равные сотням тысяч и даже миллиардам лет, в которые должны были уложиться все этапы эволюции. Их не смущает, что все эти рассуждения полностью противоречат «священному писанию». Люди, создавшие Библию, вследствие ограниченности накопленных к тому времени знаний, не имели ясного представления о возможном и невозможном. Они наивно думали: что невозможно человеку, то возможно герою, а что невозможно герою, то возможно богу. Божественная сила может все. Иначе откуда земля, растения, животные, люди? Бог все это сделал за шесть дней. А на седьмой отдыхал и сказал людям — отдыхайте.

Как понимать это теперь, когда миллиарды лет эволюционного существования Земли не вызывают сомнения?.. Первый миллиард лет бог создавал небо и землю, шестой — человека, а седьмой миллиард лет… отдыхал?

Прав, оказывается, упоминавшийся богослов В. Зеньковский, назвавший подобные попытки «чудовищными построениями». Здесь не мешает напомнить, что православный «святой», один из столпов церкви — Василий Великий, говоря о «днях» творения мира, прямо указал, ссылаясь на слова самого Моисея, что это «мера двадцати четырех часов…». Подобные конфузные противоречия можно привести в любых модернистских толкованиях Библии, которыми защитники религии стараются как-то примирить библейские сказки с противоречащими им, но слишком уж явными и неопровержимыми данными современной науки.

Далеко не случайно и проблема происхождения движения была отнесена к основным неразрешимым «мировым загадкам». То, что непрерывно происходит движение, развитие, человек заметил давно. Мы уже упоминали известное выражение Гераклита Эфесского: «Все течет, все изменяется».

Но почему движется? Если камнем толкнуть камень, он подвинется. Если вагонеткой толкнуть вагонетку, она покатится, а часы будут стоять, если не завести пружину.

Из подобных примеров, которые можно находить без конца, люди сделали вполне логичный вывод, что движение тел становится возможным только при воздействии на них какой-то силы извне.

Логичен и дальнейший вывод: раз все движется и развивается от взаимных воздействий, от взаимных толчков, то когда-то должен был быть самый первый «первотолчок». Он, подобно фантастической пружине, как бы «завел» Вселенную, привел ее в движение.

Даже великий Ньютон, так много сделавший для прояснения истинно научной картины мира, нанесший тем самым один из сокрушительных ударов по религиозному мировоззрению, в соответствии с общим уровнем науки своего времени не мог понять причину движения планет и считал ею «первотолчок». Он писал: «Изящнейшее соединение Солнца, планет и комет не могло произойти иначе, как по намерению и по власти могущественного и премудрого существа».

Во всех этих на первый взгляд вполне логичных рассуждениях сказывалась ограниченность понимания окружающего мира, сведение неисчерпаемого разнообразия природных явлений к механическому движению, а отсюда к объяснению всех явлений на основе принципов и законов механики.

Собственно говоря, припоминая на предыдущих страницах историю формирования представлений о материальном единстве мира, мы уже рассказали о том, какой ответ был дан на мировую загадку о происхождении движения. Поскольку в мире нет ничего, что бы не было проявлением движущейся материи, поскольку материя вечна, то, понятно, не требуется и не могло быть никаких нематериальных, стоящих над природой, сил, которые порождали новую материю «из ничего» и давали бы ей «первотолчок».

Если любая вещь, предмет, живое существо, поле, вообще вся Вселенная, представляют собой вечно движущуюся материю, если материя вообще невозможна без движения, то ясен общий вывод: материи свойственно самодвижение.

Под идеей самодвижения философы-марксисты понимают изменения в материи, происходящие на основе внутренних побудительных сил, а не вызываемые воздействиями извне. Материя внутренне активна, в ней неизбежны непрерывные изменения, это постоянная цепь все новых и новых противоречий, разрешение которых и является источником самодвижения и развития материального мира.

А теперь послушаем, что по этому поводу говорят идеалисты и богословы. «Неорганическую материю побуждает к движению исключительно идущее сзади давление… сущность духа — план и цели… Материя служит орудием и проводником духа; воплощение является способом, при посредстве которого дух в настоящем порядке вещей воздействует на материю и таким образом присоединяет элемент руководства».

А вот еще: «Вызванная из небытия материя первоначально находилась в хаотическом состоянии… В промежуток между творением материи и появлением света дух божий носился над водами. Эти слова обозначают то, что дух божий оживотворял материю и приводил ее в движение».

Одинаково? В принципе да. А ведь между первой и второй цитатами половина века! Одна принадлежит ученому-идеалисту, вторая — богослову. Первая взята из книги Лоджа «Жизнь и материя. Критика „Мировых загадок“», а вторая из «Курса основного богословия» Московской духовной академии.

Можно провести очень много вечеров в библиотеках, выискивая мысли современных богословов о «духовном первоначале» в развитии материи. Эти мысли похожи друг на друга. Слова, формулировки разные, а в общем-то ничего нового. Да и откуда ему взяться?

Возможно, кто-либо из современных защитников «духовного первоначала» или иной читатель, познакомившийся с их трудами, не согласится с нашим утверждением о пустоте возражений, скрытых за бесконечным переплетением глубокомысленных фраз.

Что ж, давайте поспорим! Вот, например, современные богословы взяли на вооружение «энергетизм». Еще в своей книге «Материализм и эмпириокритицизм» В. И. Ленин блестяще доказал несостоятельность попыток немецкого ученого-идеалиста В. Оствальда оторвать движение (и его меру — энергию) от материи. Этот хитрый маневр нужен был идеалистам, чтобы обосновать наличие «чистого» движения, без материального носителя.

Вам ясен ход? Ведь будь движение нематериальным, все «становится на свои места». Нематериальное сознание объявляется первичным. Мир превращается в химерное построение субъективных идеалистов, созданное воображением, а косная, инертная материя может превращаться в реальные вещественные тела только через сверхъестественную силу, то бишь «чистую» энергию.

Современные «энергетики» упрямо продолжают принимать свет за нечто нематериальное, являющееся «чистой» энергией. И их не смущает даже то, что теперь в каждом учебнике астрономии можно прочесть, что световая энергия, излучаемая Солнцем в течение одной секунды, имеет массу приблизительно в 5 миллионов тонн. Из них на Землю «падает» ежесекундно около двух килограммов! Что может быть более доказательно, более «весомо и зримо», чем это непосредственное проявление материальной реальности солнечного луча? «Солнечные лучи несут с собой солнечную массу, — писал академик С. И. Вавилов в своей книге „Глаз и Солнце“. — Свет — не бестелесный посланник Солнца, а само Солнце, часть его, долетающая до нас… в форме света». Кстати сказать, долетающая до нас за 8 минут, преодолевая при этом 149 500 миллионов километров.

Теперь давайте предоставим слово Л. Барнету, представителю «энергетизма» второй четверти нашего века. «Формула эквивалентности массы и энергии, — заявляет он, — ведет к принципиально новому пониманию сущности физического мира… Прежде физики думали, что во Вселенной имеются две основные, резко отделенные друг от друга стихии, именно материя и энергия, первая инертна, осязаема и наделена постоянной массой, вторая активна, невидима, лишена всякой массы. Эйнштейн, однако, доказал, что масса и энергия эквивалентны; свойство, называемое массою, есть просто концентрированная энергия. Другими словами, материя есть энергия и энергия есть материя».

Здесь, как говорится, ошибка едет на ошибке и ошибкой погоняет. Во-первых (мы уже об этом говорили), старые неверные представления о раздельно существующей материи и энергии, причем материи инертной, а энергии нематериальной, лишенной массы, но «одушевляющей» мертвую материю, — пройденный этап науки. Барнет делает этакий ход конем. Он вроде бы защищает бога с самых современных позиций углубленного познания материи. Ну как же, ведь он сам подчеркивает, что не «теперь», а именно «прежде» думали о раздельном существовании материи и энергии. Правда, он не оговаривается, что так думали идеалисты и их идейные союзники — богословы.

Но для кого и для чего Барнету нужно такое «смелое» заявление? Чтобы, выглядя вполне современно и «объективно», ссылаясь на каждому известную формулу А. Эйнштейна Е = mс², неопровержимо доказывающую количественную взаимную связь между массой и энергией, попытаться уравнять понятия энергии и массы. А отсюда, как следующий шаг, заявить, что энергия и материя — одно и то же. Вроде бы невинная путаница в терминах, а в результате превращение материи в энергию и столь необходимое богословам уничтожение материи или творение ее из ничего.

В действительности нет никакого «превращения» материи в излучение или, наоборот, излучения в материю. Луч света всегда материален, и у него одновременно проявляются свойства и массы и энергии. Вся разница в том, что фотоны света, в отличие от частиц вещества, не имеют так называемой «массы покоя», а обладают только «импульсной массой». Универсальные законы сохранения энергии и массы остаются в силе.

Хватит?..

Вроде бы и хватит.

И все же выслушаем еще одного приверженца «творения» материи из ничего.

На этот раз предоставим слово известному английскому астроному Ф. Хойлу. Его высказывания, пожалуй, наиболее модны и нашли довольно много почитателей.

Говоря о рассеянном веществе космических далей, Ф. Хойл заявляет: «Новая материя создается постоянно… Иногда спрашивают, откуда поступает создаваемое вещество… следует отвечать: оно ниоткуда не поступает. Материя просто появляется — она создается. В определенный момент времени различные составляющие материю атомы не существуют, а в более поздний момент они существуют… В более старых теориях все вещество Вселенной должно было появиться в одно мгновение, причем процесс творения имел форму большого взрыва… Новое вещество появляется не в концентрированном виде в малых локализированных областях, а распределено по всему пространству. Средняя скорость его появления не превышает создания одного атома за год в объеме сферы Св. Павла (самый большой храм в Лондоне. — И. А.). В среднем каждые 10⁹ лет в кубическом дециметре пространства создается масса, равная массе атома водорода… Ясно, что непосредственно наблюдать такую частоту творения совершенно невозможно».

Что же нам предлагает Ф. Хойл? Возьмите пустую литровую бутылку (кубический дециметр) и ждите один миллиард лет (10⁹)… В ней появится один атом водорода, хотя это заметить будет «совершенно невозможно».

Но почему он должен появиться? Потому, разъясняет Ф. Хойл, что Вселенная в общем всегда и везде должна быть одинаковой. Но в ней постоянно происходит сбор, концентрация рассеянного космического вещества в звезды и планеты. Это, по-видимому, так, по крайней мере для познанной, «видимой» части Вселенной. Вероятно, правильно и то, что «видимая» Вселенная расширяется, скопления галактик разбегаются. Значит, должно быть определенное пополнение материи: только при этом может сохраниться некая средняя плотность материи в космосе.

Человек уже достаточно далеко заглянул в безбрежные просторы космоса. Есть знания бесспорные, есть сомнительные, есть много тайн. Но и бесспорных данных вполне достаточно, чтобы в корне разрушить главное, исходное ядро гипотезы Ф. Хойла. Кстати, этот крупный ученый сам понял ошибочность своих предположений и выступил с их опровержением. Мы приводим эту историю с Ф. Хойлом для того, чтобы еще раз подтвердить, что даже крупные исследователи могут «заблудиться» в лабиринтах необоснованных гипотез.

Вселенная — это далеко не скучное повторение того же самого в миллиардах и миллиардах световых лет. Она бесконечно разнообразна. Она развивается, а не повторяется. Это мы уже знаем и, в силу бесконечности, никогда полностью не познаем всех тайн Вселенной.

В каком-то объеме Вселенной материя главным образом существует в конкретных видах вещества и поля, образующих звездные и планетные системы. Огромную роль тут играет гравитационная сила взаимного тяготения. Уже на современном уровне познания люди начинают разгадывать сложную жизнь этой воспринимаемой нами части Вселенной.

В частности, все более проясняется грандиозная картина формирования новых звездных групп вдоль спиральных ветвей звездных скоплений. Циклы жизни звезд, их вспышки, взрывы и остывание, лучевое рассеивание материи, гравитационное уплотнение космического вещества и множество других изученных (и даже непонятных пока процессов) свидетельствуют об одном: нет застывшей, сотворенной однажды богом Вселенной. Тут вырисовывается очередная «мировая загадка». Мы еще далеки от ее конкретного решения. Люди не могут пока сказать, что было на месте воспринимаемой нами части Вселенной раньше, что будет тут через определенное время. Точно так же мы не можем сказать, что находится где-то там, в бескрайних далях бесконечности.

В религиозной философии непознаваемость бесконечности считается едва ли не само собой разумеющейся. Рассматриваемая как атрибут бога бесконечность связывается с непостижимостью божественной сущности. Еще в VIII веке Иоанн Дамаскин внушал: «Бесконечно божественное и непостижимо, и единственное, что в нем можно понять, — это его бесконечность и непостижимость». А некоторые шли еще дальше и считали, что сам бог именно в силу своей бесконечности непознаваем даже для самого себя. «Бог не знает о самом себе, что он есть, так как он не есть нечто», — писал Иоанн Скотт. При этом «нечто» в данном случае надо понимать как конечное, ограниченное, определенное. Фома Аквинат, правда, считал, что бесконечная природа бога познаваема, однако познаваема лишь «сама по себе», то есть для бога, а не для человека, разум которого слишком слаб и ограничен для этого.

Надо сказать, что популярность современных космических свершений человечества, помноженная на парадоксы теории множеств, а также гипотеза «Большого взрыва» и другие, не совсем ясные сегодня научные открытия, как бы вынесли на поверхность старые представления о невозможности познать бесконечное. Приобрел новую жизнь тезис о непостижимости бесконечности как атрибута бога. В итоге, непознаваемость бесконечного стала излюбленной темой рассуждений многих современных буржуазных ученых и философов.

Непостижимость бесконечного, как раньше, так и теперь, доказывается ссылками на конечность человеческого опыта и человеческого разума.

Но определенная ограниченность знаний зависит от познания ограниченного количества явлений в конечной, реально доступной области пространства и времени.

Все это так. Еще Козьма Прутков говаривал, что нельзя объять необъятное. Но ведь новые и новые знания, пусть и полученные в ограниченном объеме, являются основанием для отвлеченного абстрактного мышления, анализа и обобщения и, в конечном итоге, дают новое знание.

Ф. Энгельс указывал, что положение о познании конечных предметов нуждается «… в дополнении: „по существу мы можем познавать только бесконечное“. И в самом деле, всякое действительное, исчерпывающее познание заключается лишь в том, что мы в мыслях поднимаем единичное из единичности в особенность, а из этой последней во всеобщность; заключается в том, что мы находим и констатируем бесконечное в конечном, вечное — в преходящем»[11].

Поражаться надо не тому, что человек, живущий на планете Земля, не может сказать, что было множество миллиардов лет назад или что находится в бесконечных далях. Поражаться надо тому, что человек уже смог в столь многом разобраться. Силой своего разума познав световые и радиолучи, он ознакомился со многими звездными процессами, раздвинул границы изучаемого на фантастические расстояния, превосходящие в миллиарды раз расстояние, отделяющее его родную планету от Солнца.

Среди земных веществ значится гелий. В переводе с греческого это означает — солнце. Легкий благородный газ, применяемый для наполнения оболочек дирижаблей, сперва был открыт в спектре Солнца и лишь значительно позднее — в земном минерале клевеите (из группы уранинитов). Это поистине классический пример достоверности и надежности человеческих знаний о звездном небе. Оперируя с чем-то почти неосязаемым — лучом света или чуть уловимым радиошумом, — ученые умудряются проводить сложнейшие анализы и, основываясь на общности и взаимосвязанности законов природы, познавать процессы, происходящие на других планетах и звездах.

Не только открытие гелия подтверждает реальность получаемых таким путем знаний. Достаточно сказать, что два ведущих направления в развитии современной науки имеют в своей основе «звездный» фундамент. Это, во-первых, общая теория относительности А. Эйнштейна, объясняющая причины смещения небесного пути Меркурия; во-вторых, современное познание термоядерных процессов, многие тайны которых были «подсмотрены» в солнечных и звездных превращениях.

Наглядный пример возможностей человеческого познания и достоверности научных данных — открытие тайн Венеры. Чудесная утренняя звезда богини красоты, не потеряв своей прелести, давно превратилась в прозаичную планету, расположенную на совершенно конкретном месте небосвода: вторая планетарная орбита от Солнца, после Меркурия, перед Землей. Это ближайшая к нам планета. Близость, конечно, относительная, ибо речь идет о космических масштабах. В процессе движения по своим орбитам каждые полтора года Земля и Венера сближаются, и между ними остается всего лишь… 40 миллионов километров!

К величайшей досаде астрономов, атмосфера Венеры насыщена непрозрачными облаками, которые полностью скрывают поверхность планеты. Мы не будем останавливаться на всех этапах постепенного приподнимания чадры таинственности с небесной красавицы. Хотя сами по себе эти этапы очень интересны и наглядно демонстрируют постепенный рост технических возможностей со все большей точностью изучать столь далекий материальный объект. Отметим лишь, что уже в 20-х годах нашего века была определена температура поверхностного слоя венерианских облаков, а немного позднее — наличие в ее атмосфере большого количества углекислого газа. В 50-х годах началось изучение дециметровых и сантиметровых радиоизлучений Венеры. Они принесли интересные сведения — поверхность соседней планеты оказалась раскаленной до 250–300 градусов! Олово на ней текло бы жидкими ручьями. Накопленные данные оптических и радиоастрономических наблюдений, анализ спектроскопических и других материалов, рассмотренные с точки зрения общих закономерностей природы, позволили ученым определить температуру поверхности планеты и атмосферы на различных уровнях, прийти к выводу о высокой плотности ее, установить химический состав атмосферы и высчитать ее истинный диаметр.

Как вы знаете, наши ученые и специалисты США успешно запустили к Венере, а затем и на саму поверхность этой планеты очень надежные космические аппараты.

Качественно это был как бы старт нового этапа непосредственного изучения дальних космических тел. Но вот что интересно: полученные данные непосредственных измерений в общем-то подтвердили все то, что ученые смогли выяснить и предположить раньше, проводя исследования с Земли.

В 1982 году на новом, более высоком научно-техническом уровне планета была исследована советской автоматической станцией «Венера-13». Атмосферное давление на уровне грунта оказалось равным 89 атмосферам, а температура — плюс 457 градусов. Была успешно проведена передача цветных панорамных изображений окружающей местности. Станция произвела ювелирную работу по взятию проб грунта для определения его элементарного состава. Замечательный научный эксперимент с большой убедительностью и точностью еще раз показал принципиальное единство планет и явился новым подтверждением правильности теоретических прогнозов, достоверности наших представлений о процессах и явлениях, происходящих на других небесных телах.

Наглядным примером создания фантастически сложной исследовательской аппаратуры, работающей в чрезвычайно тяжелой обстановке, является советская космическая обсерватория «Астрон». На ее борту действует самый крупный орбитальный ультрафиолетовый телескоп. Его длина — пять метров, а диаметр трубы — около метра. Космическая обсерватория выведена на далекую орбиту, с удалением от Земли до 200 тысяч километров, таким образом, мощный инструмент науки занесен так далеко в космос, что практически достигнута полная изоляция от нашей планеты, в основном, от ее атмосферы.

Академик А. Северный объяснил в 1984 году, что космическая станция позволила совсем по-новому увидеть и, что более важно, точно зафиксировать многие объекты. При помощи «Астрона» произведены исследования двадцати галактик, многих двойных звезд, а также сверхдальних звезд и квазаров.

Подобная космическая аппаратура может открывать (и открывает) интересующие нас состояния вещества. Так, например, в созвездии Дракона обнаружена звезда с абсолютно невиданной ранее химической аномалией. В составе этой небольшой звездочки, которую ранее не удавалось увидеть с Земли, обнаружено очень много свинца и вольфрама, а урана — в сотни раз больше, чем в Солнце! Эти новые данные пока что трудно «увязать» с нашими сегодняшними представлениями о происхождении тяжелых элементов в космосе.

Внеатмосферные наблюдения двойных звезд показали, что второй компонент их (у двойных звезд первый компонент — холодная карликовая звезда) имеет температуру около ста тысяч градусов при диаметре в сто раз меньше солнечного. Тут также приоткрывается невиданное новое явление, ибо такая крошечная звездочка не может иметь столь высокую температуру (по крайней мере, длительное время).

Видимо, здесь мы имеем дело с аккрецией материи. Ее суть состоит в том, что вещество, выброшенное одной звездой, захватывается другой под действием силы гравитации. «Падая», вещество сталкивается с газами, окружающими звездочку-соседку, при этом сильно разогревается, — происходит преобразование гравитационной энергии в энергию излучения. Последние данные говорят о том, что процессы аккреции очень распространены во Вселенной и сопровождаются огромными энерговыделениями.

За год успешной работы «Астрона» (1983–1984) сделано много открытий, однако одно из них особо важно, ибо имеет прямое мировоззренческое значение. Наблюдения достоверно показали, что так называемые горячие звезды выбрасывают вещество с огромными скоростями, превышающими порой тысячу километров в секунду. За крошечный отрезок времени успевает истечь масса в несколько миллиардов тонн. При этом выброс тем больший, чем выше температура звезды. «Этот факт, — писал академик А. Северный, — представляется ключевым для понимания процесса образования газопылевых туманностей в нашей галактике. Из них затем вновь образуются звезды, что позволяет объяснить круговорот вещества во Вселенной».

Уже сегодня мы заглянули чрезвычайно далеко, хотя сами не представляем, насколько далеко. Ведь только в своем «квартале» — в нашей Галактике луч света, пролетая от одного ее края до другого, затрачивает ровно тысячу веков. Теперь попробуйте представить себе размеры Галактики, сопоставив величественную тысячу веков с одним крошечным часом, в течение которого свет успевает преодолеть круглым счетом миллиард километров!

Если трудно наглядно представить себе размеры «родной» Галактики, то как же быть с Метагалактикой, в которую чуть ли не на правах крошечной песчинки входит вся наша Галактика?

Но ведь ранее известные границы нашей Метагалактики не предел. Уже сегодня приборы и научные методы, разработанные людьми, позволяют уловить свет от крошечных голубеньких звездочек, каждая из которых по мощности и массе превышает несколько галактик. Свет от них идет к нам многие миллиарды лет.

Сто тысяч и десятки миллиардов световых лет — вот соотношение расстояний, определяющих размеры нашей Галактики и всего участка Вселенной, который пока удалось увидеть человеку. Кстати, свет далеких галактик идет так долго, что за все время существования человечества он успел преодолеть не более 0,1 процента общего расстояния.

Сверхдальние крошечные звездочки, обнаруженные пока что на «самых глухих окраинах» Вселенной, получили название «квазаров», или, точнее, «квазизвездных источников». Термин расшифровывается в том смысле, что имеется дело с точечным источником радиоволн и световых излучений, похожим на звезды, но не являющимся звездой.

Довольно яркие голубенькие звездочки, примерно 13-й астрономической величины (по этой условной шкале наиболее слабые звезды, видимые невооруженным глазом, имеют 6-ю величину), можно рассмотреть даже в самодельные телескопы. Звезда как звезда — ничего о ней не скажешь.

Гром научной сенсации разразился весной 1963 года, когда голландский астроном М. Шмидт установил чрезвычайно сильное смещение спектральных линий водорода и других элементов подобной звездочки в «красную сторону», то есть в сторону длинных волн. Вы, наверное, помните хорошо известный «эффект Допплера», показавший, что у любого источника, удаляющегося от наблюдателя, происходит смещение спектральных линий в красную сторону. При этом смещение тем значительнее, чем быстрее удаляется источник излучения.

Так вот, у квазара это смещение было столь большим, что его мог дать лишь небесный источник, удаляющийся от нас с огромной скоростью, превышающей 50 тысяч километров в секунду! Но ведь звездочка хорошо видна даже в слабенький телескоп. Выход прост: квазары находятся от нас на огромных расстояниях, и то, что кажется крошечной звездочкой, по-видимому, является скоплением массы, равной миллиардам звезд. Светимость квазаров достигает 10⁴⁸ эрг/с, и это самая большая светимость, наблюдаемая в природе. Она в 10 тысяч раз больше, чем светимость всей нашей Галактики. Лишь невероятная отдаленность от Земли превращает для нас этот источник излучения в слабую точку.

Видимая часть Вселенной сразу увеличилась на чрезвычайно большой объем. Но гром научной сенсации был не только в этом. Человечество столкнулось с неподдающимся воображению сверхгигантским скоплением вещества, удаленным от нас на фантастически далекие расстояния. Именно сверхгигантские объемы позволяют вообще увидеть эти объекты.

Все дальнейшие исследования (а сейчас уже известно более 400 квазаров) подтвердили первые предположения. Расстояние до этих странных тел достигают многих миллиардов световых лет.

Теперь складывается впечатление, что мы имеем дело с ядрами, образующимися в центрах некоторых галактик, то есть в совокупности огромного количества звезд и газа. Эти ядра фантастически огромны — их диаметр достигает 10¹⁷ сантиметра (для сравнения — диаметр Земной орбиты равен «всего лишь» 3·10¹³ см), а общая масса равна 10⁸— 10⁹ массы Солнца. Это всего в тысячу раз меньше, чем масса всей Галактики.

Но вот новая загадка. Интенсивность блеска квазаров меняется в течение месяцев, а порою даже и дней. В чем дело? Если каждый квазар — огромное скопление звезд в необычном для нашей Галактики состоянии, то вряд ли они могли бы все одновременно, словно по команде, мерцать. Но если это не скопление звезд, то получается, что квазар какое-то единое, ранее людям неведомое небесное тело с массой, в миллиарды раз больше солнечной.

Но тогда мы не должны… видеть квазары! Дело в том, что, согласно общей теории относительности, небесное тело с массой, в сто и больше раз превышающей солнечную, должно испытывать такое огромное взаимное притяжение своей материи, что вся ее масса должна стремительно сжаться к центру, как бы «сплющиться» — должен произойти взрыв «обратно». При этом гравитационное поле должно стать столь мощным, что из его «объятий» не сможет вырваться никакое излучение.

Как же вырывается свет квазаров? Почему мы их видим и отчего происходит эта странная пульсация? Может быть, именно в ней-то и разгадка… Может быть, именно в те моменты, когда гравитация разжимает свои объятия, вырывается световой луч? Тогда, возможно, вместо «взрыва к центру» происходят обычные взрывы, разбрасывающие массу квазара.

А может быть, «там» вообще нет гравитации, действуют неизвестные нам закономерности природы и вообще материя находится совсем в ином виде: и не поле и не вещество?..

Впрочем, возможны и другие объяснения. Так, известный советский ученый академик В. Л. Гинзбург считает квазары колоссальными скоплениями раскаленного газа, пронизанными магнитными полями. Ядро квазара — «магнитоид» — более плотная раскаленная плазма, в которой в строго определенных магнитных «берегах» циркулируют упорядоченные гигантские реки плазмы.

Сочетание регулярных течений и порождаемых ими хаотических движений плазмы возбуждает колоссальное количество необычайно ускоренных элементарных частиц, резкое торможение которых в магнитных полях как раз и рождает столь фантастические по мощности излучения квазаров. При этом становятся понятными и периодические мерцания: они связаны с течениями плазменных рек. Гипотеза интересна, хотя и при этой модели остается много нерешенных вопросов.

Во-первых, откуда взялось сверхгигантское скопление плазмы и почему она в форме квазаров, подобно всем галактикам, стремительно удаляется от некоего первичного пункта? Впрочем, признает сам академик В. Гинзбург, возможно, квазары — это гигантские своеобразные черные дыры, порожденные заканчивающими свою эволюцию сверхгигантскими звездами (а возможно, и отдельными галактиками).

Напомним читателям, что под черными дырами подразумеваются огромные массы вещества, сжавшиеся настолько сильно, что в их возросшем поле тяготения вторая космическая скорость (которая способна, преодолев силу тяготения, вывести любое тело и дать ему улететь в бесконечность) превышает скорость света. Но поскольку ничто в природе не может двигаться быстрее света, то из черной дыры ничто и не может вырваться.

Теперь главное состоит в том, чтобы выяснить природу «кернов» — сердцевин квазаров различными путями наблюдений, в частности, изучая изменения интенсивности излучения. Наука вооружается все более совершенными способами и методами. Например, развивающаяся нейтринная астрономия с ее высокими энергиями. Уже сегодня потоки нейтрино, идущие из центральных областей некоторых звезд, доступны наблюдениям и работают подземные нейтринные телескопы.

Так или иначе мы столкнулись с принципиально новыми явлениями, наглядно подтверждающими всю правоту ученых-материалистов о неисчерпаемости форм превращения материи и их положения о бесконечности Вселенной, которую нельзя свести к чему-то ограниченному.

Если у читателя сложилось представление, что квазары находятся вне пределов Метагалактики, то это не так. Эти сверхдалекие небесные образования все же, видимо, находятся внутри нее, хотя границы самой Метагалактики еще не определены.

Общая теория относительности в определенной мере позволяет представить и другие теоретически возможные миры. При этом в различных условиях объективного существования будут выявляться различные неведомые пока закономерности проявления материального мира. Согласно принципу Дирака, все, что не противоречит законам природы, существует где-нибудь во Вселенной.

Человеческий разум шагнул так далеко, что, используя закономерности Вселенной, нашедшие отражение в общей теории относительности А. Эйнштейна, в частности познав закономерность кривизны пространства, смог даже примерно определить границы и объем той части Вселенной, в которой материя проявляет свои основные свойства в известных нам формах поля и вещества. Так, по расчетам советского ученого Н. С. Кардашева, радиус «нашей Вселенной равен примерно 15 миллиардам световых лет, а ее полная масса — 10⁵⁶ грамма». Иными словами, радиус равен 13 460 миллиардам километров, а общий вес 100 000 000 000 000 000 000 000 000 000 000 000 000 000 000 000 000 тонн!

Огромная масса материи, проявляющаяся в определенных закономерностях, образующая туманности, звезды, планеты, жизнь и нас с вами — людей! Ближе к окраинам этого многотысячемиллиардного шара мы начинаем уже открывать все большее количество странных процессов — квазары тому пример. Кстати, квазарами далеко не исчерпываются загадочные явления, открывающиеся людям по мере их проникновения в более отдаленные части космоса. Например, установлено, что среди объектов, находящихся в очень отдаленных районах пространства, есть «странные» галактики, сильно отличающиеся по своим физическим свойствам от уже известных. В честь советского ученого, открывшего их в Бюраканской обсерватории, они называются галактиками Маркаряна. В последние годы удалось установить, что мощные потоки радиоизлучений от галактик Маркаряна «прорисовывают» не только их «центры-сгустки», но и «ветви», расположенные по обеим сторонам от центральной части. А это свидетельствует о мощных выбросах вещества из сверхплотной ядерной области.

Первый вывод состоит в том, что обнаруженные сгустки — это и есть сверхгигантские области ионизированного водорода, очаги первичного возникновения звезд в невиданных доселе масштабах. Эти образования, по космическим понятиям, совсем молоды. В «галактиках со сгустками» должны появиться новые звезды с массой, в 10 и более раз превышающей массу Солнца. Такие звезды неустойчивы.

В конце 60-х годов были, наконец, открыты (теоретически предсказанные еще в 1934 году) пульсары — космические источники импульсного электромагнитного излучения. Импульсы от них продолжаются в периоде от сотых долей до сотен секунд. Сейчас (1985 год) известно несколько сот различных пульсаров.

Радиопульсары отождествляются с быстро вращающимися нейтронными звездами. У них имеется активная область излучения, появляющаяся через точные промежутки времени, равные периоду вращения звезды.

Интересным является изучение самих нейтронных звезд, в первую очередь — вещества, из которого они состоят. Нейтрон (от латинского — ни тот ни другой!) — тяжелая нейтральная элементарная частица, образующая вместе с положительно заряженным протоном атомные ядра.

Если бы удалось, приложив невероятно большие усилия, «раздавить» ядра и образовать вещество, состоящее в основном из одних нейтронов, то плотность такого вещества составила бы 100 тысяч тонн в одном кубическом миллиметре.

Средний радиус нейтронной звезды — 20 километров. В этом суперплотном шаре впрессована процессом гравитационного коллапса масса вещества, равная Солнцу, а иногда и более крупных звезд.

Изучение нерегулярности пульсаций позволило ученым-теоретикам «проникнуть» в недра нейтронных звезд. Здесь открывается много загадок Вселенной, но, пожалуй, самым заманчивым является дальнейшее познание аккреции гравитационного захвата вещества и падения его на космическое тело под действием гравитационных сил. С этим явлением связаны большие успехи в изучении черных дыр, пожалуй, самых экзотичных небесных тел. Они долго не поддавались изучению, и, как вы знаете, тому были веские причины: черная дыра потому и черная, что цепко держит у своей поверхности любое излучение. Вот тут-то и приходит на выручку познание аккреции. Ведь «падение» вещества на черную дыру может быть обнаружено по излучению самого приближающегося вещества, конечно, на определенном, довольно большом расстоянии. Поведение этих потоков, в сочетании с различными другими явлениями в космосе, имеет важное значение для разгадки небесных тайн.

Вспомним, что вблизи черных дыр гравитационное поле очень сильно, и это полностью соответствует общей теории относительности А. Эйнштейна. Действительно, черная дыра образуется при неограниченном гравитационном сжатии массивных космических тел.

В обычном, так сказать, бытовом понимании черные дыры, по крайней мере, некоторые из них, оказались и не совсем «черными». На предыдущих страницах мы попытались кратко рассказать, как в полном соответствии с общей теорией относительности происходит поглощение вещества. Черная дыра действительно должна поглощать все приближающееся к ней. Давно известно, что полное поглощение возможно только при температуре абсолютного нуля, а на практике (установлено в 1974 году) по ряду причин, в которые мы не будем углубляться, температура всегда и всюду несколько выше — поэтому в «дырах» нет абсолютного поглощения.

Наше время не без оснований называют «золотым веком» или «второй астрономической революцией» — после коперниканско-галилеевской. Выдающиеся открытия существенно изменили представления о Вселенной. Квазары и пульсары, черные дыры, «взрывающиеся» ядра галактик, реликтовое излучение — это лишь некоторые из «новостей» об окружающем нас безграничном космосе, во многом познанные в последние 10–15 лет.

Практически граница известной людям Вселенной все время расширялась. Когда-то это была плоская, неподвижная, маленькая земля, кончающаяся у горизонта, от которого, словно край голубого колпака, начиналось твердое небо — «небесная твердь». Вы, конечно, помните известную по многочисленным публикациям иллюстрацию, составленную по рассказу благочестивого средневекового монаха, которого будто бы бог сподобил найти «край земли», причем ему даже было позволено просунуть голову в «трещину небесной тверди» и посмотреть, что находится за нею. Мало того, монах даже проткнул небо своим посохом! При этом монах уверял, что за твердым хрустальным небом он якобы лично увидел «воды неба», которые периодически, когда «разверзаются хляби небесные», выливаются в виде дождя через ситообразные или окнообразные отверстия в небе. На внутренней же поверхности твердого неба подвешены, словно фонарики, звезды. По небу движутся для дневного освещения земли Солнце, для ночного Луна. Таким образом, Вселенная, все ее галактики, метагалактики и сверхдальние таинственные квазары, по библейским представлениям, должны вместиться в крошечное расстояние от горизонта до горизонта…

Прочитайте этот кусочек современному священнику — тот рассмеется.

«Ну что вы хотите от безграмотного монаха, жившего доброе тысячелетие до нас, — так примерно начнет он. — Это все выдумки, суеверия людей, плохо знавших окружающий мир. В священных текстах Библии, написанных святыми по божьему внушению, ничего подобного нет…»

Да, конечно, монах был неграмотным. Его представления о мире, как и его современников, были самыми элементарными, исходившими из непосредственных ощущений. Люди невольно должны были когда-то прийти и в действительности пришли к простой мысли — о двойственности мира, разделении его на небо вверху и землю внизу. Они не могли представить, что что-то, будь то камень или Солнце, может не падать, а висеть просто так — ни на чем! И придумали — твердое небо. Они знали, что вода льется через отверстия, решили, что в твердом небе должны быть для этого окна.

Так что не надо смеяться над неизвестным монахом. Он лишь повторял то, что долгие века было общепризнанным и казалось неопровержимым. Правда, он расцветил эту картину мира художественными деталями вроде трещины в небесной тверди или посоха, проткнувшего небо.

Понятно, что в Библии мир изображен именно таким, как он представлялся людям, а представлялся он, в большинстве случаев, искаженно, с большой дозой фантазии. Поскольку Библия ставила перед собой определенные цели, сводила все и вся к сверхъестественным божественным силам, к защите определенных политических и связанных с ними нравственно-этических принципов, то и воспринимали авторы Библии господствовавшие в их времена многочисленные эмпирические представления через определенную призму взглядов. Отсюда туманность, искажения, противоречия, так часто встречающиеся в этих «святых книгах».

Конечно, туманности и противоречия, которыми полна Библия, объясняются и многими другими причинами. Тут и различие древних мифов и сказаний многих народов, тут и противоречивый подход к важнейшим вопросам жизни и миропонимания, объясняемый тем, что Библия создавалась не один год, а на протяжении веков. Наконец, и просто ошибки, бессмысленные места, вызванные неточными переводами и переписками. Именно путаница, туманность формулировок — тот спасительный якорь, всячески используя который современные богословы пытаются спасти от полной катастрофы обветшалые религиозные догмы.

Эти уловки удаются далеко не всегда. Кроме туманностей и абсурдных фраз, в библейских книгах много совершенно ясных и четких формулировок, в которых отражено мировоззрение наших далеких предков. Так, в частности, вопреки широко пропагандируемому современными священниками мнению, обстоит дело с «творением мира» и устройством Вселенной. Посудите сами.

Откроем первую страницу книги Бытие и прочтем 7-й и 8-й стихи: «И создал бог твердь, и отделил воду, которая над твердью, от воды, которая под твердью. И стало так. И назвал бог твердь небом. И был вечер, и было утро; день второй».

Как видите, монах ничего не придумал. Для своего времени он был вполне образованным человеком и верил в ту же твердь и те же небесные воды, что и авторы Библии.

Но может быть, «твердь» — это все-таки не твердое небо? Логика всего описания совершенно ясно говорит за то, что под твердью подразумевается непроницаемое небо — перегородка вроде дна чана, в котором хранится вода, «которая над твердью». И все же в наши дни нашлись спасители религии, утверждающие, что якобы понимание тверди, как непроницаемого твердого неба, неправильно и не соответствует «смыслу» Библии. Ну что же, мы можем их отправить к другому тексту Библии, к книге Иова: «…небеса, твердые, как литое зеркало…» (Иов, 37, 18).

Согласно Библии, и это, как и в случае с твердью, записано ясно и четко, бог на четвертый день творения поместил на твердом небе Солнце, «чтобы светить на Землю», и Луну, и звезды «для управления ночью». При этом, правда, получается небольшой конфуз. Дело в том, что по Библии уже трижды «и был вечер, и было утро» и в первый день творения бог сказал известную крылатую фразу: «Да будет свет. И стал свет». Но по рассеянности бог только на четвертый день установил на тверди звезды, Луну и Солнце. Подчеркиваем еще раз, по Библии они установлены именно для того… чтобы светить на Землю.

Что светило первые три дня? Откуда брались утра и вечера, неизвестно.

Итак, «вот происхождение неба и земли, при сотворении их, в то время, когда господь бог создал землю и небо» (Бытие, 2, 4). Конечно, сегодня, когда границы научно познаваемой Вселенной расширяются до миллиардов световых лет, когда в век космических ракет, современной физики и химии, оснащенных мощнейшими и точнейшими приборами, человек располагает неопровержимыми знаниями устройства земной атмосферы, солнечной системы и звездного неба, защитникам религии приходится трудно сохранять свои позиции.

Церковники и не пытаются теперь оспаривать неопровержимые данные науки. Они, вопреки порой даже совершенно четким формулировкам Библии и других «священных книг», стремятся извратить смысл священного писания, произвольно истолковывать библейские тексты применительно к новым открытиям. Характерна в этом смысле книга «Честность по отношению к Богу», изданная в 1964 году. Она принадлежит перу английского епископа Джона Робинсона. В этой книге высокообразованный и умный защитник религии пытается приспособить ее к современному уровню мышления культурных людей, понятно, не верящих в божественное творение Земли, непорочное зачатие, загробную жизнь или «твердое небо». В своей книге епископ вынужден констатировать: «Мы стоим на пороге эры, когда будет все труднее защищать христианскую веру. Особенно в век космических исследований, разрушающих представление о боге, сидящем „где-то там, наверху“».

Мы заглянули краешком глаза в самые запутанные «научные дебри», в центре которых вырастают, кустясь ветвями новых представлений и вновь открытых законов, человеческие знания о материи и энергии — двух первых, якобы непознаваемых, мировых загадках. Мы увидели, что человеческий разум, преодолев бурелом препятствий и сотни ложных путей, постиг ту великую истину, что в мире нет ничего, кроме материи и ее свойств, что материя — единая первооснова всего мира, порождающая все конкретные вещи и явления, никем и ничем не сотворенная, вечная и неуничтожимая.

Великие завоевания науки позволяют надеяться, что со временем человеческий разум поймет наиболее существенные линии развития и главные закономерности всей Вселенной в целом. Это знание постепенно складывается из достижений конкретных наук, изучающих Землю и воспринимаемую нами часть Вселенной, ибо нельзя понять и познать общего, не изучив его проявлений в отдельном. Но, с другой стороны, постепенное раскрытие наиболее общих закономерностей материи будет помогать людям правильно познавать любые конкретные проблемы.

Все, что существует, рано или поздно может быть познано.

Глава 4 ВНИМАНИЕ — ОРГАНИКА

ледующая величайшая «мировая загадка» — происхождение жизни. Как и когда неживая природа породила живую?

…Или жизнь вечна, как вечна материя и окружающий нас космос? Люди упрямо и упорно стремились раскрыть тайну перворождения живого, упрятанную за плотной завесой миллионолетий.

Впрочем, представления о миллионолетиях пришли намного позднее. Раньше все было проще. Библия утверждает: живое сотворил бог, одновременно и в законченном виде. Неживое отличается от живого тем, что некая сверхъестественная сила якобы заложила в мертвое, неодушевленное тело второе внутреннее существо — душу. Так неживое становится живым, пока в нем есть душа.

Вера в двойственность всего живого появилась в очень глубокой древности. Непонимание сущности живого, страх перед природной стихией и смертью, трудности наблюдений за проявлениями психической деятельности организма способствовали тому, что человеческая фантазия придумала таинственное одухотворяющее начало. В первобытном обществе существовало представление, что душа имеется у всего окружающего — людей и животных, гор и рек, деревьев, туч.

Существует несметное количество мифов о происхождении всего живого, в частности человека.

По одному из древнегреческих мифов двух первых людей создал знаменитый Прометей. При этом греческие жрецы поставили себя в более выгодное положение, чем их далекие последователи — иудейские и христианские богословы. Они конкретно указали на холмистый пустырь города Панопея как место «творения», а две засохшие глыбы глины провозгласили остатками материала, так сказать «отходами производства». Нашлись даже лица, утверждающие, что эти комья глины… пахнут человеческим телом!

Если богословы не могут похвастаться «вещественными доказательствами» о месте творения, то они располагают сразу двумя описаниями создания живого богом. Правда, священнослужители не подчеркивают этого обстоятельства. Дело тут не в их скромности, а просто в том, что в одной и той же первой книге Бытия, в первой и во второй главах, даны противоречащие друг другу повествования.

В первой главе утверждается, что бог на третий день творения (до создания Солнца, Луны и звезд!) приказал Земле «произвести» все растения. Весь следующий, четвертый день бог творил небесные светила, а в пятый и шестой — рыб, зверей и «гадов», то есть пресмыкающихся. После этого «сотворил бог человека по образу своему, по образу божию сотворил его; мужчину и женщину сотворил их».

«Постойте, — скажут сейчас многие читатели. — А как же адамово ребро? Ведь мы-то точно помним: бог навел „сон“ на Адама и, вроде как бы под гипнозом, вырезал из его тела ребро, которое превратил в первую женщину — Еву».

Все правильно. Так говорится во второй главе. Но в ней вообще все представлено иначе, чем в первой. Тут поначалу бог создает Адама, а уже затем — животных и птиц. И только в самом конце, увидев, что у Адама не нашлось среди всего животного мира «помощника, подобного ему», проводит манипуляцию с ребром.

Современная наука определила причудливые взаимовлияния древних легенд, место и время их перенесения в библейские книги. Интересно, что более древним оказался второй вариант «творения». Он берет свое начало еще в IX–VIII веках до нашей эры и относится к так называемому Яхвисту. Это наиболее старинные записи преданий еврейского племени Иуды, в котором всячески доказывалось превосходство языческого бога Яхве над другими богами. А в первой главе дан вариант «творения», заимствованный из жреческого кодекса, записанного еврейскими жрецами в середине или даже в конце V века до нашей эры. Это более позднее библейское произведение было составлено в Вавилоне уже после ликвидации самостоятельности древнего еврейского государства, и поэтому новый кодекс писался с других позиций; там, в частности, ставилась задача укрепления в создавшейся обстановке господства духовенства.

Известный английский этнограф Д. Фрэзер в своей книге «Фольклор в Ветхом завете», разбирая второй вариант, указывает, что он дает много «материала для сравнения с теми младенческими преданиями, с помощью которых люди в разные века и в разных странах пытались объяснить великую тайну появления жизни на земле». Мы позволим себе привести довольно длинную цитату из работы советского исследователя проблем религии и атеизма И. А. Крывелева: «Надо сказать, однако, что и более поздний вариант, как и все учение о сотворении живых существ, проповедуемое так называемыми высшими религиями, дает немало материалов для сравнения с самыми примитивными представлениями и верованиями, которые были зафиксированы этнографами у многих народов мира, находившихся на разных ступенях социального развития.

Само по себе представление о том, что творцом первого человека должно было быть какое-то сверхъестественное существо, почти неизбежно в религиозном мировоззрении любого рода. Не зная истории последовательного развития форм жизни на Земле, не имея представления о происхождении человеческого рода из мира животных, люди могли только предположить, что когда-то должен был появиться первый человек и что его творцом могло быть только более могущественное существо, чем он сам».

Загадка происхождения жизни оказалась для науки «крепким орешком».

Долгое время людям казалось, что живые существа не только рождаются от себе подобных, но и могут внезапно, первично возникать, появляясь из неживой природы во вполне сложившемся состоянии. Многие века самозарождение живых существ считалось всеми общепризнанным фактом, не требующим каких-либо дополнительных доказательств.

Идеалисты и теологи утверждали, что все вещества в «мертвой» природе — это извечно безжизненный, косный материал, который под воздействием духовных сверхматериальных сил может формироваться в живые существа. Тут есть, конечно, нюансы. Скажем, в «новых религиях» признается непосредственно преобразующее воздействие «души» как творческого акта божественной воли; у не-которых философов Древней Греции — влияние духовного начала: психеи, энтелехии и так далее, а у более поздних идеалистов — оживление мертвой материи «жизненной силой».

Вера в самозарождение живых организмов уходит в седую древность, имея в своей основе неточные, поверхностные наблюдения за явлениями жизни в сочетании с недостаточностью правильных знаний.

Надо сказать, что религии всегда поддерживали наивные представления о самозарождении. В частности, христианские богословы черпали «указания» о самозарождении из Библии, которая в свою очередь заимствовала эти данные из мистических сказаний Древнего Египта и Вавилона. В Библии представления о возможности самозарождения причудливо переплетались с идеями о сверхъестественных силах, дающих жизнь неживому. А вот что писал в своей книге «Беседы на шестоднев» Василий Великий (IV в.), и по наше время один из основных богословских авторитетов православной церкви: «Одно производится через преемство существовавшего прежде, другое даже и ныне является живородящимся из самой земли. Ибо не только она производит кузнечиков в дождевое время и тысячи других пород пернатых, носящихся по воздуху, из которых большая часть, по малости своей, не имеет и имени, но из себя же дает мышей и жаб. Около Египетских Фив, когда в жары идет много дождя, вся страна наполняется вдруг полевыми мышами. Видим, что угри не иначе образуются, как из тины. Они размножаются не из яйца и не другим каким-либо способом, но из земли получают свое происхождение». Кстати: черви, которые в аду мучают грешников, возникают там в результате… гниения их грехов.

Надо ли удивляться, что, наблюдая за природой взглядом, неискушенным в науках, размышляя разумом, затуманенным церковными догмами, люди веками воспринимали ее самым фантастическим образом. Чего только не видели — и даже зарисовывали — свидетели! Рождение рыб из ила и червей из влажной земли; лягушек из майской росы; ягнят и гусей, рождающихся на ветвях деревьев, и даже львов, рожденных желтыми камнями пустыни.

Конечно, в основе подобных легенд лежит что-то, отдаленно и извращенно напоминающее стадии зарождения. Например, взять то же гусиное дерево. Молва о нем возникла на берегах Северной Шотландии и Ирландии.

Там в прибрежных водах живут усоногие рачки, действительно похожие на крошечных утят, почему и получили название морских уточек. Рачки в определенный период жизни любят цепляться к случайно упавшим в воду ветвям. Это совпадает с моментом массового прилета с Севера молодых полярных гусей. Остальное дорисовала фантазия и религиозное мировоззрение.

А немецкий путешественник Адам Олеарий писал в своих путевых заметках: «Рассказывали нам также, что там, за Самарой, между реками Волгой и Доном, растет редкий вид дыни или, скорее, тыквы, которая величиной и родом похожа на обыкновенные дыни, наружностью же походит как бы на ягненка, имея весьма ясно очерченные члены его, и русские поэтому называют ее „баранец“. Бывалый путешественник даже уверяет, что он лично видел растительного ягненка, который питался окружающей его травой, а местные жители жаловались ему на волков, которые „до него большие охотники…“».

Идея первичного самозарождения прочно засела в головах даже самых образованных людей. Революционные открытия Коперника, Галилея и Ньютона, объяснившие законы движения небесных тел, лишившие Землю ее положения исключительности и фактически до основания разрушившие старую геоцентрическую систему мира (одну из основ фундамента религиозного мировоззрения), не смогли пошатнуть веру в самозарождение.

В этой обстановке иногда случались почти анекдотические происшествия. Например, ученый XVII века Ван-Гельмонт, мастер точного эксперимента, один из тех, кто повернул средневековую алхимию к химии наших дней, успешно вырастил ивовое дерево из семени в горшке, в который добавлял только воду. И вот этот большой ученый, со скрупулезной точностью изучавший все этапы постепенного развития растения, продолжал считать неоспоримой возможностью самозарождения живых существ. Он даже сам их «выращивал». Сохранился ван-гельмонтовский рецепт получения мышей из пшеничных зерен. По его представлениям, «зарождающим началом» могут служить человеческие испарения. Поэтому в горшок с зерном он рекомендовал класть грязную, старую рубаху, и через несколько недель испарения рубахи, перемешиваясь с испарениями зерна, породят мышей. Мыши действительно, к великой радости ученого, всегда находили это вполне уютное для них гнездышко.

В одной книге всего не расскажешь. Мы вынуждены пройти мимо напряженной и противоречивой, порой трагической борьбы идей вокруг проблемы самозарождения жизни. В общем, до второй половины прошлого века ряд ученых продолжали верить в самозарождение.

Интересен каприз случайности: в 1859 году Ч. Дарвин опубликовал свою гениальную работу «Происхождение видов» … и почти одновременно французский ученый Ф. Пуше в огромном —700-страничном! — труде взялся «на современном теоретическом уровне» доказать возможность самопроизвольного зарождения микроорганизмов. Пуше авторитетно уверял, что органические частички трупов, распадаясь под влиянием процессов брожения и гниения, через некоторое время снова соединяются, образуя новые живые существа. Таинственная способность соединять «осколки трупов» якобы принадлежит первоначально заложенной в них специальной «жизненной силе». Между живой и неживой материей существует непроходимая пропасть, ибо последняя не одушевлена сверхъестественной жизненной силой.

Свои доказательства Пуше обосновал многочисленными опытами. И толстенный том в кожаном переплете, и сотни опытов, и безапелляционность тона — все это произвело на современников должное впечатление. Французская Академия наук решила раз и навсегда покончить с «проклятым вопросом» и назначила премию тому, кто доказательными опытами прольет свет на проблему первичного зарождения живых существ.

Сторонники Пуше твердо верили в успех. Ведь недаром их кумир носил имя — Феликс (в переводе на русский — счастливый). Ему действительно везло. Только что от той же Французской Академии он получил 10 тысяч франков за свое сочинение об оплодотворении у млекопитающих. Но новой премии Феликс Пуше не дождался. Ее вскоре с триумфом получил другой французский ученый — Луи Пастер.

Работы Л. Пастера можно без преувеличения назвать начинающими новую эпоху в ряде наук. Выводы и методы доказательств Пастера поражают своей ясностью. Все можно свести к простой мысли: микроорганизмы могут находиться как на поверхности тел, так и в воздухе. То и другое может быть стерилизовано, то есть надежно очищено. При этом всегда, в любых условиях и при всякой продолжительности опыта, самозарождение жизни не происходит.

Интеллигенция, просто грамотные люди — были потрясены. Стало ясным — самозарождение жизни, в которое верили веками, невозможно! Это открытие сравнимо с тем научно-революционным потрясением, которое несколько позже перенесла физика. Оказавшись перед обломками научных истин, ученые потеряли веру в надежность объективных знаний, и лишь некоторые продолжали упорно искать научные факты для объяснения загадки жизни. Обратите внимание, что уже тогда высказывались предположения, что жизнь на Земле никогда не зарождалась, а была занесена из космоса. Конечно, речь идет о самой элементарной жизни.

С новой силой распространяется витализм (от латинского слова «vitalis» — жизненный) — идеалистическое учение о сущности жизни, которое объясняет специфику живых организмов присутствием в них особой нематериальной и непознаваемой человеческим разумом «жизненной силы». Той силы, в которую верил Пуше.

По словам Э. Геккеля, «сколь различны ни были отдельные представления о ее сущности, особенно же о ее связи с „душою“, однако они все согласно признавали, что „жизненная сила“ существенным образом отлична и независима от физико-химических сил обыкновенной „материи“…».

Интересно, что это идеалистическое учение, которое пышно расцвело еще в середине XVIII века и было принято богословами с распростертыми объятиями, родилось как определенная реакция или, скорее, своеобразное «дополнение» к механизму, отстаивавшему ложный принцип сведения любых сложных и своеобразных форм движения материи к более простым, в частности, сущности жизни к механическим или физико-химическим процессам.

Уже в первой половине XVII столетия знаменитый французский философ, математик, физик и физиолог Рене Декарт высказал мысль, что организм человека, так же как и прочих животных, есть сложная машина и что движения ее происходят по тем же законам механики, которые действуют и в искусственных машинах, созданных человеком для той или другой цели. Это учение развил Дж. Борелли, опубликовав в 1660 году труд, в котором все движения живого организма свел к чисто физическим законам и на этой основе создал механическую теорию, объяснявшую движения конечностей людей и животных. Его современник Сильвий дополняет картину, представляя все явления пищеварения и дыхания как чисто химические процессы.

В то время церковники страшно ополчились на сторонников механицизма. Они стремились найти любые слабые стороны в их учении. А таких слабых мест было более чем предостаточно. Жизнь, конечно, не сводится к низшим формам движения материи. Пока люди не догадывались о многих тонкостях строения живых организмов, их могли удовлетворять примитивные схемы, объясняющие функции живого с помощью движения механических рычагов и шестеренок или переливания жидкостей в трубках и баночках. «Гидравлика была хороша для сердца и крови, — писал английский ученый Дж. Бернал, — однако оказалась бесполезной для мозга».

Сложное, характерное для живого, не удавалось объяснить простым движением материальных частиц. Увидеть наличие совершенно других закономерностей, действующих в живой материи, было «не по плечу» большинству ученых.

Священнослужители радовались возрождению витализма, наступившему после работ Луи Пастера. Их радость была понятной. Старый механический подход к живому (а значит, и к человеку) при всех его недостатках не оставлял места для бога. Правда, механицизм, отрицающий качественное многообразие мира и принцип саморазвития материи, в конечном итоге также открывает двери для проникновения всевышних сил. Последовательно мыслящий сторонник механицизма, каким бы ярым он ни был атеистом, вынужден, в частности, признать идею «первотолчка». Но сторонники механицизма обычно не доводили свои рассуждения до логического конца. У них все было просто: каждый процесс живого объясним, все можно свести в конце концов к простому.

Итак, во второй половине XIX века выяснилось, что нервные процессы, работа мозга, а при дальнейшем изучении и многие другие явления в живом организме не могут быть объяснены законами механики. Цельность организмов, взаимосвязанная направленность физиологических процессов чем-то регулируется.

Чем? Или кем? Немецкий биолог Ганс Дриш приписал управляющую и регулирующую способность, свойственную живому организму, специальной нематериальной, а поэтому сверхъестественной жизненной силе — энтелехии. В переводе с греческого этот термин означает овладение чем-то законченным, наиболее совершенным. Термин применялся еще Аристотелем для обозначения силы, обладающей способностью придавать инертной и косной материи формы реальных вещей.

Как видите, Ганс Дриш, как и другие виталисты XIX–XX веков, признав «животворящее» понятие энтелехии, фактически возвратился к IV веку до нашей эры… И даже, пожалуй, в доаристотелевские времена, ибо в отличие от Дриша Аристотель понимал энтелехию просто как целеустремленность, как активное начало, превращающее возможность в действительность.

Теперь наступила пора вспомнить об Эрнсте Геккеле, которого мы оставили штудирующим «безумную книгу» Чарлза Дарвина. Это был год, когда «счастливчик» Пуше «научно» утвердил сверхъестественную жизненную силу, «окончательно посрамив материалистов». Мы только что видели: неоспоримые опыты Пастера развенчали сказку о самозарождении жизни, а заодно и все небрежные, методологически не продуманные исследования Пуше. Но это было позже. Через три года. А пока в ноябрьские вечера Эрнст Геккель вчитывался в страницы «Происхождения видов», и перед его мысленным взором проносились десятилетия, века, эры… Он видел меняющийся мир. Организмы усложняются, становятся все «работоспособней», лучше приспосабливаются к окружающей среде. Иногда при этом происходит упрощение структуры организмов, но они, одновременно, становятся более надежными и совершенными.

Прогресс живого идет не только вверх и «вглубь» — по ступеням совершенства, — но и как бы в стороны. Великое древо жизни кустится, дает все новые и новые ветви.

В следующую за археозойской, в так называемую протерозойскую эру, начавшуюся около 2 миллиардов лет назад и продолжавшуюся 1 миллиард 300 миллионов лет, часть простейших организмов в процессе эволюции развивается в кишечнополостных, червей, ракообразных и различных моллюсковых животных. Потом, в палеозойскую эру, некоторые организмы предыдущей эры развиваются в панцирных рыб, затем в первые земноводные существа вроде лабиринтодонтов и древних родственников крокодилов — котилозавров. В этот же период образуются первые виды пресмыкающихся. А следующая, мезозойская, эра на протяжении своих 250 миллионов лет была царством пресмыкающихся. Именно в ней жили огромные динозавры, летающие зубатые рептилии и обитатели морей — хищные ихтиозавры. Последний, меловой период этой эры дал земле всем вам известных крокодилов, ящериц и черепах. Но миллионы лет раньше, еще в юрском периоде этой эры, среди земноводных и сухопутных рептилий начинают зарождаться более близкие нам «родственники» — первые млекопитающие. Свое развитие они получили за последние 60–70 миллионов лет в длящейся по сегодняшний день кайнозойской эре.

Темпы эволюции за отрезок времени между древнейшей архейской эрой и современной кайнозойской возросли, грубо говоря, в 20 раз (1600 миллионов лет и 60–70 миллионов)! На протяжении кайнозойской эры успевают сложиться все многочисленные группы современных животных, и наконец в начале четвертичного периода (а может быть, и в конце третичного) появляется человек.

Прочитав книгу Дарвина «Происхождение видов», Эрнст Геккель написал: «Бессмертная заслуга… принадлежит великому английскому естествоведу Чарльзу Дарвину; в 1859 г. он поставил на прочное основание… теорию происхождения… Так нам дарован был ключ к разрешению „проблемы всех проблем“, великой загадки Вселенной, к познанию „места человека в природе“ и его естественного происхождения».

Так думал, конечно, не один Эрнст Геккель, хотя он и стал наиболее боевым популяризатором и активным научным продолжателем Дарвина. Было много других ученых, которые смогли преодолеть путаницу идеализма и достойно оценить работу великого англичанина. В частности, русские ученые братья Ковалевские, И. И. Мечников и К. А. Тимирязев внесли весомый вклад в дальнейшее развитие эволюционного учения.

Теория Чарлза Дарвина и опыты Луи Пастера нанесли сокрушительный удар по религиозным представлениям. Собственно говоря, здесь неуместно слово «удар», ибо речь идет не о каком-то частном поражении христианских богословов и их идейных союзников из разноликого стана идеалистов. Нет, не отдельный, пусть и сильный удар, не какое-нибудь очередное разоблачение святого «чуда», вроде «плачущей» иконы, жульнического фокуса, или обнаружение новых несоответствий в текстах Библии.

Тут все сложней и, так сказать, капитальней. Дарвин, Пастер, а затем их последователи неопровержимо показали всему свету, что жизнь не зарождается случайно. Организмы проходят сложный и очень длительный путь эволюционного совершенствования. Тем самым рушилась сама основа, сердцевина той части религиозного мировоззрения, которая покоится на положении о возникновении всего мира живых существ по воле бога и его неизменности.

Эволюционное учение и крах теории внезапного самозарождения жизни были величайшим триумфом человеческого познания. Но оставался открытым вопрос: как все-таки возникла жизнь? От кого произошли первые простейшие организмы архейской эры? И другой вопрос: а был ли один предок всего живого, из которого, как из могучего ствола, разрослись разнообразные «ветви жизни».

Перед этими вопросами в нерешительности остановился и сам Дарвин. Он откровенно говорил в своих письмах, что современная ему наука пока не в состоянии ответить на эту «мировую загадку».

Но вот перед нами выдержка из речи президента Британской ассоциации развития науки, крупного ученого Томаса Гексли, датированная 1883 годом: «Если бы я смог заглянуть в те далекие времена, когда Земля находилась в таких физических и химических условиях, представить которые мы не можем себе, подобно тому как человек не может представить себе свое раннее детство, то я, вероятно, оказался бы свидетелем возникновения живой протоплазмы из неживой материи. Я думаю, что мне представилась бы картина возникновения простейших форм организации, наделенных, подобно примитивным грибам, способностью к образованию живой протоплазмы из таких веществ, как углекислый аммоний, оксалаты, тартраты, фосфорнокислые соли и вода…»

У Т. Гексли были предшественники. Девятью годами ранее с темно-дубовой кафедры той же самой Британской ассоциации Дж. Тиндаль рассказывал о своих взглядах на зарождение жизни, которые, по существу, мало отличались от положений, выдвинутых Гексли. А еще раньше, в начале XIX века, предшественник Дарвина, предугадавший эволюционный принцип, Жан Батист Ламарк, уже будучи совсем слепым стариком, диктовал своей дочери Корнелии мысли о возникновении живого из неживого.

По его мнению, неорганические вещества образовывали «полужидкие тела, весьма неплотной консистенции», которые затем… «преобразовались в клетчатые тела, обладающие вместилищами с заключенными в них жидкостями, и получили первоначальные черты организации».

Некоторые из читателей сейчас недоуменно пожали плечами. Как же так?.. Ну, старик Ламарк работал на грани XVIII–XIX веков. Но ведь передовые ученые Гексли и Тиндаль были современниками Дарвина и Пастера. Неужели они ничего не поняли и продолжали упрямо отстаивать обанкротившуюся идею самозарождения живого?

Если кто из читателей так подумал, то он попал в те самые сети, в которых путались в разное время многие ученые. Суть ошибки заключается в том, что упрощенное механическое представление о внезапном самозарождении живого ставится на одну полку с правильным учением о возникновении живого в процессе очень длительного эволюционного развития материи. При этом, как показывает все более углубленное исследование жизни, видимо, возможны различные пути развития живого, вплоть до вечности существования жизни в вечно существующей материи. В принципе не исключена и другая «крайность» — жизнь уникальна, она эволюционно сложилась в исключительных условиях земной биосферы, которая, напомним, невозможна без живой материи.

Ламарк, Тиндаль были в той первой шеренге ученых, которые начинали понимать смысл различия двух подходов к проблеме зарождения живого. Надо сказать, что подобные спутывания этих, внешне похожих, а по сути совершенно разных представлений нередко встречаются и по сей день.

Мы приглашаем вас мысленно возвратиться в предыдущую главу. Материя — это объективная реальность, которая находится в постоянном развитии. Ничего нет застывшего, нет ничего навеки устоявшегося. Все предметы, любые явления переживают свою собственную историю, проходят последовательный ряд состояний от возникновения до исчезновения.

Таким образом, можно констатировать, что уже со второй половины XIX века стали в принципе понятными вопросы эволюционного возникновения жизни. Мы видели, как новые знания, ограниченно и ошибочно понятые, пошатнули на первых порах представление о самозарождении жизни из неживой природы. В обстановке очередной «паники», вызванной принципиально новыми открытиями, и «вспышки» идеалистических, самых реакционных взглядов на вопросы происхождения жизни Эрнст Геккель нашел в себе смелость объявить эту «мировую загадку» вполне познаваемой с позиций передовых научных знаний его времени.

К сожалению, за небольшой шеренгой первопроходчиков — от Ламарка до Тимирязева — следовали ученые, идущие в своих работах по неверным направлениям. Понятно, ни откровенные сторонники божественного «творения» живого, ни виталисты, которых «жизненная сила», по существу, отбрасывала в прошедшие века, ни сторонники механических воззрений не могли дать что-либо новой истинной науке. После времен Эрнста Геккеля почти полвека большинство ученых не обращалось к этой проблеме.

Первые десятилетия XX века в этих вопросах в разных вариациях и при отдельных здравых материалистических высказываниях в общем-то продолжали господствовать идеалистические взгляды.

Почти за столетие (от 70-х годов XIX до 50-х годов XX века) ученые сделали очень немного для постижения «мировой загадки» происхождения жизни. Как отмечал академик А. И. Опарин, «в биологической литературе 20 и 30-х годов нашего века к проблеме происхождения жизни сложилось весьма отрицательное отношение, как к вопросу, на который не стоит тратить времени серьезному исследователю».

Отношение ученых к проблеме происхождения жизни изменилось коренным образом лишь за последние 15–20 лет.

Дело, конечно, тут еще и в том, что биологическая наука, обогатившись методами современной физики и химии, получив себе в помощь несравненно более совершенное лабораторное оборудование, чем раньше, смогла познать много сокровенных тайн живого, вплоть до молекулярного уровня. Более того, биологическая наука смогла приступить к изучению и даже экспериментальному воспроизведению явлений, последовательно возникавших миллиарды лет назад в эволюционном развитии материи. Все с большей точностью подтверждается материалистический взгляд на эволюционное происхождение жизни.

Логично предположить, что во Вселенной, в силу ее бесконечности и неисчерпаемости, сложные формы движения материи воплощаются в самые невероятные, с нашей точки зрения, образования.

Другое дело — наша «видимая» Вселенная. Здесь в определенном объеме пространства и времени действуют свои закономерности, в силу которых материя находится в конкретных видах вещества и поля, образуется строго определенный набор атомов, которые создают звезды и планеты разных групп и классов. На планетах возникают взаимосвязанные сочетания атмосферных, почвенных и водных оболочек, а последние в своем развитии на каком-то этапе порождают жизнь.

Конечно, мы еще слишком плохо знаем даже «нашу» часть Вселенной. Но и то, что мы уже знаем, позволяет предположить определенную общность путей возникновения и развития жизни. Можно сказать, что в общем потоке эволюционного развития материи жизнь во Вселенной является закономерностью, бесконечно разной по своей форме. Жизнь в «нашей» части Вселенной — отдельная ветвь этого общего развития, а жизнь на планете Земля — отдельный листочек на нашей ветви со своими особенностями.

«Специфика этой ветви, — писал в 1966 году А. И. Опарин, — состоит в том, что в основе ее лежит процесс закономерной эволюции углеродистых соединений, составляющих материальную базу всех без исключения организмов. Начальные шаги эволюционного развития углеродистых веществ являются универсальными, широко распространенными в космосе. Они могут быть констатированы на весьма разнообразных небесных объектах. Однако последующие стадии этого развития были специфическими для земных условий, являлись неразрывно связанными с эволюцией самой нашей планеты. Изучение этой эволюции и открывает перед нами путь к разрешению интересующей нас проблемы».

Самые распространенные элементы в обозримой части Вселенной — водород и гелий. Неспроста водород, как вы помните, пытались трактовать как первичную основу материи. Четырехвалентный углерод, хотя количественно он и уступает водороду, тоже широко распространенный элемент. А главное, он сочетает в себе огромную температурную стойкость с чрезвычайно высокой химической активностью и замечательной способностью к формированию огромных полимерных молекул — порою чрезвычайно длинных атомных «цепей» с богатыми и изменчивыми боковыми ответвлениями. Забегая вперед, скажем, именно к такому типу соединений принадлежат различные белковые молекулы. В конечном итоге вся органическая химия в своих истоках содержит соединения водорода с углеродом, — эти вещества мы вправе считать исходными для всей органической эволюции.

Очень важным является еще и то, что атомы углерода не требуют для своего образования «сложных колыбелей». Тяжелые элементы образуются при титанических давлениях и температурах, сопровождающих вспышки сверхновых звезд, в то время как атомы углерода постоянно возникают в стабильном процессе звездного лучеиспускания. Уже одно это должно свидетельствовать о широком распространении углерода, а значит, и о больших возможностях его соединения с вездесущим водородом.

Соединения водорода с углеродом обнаруживаются повсеместно. Даже на поверхности Солнца, где температура колеблется около 5000–7000°, мы уже встречаем метан, то есть соединение одного атома углерода с четырьмя атомами водорода. Углеводородистые соединения находят в спектрах звезд и планетных атмосфер, на суше, в воздухе и воде.

На страницах фантастических романов мы встречаемся с необычайными жителями иных миров. Они с шипением растворяются, если на них попадает земная вода, или поражают воображение космонавтов, спокойно разгуливая в бушующем пламени. Пищей для подобного фантазирования послужили скороспелые гипотезы о том, что жизнь на других планетах может возникнуть не на углеродной, а на иной основе.

Факиры могут спать спокойно: на Землю не прилетят существа, способные пить расплавленный металл. Подавляющее большинство ученых пришли к твердому убеждению, что на нашей планете возможна лишь одна ветвь жизни, основанная на эволюции углеродистых соединений. Почему это так, отчасти вам должно быть ясно из только что прочитанного.

Итак, по данным А. И. Опарина и его школы, на первой стадии эволюции образуются простейшие углеродистые соединения, из которых важнейшими являются соединения углерода с водородом. Подобные соединения начинают возникать в допланетном состоянии и являются общим этапом возникновения жизни для всей познаваемой нами части Вселенной. Но это еще абиогенное (то есть независимое от жизни) образование простейших органических соединений.

«Детские» годы Земли известны нам далеко еще не с полной достоверностью. И все же многое стало известным. Чуда в этом нет — просто мы не одиноки в космосе. Туманности, звезды и планеты «живут» по своему календарю, где дни равны миллионам, а годы — миллиардам лет. Но небесных образований невероятно много, и все они находятся в разных стадиях развития. В черной бездне неба, как в грандиозном театре, постоянно демонстрируются миллиарды рождений и смертей, расцветов и угасаний. Пристальное изучение неба и Земли, космические полеты, все более серьезные попытки моделирования отдельных процессов далекой древности шаг за шагом приоткрывают перед нами истинную картину прошлого.

Постепенно стало ясным, что усложнение простейших абиогенных углеродистых соединений могло осуществляться только в определенную, неповторимую в дальнейшем на нашей планете геологическую эпоху. В этот «детский» период Земля была не только гола и мертва, но и очень инертна. Планета далеко не сразу познакомилась с гниением, ржавением, окислением, брожением и прочими, все пожирающими и все преобразующими видами окисления. Отсутствие сравнительно больших объемов кислорода и невозможность прямого глубокого окисления углеродистых соединений способствовало их сохранению и накоплению в огромных количествах в первичной атмосфере и на поверхности планеты.

В те далекие времена атмосфера еще не представляла собой того надежного щита, каким она является для Земли сегодня. Отсутствие в атмосфере свободного кислорода препятствовало образованию в ее верхней части озонного слоя, который теперь защищает нас от коротковолновой ультрафиолетовой радиации. Изобилие ультрафиолетовых лучей являлось тем источником энергии, который использовался для многих процессов, в том числе и для различных стимуляторов, при помощи которых возникали фотохимические процессы, ведущие к образованию небольшого количества, но зато порой очень сложных углеродистых соединений.

Планета клубилась парами газов, воды и пыли, то там, то тут пронизываемых вспышками молний. Вуаль миллиардолетий скрывает подробности, но научные суждения, опирающиеся на лабораторные эксперименты, в которых люди искусственно воссоздают давным-давно существовавшие на планете физические и химические условия, позволяют многое понять. Мы можем себе представить, как активные соединения углерода с водородом и их ближайшие производные периодически самопроизвольно соединяются друг с другом и, конечно, с окружающими их парами воды, сероводородом, аммиаком и другими газами. Жара и холод, молнии, ультрафиолетовая радиация, атмосферные электрические разряды, радиоактивные излучения, наконец, просто порывы ветра, клубы пыли и водяные струи — все это обеспечивало начало или затухание реакций, их активное или пассивное протекание.

Очень важной, хотя полностью и не раскрытой является картина появления первых «энергетических станций» для будущих живых организмов. В каждой живой клетке должен быть свой надежный источник энергии. Основным непосредственным источником энергии для них служат аденозинтрифосфорная кислота и другие соединения, содержащие фосфор. Но получение сложных многоатомных молекул, содержащих фосфор, не простое дело, ибо при этом необходимо в довольно длительный период времени поддерживание высоких температур порядка 200°. Туманность картины вызвана тем, что мы пока толком не можем сказать о температурных характеристиках первичной Земли. Были ли расплавленными определенные зоны или территории? Как велико было влияние на формирующуюся земную кору радиоактивного разогревания и вулканической деятельности? Тут много спорного и пока неясного. Но так или иначе постепенно образовались сложные фосфорные соединения.

В течение веков, тысячелетий, даже миллионов лет (в начальных стадиях эволюция живого проходит крайне медленно) в земных водоемах образовывались и скапливались наряду с растворами неорганических солей самые различные органические соединения, как простые, так и все более сложные. Среди последних появлялись и богатые энергией фосфорные соединения.

Лабораторные опыты С. Миллера, А. Пасынского, С. Фокса, К. Фолсома и других ученых наглядно показывают, что в подобной среде могли синтезироваться очень сложные органические соединения, в частности аминокислоты, являющиеся важнейшими составными компонентами гигантских белковых молекул. Более того, удавалось даже (например, французскому ученому Ж. Оро) в подобном растворе сложных органических соединений получить отдельные молекулярные блоки и звенья цепей белковых молекул. Американские исследователи К. Мэтьюз и Р. Мозер после непрерывного 24-часового эксперимента получили протеины, то есть простые белки, как бы основы отдельных клеток.

Биохимики Стэнфордского университета, в Калифорнии, сообщили о том, что им впервые удалось искусственно получить молекулу, которая, по их словам, способна функционировать в живом организме. Речь идет об искусственно полученной ДНК, очень похожей на наследственное вещество вируса.

За частичную расшифровку «крученой лестницы» ДНК и работы в области синтеза отдельных звеньев этих гигантских молекул руководитель группы стэнфордских биохимиков Артур Корнберг был удостоен Нобелевской премии.

Первичные естественные белки и нуклеиновые кислоты были более простыми, чем современные, но все равно чрезвычайно сложными. Главное же — отдельные части нуклеиновых кислот должны были быть наделены специфическим, строго определенным взаиморасположением отдельных, повторяющихся и не повторяющихся групп атомов различных элементов. Ведь эта специфика структуры не случайна, а вызвана эволюционным приспособлением к исполнению строго определенных функций, которые белок или нуклеиновая кислота выполняет в любом живом организме.

Где-то здесь начинаются размытые, очень неопределенные границы более высокой стадии развития жизни: возникновение в смеси сложных органических соединений самых первых, наиболее примитивных живых систем. В последних исследованиях открывается все большее значение функций управления и информации.

Мир клеток, генов и хромосом оказался еще более «тонким и хитрым», чем предполагалось ранее. В частности, роль РНК-полимеразы не ограничивается «снятием копий» и на этой основе синтезом нуклеиновых кислот. Чудо-фермент одновременно регулирует процесс синтеза.

Сейчас, во второй половине 80-х годов, сложилось такое положение: спорной и окончательно не выясненной остается самая первичная стадия зарождения жизни, но одновременно с этим достигается все более полное познание на современном уровне экспериментальной науки до-клеточного, клеточного и сложного многоклеточного «материала» природы.

Сегодня (1986 год) ученые уже могут лабораторно получать хрупкое желтоватое образование, представляющее собой химически чистые нуклеотиды. Особенно важно, что каждый из них имеет химически открытый «активный конец», готовый соединиться со «ступенькой» или участком «перил» ДНК в любых комбинациях. Это, наряду с познанием других клеточных секретов, будет способствовать более стремительному развитию генной инженерии.

Способы уверенной манипуляции с генным материалом стали возможными благодаря развитию новых методов исследований, главными из которых являются методы быстрого определения последовательности нуклеотидов и синтез олигонуклеотидов. В результате оказалось реальностью — «прочитать» ген (то есть установить последовательность всех составляющих его нуклеотидов), выделить нужный ген из любого организма, перенести его в другой, заставить его работать в чужом организме, наконец, преобразовать ген, заменив некоторые его части.

За последние 10–15 лет генная инженерия добилась столь большого развития, что она смогла стать надежной основой растущей микробиологической промышленности.

Если 70-е годы прошли как бы под «флагом» ЭВМ и электроники, то 80-е отмечены «взрывом» новых исследований в генетике.

Открываемые горизонты поистине фантастичны. И самым удивительным здесь является то, что это не сказки. Речь идет о принципиально новых производствах сложнейших лекарств, стимуляторов роста животных и растений, синтетических белках и различной другой продукции, получаемой быстро, дешево и, в большинстве случаев, из «бросовых отходов» органических веществ.

Но это только первые шаги. В обозримом будущем мы сможем создавать растения, способные к более активному фотосинтезу, а также «умеющие» удобрять самих себя, улавливая из воздуха и накапливая азот. Манипулируя генами, специалисты получили возможность создавать растительность и животных с нужными человеку свойствами. Более того, генная инженерия в союзе с другими науками сможет в дальнейшем вообще получить невиданные новые растения и животных. Природа в процессе длительной эволюции выработала в животном и растительном мире множество замечательных свойств. Но эти свойства порой (с нашей человеческой точки зрения) бывают малоэффективными, например: ничтожный процент использования солнечной энергии или слишком большой удельный расход воды. Освоение механизма наследственности будет существенным вкладом формирования ноосферы. Все это обеспечит в будущем заманчивую возможность регионального, а затем и глобального совершенствования животного и растительного мира, коренной перестройки большинства производственных технологий и создания безотходных, экологически «чистых» предприятий.

Чудеса становятся реальностью не только благодаря большим научным достижениям. Огромную роль здесь играет специальная лабораторная техника. Ведь приборы должны точно и безошибочно вынуть «деталь» из одной крошечной клетки и вмонтировать ее в точно определенное место другой клетки. При этом не только не повредив клетку, но и заставив ее после операции жить и работать по-новому.

Вот вам несколько цифр, подтверждающих сверхсложность подобных операций. Клетка — безусловно живое образование, очень сложна и очень мала. Так, большинство животных клеток не превышает 0,03 миллиметра, а, скажем, клетка человеческого мозга достигает лишь 0,01 миллиметра. Представляете, какими должны быть скальпели, зажимы, шприцы, пипетки и другие инструменты, если ими можно действовать в отдельных мелких деталях клетки?

Некоторые инструменты (они делаются из специального стекла) имеют толщину всего в 0,002 миллиметра. Это в сто раз меньше, чем диаметр человеческого волоса.

В генной инженерии часто приходится делать инъекции, вводить в точно определенное место микроскопически малые дозы. Подсчитано, что если в секунду делать одну подобную инъекцию, то один стакан нужно наполнять такими дозами миллион лет. Сложности не ограничиваются размерами. Важны давления, влажность, вибрации, электромагнитные поля и время осуществления тех или иных операций. Так, введение сверхмалой дозы микропипеткой может продолжаться в одних случаях 0,5 секунды, а в других 120 секунд.

Работами доктора биологических наук Н. Лучника в 1983 году была установлена невероятная жизнеспособность живой клетки. Она может восстановиться даже после губительного для нее радиоактивного излучения. Открывается перспектива искусственного управления радиочувствительностью генетического аппарата наследственности. Появляются надежды на разумное воздействие на ход внутриклеточных процессов. Например, при опухолевых заболеваниях появятся пути управления процессами, происходящими в больных и здоровых тканях во время лучевой терапии: при этом ожидается возможность подавления и даже восстановления опухолевых клеток.

Живое необычайно сложно, это высшая форма движения материи. Возьмем молекулу какого-нибудь углеводорода, например нафталина. Его молекула содержит 10 атомов углерода и 8 атомов водорода. А теперь возьмем молекулу одного из самых простых белков — дыхательного фермента гемоглобина. Окажется, что в ней уже 10 тысяч атомов, хотя средний поперечник молекулы не превышает 55 ангстрем (ангстрем равен одной стомиллионной доле сантиметра). Это очень простая молекула. Многие биологические молекулы состоят из сотен тысяч и даже миллионов атомов! В очень сложном взаимном расположении различных атомов, образующих молекулу, и заключена загадка их биологической активности.

Вот пример того, что пространственная архитектура биологической молекулы дает ей возможность выполнять определенные обязанности. Одним из основных методов определения архитектуры сложных молекул является их рентгеноскопия. Очистив белок и закристаллизовав его, можно с помощью рентгеновских лучей изучить атомную пространственную архитектуру кристалла. Английский ученый Д. Филлипс подобным способом определил структуру кристаллического фермента (биологического катализатора) лизоцима. Этот белок в живых организмах выполняет как бы обязанности врача. Соприкасаясь с вредными бактериями, он разрушает их стенки и, следовательно, убивает их.

Как же белковая молекула справляется со своей сложной задачей? Оказалось, что тысячи атомов, образующие молекулу лизоцима, напоминают по своим очертаниям не совсем сжатый человеческий кулак. Этот приоткрытый «кулак» при первой возможности захватывает определенные молекулы (полисахариды), которые входят в состав бактерий. Захватив полисахарид, белковая молекула сжимает свой «кулак» и рвет добычу пополам. После этого молекула лизоцима восстанавливает свою пространственную структуру: «кулак» снова чуть приоткрыт и готов расправиться со следующим врагом.

Возьмем другой хорошо известный пример: молекулы дезоксирибонуклеиновой кислоты (ДНК), несущие в себе наследственную информацию, необходимую для биологического построения всех белков, в конечном итоге — всего живого. Такая молекула в миллион раз тяжелее молекулы водорода. С точки зрения пространственной архитектуры ДНК — это как бы микроскопическая модель веревочной лестницы. Две длинные «веревки» составлены из чередующихся в строгом порядке сахарных и фосфатных групп, а ступеньками служат две группы оснований. Всего таких оснований в молекуле ДНК присутствует четыре (аденин, гуанин, тимин и цитозин). «Лестница» сделана природой очень точно: «ступеньки» расположены строго на расстоянии 3,4 ангстрем друг от друга, ширина «лестницы» — 20 ангстрем, а длина колоссальна, порой 400 миллионов ангстрем. Молекула закручена жгутом, как винтовая лестница. При этом фосфатно-сахарные цепи, составляющие «веревки» лестницы, находятся снаружи, а «ступеньки» — пуриновые и пиримидиновые основания — в середине. Последовательность расположения четырех типов химических оснований «ступенек», являющихся нуклеотидами, и их определенная связь и повторяемость в длинной цепи как раз и есть шифр наследственности. Как же построились они в столь хитрую «лестницу», где каждая «ступенечка» и каждый кусочек «перильца» должны были стать на точно отведенное им место?

И относительно «простая» молекула лизоцима и более сложная молекула ДНК с ее запрограммированным кодом наследственной информации еще не жизнь, а лишь необычайно сложные и чрезвычайно специфичные по своему строению и химизму «кирпичики» живого. В неразрывном союзе с нуклеиновыми кислотами, носителями наследственных программ синтеза белков, и в особенности белков-ферментов, а также фосфорных соединений — «энергетических станций» белки обеспечивают существование и воспроизводство жизни. Можно сказать: белки и нуклеиновые кислоты — химический материал любого живого.

Простое легко сравнивать со сложным. Молекула нафталина включает 18 атомов, молекула белка — сотни тысяч и миллионы. Все ясно. Трудно сравнивать очень сложное с невероятно сложным. «Жизнь в полном смысле слова, — констатировал академик Г. М. Франк, — начинается тогда, когда из этого химического материала возникает особым образом организованная система — автономная, саморегулирующаяся и самовоспроизводящая.

Простейшая из таких „конструкций“ — живая клетка. Для нее, как известно, характерны рост и воспроизведение, т. е. размножение».

Попробуем все-таки сравнить сложное с невероятно сложным. В одной живой клетке в самом строгом порядке работает несколько сот ферментов — катализаторов белковой природы. Перечень непрерывно созидающихся в клетке химических соединений, наверное, не вошел бы в эту книгу — он содержит в себе несколько тысяч наименований. Причем все это находится в непрерывном движении и превращении (с разными скоростями), во время которых многие молекулы распадаются и воссоздаются вновь.

Электронные микроскопы, способные увеличить изображение в несколько миллионов раз, открыли исследователям поразительно сложную картину устройства клетки.

Ученые, конечно, и раньше знали, что клетка, элементарная живая система, — сложное образование. Оптические микроскопы, лучшие образцы которых позволяют увеличить изображение клетки в 1,5–2 тысячи раз, показали, что каждая клетка заполнена густой жидкостью — протоплазмой (точнее, цитоплазмой), в центре которой находится довольно крупное ядро. Окружена клетка тонкой оболочкой. Еще при более слабых микроскопах было подмечено деление клетки. Совершенная техника позволила установить, что это всегда начинается с деления ядра. При этом становятся четко видны нитевидные или палочковидные тельца. В различных клетках всегда свое, одинаковое количество таких телец. В ходе деления они удваиваются; в результате из одной клетки образуются две, и в ядрах каждой из них сохраняется количественно неизменный набор этих телец.

Вы, наверное, догадались — речь идет о хромосомах, носителях наследственной информации, управляющих всеми процессами клетки и в конечном итоге предопределяющих развитие и сохранение наследственности организма в целом. Как вы помните, хромосомы представляют собой как раз длиннющую «лестницу» ДНК и белковую оболочку. Замечательное свойство передачи наследственности заключается в том, что «лестница» ДНК делится во всю длину на две половинки. Затем каждая из половинок совершенно точно воспроизводит отделившуюся часть. Между прочим, общая длина полностью выпрямленных нитей ДНК из одной клетки человеческого организма достигает 180 сантиметров. В организме колоссальное количество клеток, в каждой из них — нити ДНК. В человеческом организме имеется 160 миллиардов километров нитей ДНК! Это равно расстоянию, примерно в 1000 раз большему, чем расстояние от Земли до Солнца. Подобная цифра дает возможности призадуматься о фантастической сложности разумной жизни.

Но все это люди узнали позже. Световой же микроскоп позволял увидеть лишь загадочное деление непонятных ниточек в ядре да плавающие в протоплазме гармошечки — их назвали митохондриями. Впрочем, иногда мелькали и совсем уж крошечные образования.

Электронный микроскоп открыл потрясающую сложность крошечной клетки. Вот как описывал ее доктор биологических наук А. Нейфах:

«Тончайшая оболочка клетки, практически невидимая в обычный микроскоп, оказалась состоящей из трех слоев — одного жирового и двух белковых. У митохондрий также оказалась собственная оболочка и сложная структура. В остальной цитоплазме, которая казалась совершенно пустой, обнаружилась сеть тонких мембран с сидящими на них гранулами-рибосомами. Сейчас мы знаем, что рибосомы — одна из важнейших структур клетки, это в них происходит синтез белка.

Электронный микроскоп позволяет увидеть даже отдельные крупные молекулы — белки и нуклеиновые кислоты. Но именно отдельные. А в клетке молекулы соединены друг с другом, образуя сложные надмолекулярные структуры. И рассмотреть молекулу на фоне других обычно не удается. Поэтому, хотя мы точно знаем, например, из скольких молекул белка и нуклеиновой кислоты состоит рибосома, видим рибосому (ее диаметр около 150 ангстрем), нам неизвестно достоверно, каким образом все эти молекулы в ней уложены, а следовательно, мы не абсолютно уверены в том, что она работает в полном согласии с существующими сейчас представлениями.

Еще большие трудности возникают при изучении хромосом… Казалось бы, что вдоль хромосомы должна тянуться одна нить ДНК. В действительности же хромосомы в десятки раз толще одной нити как за счет других нитей ДНК, так и за счет специальных хромосомных белков. А вот как эти белки и нити ДНК в хромосоме уложены, чем объясняется это противоречие — одна нить ДНК в теории и пучок нитей в действительности, — мы до сих пор не знаем…

Синтез белка происходит на рибосомах, дыхание — в митохондриях, а в ядрах синтезируется рибонуклеиновая кислота — РНК. Все это позволило воспроизвести схему взаимоотношений этих клеточных частиц в целой клетке. В ядре, на хромосомах происходит синтез РНК, которая точно копирует порядок нуклеотидов в одном отрезке ДНК, одном гене. Далее эта информация в виде особой информационной РНК поступает из ядра в цитоплазму, где РНК садится на рибосомы, на которых и синтезируется белок. Для этого синтеза необходима энергия, поставляемая митохондриями».

Можно было бы очень долго продолжать описание устройства клетки. При наблюдении ее кажется, что в ней происходит непрерывное кипение. Еще окончательно не познав всех деталей клетки, мы уже знаем, что это не хаотическое «кипение», а строгая закономерность многих тысяч химических реакций, направляемых специализированными биологическими устройствами, вроде ДНК и рибосом. Эти устройства усваивают из окружающего мира нужные элементы, синтезируют их в сложные органические вещества живого мира и выбрасывают за «ворота» клеточной оболочки ненужные элементы — отходы. Впрочем, не только отходы, но и различные метаболиты, нужные для функционирования всего организма: идет обмен, а в нем есть и нужные и «ненужные» вещества. Иными словами, живое тело осуществляет непрерывный обмен веществ между веществами своего тела и веществами из окружающей его внешней среды. Каждую секунду, любое мгновение рождается живое и возвращается в окружающую природу.

Мы надеемся, что нам удалось показать, что белки и нуклеиновые кислоты, эти «кирпичи» живого, необычайно сложны. Но истинно живое, пусть это всего лишь одна клетка, в тысячи, да что там тысячи — в миллионы раз сложнее сверхсложных по своей пространственной архитектуре белков и «памятливых» нуклеиновых кислот, этих носителей наследственной информации.

Теперь, наверное, вы сами пришли к выводу — живое не могло возникнуть случайно, если даже допустить «занос» живого из космоса или наличие вечности существования жизни. Мы умышленно прибегали к авторитету специалиста — академика Г. М. Франка, заявляя, что именно клетки являются простейшей автономной системой, которая в полном смысле слова является живой. Это нам потребовалось для того, чтобы более уверенно определить «грань живого».

Тут много еще споров. Дело в том, что, кроме одноклеточных и многоклеточных организмов, в природе известна большая группа живых существ, не имеющих клеточного строения. Эти организмы называются вирусами. Однако вирусы способны жить и размножаться только в клетках растений и животных. Так что тут нет прямого обмена веществ с неживой природой, а значит, и нет жизни в полном смысле этого слова.

Но если даже стать на точку зрения тех, кто считает вирус «мельчайшей крупицей живой материи», надо признать, что мы имеем дело не с «крупицей», а с конструкцией из больших молекул. Каждый вирус состоит из молекулы нуклеиновой кислоты, хранящей наследственные свойства, и белковой оболочки. Таким образом, вирус напоминает конструкцию хромосомы, а мы видели на примере «лестницы» ДНК и белка лизоцима, как все это необычайно сложно устроено.

Вирус — паразит, он, при содействии молекулы нуклеиновой кислоты, пытается (к сожалению, вполне успешно) перебить своей информацией команды хромосом клетки, в которой он паразитирует: заставляет клетку выполнять его команды и работать на завоевателя.

В конце 70-х годов значительно прояснилась «служба наследственности» вирусов. Так, было экспериментально установлено, что, например, бактериальный вирус X174 представляет собой хромосому, покрытую тонкой, но многогранной оболочкой. Эта хромосома оказалась необычной — у нее только девять генов, и она настолько проста и компактна, что даже не содержит обычной двойной спирали ДНК, а только одну нить. Попав в бактерию, гены вируса воздействуют на ферменты бактерии, заставляя их создавать вторую нить.

Американский ученый Клэр Фолсом в своей книге «Происхождение жизни», вышедшей в 1979 году в Сан-Франциско и переведенной в 1982 году в Москве, пишет: «Вирус — это нефункционирующая биологическая система: согласно нашему определению, его нельзя назвать живым, он представляет собой покрытый белками „шприц для подкожных инъекций“, заполненный нуклеиновой кислотой. Скорее, он — продукт клетки».

Логично предположить, что вирусы — «грабители и нахлебники» — появились много позже клеток. А клетка, безусловно, не могла появиться в первичном скоплении органических веществ сразу в своем современном состоянии. Простейшим одноклеточным организмам предшествовал чрезвычайно длинный путь эволюционного развития более простых биологических систем.

Ученые сумели мысленно заглянуть в давным-давно прошедшие времена. Они идут двумя путями. Во-первых, более глубоко познают самые сокровенные тайны современных живых организмов. Поняв биохимическую сущность обмена веществ этих организмов, можно выделить некоторые химические превращения, лежащие в основе обмена у всего живого. Такие единые реакции должны являться исходными системами обмена веществ, возникшими еще в древнем архее у воссоздаваемых нами невидимок.

Второй путь (во многом опирающийся на достижения первого) заключается в теоретическом, а затем опытном восстановлении условий первичной земной коры, воды, атмосферы и радиации. Поместив в такие условия искусственно воссозданный и, конечно, весьма далекий от реальности первичный «бульон», нужно найти закономерности, обусловливающие необходимость возникновения у групп сложных углеродистых соединений дальнейших объединений и усложнений, ведущих к примитивному, а затем ко все более сложному обмену веществ. Ибо случай только помогал создать «хитрейшие» спиральные химические соединения нуклеиновых кислот и белков в первобытном океане.

Американский научный популяризатор и писатель Айзек Азимов так поясняет этот процесс. Если предположить, что вы смогли бы случайно смешать атомы кислорода и водорода в трехатомные молекулы, то образовались бы разные комбинации. Скажем, три атома водорода, три атома кислорода, атом водорода и два атома кислорода и т. д. Теперь из этой случайной смеси возьмите наудачу десять молекул. Каковы шансы на то, что все десять молекул будут представлять комбинацию из двух атомов водорода и одного атома кислорода, то есть окажутся молекулами воды? По расчетам Азимова получается один шанс на 60 миллионов!

Однако мы хорошо знаем, что в реальной жизни это не так, ибо атомы соединяются не случайно, а точнее говоря — не всегда случайно. В нашем сосуде все атомы образовали бы молекулы воды, поскольку это единственная химически возможная трехатомная комбинация из водорода и кислорода. «Атомы, — пишет А. Азимов, — не липкие шарики, которые, если их потрясти в сосуде, могут соединяться как попало. Они образуют только такие комбинации, которые допускают физические законы». И затем, говоря об условиях первичной среды и «бульоне», А. Азимов приходит к такому выводу: «Насколько мы знаем, условия в те доисторические времена могли быть таковы, что молекулам аминокислоты трудно было не образоваться, а образовавшись, трудно не соединиться в сложные цепи».

Разгадка возникновения жизни возможна на пути изучения процессов объективной необходимости, заставляющих в конкретных условиях большие группы атомов и молекул образовывать определенные, подчиненные конкретным целям, структурные образования (вспомните «кулак» простой белковой молекулы), которые, все усложняясь, приобретают способность сочетать многие реакции в строго определенной последовательности, свойственной биологическому обмену веществ. И хотя мы пока что не знаем ни лица ребенка, ни устройства колыбели, в которой он родился, ученые поняли, и куда идти и что искать.

По всем правилам литературного творчества, здесь надо поставить точку и перейти к развитию следующего положения. Но мы немного утомим вас рассмотрением одной из групп природных явлений, которые наглядно подтверждают великий принцип объективной необходимости процессов жизни, возникающих на определенном уровне развития материи.

Речь идет о свойствах симметрии (и определенных нарушениях ее — диссимметрии), присущих материальному миру. По всей вероятности, вы сейчас пальцем правой руки перевернете страницу книги. Именно правой, ибо в Советском Союзе в среднем на 20 человек приходится один левша. Нигде в мире не обнаружено племени левшей, но, кажется, их процентное количество возрастает, чем ближе к земному экватору живут люди. Большинство животных, по крайней мере в нашем полушарии, предпочитают действовать правой лапой. (Впрочем, косолапый мишка больше полагается на левую.)

Царство растений также делится на «правшей» и «левшей». Например, хмель и все бобовые вьются влево (против часовой стрелки), а вьюнки предпочитают противоположное направление. В отличие от животных, большинство растений — «левши».

Еще в первой половине XIX века крупный французский физик и химик Жан Батист Био, изучая поляризацию света кристаллами кварца, установил наличие «правых» и «левых» молекул.

Луи Пастер правильно подметил определенные отклонения, диссимметричность живого, отличающегося от холодного порядка симметрии неживого мира. Он писал: «Я на пороге тайны, и покров, ее скрывающий, становится все тоньше и тоньше…» А чуть позже, в 1874 году, независимо друг от друга, француз Жозеф Ле Бель и голландец Якоб Вант-Гофф установили, что «родоначальник» органического мира — атом углерода во всех своих соединениях располагается в центре тетраэдральной структуры и соединяется химическими связями с четырьмя другими атомами, находящимися на вершинах тетраэдра. (Между прочим, всем знакомые бумажные пакеты для молока имеют тетраэдральную форму.)

Но ведь неспроста углерод так активен; здесь проявляется строгая объективная необходимость установления определенных химических связей. Его атом имеет всего четыре электрона на внешней оболочке, хотя там достаточно места для восьми. Поэтому у него есть «четыре пустых места», которые могут быть заполнены электронами с внешних оболочек четырех других атомов. Получается диссимметричная, то есть несовместимая со своим зеркальным изображением, структура.

Много позже было установлено, что именно несколько углеродистых диссимметричных химических соединений, словно мощный штамп с определенной формой, сумели «отпечатать» в стадии первичного «бульона» определенную асимметрию почти всем молекулам ныне известных живых существ. «Бурный» заполнитель клетки — цитоплазма тоже диссимметрична. И это, конечно, не игра случая. Расчеты показывают, что при полной симметрии левых и правых соединений обмен веществ протекает в 4 раза медленнее.

А вот еще характерное проявление природных закономерностей в данном случае колебательных химических реакций, изучение которых, видимо, также приближает нас к познанию процессов самоорганизации материи. Внимание к ним мировой науки вызвано работами советских ученых в последнее десятилетие.

Приведем простейший опыт, обнаруживающий колебания в однородной системе. Если в разбавленной серной кислоте растворить бромат калия, сульфат церия и лимонную кислоту, то обнаруживаются периодические колебания концентрации ионов церия. Внешне это выражается в том, что раствор из желтого становится бесцветным, затем снова желтым, снова бесцветным и так далее.

Впоследствии, также советскими учеными, были подобраны растворы, которые колеблются не только во времени, но и в пространстве, вызывая определенные чередующиеся колебания пространственной структуры. В одном из опытов это выглядит так. В слое раствора периодически возникают цветные волны, а вокруг особых точек образуются кольца. При столкновении два таких кольца, в отличие от обычных волн на воде, не проходят друг сквозь друга, а взаимно уничтожаются. В данном случае действует своеобразная комбинация двух процессов — молекулярная диффузия и химическая реакция. Первый, чисто физический процесс «передвигает» молекулы из области высокой концентрации в область низкой. А во втором случае изменение концентрации компонентов раствора осуществляется через кинетику химической реакции.

Проще говоря, несколько прояснился механизм периодических реакций в развитии временной и пространственной организации материи. Установлено также, что этот тип реакции обязан своим существованием притоку энергии. Солнечные лучи, в конечном итоге, обеспечивают возникновение и протекание периодических химических реакций. Возникающие при этом явления равнозначны происходящим при организации некоторых одноклеточных организмов. Огромное количество подобных реакций за миллиарды лет, видимо, должно было породить структуры, являющиеся исходным материалом для простейших проявлений жизни.

Но давайте возвратимся к нашей основной теме — возникновению жизни.

Сегодня даже среди верующих ученых не сыскать защитника библейского, мгновенного и единовременного, творения богом всего живого. Эволюционный путь развития живой природы вынужден был официально признать папа римский Пий XII. Правда, «приемлемость» эволюционного учения глава Римско-католической церкви оговорил тремя тезисами, признания которых современная религия безоговорочно требует от верующих.

Вот эти тезисы: 1) Принципиальное превосходство человека над всеми остальными живыми существами, основанное на том, что он обладает душой. 2) Первая женщина происходит от первого мужчины (из ребра Адама или одновременно создана — тезисы умалчивают). 3) Родоначальник людей не мог быть никем иным, как человеческой тварью, другими словами, первый человек не мог быть потомком животного…

Религия не может в наш век отрицать эволюционное развитие природы, ибо в своей основе это учение бесспорно доказано и стало аксиомой. Но, с другой стороны, вынужденно, по крайней мере на словах, провозгласив «приемлемость» эволюционного учения, религия не может отказаться и от своих основных фундаментальных положений. А они, будь то рождение Евы или проблема «родоначальника» людей, возникли в те далекие времена, когда никто и подумать не мог о великом эволюционном развитии материи или о «родстве» человека с обезьяной, тем более с бактерией. Впрочем, о существовании вирусов, бактерий, клеток и вообще простейших форм жизни далекие наши предки, конечно, никакого представления не имели.

Клерикалам приходится туго, и в этих условиях они пытаются перенести свою «линию защиты» на дальние рубежи: говорят о не совсем еще ясных, полностью не изученных, первоначальных этапах биологической эволюции.

Признание эволюции живых существ до драматического момента появления самого примитивного «химического Адама», обладающего признаками живого, который творится «по божьему акту», характерно для крайне модного до сих пор учения так называемых неотомистов.

Томизм — идеалистическое философское учение, основанное на взглядах очень известного средневекового богослова Фомы Аквинского.

Фома Аквинский утверждал, что в мире есть положения, доступные и недоступные человеческому разуму. К последним, в частности, относится идея божественного творения мира из ничего. Фома Аквинский, как и все его современники, верил в произвольное самозарождение жизни, объясняя это влиянием «зарождающей силы».

Томизм пережил две эпохи бурного расцвета. Учение о строгой, богом заложенной иерархии, извечном подчинении простого высшему, мысль о непознаваемом совершенном боге — первопричине всех вещей и событий в мире — полностью удовлетворяли наследственную аристократию и королей.

Крушение феодализма подорвало на какой-то период позиции церкви, значительно ослабив влияние томизма.

А что произошло дальше, мы видели на примере судьбы «культуркампфа» в Германии. В любой из стран, где капитализм пришел к власти, он, чуть раньше или позже, сталкивался с необходимостью укрепления своей власти, борьбы с трудящимися массами, требующими прогрессивных изменений. Возникала необходимость в старой сказке о вечной неизменности мира, подчиненности всевышней силе и непознаваемости «путей господних».

Так в конце прошлого века наступил новый расцвет неотомизма, который в 1879 году был официально объявлен философской доктриной католической церкви. Это модное и, надо признать, довольно влиятельное направление идеалистической философии.

Неотомисты, стыдливо умалчивая о том, что Фома признавал самопроизвольное зарождение червей, лягушек и змей, что автоматически исключает эволюционный принцип развития, проповедуют «гармонию разума и веры». От «разума» они берут то, что уже неопровержимо, те учения и положения, спорить с которыми не в их интересах и возможностях. Так берется теория эволюционного развития организмов. Затем, на самом первом этапе возникновения жизни, где еще есть белые пятна непознанного, добавляется «от веры» — первых живых существ создает бог, и тут же строго объявляется: это процесс, недоступный разуму. Вот и все. Если вы верующий, то верьте и не спрашивайте, ибо вы подошли к грани, якобы недозволенной человеку. Вопрос происхождения жизни является объектом не науки, а слепой веры.

Весь извилистый и тяжелый путь познания действительности человечеством полон всяческих препятствий. Начиная с первых колдунов и жрецов и кончая сегодняшними иезуитами с профессорским званием, религия всегда пыталась запрещать людям познавать тайны окружающего их мира. Пожалуй, наиболее ярко эта тенденция выражена в сборнике религиозно-правовых текстов иудаизма — Талмуде: «О разрешенном размышляй. О том, что скрыто для тебя, не спрашивай; загадочного не ищи, сокровенного не исследуй… Лучше было бы совсем не родиться тому, кто вникает в следующие четыре вопроса: что выше небес, что ниже земли, что было прежде, что будет после».

Было все: проклятия, отлучения, мрачные темницы, кровавые плахи палача, сбрасывание с колоколен и ужасные костры… Но ничто не могло остановить победного шествия разума. Понятно, люди, даже пока верующие в бога, искали и будут искать ответ на вопрос, как зародилась жизнь.

Дальновидные защитники религии понимают это. Более того, они отдают себе отчет в том, что современная наука, так или иначе, раскроет, конечно, первоначальные явления происхождения жизни. Порукой тому — проникновение человеческой мысли (вооруженной невиданно мощной индустрией эксперимента — иначе не назовешь!) в некоторые не менее сложные проблемы современности. Вот пример, связанный с древнейшей жизнью. На сегодняшний день оказалось возможным выявить, закрепить и в какой-то мере изучить микробные сообщества, существовавшие 3,5–3,8 миллиарда лет тому назад. И это ведь далеко не «первый шаг» жизни. Что было раньше? Складывается подходящая обстановка для активизации современного витализма.

Новая разновидность витализма вполне законно предсказывает в будущем искусственный синтез белков, а в более отдаленном — создание одноклеточных организмов. Но неовиталисты прекрасно понимают титаническую сложность этих задач, знают, что они будут решены не так скоро, а поэтому вполне спокойно говорят: когда вы создадите «вещественную предпосылку жизни», в ней не будет самой жизни, ибо это будет дело рук человеческих, а только бог дает материи «жизненный принцип». Никаких, понятно, доказательств, объяснений, экспериментов. Но ведь наглядно разоблачить эту ложь, пока нет искусственно созданной жизни, нельзя. Вот на этом-то и строится весь расчет.

Впрочем, среди дальновидных защитников религии есть и еще более дальнозоркие. Они заранее предвидят тот печальный для неовиталистов день, когда человеком будет создано первое искусственное живое вещество. Именно живое! Все развитие науки второй половины XX века неопровержимо свидетельствует о том, что такое время приближается.

Понимая стремительность развития современной науки, дальнозоркие защитники религии, предвидя события, говорят, как бы опровергая сторонников неовитализма:

«Да, люди создадут из неживого живое. Но это бог вложит жизненную силу в плод их творчества. Жизненная сила „активизируется“ или „проявится“ в искусственных белковых и нуклеиновых молекулах. Ибо, дескать, подобная жизненная потенция „разлита везде в мире“, но она нематериальна, а потому непознаваема. Искусственно созданные людьми организмы будут живыми, ибо жизненная сила сама знает, в каких структурах материи надо „поселяться“».

Тут следует отметить, что, возможно, жизнь «разлита везде в мире», но это ни в коей мере не устраняет из реального мира извечно существующую и находящуюся в непрерывном движении (и изменении) материю. Здесь, кстати, легко заметить, что защитники религии абсолютно ничего не сказали нового в защиту сверхъестественности происхождения жизни. Они просто в своих формулировках несколько хитрее новых и старых виталистов. Суть та же, старая. 85 лет назад Эрнст Геккель писал в своих «Мировых загадках»: «Беспочвенность и несостоятельность неовитализма особенно становится ясной, когда противопоставляешь ему факты истории во всем органическом мире». Прошедшие годы в развитии науки были равны многим векам. Человеческий разум продвинулся чрезвычайно далеко, как в общих вопросах познания материального мира, объективных законов его эволюционного развития, так и в важном, но частном вопросе — о происхождении жизни. Лауреат Нобелевской премии, один из основоположников молекулярной биологии Ж. Моно неоднократно подчеркивал, что биология уже стала самой важной наукой для человека. Действительно, эта наука во многом способствовала возникновению современного мышления, которое во всех сферах — будь то философия, религия, политика — испытало глубокие потрясения и претерпело решающее преобразование в результате создания теории эволюции и в наши дни — теории генетического кода.

Ж. Моно пишет, что до появления молекулярной биологии загадка жизни еще могла казаться принципиально непознаваемой, вечной. «В наши дни она в большей степени разгадана, и этот достойный внимания факт не может не оказать сильного влияния на современное мышление».

Лавина новых знаний породила и новые тайны, споры, разногласия. Мы видели — это закономерный процесс познания. Но параллельно растут общечеловеческие богатства бесспорных истин.

Эти истины год за годом расшатывают идеалистические, антинаучные положения религиозного мировоззрения. И клерикалы ничего не могут им противопоставить, ибо любой вымысел, любая спекуляция на нерешенных проблемах рано или поздно опровергаются неоспоримым научным доводом. Известный католический богослов И. Хаас, говоря в своей книге «Происхождение жизни» о первом (1957 год) международном симпозиуме по этим проблемам, с горечью отмечает, что подавляющее большинство современных ученых стоит на твердых позициях «воинствующего материализма и атеизма».

Он не ошибся. Во второй половине XX века для истинной науки уже не существует вопроса о том, обязана ли жизнь своим происхождением богу или она — закономерность развивающейся материи, сущность космоса. Для современной науки тут не может быть двух мнений, хотя круг познания расширился и поставил перед человеком новые вопросы.

Глава 5 И ВЕЧНОСТЬ ЖИЗНИ…

ного странного окружает нас. Но мы привыкли не замечать этого. Вот обычный воздух, которым мы дышим. Он состоит из смеси различных газов, в основном азота, кислорода, углерода и водорода. Кислород и водород являются составной частью всех морей и океанов, а углерод накоплен природой в неисчислимо больших запасах мела, мрамора, угля, нефти, газа, графита, и даже чудесные алмазы представляют собой чистый углерод.

Именно эти четыре элемента — азот, кислород, водород, углерод — являются основой основ всего живого. Мы уже говорили, что в организмах они легко соединяются в хитрейшие сплетения огромных молекул, образуя нуклеиновые кислоты, белки, жиры и другие сложные органические вещества.

При существующих в природе температурах эти газы в смеси, образующей воздух, химически не соединяются. Но если бы наша Земля неожиданно нагрелась до температуры 1827°, то… пропала бы атмосфера. Через шесть секунд после начала космической катастрофы весь кислород соединился бы с азотом, и вместо воздушного океана поверхность земли покрыли бы светло-розовые хлопья.

Почему одни и те же химические элементы, которые упрямо не соединяются в воздухе, даже в лабораторных печах при 1000-градусной жаре, в живых организмах при ничтожных температурах необычайно легко соединяются и разъединяются, создавая сложные взаимопереплетения?

Выяснилось, что есть в природе вещества, в присутствии которых другие вещества легко соединяются. Их назвали «разрешающими» веществами, или катализаторами. Реакция с участием катализатора идет по иному пути, чем при отсутствии, и этот путь оказывается более «легким» — он может быть пройден с большей скоростью при меньших температурах и давлениях.

Специалисты из различных стран, в том числе наши советские ученые, много сделали для решения сложнейшей проблемы подбора эффективных катализаторов для различных химических производств. Но в данный момент речь идет не об этом.

Летом, ближе к осени, малопроточные мелкие озера затягиваются сплошной плотной изумрудно-зеленой пленкой.

«Цветущее» озеро заселилось миллиардами стремительно размножающихся микроорганизмов. Каждый из таких организмов чрезвычайно мал и устроен настолько просто, что питательные вещества из воды поступают к нему непосредственно через наружную оболочку клетки.

И в то же время мы вынуждены, как говорится, снять шапку перед самым примитивным живым существом. Да, пока вынуждены снять, ибо наиболее совершенные химические комбинаты не способны конкурировать с этой крошечной изумрудно-зеленой крапинкой. В ней имеются высокоактивные катализаторы, синтезирующие самые сложные вещества — белки и некоторые другие органические соединения из простой озерной воды и растворенных в ней солей и углекислого газа.

Биологические катализаторы получили название ферментов, что означает в переводе с латинского «закваска». Оказалось, что они являются определенными разновидностями белков. Их очень много. Так, в списке ферментов числится более семисот различных наименований, но ученые уверены, что этот перечень далеко не исчерпан. Пока мы еще мало знаем о молекулярном строении ферментов и с трудом представляем себе, как они работают. Но уже известно, почему их много.

Наличие столь большого разнообразия ферментов объясняется тем, что каждый из них «настроен» на узкий круг реакций или даже только на одну химическую реакцию. В живом организме действует как бы «конвейерное» химическое производство: фермент за ферментом выполняет свою операцию, «передавая» синтезирующуюся сложную молекулу следующему ферменту. Такая налаженная, строго гармоничная работа биологических катализаторов — важнейшее свойство и условие существования организма.

И еще одна характерная и очень интересная особенность. Исследования показали, что многие «наборы» катализаторов, а также и специфические ферменты, свойственные отдельным группам органов, и даже основные пути превращения пищевых веществ оказались тождественными у высших и низших форм жизни. Это, кстати, еще одно наглядное свидетельство единства всего живого мира, его постепенного развития от менее сложного к более сложному.

Высшая форма жизни на нашей планете — мы, люди. А низшая? Клетка? Бактерия? Вирусы?.. Президент Белорусской Академии наук, ныне покойный В. Ф. Купревич уже почву образно считал живым существом, способным к многочисленным каталитическим реакциям, к биологическому обмену веществ. «Экспериментальный материал, — писал этот крупный ученый, — полученный нами и другими исследователями, по энзиматической активности характеризует почву как биологическое тело. Мы не берем в кавычки слова „биологическое тело“ — не видим для этого основания».

Термин «энзимы», означающий по-гречески «закваска», аналогичен латинскому понятию «фермент».

Почва — живое существо?! Интересно, неожиданно!

В конце прошлого века немецкий химик Иммендорф наполнил плотно закрывающийся стеклянный сосуд смесью водорода и кислорода — гремучим газом, а на дно сосуда положил комок почвы. Прошло трое суток. Почва поглотила газы, соединив их между собой и другими веществами, образовав в сосуде разрежение — вакуум.

Другой ученый, Кенч, в 1906 году при помощи такого же примитивного оборудования, наоборот, разделил элементы. В этом случае почва способствовала разложению перекиси водорода, и стеклянный сосуд наполнился высвободившимся кислородом.

Можно привести множество подобных опытов. Давно установлено, что почве свойственны каталитические действия. Хорошо известно и то, что разные почвы с неодинаковой силой проявляют эту способность.

Наконец, давно известно, что горные породы постепенно превращаются в почву совместными усилиями растительного и животного мира. Бесчисленные миллиарды бактерий, микроскопических грибов, водорослей, паутина корневых систем, различные черви, насекомые — все живое население неразрывно связано с происхождением, жизнью и биологической активностью почвы.

Живое население почвы в непрерывных поисках пищи и источников энергии разрушает одни формы окружающих их в почве минеральных и органических веществ и создает другие формы, которые могут быть усвоены конкретным живым существом. Вы уже и сами догадались, что эта низкотемпературная химическая кухня осуществляется при помощи ферментов.

Купревичем с Чайлахяном и другими учеными было наглядно доказано, что каталитические процессы в почве осуществляются ее живым населением не только и даже не столько внутриклеточно, сколько вне клеток, в общем «котле» почвы. Иными словами, все микроорганизмы выделяют наружу, прямо в почву ферменты. Здесь же сосредоточиваются некоторые органические кислоты и неорганические вещества (например, соединения железа и марганца) с каталитическими свойствами.

Была также установлена дополнительная роль корневых систем. Именно они, корни, могут выделять больше всего активных биокатализаторов.

Микроорганизмы и корневые волоски живут и отмирают, а почва продолжает существовать — развивается и улучшается. Все дело в том, что если при жизни часть ферментов выделяется почвенным населением из клеток наружу, то есть в ту же почву, то после их отмирания весь ферментный аппарат достается почве. Исследования показали, что ферменты надежно адсорбируются на комочках земли, то есть происходит процесс сгущения и определенного закрепления в почве биокатализаторов. Они плохо вымываются водами и даже выдерживают довольно значительный нагрев. Длительный опыт установил, что многие ферменты сохраняются в высушенной почве до 26 месяцев! Хотя не только ферменты, но и многие живые почвенные существа выдерживают самые экстремальные условия.

Итак, из года в год в почве при благоприятных обстоятельствах могут накапливаться ферменты, делая ее биологически все более активной. Почва, как и живая ткань, обладает богатым набором ферментов, и, кроме того, она, как физическое тело, сама проявляет каталитическую активность. Почва обеспечивает протекание сложнейших процессов обмена веществ и энергии, непрерывное «производство» определенных органических веществ и способствует переходу сложных азотистых и других соединений в формы, доступные усвоению растениями.

«В живых системах, — писал академик В. А. Энгельгардт, — упорядоченность в пространстве сопровождается упорядоченностью во времени, которая выражается прежде всего в обеспечении строго заданной последовательности процессов обмена веществ, лежащих в основе всех проявлений жизнедеятельности. Так вот, именно в способности живого создавать порядок из хаотического теплового движения молекул и состоит наиболее глубокое, коренное отличие живого от неживого».

Видимо, мы поднимаемся на очередную ступень познания почвы — величайшей ценности нашей планеты, И можно думать, что развивающееся познание ставит перед нами еще одну сложную и на первый взгляд парадоксальную «мировую загадку» XX века.

В этой связи невольно возникает вопрос, а что будет с почвой через миллионы лет? На страницах фантастических романов и научно-популярных книг встречаются рассуждения о возможностях существования «мозга-океана», «живого облака», «разумной пленки» или «горы-мозга», колоссальной ожившей кибернетической машины, пожелавшей стать владыкой, поработить человечество.

Появление подобных высказываний о всех этих головокружительных думающих океанах и живых пленках, конечно, не случайно. Как говорится, всякому овощу свое время. Бурное развитие автоматики и кибернетики, потрясающие любое воображение успехи других наук, в частности молекулярной биологии, как раз и вырастили диковинные «овощи».

Начать хотя бы с того, что взаимопереплетение успехов молекулярной биологии, частичное познание ею структуры и роли материального носителя наследственности (сложных нуклеиновых молекул) в образовании и развитии живого, а с другой стороны, разработка все более сложных электронных систем, способных уже сегодня к частичному самообучению, заставила по-новому подойти к определению жизни.

Действительно, что такое жизнь, живое? Попробуйте ответить, и вы быстро убедитесь, что этот вопрос легче поставить, чем сформулировать на него ответ.

Человек — живой. Дерево, кошка, улитка, яблоко — все это живые представители органического мира. Мы, почти не ошибаясь, можем перечислить все живое. Но вот усложнение вопроса: яблоко, упавшее с дерева, — живое оно или мертвое? Вы, например, прекрасно знаете, что сорванное яблоко способно дозревать на подоконнике.

Великая истина жизни заключается в том, что между нею и смертью нет строгой границы.

Сохранилась старинная персидская фреска, на которой изображен умирающий мужчина — из его рта отлетает «дух» в форме птички. К устам умирающего поднесена собачка, в надежде на то, что отлетающая при смерти «душа» переселится в нее. Не будет хозяина дома, но собачка сохранит его душу.

Нет, это не просто печальный анекдот. Люди веками верили, а некоторые верят и сейчас, что именно таинственная душа, энтелехия, цельность, жизненная сила, жизненный принцип или какая-то другая нематериальная сверхъестественная сила оживляет неживое. Пока жизненная сила есть в организме, он жив, ушла — он умер. Поэтому религия всегда признавала, что жизнь и смерть взаимно исключают друг друга.

Практическая повседневность показывает, что в действительности все намного сложней. В живом теле беспрерывно происходят процессы возникновения и уничтожения, нарождения и гибели во всех органах, тканях и клетках. Вопреки религиозным представлениям, жизнь и смерть не могут обходиться друг без друга в живом организме. Мы существуем именно потому, что в нас беспрерывно что-то умирает и заменяется новым, а новорождающееся через развитие приходит к своей гибели…

«…Всякое органическое существо в каждое данное мгновение является тем же самым и не тем же самым, — писал Ф. Энгельс в „Анти-Дюринге“, — в каждое мгновение оно перерабатывает получаемые им извне вещества и выделяет из себя другие вещества, в каждое мгновение одни клетки его организма отмирают, другие образуются; по истечении более или менее длительного периода времени вещество данного организма полностью обновляется, заменяется другими атомами вещества»[12].

Интересно, что в процессе умирания наиболее стойкими всегда оказываются так называемые филогенические образования организма, то есть наиболее простые и древние формы. Это те формы, которые в длительном эволюционном процессе возникли еще у панцирных рыб или других животных, стоявших на низших ступенях развития.

Чем более филогенично («первобытно») то или другое образование, тем оно более «живуче», тем выше его способность равномерно умирать и возрождаться. Взгляните, например, на кожу вашей руки. Вы знаете ее до мельчайших подробностей, до каждой складочки, морщинки, рубчика. А между тем это не та кожа, которая была у вас на руке два-три года назад. Каждое мгновение в цитоплазме покровных клеток накапливаются мельчайшие зернышки рогового вещества, которые, постепенно заполняя клетку, убивают ее. На поверхности вашего тела вместо живой клетки образуется роговая мертвая чешуйка. Со временем она отпадает, но на ее месте появляется точно такая же новая клетка.

Очень древним филогеническим образованиям совсем не обязательны сложные условия цельного функционирующего человеческого организма. А вот сложившийся на самых высших стадиях эволюции мозг, который охраняют, обслуживают, питают, охлаждают и согревают много сложных биологических систем, умирает всегда первым, через 5—10 минут после того, как прекратится дыхание и кровообращение. Зато находящаяся рядом шейная мускулатура, которая имеется в зародыше даже у простейших амфибий, выключается, перестает отзываться на раздражения и необратимо умирает в последнюю очередь.

Итак, первый вывод: в сложном, многофункциональном организме постоянно происходят одновременные процессы жизни и смерти.

Тогда, возможно, наоборот, нам с вами следует обратиться к элементарным носителям жизни? Возможно, там мы найдем точное определение понятию «жизнь»?

В предыдущей главе мы нарисовали эскизный портрет живой клетки. Показали, как эти крошечные биологические фабрики с участием ДНК и рибосом усваивают из окружающего неорганического мира одни элементы и возвращают в него другие вещества, ставшие ненужными клетке. По определению Ф. Энгельса, сущность жизни и есть «способ существования белковых тел, существенным моментом которого является постоянный обмен веществ с окружающей их внешней природой…»[13].

Долгое время все было ясным, и такая формулировка устраивала всех здравомыслящих людей. Но потом появились сомнения и разнотолки. Они возникали по мере того, как люди расшифровывали оказавшуюся столь сложной организацию клетки и, в особенности, структуру нуклеиновых кислот с их поразительными свойствами наследственной памяти и организационно-управляющих возможностей.

Стали возникать, так сказать, «кибернетические» и «генетические» определения жизни, где во главу проблемы ставилась именно такая организация вещества, которая способна собирать и хранить определенную информацию, а обмен веществ, сохранение, рост и размножение подчинялись бы этой управляющей системе. Известный советский математик А. А. Ляпунов сформулировал понятие жизни, как «…высокоустойчивое состояние вещества, использующее для выработки сохраняющих реакций информацию, кодируемую состояниями отдельных молекул».

В области этих проблем наблюдается «трогательный альянс» заблуждающихся, включающий самую пеструю публику. Всех их объединяет следующее: дескать, Ф. Энгельс сформулировал свои взгляды на сущность жизни в период, когда приступал к работе над «Диалектикой природы», то есть 100 лет назад, и, понятно, с тех пор наука сделала колоссальный рывок вперед, а выводы Энгельса не могли не устареть. Так примерно говорят все оказавшиеся в едином альянсе, но цели у них разные.

Богословы и современные виталисты, используя последние достижения биологии и кибернетики, пытаются разрушить, опровергнуть положение марксистской диалектики о материальной сущности жизни как одной из форм движения материи, качественно отличающейся от других форм. При этом богословы ссылаются на авторитет группы ученых, «кибернетически» и «генетически» истолковывающих жизнь. Действительно, некоторые из ученых считают, что не белок и обмен веществ определяют сущность живого, а именно наследственно-информационный управляющий аппарат типа нуклеиновых кислот обеспечивает появление и сохранение живого, в то время как обмен веществ есть только способ поддержания жизнедеятельности организма, регулируемый управляющими молекулами.

Во времена Ф. Энгельса никто не знал о сложных информационно-управляющих молекулах нуклеиновых кислот, было неопределенным понятие и о самом белке. Ф. Энгельс подразумевал под белком (и это отчетливо видно из смысла всех его работ) все сложные органические соединения и системы этих соединений, являющихся материальными носителями жизни. В подтверждение правильности такого заявления сошлемся на самого Ф. Энгельса, который писал: «Белковое тело понимается здесь в смысле современной химии, которая этим термином охватывает все тела, аналогичные по составу с обыкновенным белком и называемые также протеиновыми телами»[14]. При этом обмен веществ рассматривался им как самосовершающийся процесс, внутренне присущий от рождения своему носителю — белку, то есть материальному носителю жизни.

Таким образом, главным у Ф. Энгельса было признание того, что жизнь, как особая область явлений природы, связана с каким-то определенным вещественным носителем. Под ним великий мыслитель подразумевал белок, оговаривая возможность уточнения понятия об этом носителе в будущем. Теперь мы говорим, что это и белок, и нуклеиновые кислоты, а также другие сложные высокомолекулярные вещества. Форма движения (изменения) их и является жизнью.

Заговорив о формах движения материи, мы приблизились к «вечной» проблеме, которая десятки раз была решена. Решена, казалось бы, окончательно и бесповоротно. Но вот проходит определенное время, и вновь и вновь проблема соотношения низших и высших форм движения оказывается чрезвычайно актуальной.

Наиболее интересными и важными нам кажутся два вопроса.

Это, во-первых, до какого уровня — клеточного, молекулярного, квантово-механического — имеет смысл искать и изучать специфическую организацию живого?

Во-вторых, не ведет ли чрезвычайно высокая организация живой материи к утрате ею подчиненности простым физическим и химическим процессам?

Не надо, конечно, думать, что эти старые «вечные» вопросы ни в чем не изменились, а получили лишь новое «обрамление». Этакий бутафорный реквизит, вроде новых усов — кибернетики или другого фрака — молекулярной биологии. Нет, принципиально новые открытия последних десятилетий позволяют перейти на качественно другую, более углубленную ступень познания закономерностей жизни. Но если говорить о мировоззренческом значении этих вопросов, то их сущность не изменилась, хотя порой действительно довольно сильно затуманивается сложностями современных изысканий, а порой, со стороны клерикалов, и умышленно бутафорским онаучиванием. Суть возражений все та же — механицизм и витализм.

Если в первом вопросе современные механицисты по-прежнему пытаются высшее свести к низшему, то при решении второго «вечного» вопроса виталисты делают обратное: хотят оторвать процессы, свойственные высшей форме движения материи, от низших форм. Живое объявляется не связанным с обычным веществом, подчиненным физическим и химическим закономерностям, и переносится в сферу нематериального, сверхъестественного. В конечном итоге крайние позиции механицизма и витализма после того, как они совместными усилиями пытаются похоронить материальный носитель жизни, сходятся…

В третьей главе мы уже отмечали, что материи внутренне присуще движение, этот неотъемлемый способ ее существования.

Многие под движением материи подразумевают именно механическое передвижение каких-то частичек вещества. Но ведь это далеко не исчерпывает понятия движения как основного свойства материи. В широком смысле движение надо понимать как любое изменение, которое охватывает все процессы, происходящие с материей во Вселенной. В окружающем нас мире мы наблюдаем два вида движений. Это, во-первых, простое изменение, носящее чисто внешний характер, не затрагивающее внутреннюю структуру объекта. Такие движения мы с вами ежесекундно видим в окружающей природе.

Более важны движения второго вида, представляющие собой развитие, при котором объект внутренне усложняется или упрощается, приобретает или теряет качественно новые функции и причинно-следственные связи с окружающей его средой. Мы уже отмечали, что развитию свойствен необратимый характер изменений и оно может осуществляться по прогрессивной или регрессивной линиям. Там же было подчеркнуто, что живая природа в целом развивается только прогрессивно, то есть от низшего к высшему.

Разобраться в путях развития природы было очень трудно, далеко не все расшифровано еще и сегодня. Дело в том, что усложнение вещества, продвижение от простого к сложному, не идет по прямой лесенке иерархии — вверх и вверх. В реальной жизни рядом с потоком прогресса так же бурно движется обратный поток регресса.

В этой фантастической реке каждый материальный объект одновременно «купается» в двух противоположных течениях. И в то же время он в процессе своего развития постоянно и необратимо меняется. Само по себе развитие каждого объекта, подобно индивидуальной человеческой жизни, имеет периоды зарождения, роста, расцвета и заката.

Развитие единовременно включает в себя два момента. Первый — повторяемость и цикличность. Второй момент — необратимость развития и его непрерывность. Таким образом, развитие идет не по прямой, не по кругу, а по спирали. Пройденное повторяется, но уже на высшей, качественно иной ступени. Все движется не в вечно однородном, постоянно сызнова повторяющемся круге, а переживает действительную историю.

Усложнение форм движения представляет собой одновременно и процесс усложнения связей. Каждое явление существует и развивается в определенной зависимости от других явлений. В камне, металле, воде, вообще во всей неорганической природе существуют лишь физико-химические связи, осуществляющие взаимодействие либо через различные поля (ядерные, гравитационные, электромагнитные), либо путем непосредственного контакта (движение атомов и молекул, лежащих в основе химических реакций, кристаллизация и изменения агрегатных состояний вещества).

С усложнением формы движения материи, появлением сложноорганизованного вещества (живой природы) к существующим в неорганическом мире связям добавляются качественно совершенно новые биологические связи. К ним относятся огромные, сложные по своей архитектуре молекулы белков, нуклеиновых кислот и жиров, клетки, обмен веществ, процессы отражения и передачи наследственности, всевозможные внутривидовые и межвидовые отношения.

Но ведь любой самый сложный организм, даже человек с его мозгом, в конечном итоге состоит из тех же атомов, которые образуют неорганический мир. Значит, в сложнооорганизованной живой материи одновременно должны проявляться связи, свойственные как неживому, так и живому миру.

Вещество действительно становится живым, когда оно находится под воздействием биологических связей, характерных для сложных форм движения. Но одновременно тут же действуют более простые физико-химические связи. Ибо каждая более сложная форма движения материи исторически возникает на основе взаимодействия менее сложных форм, которые могут существовать в ней в качестве материальной основы.

Однако вот что интересно и очень важно. Менее сложные формы движения материи существуют в более сложных формах в подчиненном состоянии и при этом обязательно преобразуются. Возьмем, например, простую тепловую форму движения. В неорганическом мире она ведет к хаотическому движению частичек вещества и, можно считать, практически ничем не ограничена. Ведь тепловая форма движения начинается от абсолютного нуля, а предела температуры мы пока не знаем. Но, находясь подчиненно в более сложной форме движения — в живом организме, тепловая форма всегда ограничивается очень узким температурным интервалом и регулируется сложными биологическими связями. В результате нормальная температура сложнейшего человеческого организма измеряется примерно 36,6°, а отклонение в две-три десятых доли градуса является уже нарушением.

Достижения биологии сегодняшнего дня позволяют сказать, что живое многокачественно, имеет разные уровни организации вещества и одновременно сочетает в себе целую систему высших и низших форм движения материи.

Подвижность, мобильность — фактор величайшей важности, дающий возможность живому организму прогрессивно развиваться: эволюционно преображать новые качества и свойства, помогающие побеждать конкурентов, лучше приспосабливаться к меняющимся условиям среды.

Каждое растение, как и животное, состоит из сложной системы замечательных клеток, которые во многом схожи. Но именно фактор неподвижности «приглушил» дальнейшее совершенство растений, ибо направил их эволюционный процесс в сторону простого приспособленчества к определенным природным условиям. Это спорное мнение, но нам оно кажется правильным.

Характерно, что те немногие виды животного мира, которые ведут неподвижный образ жизни, как, например, губки или кораллы, хотя они и возникли давным-давно, еще на заре эволюции животного мира, почти не отличаются от растений.

Активная борьба за существование, свобода передвижения, связанное с этим расширение возможностей выбора и поиска пищи, защиты себя и потомства (закрепление всего этого в наследственном и приобретенном опыте) более всего способствуют появлению, а затем эволюционному развитию высших форм движения живой материи. Уже простые организмы являются материальными носителями таких сложных форм движения, как реакция живого на свет, холод и другие раздражители. Самые высшие формы — человеческое мышление, разум возникают на том уровне, когда свободно передвигающийся человек, способный совершать своими руками многочисленные и очень сложные движения, уже не только приспосабливается к окружающей среде, но своим трудом начинает преобразовывать ее.

Не надо думать, что «разумные» океаны и пленки, «живые» облака и горы лишь безобидные шалости фантастов. Уже многие годы определенные круги церковников и ученых-идеалистов пытаются доказать недоказуемое, наделяя природу свойствами живого, и в частности наличием разума. Еще Э. Геккель возражал видному в его время философу Т. Фехнеру и физиологу В. Прейеру, которые распространяли понятие органической жизни на весь мир и пытались стереть грань между органической и неорганической природой. Вселенная, по их представлению (а это типично и для сегодняшних проповедников подобных взглядов), это некий «мировой организм», обладающий сознанием. Все конкретные материальные тела, в том числе живые существа и мы с вами, являются будто бы только частями этого организма.

Отсюда одни делают вывод о том, что всевышняя сила по своему «повелению» первично заложила в природу разум и определенные «органические начала». Другие, также наделяя Вселенную свойствами живого и разумом, объявляют ее полностью тождественной богу. К сожалению, и Э. Геккель «грешил» схожими предположениями.

Часть подобных взглядов идет от искреннего восхищения и преклонения перед никем не созданной, вечной Вселенной, развивающейся по своим удивительно гармоничным естественнонаучным законам. Такие ученые прекрасно понимают, что нет никакого бога Саваофа или сына божьего Иисуса Христа. Им ясно, что существует только вечно движущаяся, а поэтому непрерывно эволюционизирующая материя. Но в вечном процессе эволюции неизбежно создаются столь гармоничные и сложные формы движения, что по старой вековой традиции сознание пытается найти здесь разум, обожествить саму природу. Такие «вежливые атеисты» уже поняли, что нет бога, но еще не в силах расстаться с туманным представлением о том, что есть «что-то такое» разумное и вечное. А «что-то такое» — просто-напросто неизменное самодвижение материи, создающее в веках все и вся.

Если мысленно нарисовать спиральную лестницу развития материи и расположить на ней все усложняющиеся формы движения, то можно заметить чрезвычайно сложную связь между этими формами; эта лестница усложняющихся форм движения материи не только спиральна, но и конусообразна. У нее широчайшее, точнее, бесконечное, основание, но к своей вершине она все время сужается. Таков один из основных законов развития. Его можно выразить следующим образом: чем более сложной и высокоорганизованной является форма движения, тем более стабильны и узки условия ее существования.

Элементарные частицы движутся и тем самым проявляют свое существование в любых известных нам условиях. Но вот выше по лестнице химическое движение материи уже приобретает определенные границы существования. Правда, территория обитания у этой еще относительно простой формы движения огромна. Молекулярные соединения возможны и при очень низких температурах и давлениях и, наоборот, при колоссально больших. Все же границы есть. Но вот, поднявшись к биологическим процессам, мы сразу заметим, как сузилась наша спиральная лестница. Здесь условия развития ограничиваются узким пределом температур, давлений, обязательным наличием определенных элементов и целым рядом других условий.

Мы должны оговориться — наша спиральная лестница развития материи, конечно, очень условна. И не только потому, что мы лишь частично, слишком бегло описали ее контуры. Важнее другое — бесконечность… Бесконечна Вселенная, бесконечна материя, бесконечны формы ее движения в мыслимо обозримой нами части Вселенной.

Интересные данные современного понимания происхождения жизни можно найти в работах И. Фролова «Жизнь и познание» (1981), П. Медавара и Д. Медавара «Наука о живом. Современные концепции в биологии» (1983), в уже упоминавшейся нами книге К. Фолсома «Происхождение жизни» (1982), а также в работе известного голландского исследователя М. Руттена «Происхождение жизни» (1973).

Жизнь на Земле, как считают эти и другие авторы, могла возникнуть естественным путем, и, судя по известным фактам, именно так она и возникла.

Но теперь это не единственная истинно научная материалистическая гипотеза. К сожалению, пока нельзя достоверно установить, как миллиарды лет назад произошел скачок от неживого к живому, как «запустился» механизм самовоспроизведения.

Мы указывали на предыдущих страницах, что извечно существующая материя не испытывала какого-то внешнего «первотолчка». В нем не было нужды именно в силу вечности и неисчерпаемости материи.

Вспомните, что материя определяется как субстанция (основа) всех вещей и явлений в мире. Отсюда ее несотворимость и неуничтожимость. А это означает, что жизнь существует во Вселенной извечно и будет существовать всегда. На такой точке зрения стоял В. И. Вернадский. Глубокое проникновение в сущность явлений и процессов в живой и неживой природе позволило этому замечательному ученому по-новому поставить вопрос об основных формах бытия и движения материи. В конечном итоге, В. И. Вернадский стал творцом современного учения о биосфере и ее медленном, но неизменном переходе в ноосферу — сферу разумного управления практически всеми жизненными процессами.

Сегодня стало ясным, что мы имеем дело с огромной сложностью процессов самоорганизации и биологи-ческой эволюции. С другой стороны, развитие космонавтики помогло установить тот факт, что на Луне, Марсе и, возможно, Венере жизни (в том числе и самой примитивной) не существует. Возникает вопрос, что такое земная жизнь — редкий феномен, счастливая уникальность или это распространенное явление во Вселенной?

Напрашивается такое предположение: жизнь (видимо, в самых примитивных формах) существует повсеместно во Вселенной, но только попав в наиболее благоприятные условия, она начинает долгий исходный путь эволюционного развития. Это, в частности, подтверждается обнаружением самых простейших организмов (простейших микробов, водорослей, спор) в геологических отложениях с возрастом свыше 3,5 миллиарда лет.

Известный английский ученый Френсис Крик (один из первооткрывателей структуры носителя наследственной информации) выдвинул буквально ошеломляющую гипотезу о направленной панспермии. Речь идет ни много ни мало как о «посевах жизни» на нашей планете представителями неких высокоорганизованных существ.

Панспермия — и сам термин и суть его известны давным-давно (пан — греческое все — охватывающее все, спермия — семя). Согласно этой гипотезе, мировое пространство наполнено спорами микроорганизмов, которые под давлением световых лучей разносятся во Вселенной. Попадая в благоприятные условия планет, споры становятся своеобразными зародышами жизни. Эта гипотеза отрицала переход неорганической материи в органическую.

Еще во второй половине XIX века шведский ученый С. Аррениус выдвинул гипотезу, предполагающую, что жизнь на нашей планете не возникала, а была занесена на нее из космоса. Это могли быть микроорганизмы, которые, занеся уже относительно сложную жизнь, тем самым преодолели пока непонятый барьер первичного возникновения живого.

В научном мире гипотеза С. Аррениуса не имела поддержки. С одной стороны, это было вызвано путаными теоретическими размышлениями, с другой — определенными консервативными взглядами на выживаемость микроорганизмов в условиях космоса. И только теперь наука собрала довольно много неопровержимых примеров надежной выживаемости «живого материала» при сверхнизких температурах, полном безводии и различных губительных излучениях.

В современной гипотезе Ф. Крика предполагается, что возникновение жизни на планетах осуществлялось там, «где господствовали более благоприятные условия». Этот основополагающий момент должен сочетаться с огромным отрезком времени (не менее 4–5 миллиардов лет). За этот срок на подходящей планете успевает сложиться высочайшая культура с большой технологической мощностью и чрезвычайно развитой наукой. Высокоразвитые цивилизации, раньше или позже, разыщут потенциально подходящие планеты для заселения их живым веществом.

Но внедрение чужой жизни на какую-нибудь планету — трудная, возможно, даже невыполнимая задача. Возникает, как считает Крик, пожалуй, единственный выход — отправить на планету-претендентку большое количество живых существ, находящихся на самой нижней ступени эволюционного развития. Тут имеются шансы для примитивных форм жизни выжить, начать размножаться и, возможно, достигнуть вершин, вплоть до создания развитого общества.

Вот несколько примеров, показывающих удивительную приспособляемость к самым невероятным условиям Некоторые бактерии могут существовать без кислорода. Они очень малы: их размер составляет несколько микрон. Многие бактерии живут в очень простой химической среде. Изменение концентрации солей и органических веществ почти не сказывается. Большинство микроорганизмов не нуждается в витаминах: они сами их производят. Они мобильны — быстро «завоевывают» огромные территории. При благоприятных условиях молниеносно делятся и размножаются.

В 1982 году при помощи аппарата, спускающегося на 2500 метров к «черным гейзерам» — своеобразным трещинам в океанском дне, были обнаружены ранее неизвестные бактерии. Из донных трещин с определенными перерывами бьет кипящая морская вода. Впрочем, понятие «кипящая» тут не подходит, ибо эта вода находится под сильнейшим давлением и поэтому остается жидкой при температуре, превышающей 300 градусов. Казалось бы, при таких условиях неизбежна мгновенная смерть любого живого организма. И вот в этой воде, оказывается, припеваючи живут местные бактерии.

Невиданные ранее бактерии при рассмотрении их в электронном микроскопе, оказалось, обладают всеми основными свойствами обычных бактерий. Уже существует гипотеза, что именно подобные живые существа были первыми микроорганизмами на нашей планете. Возможно, они сохранились на Венере — этой пылающей планете.

Где же могут быть условия, более благоприятные, чем на нашей планете? По мнению Ф. Крика, только в нашей Галактике существует миллион планет-кандидатов, имеющих жидкий органический «суп», в котором могла бы развиваться жизнь. Кстати сказать, Ф. Крик, его соавтор Лесли Оргел, Стенли Миллир и многие другие ученые поддерживают традиционную, во многом опаринскую, гипотезу возникновения жизни на основе синтеза органических молекул.

Напомним, что С. Миллир первым получил в подобных экспериментах простые органические соединения. Среди них были две аминокислоты: глицин и аланин, которые присутствуют во всех белках. А ведь именно белки образуют с нуклеиновыми кислотами и полисахаридами необходимые для жизни группы микромолекул. В последние годы удалось синтезировать практически все белковые аминокислоты, основания нуклеиновых кислот, сахара и порфирины. «Результаты этого эксперимента и некоторых других, — писал в 1985 году Ф. Крик, — как будто явились подтверждением традиционной теории происхождения жизни на Земле. Миллир, возможно, воспроизвел часть процесса ее возникновения».

Ф. Крик исходит из того предположения, что процесс образования жизни очень медлен. На какой-либо другой, более благоприятной планете жизнь успеет зародиться и эволюционировать несколько быстрее. А коли так, то вероятно возникновение попытки заселения другой подходящей планеты в другой звездной системе. Как вы уже знаете, это лучше всего осуществимо заселением простейших организмов.

И еще несколько слов. Ф. Крик предлагает направленное перенесение бактерий на выбранные планеты-кандидаты. В дальнейшем развитии космических полетов это станет сложной, но разрешимой задачей. Можно предположить, что под воздействием солнечных волн либо каких-нибудь других природных явлений (например, колоссальных взрывов, вулканической деятельности, песчаных бурь и тому подобного) бактерии могут быть просто выкинутыми за пределы влияния своей планеты и даже звезды в космические дали. Если бактерии будут защищены хорошей изоляцией (а споровое существование бактерий общеизвестно), то можно предположить определенное стихийное заселение космического пространства «частицами жизни», способными занести первичную жизнь на ту или другую планету. Не исключено, что истоки жизни нашей родной Земли теряются в просторах Вселенной. Направленная панспермия — только гипотеза, не более. Впрочем, в ней есть одна путеводная нить, которая может привести к большим открытиям. Речь идет об универсальности генетического кода. Нельзя ли из этого факта сделать смелое предположение, что жизнь когда-то проникла на нашу планету через очень «узкое горлышко», а в дальнейшем все многообразие живых организмов развилось из небольшой и однородной популяции каких-то «просуществ»?

Глава 6 КОСМОС И ПУЛЬС ПЛАНЕТЫ

истории нашей планеты было несколько «Атлантид». И если достоверность существования и гибели «той самой» Атлантиды еще остается тайной, то судьба других более ясна.

Вот трагедия хазарской «Атлантиды». Воинственные хазары образовали в середине VII века могучее раннефеодальное объединение — Хазарский каганат, просуществовавший до X века. Его власть распространялась на все прикаспийские и черноморские степи.

Государство росло и крепло. Богатела феодальная знать. Символом могущества и величия каганата становится его столица Итиль.

Это очень таинственная столица. Возникла она в VIII веке. Имеется много письменных источников, рассказывающих о стольном городе хазар. Известно, что это был очень большой город и находился он на Нижней Волге, недалеко от современной Астрахани. Столица раскинулась по обоим берегам реки и окружена была высокой неприступной стеной с башнями и укреплениями у крепостных ворот. Арабские торговцы и ученые-путешественники восхищались масштабами, архитектурой и совершенством многочисленных дворцов, мечетей, общественных бань.

А таинственность Итиля в том, что его развалин никто не может найти. Никаких развалин, курганов, хотя бы фундаментов. Нет — и все. Как будто огромная столица провалилась сквозь землю…

Но оказалось, что столица не провалилась, а утонула. Севернее Астрахани, в пойме, ежегодно заливаемой вешними водами, на более чем метровой глубине песчаноилистых наносов найдены наконец-то первые неопровержимые следы таинственного Итиля.

Дальнейшие исследования помогли обнаружить и остатки других хазарских поселений. Их нашли… на дне Каспийского моря, в 15–20 километрах от современного берега!

Каспийское море постепенно начало поднимать свой уровень, медленно, но неукротимо наступая на берега. С каждый годом все чаще и дольше затягивалось небо темными свинцовыми тучами. Набухала Волга, заливая необозримые поймы, рождались новые реки и озера. «Ядро» грозного каганата — обрабатываемые земли и многолюдные поселения постепенно оказывались на дне Каспия и все расширяющегося устья Волги.

В 965 году дружины киевского князя Святослава, который давно воевал с «неразумными хазарами», разгромили каганат, а в самом конце X века сын Святослава Владимир окончательно уничтожает восточную Хазарию как политическое объединение; Итиль был полу-уничтожен. Развалины столицы и других поселений продолжали опускаться в водные пучины. Подъем уровня Каспийского моря продолжался, по-видимому, до конца X века.

Интересна история гибели города Янчикента, резиденции властителя гузов. Предание гласит, что за вероломство и жестокость царя Джанжархана столица была поражена… нашествием змей. Современные исследования дают полное основание предполагать, что в этом есть доля истины.

Янчикент был расположен в дельте Сырдарьи. Столица была окружена могучей крепостной стеной, толщина которой в основании достигала 8–9 метров! Параллельно городским стенам, с запада на восток, проходила, блистая пестрой восточной роскошью, главная улица. От нее под прямыми углами отходили переулки, разделяющие город на дома-кварталы. Каждый из них имел свои глухие оборонные стены и рвы-арыки. И вот эта неприступная «крепость из крепостей» пала перед кишащими массами юрких, стремительных, легко проникающих через малейшую щелочку змей.

Поднимался уровень Аральского моря, Сырдарьи и грунтовых вод. Низменные земли, окружавшие Янчикент, начали затапливаться. А в этих бескрайних камышовых джунглях водилось огромное количество змей. Подгоняемые водой, они начали великое переселение и заполнили столицу. Люди поспешно бежали, оставив совершенно нетронутыми свои дома и имущество. Город начал погружаться в воду.

Вот как, по словам известного советского археолога С. П. Толстова, выглядит в наши дни с вертолета бывшая столица: «На ровном зеленом фоне камыша — нарисованные просвечивающей водой очертания квадрата стен, линии окружающего рва, ворота, угловые башни. Только рисунок из воды и камыша, ясно видный сверху, остался от затопленной водой крепости…»

А теперь о другом. Всем нам знаком коварный грипп. Всем известно, что это опасное эпидемическое заболевание время от времени неожиданно охватывает огромные территории. Менее известно другое старинное название этой болезни — инфлюэнца, и уж совсем неожиданным оказывается происхождение этого термина. Колдовская, магическо-астрологическая медицина древних римлян считала, что болезненные процессы возникают под влиянием… космических сил. Инфлюэнца в дословном переводе как раз и означает «влияние».

Еще наши далекие предки заметили определенную связь, для них неясную, а поэтому таинственную и страшную, между болезнями, смертью и стихийными явлениями в окружающей их природе.

Конечно, больше всего людей поражало Солнце. Ослепительное и жаркое, непостоянное и капризное, то уходящее, то возвращающееся, то чуть согревающее своими лучами, то испаряющее реки и превращающее землю в сухую пыль, оно было главным божеством, венцом таинственной сверхъестественной силы. Слишком наглядна была зависимость влияния Солнца на жизнь животных и растений, на многие другие процессы, происходящие на Земле.

Со временем люди научились сопоставлять появление «теплого» или «холодного» Солнца с положением звезд на небе. Земля, Солнце и все звезды — это в действительности большие шарообразные массы вещества, стремительно движущиеся по своим дорогам в черной «пустоте» космоса. Люди веками накапливали определенные наблюдения, которые и привели к появлению астрологии, явившейся очередной ступенью в развитии мысли человечества. Кстати, Вергилий в своих классических «Георгинах» поэтически описывает сочетание звезд со сроками последовательности возделывания почв.

Здесь мы позволим себе маленькое отступление, рас-сказав, как одно из величайших изобретений человеческой мысли — открытие принципа колеса — коренным образом изменило человеческие представления о небе. Первоначально небесный мир был копией земного, и не просто земного, а своего близкого, хорошо знакомого края. Так, египтяне представляли небо плоской равниной, через которую протекает небесный Нил — Млечный Путь. Вавилоняне, кочевники и скотоводы, думали, что небо подобно четырехугольному шатру колоссальных размеров, а звезды — светящиеся жировые плошки, подвешенные к верхней части шатра.

Но вот изобретается колесо, и люди переносят познанный ими принцип рационального движения в небесные сферы. Знаменательно, что в китайской астрологии даже встречается изображение специального предмета, похожего на колесо повозки, которое символизирует небеса.

Многовековой опыт, установивший повторяемость небесных явлений и реальную зависимость от них смен времен суток и года, со всеми вытекающими для жизни Земли последствиями, привел (при ограниченности человеческих знаний вообще) к выводу о влиянии звезд на судьбу человека. От астрологии натуральной, основанной на правильно подмеченных явлениях и взаимосвязях в жизни природы, совпадающих во времени с тем или другим положением звезд, постепенно, вследствие неправильных интерпретаций природных явлений, совершился переход к астрологии колдовской, гадательной, которая с детской наивностью пытается прочитать на небесах судьбы конкретных людей. Связанные с движениями и периодическим исчезновением Солнца (а тогда это понималось именно так) периоды мрака и света, тепла и холода порождали понятие добра и зла, удач и неприятностей, зависящих от Солнца и звезд.

По-видимому, именно справедливое недоверие постепенно прозревавшего человечества к заявлениям средневековой астрологии и ее последователей-шарлатанов привели к потере доверия даже к самой мысли о несомненном влиянии космических явлений на жизненные процессы на Земле. Вместе с водой был выплеснут ребенок!

А факты оставались фактами. Давным-давно было замечено, что «влияние» непонятных сил приводит к почти одновременному возникновению эпидемий, в том числе гриппа, во многих удаленных друг от друга местах. Так что астрологов, авторов термина «инфлюэнца», нельзя обвинять в непродуманности и легкомыслии. Характерно, что эпидемии обычно так же стремительно и неожиданно кончаются, как и возникают.

В XIV веке человечество было потрясено страшной эпидемией чумы. В слове «потрясено» нет преувеличения. Даже на общем фоне многочисленных моров, продолжительных кровавых войн, частых стихийных бедствий и повальных голодных смертей это было беспримерное по своим масштабам несчастье для всего человечества.

По данным, собранным для папы римского Климента IV, от чумы умерло 48 миллионов человек, в том числе в Европе 23 миллиона. Не забудьте, что в те времена общемировая численность населения не превышала 500 миллионов.

Это был страшный век. Пока кто-либо оставался жив, над городом или поселком непрерывно раздавался тяжелый колокольный звон. Дни и ночи горели костры. Зловонный чад неотступно преследовал людей. Они думали, что запах селитры и пороховой дым предохраняют от заразы. Еще больше люди уповали на бога, в котором видели единственного спасителя от страшной напасти. На дверях рисовались большие белые кресты с надписью: «Смилуйся над нами, господи!»

«Черная смерть» продолжала наступать. Церковники объявили о пришествии конца света. На кладбищенских и церковных заборах появились кошмарные изображения «танцев смерти». На кладбищах устраиваются большие театрализованные представления с показом сатаны, чертей и самой смерти. Запуганных людей, уже переставших верить в земное спасение и вымаливающих место в раю, призывали отдать все ценности «дому господнему» — церкви. Начался великий сбор денег…

«Черная смерть» переходила из страны в страну, с континента на континент неожиданно возникавшими волнами, точнее, последовательными вспышками эпидемии. Вот годы этих страшных вспышек: 1348-й, 1361-й, 1371-й, 1382-й.

Легко подсчитать (на это обратили внимание многие летописцы и ученые), что волны «черной смерти» появлялись периодически, в среднем через 11 лет. Подчеркиваем: именно в среднем. И эта цифра тем точнее приближается к 11 годам, чем за больший исторический отрезок времени она рассчитывается. Такая же 11-летняя или большая, но кратная ей ритмичность эпидемий, засушливых и переувлажненных периодов, а также многих других природных явлений (например, «вспышек» размножения саранчи, крыс и мышей, сильных северных сияний и гроз) замечалась очень давно и одновременно во многих странах, но им не находили разумного объяснения. Или же, спекулируя на достоверности календарных предсказаний сезонной ритмичности в природе, пытались объяснить ритмичность стихийных явлений божественными предначертаниями, выраженными в расположении звезд.

В начале XVII века произошло важное событие — была изобретена увеличительная труба, позволяющая «далекое делать близким». В 1611 г. трое ученых: Й. Фабрициус, Галилей и К. Шейнер независимо друг от друга открыли на Солнце темные пятна…

Это была сенсация.

Лучезарное, сияющее, чистое, «совершенное», божественное Солнце — и вдруг темные пятна. Это абсолютно не укладывалось в сознании подавляющего большинства современников.

Веками господствовала философия, доказывающая «совершенства» и «неприкосновенность» божественных небес, которые противоположны всему земному.

И вдруг увеличительная труба позволяет воочию увидеть четыре спутника, вращающихся вокруг Юпитера, — живое и наглядное доказательство правильности теории Коперника, лунные горы, так похожие на обычные земные, и, наконец, пятна на самом Солнце!

Альберт Эйнштейн в предисловии к английскому изданию книги Галилея «Диалог о двух системах мира» подчеркивает историческое значение краха геоцентризма и величие духа Галилео Галилея, отважившегося во всеуслышание заявить об этом: «В нем обнаруживается человек, обладающий страстной волей, умом и смелостью, что позволяет ему, представителю рационального мышления, бороться с кликой, которая, пользуясь невежеством народа и равнодушием учителей в облачении священников и профессоров, захватывает власть и стремится ее сохранить».

Фанатичные последователи Аристотеля, провозгласившего исключительность положения Земли во Вселенной и ее особую роль в мироздании, отказывались смотреть в телескоп, поскольку они… с помощью чистого разума и священного писания прекрасно знали, что есть на небесах.

Однако ученый-иезуит Шейнер заглянул в объектив инструмента и, конечно, обнаружил пятна. Его это крайне смутило, и он поспешил к своему церковному начальству. История сохранила потрясающий своим фанатическим невежеством ответ кардинала: «Прочитай труды Аристотеля от доски до доски, сын мой, пятна, по всей вероятности, были в твоей трубе или в твоем глазу…»

Но самое занятное заключается в том, что, посмотри Шейнер в трубу несколько позже, он, вполне вероятно, никаких пятен не обнаружил бы! И, к великому своему смущению, Галилей их тоже не увидел бы.

Периодичность появления пятен была установлена позже. Бывают периоды, когда на поверхности Солнца видно сразу несколько крупных пятен. Причем некоторые из них достигают гигантских размеров. Например, пятно, появившееся на Солнце в феврале 1917 года, имело протяженность 250 тысяч километров, и площадь его достигала нескольких миллиардов квадратных километров. Затем наступают периоды небольшого количества относительно мелких пятен и даже периоды, когда их нет совсем.

Немецкий ученый Швабе, работая в Дессауской обсерватории, еще в 1851 году пришел к выводу, что максимальное увеличение солнечных пятен наступает через каждые 10 лет. Его поправил цюрихский астроном Рудольф Вольф. Он установил цикличность деятельности солнца в II, III года.

Пусть вас не удивляет такая потрясающая точность. Солнце и не думает «работать» со сверхточной пунктуальностью. В реальной действительности, как и обычно, все значительно сложней. Периоды пятнообразования колеблются в пределах 9—12 лет, а случалось даже, что между максимумами прошло один раз только 7 лет, зато в другой раз — 16.

Свою сверхточную цифру Р. Вольф получил среднеарифметически, обработав различные исторические материалы за 250 лет. Попутно эти изыскания показали, что пятна на Солнце были известны задолго до их открытия Галилеем и другими учеными, взявшими на вооружение телескопы. В периоды максимума активности наиболее крупные пятна видны невооруженным глазом. В старинных летописях имеется много упоминаний о пятнах на Солнце и о северных сияниях на Земле, полыхающих в широтах, где их обычно не бывает. Народная наблюдательность давно сопоставила два этих явления. Вполне понятно, что такие записи почти пропали в странах, где утвердилось христианство, не допускающее «изъянов» в небесной сфере. Летописцы просто-напросто не вносили подобные сообщения в летописи, считая их «еретическими».

Но так или иначе, можно найти много свидетельств изменения солнечной активности, полученных многовековыми наблюдениями. Они подтверждают две неоспоримые истины: во-первых, средняя цикличность образования пятен равна 11 годам; во-вторых, уже в древности коллективный разум народов отметил определенную связь между изменением в деятельности Солнца и различными природными процессами, в том числе эпидемиями и периодическими изменениями климата. Народ, а затем во все большей степени служители культов красочно расцветили подобные связи пышной фантазией мифов и религиозных легенд.

В настоящее время можно считать вполне установленными солнечные ритмы в 11, 22–23, 80–90 лет и, вероятно, в 1800 лет.

Есть и другие связи земли с космосом, имеющие ясно выраженные ритмы. В первую очередь речь идет о приливах в водной, воздушной и твердой оболочках нашей планеты, возникающих под гравитационным воздействием Луны, в меньшей степени — Солнца и в еле уловимых степенях — под влиянием других планет солнечной системы. Понятно, что в зависимости от взаиморасположения космических тел приливы могут достигать своих максимумов или минимумов.

Ученые еще недостаточно ясно познали взаимопереплетение всех этих сложнейших процессов. В качестве примера многоплановости и сложности возникающих перед наукой проблем остановимся на вопросе изменения скорости вращения Земли.

То, что продолжительность суток, скорость смены мрачной ночи солнечным днем играет важнейшую роль в судьбе всего живого и даже в развитии неживой материи, ясно каждому. Средние земные сутки фактически равны сейчас 23 часам 56 минутам 4 секундам.

Приливная волна, движущаяся навстречу вращению Земли, как показывают некоторые расчеты, замедляет обороты планеты, удлиняя сутки за каждые 40 тысяч лет на одну секунду.

Ритмичные изменения приливообразующих сил, поскольку они непостоянны, скачкообразно сказываются на изменениях скорости вращения Земли. Как показали исследования последних лет, ритмы солнечной активности также периодически влияют на скорость вращения планеты. Так, после гигантской вспышки на Солнце 23 февраля 1956 года вращение Земли несколько замедлилось и сутки некоторое время удлинялись на 2,5 микросекунды.

В общепланетном масштабе неуловимо крошечное отклонение в скорости вращения планеты сказывается на внутренних (глубинных) приливных волнах Мирового океана, меняющих в конечном итоге температуру поверхностных вод. Это в свою очередь меняет влажность и температуру атмосферных масс. Цепочка природных процессов тянется дальше. Меняется количество выпадающего снега и площади ледников. Отклоняются в сторону экватора пути циклонов, что вызывает, в частности, ливни и дожди в средних широтах.

Давайте несколько подробней рассмотрим проявление ритмичности в солнечной деятельности.

В общем-то людям повезло — наше светило «добродушно уравновешено» и принадлежит к числу слабо переменных звезд. Солнце то усиливает, то ослабляет поток своих излучений, но эти изменения не катастрофически резки и внешне вообще незаметны.

Живительная энергия Солнца приходит к нам в форме «широкого ассортимента» различных электромагнитных волн и потоков мельчайших частиц, несущих электрические заряды. Количество и интенсивность электромагнитных волн видимой части солнечного спектра, то, что мы в обыденной жизни называем «светом», практически не меняется. Поэтому мы не замечаем «на глаз» годы максимумов. Солнце не делается ярче или темней.

Не замечаем мы и изменения температуры Солнца. Но тут дело посложнее. Во время солнечных вспышек — при появлении многих крупных пятен — значительно увеличивается поток невидимого теплового инфракрасного излучения. Оно не воспринимается нами непосредственно, но оказывает значительное влияние на изменение циркуляции воздушных и водных масс. Поэтому в отдельных зонах земного шара увеличение солнечной активности может зримо обернуться… похолоданием и увлажнением, оледенением и снежными бурями.

Периоды солнечных максимумов, кроме вышесказанного, характеризуются значительным нарастанием интенсивности ультрафиолетовых и рентгеновских лучей, а также очень значительным усилением потока мельчайших солнечных частичек — корпускул и радиоизлучений различной частоты.

В конечном итоге количественные и качественные изменения притекающей солнечной энергии вызывают изменения электрического и магнитного полей Земли и атмосферы, влияют на перемещения воздушных и водных масс, на радиационные пояса, окружающие нашу планету, способствуют возникновению радиобурь, необычайно ярких северных сияний и многих других явлений, в том числе колебании в скорости вращения Земли.

Если вы вспомните, что скорость вращения Земли зависит и от приливных циклов, а изменения, возникающие при этом в массе нашей планеты, в свою очередь меняют ее скорость; если вспомните, что ритмы солнечной активности могут не совпадать с приливными усилиями Луны и Солнца; наконец, если вы припомните, что имеются различные по продолжительности ритмы солнечной деятельности и они как бы наслаиваются друг на друга, на приливные ритмы и другие природные явления, — у вас уж наверняка закружится голова!

Здесь такое нагромождение сложных явлений, что… некоторые исследователи долгое время вообще отказывались признавать какое-либо влияние солнечных пятен на изменение климата, погоды и жизни земных существ. Их нельзя в этом особенно обвинять, ибо действительно все эти зависимости крайне запутанны: проявляя постоянность при статистических исследованиях больших периодов времени, они зачастую как бы ускользают при конкретных наблюдениях и попытках прогнозирования.

И все же факты остаются фактами. Они дают возможность некоторым ученым высказать предположение, что 11-летние волны «черной смерти», с неизбежной последовательностью косившие миллионы человеческих жизней; гигантские тучи саранчи и ливни в раскаленных пустынях Пакистана, Ирана и Афганистана; вспышки различных эпидемий; нарушения в работе автоматических телефонных станций и ухудшение состояния людей, страдающих сердечно-сосудистыми заболеваниями, даже периодическое увеличение смертности, в особенности от инсультов и инфарктов; дождливые периоды или колебания увлажненности; изменения скорости вращения планеты, отклонения в движении теплых и холодных морских течений, уход или, наоборот, появление косяков рыбы — все это в определенной, в большей или меньшей степени связано с цикличной деятельностью Солнца, которая сочетается с гравитационным влиянием космических тел на нашу планету. Надо сразу оговориться, что тут, видимо, одновременно действует слишком много различных других факторов и было бы большим упрощением сводить, например, вспышку эпидемии только к прямому влиянию Солнца.

Все, о чем мы только что говорили, также является одной из важнейших научных загадок и законно привлекает к себе внимание ученых.

Открытия продолжаются. В 1984 году было соответствующим образом зарегистрировано новое открытие советских ученых (академика А. Северного и исследователей из Крымской астрофизической обсерватории Б. Котова и Т. Цапу), установивших постоянное 160-минутное колебание нашего Солнца. С этой периодичностью наше светило сжимается и расширяется на 10 километров, и одновременно в том же ритме колеблется и его яркость. Новая, все более точная и, если так можно сказать, «мощная» аппаратура позволяет находить и регистрировать природные явления там, где, казалось бы, уже все исследовано.

Большую важность исследований на новом, более высоком уровне сложного переплетения различных цикличных природных взаимозависимостей представляет другое открытие советских ученых, также официально зарегистрированное в 1984 году. Это ранее неизвестная пульсация, которая вызывается меняющимися напряжениями в верхней части земной коры.

В данном случае вода помогла определить ряд процессов в земных недрах. При этом подтвердилась большая, чем думали, активность земной коры. Прояснилась в какой-то мере картина перемещения крупных участков верхней коры, в том числе изменение температур и возникновение участков высокого энергетического потенциала на границах больших плит коры.

Интересная деталь. В процессе исследований (главным образом, сейсмическими измерениями) в глубинах улавливался непонятный шум. Думали, что это обидные помехи. А оказалось, что это как раз точное отражение процессов, связанных с глубинными водами.

В течение последних нескольких лет (начиная с 1980 года) у нас стала применяться аппаратура, способная фиксировать колебания слоев, равные величине атома. Надо ли говорить, что такая научная «вооруженность» позволяет сделать очередной шаг более глубинного (в данном случае в прямом смысле слова) познания недр. Таким образом, установлено, что внутренние воды планеты связаны с быстротекущей пульсацией. В последние годы стремительно развивается комплекс наук, так или иначе связанных с изучением космоса, и в частности со всесторонним познанием влияния космоса на живые существа. Складываются определенные направления в других науках, например в метеорологии и климатологии, в биогеохимии, стремящихся распутать сложный клубок взаимосвязей космоса с земными процессами. Возникают даже новые направления, целиком посвященные только данной проблеме. Немалый вклад в разработку этих проблем внес советский ученый А. Л. Чижевский, высказавший ряд основополагающих идей в области космической биологии. Не все в этих идеях бесспорно. Не случайно кое-кто схватился за отдельные не четко высказанные положения ученого о влиянии солнечной активности на земные дела, постарался перенести их на социальные явления.

Справедливости ради надо сказать, что Чижевский в целом оставался на твердых материалистических позициях. Он неоднократно подчеркивал, что, не говоря уж о проявлении объективных законов социального развития, даже в чисто биологических процессах влияние ритмичности солнечной деятельности коренным образом меняется в результате сознательного воздействия человека.

В 1963 году А. Чижевский писал в своей книге «Солнце и мы»: «Конечно, не следует преувеличивать факты или неверно их трактовать. Солнце не решает ни общественных, ни экономических вопросов, но в биологическую жизнь планеты оно, безусловно, вмешивается очень активно». Кстати, ученый предупреждал и об опасности упрощенного понимания биологических циклических воздействий. В одной из статей он, в частности, отмечал: «…было бы совершенно неосновательно полагать, что известное состояние солнцедеятельности является причиной эпидемического распространения тех или иных болезней. Такого рода заключение было бы совершенно неверно. Деятельность Солнца, по всему вероятию, лишь способствует более быстрому их назреванию и интенсивному течению. Это нужно разуметь в том смысле, что та или другая эпидемия, благодаря ряду биологических факторов, могла бы иметь место и без воздействия солнечного фактора. Но без последнего они могли бы появиться не в тот год, когда она действительно имела место, и сила ее развития была бы не та, что на самом деле. Следовательно, роль периодической деятельности Солнца надо понимать как роль регулятора эпидемии в их размещении во времени, а также, очень возможно, и в силе их проявления».

Чижевский-художник наиболее лаконично и точно показал сущность и цели своих научных работ в собственноручном экслибрисе, предназначенном для своей личной библиотеки. В центре миниатюры — Солнце, окаймленное лучами, а посредине дневного светила — человеческий мозг рядом с математическими знаками интеграла и бесконечности. Человек, мозг порождены в конечном итоге Солнцем, источником всего живого, но всесильно и бесконечно могущество человеческого разума, вооруженного точными знаниями…

Если говорить по большому счету, то мы все, от грудных младенцев до дряхлых стариков, — космонавты.

Да, да, самые настоящие космонавты, ведь наша планета, подобно огромному космическому кораблю, несется по своей орбите вокруг Солнца с головокружительной скоростью в 104 400 километров в час. Путь нашего странствования в просторах Вселенной необычайно сложен и постоянно нов. Планета-корабль не только движется вокруг Солнца, но вместе с ним (и всеми другими планетами солнечной системы) включена в огромный хоровод звездного движения Галактики. Звезды в пределах Галактики движутся довольно сложным образом. При этом Солнце со своей планетной семьей «летит» в космосе вокруг ядра Галактики со скоростью в 828 тысяч километров в час. Сама Галактика тоже движется по сложнейшему пути.

Таким образом, нас обдувают все время новые «ветры» гравитационных и электромагнитных бурь, встречаются новые облака микрометеоритов, пронизывают различные «ливни» потоков космических частиц. Вселенная постоянно готовит нам новые сюрпризы, ибо наша планета каждую секунду находится в другом месте, и если уж быть точными, то все наши связи с космосом хотя и чуть-чуть, но непрерывно меняются.

«Стоит ли обращать внимание на эти малости? — может возразить кто-нибудь из читателей. — Пусть наша Земля-путешественница чуть больше качнется и обмоется в попутных бурях и ливнях космических полей и потоков. Мы-то ведь этого не замечаем».

Оказывается, замечаем. В итальянском городе Флоренции, в том самом городе, где узником церкви провел несколько лет Галилей, работал крупный ученый Джорджио Пиккарди. Он был до своей смерти в 1972 году директором физико-химического института. Пиккарди — один из тех, кто, продолжая развивать общее научное направление, заложенное еще Вернадским и Чижевским, поставил изучение влияния на Землю меняющегося космического воздействия на уровень современного экспериментального исследования.

Началось все с мелочи. Д. Пиккарди, являясь большим авторитетом в области исследования воды, работал с коллоидными растворами (коллоид — особая взвесь очень мелких частиц в воде). Однажды он обратил внимание на то, что одна и та же простая реакция осаждения частичек на дно пробирки, если только эта реакция достаточно чувствительна, при прочих абсолютно равных условиях протекает в разное время с разной скоростью.

Но почему? Совершенно одинаковые коллоидные растворы, одинаковые пробирки стоят на одном и том же столе, в одной и той же лаборатории, при одной и той же температуре. Но сегодня частички оседают за одно количество минут, а через несколько дней — за другое. Отклонения, правда, чрезвычайно малы, но эта тончайшая разница есть, и она была подтверждена статистически после большого количества опытов.

Вот и опять природа поставила загадку. Точнее, две. Во-первых, зависимость реакции от времени, когда она проводится, должна свидетельствовать о том, что в окружающем пространстве постоянно действуют изменяющиеся силы, ранее не учитываемые. Но какие?

Во-вторых, вода, это замечательнейшее вещество, без которого не могла зародиться и не может существовать жизнь, способна реагировать на воздействие этих меняющихся во времени сил. Но как?

Здесь надо оговориться, что в последнее десятилетие биологи, а за ними и физики начали постепенно описывать точным языком науки высокую реактивность, изменчивость воды. В частности, в газетах и журналах много писали о влиянии магнитного поля на воду. Опыты советского профессора В. И. Классена показали, что вода почти сутки «помнит» воздействие на нее электромагнитного поля. «Омагниченная вода» меняет свое поверхностное натяжение, электропроводность и скорость протекающих в ней реакций. По-разному ведет себя вода талая, дистиллированная и дождевая. Хотя, казалось бы, это всего-навсего три сорта той же самой «очищенной» от химических примесей воды. Есть еще много капризов, а точнее, аномалий воды, и для них имеется очень мало объяснений.

Некоторую ясность вносит предложенная еще в 1933 году известным английским ученым Дж. Берналом структурная теория воды. Теперь существуют разные ее модификации, но суть берналовского предположения сводится к тому, что вода обладает определенной молекулярной геометрической структурой. Два атома водорода, соединенные с атомом кислорода, образуют молекулу, у которой по краям тетраэдральной формы расположены четыре водородные связи, позволяющие ей сцепляться с другими молекулами воды. Такое ажурное структурное построение создает эластичные «пружинящие» связи, делающие воду столь пластичной и подвижной.

Мы говорили, что основной элемент органического мира — углерод образует молекулы тетраэдральной структуры, и тоже с четырьмя связями. Таковы метан, метанол (древесный спирт) и другие углеводороды. Кстати, напомним, что тетраэдр — четырехгранник, все грани которого — треугольники. Вряд ли можно считать простым совпадением тетраэдральную форму наипростейших «кирпичиков» органического мира — углеводородных соединений и молекул воды — второй основы живого. В этой одинаковости, сопровождающейся чрезвычайной активностью, подвижностью и схожей «чуткостью» к определенным процессам, по всей вероятности, кроется еще одна не совсем познанная закономерность природы, ведущая в конечном результате к неизбежному образованию сверхсложных биологических молекул.

Чтобы прояснить, какие силы сказываются на изменениях скорости оседания частичек в пробирках и как они, эти силы, могу действовать на коллоидальный вязкий комочек, сделаем еще одно отступление.

Современные точные науки (в первую очередь физика и химия) стоят на крепчайшем фундаменте — воспроизводимости изучаемых явлений. Если ученый А правильно открыл какое-то явление, точно описал условия эксперимента, то ученые Б и В получат тот же самый результат и в 10, и 100, и 100 000 случаях при тех же условиях. Профессор А. И. Китайгородский в книге «Реникса» писал: «…Дело в том, что символом веры всякого естествоиспытателя, правилом, без которого не могла бы существовать наука, является положение: если природу поставить несколько раз в одинаковые условия, то она должна откликнуться на тождественные ситуации одинаковым образом. Вот это и значит воспроизводимость факта».

Но тут есть одна загвоздка. В природе, как известно, существуют простые «закрытые» системы, обменивающиеся с внешней средой только энергией, и «открытые», обменивающиеся энергией и веществом. Все живые существа, с их постоянным обменом веществ, являются сложными открытыми системами. Но не только живые. Водные растворы, эти неоднородные сложные молекулярные построения, также являются открытыми системами.

Давно было установлено, что практически результаты многих точных опытов, проводимых с открытыми системами, даже если они проводились в совершенно одинаковых условиях, всегда колеблются или, как говорят ученые, флуктуируют. В переводе с латинского это означает колеблющийся, изменчивый. В чем здесь дело? Твердо веря в несокрушимость принципа воспроизводимости, биологи были склонны в любом своем опыте допускать погрешности и горячо надеялись, что со временем физика и математика выведут биологию на пути высокой точности.

Точность действительно начала утверждаться в биологии. И тут случилось прямо противоположное тому, что от нее ожидали. Более тщательные измерения показали, что флуктуации есть даже там, где их раньше не могли обнаружить, а в опытах, где они были известны ранее, установили постоянное изменение этих колебаний.

Живые организмы и вообще сложные открытые системы развились и существуют в непосредственном контакте со всеми силами природы, в том числе воздействиями космоса. Конечно, и простые закрытые системы подвергаются воздействию всех сил природы и должны бы на них реагировать. Но сложное построение открытых систем позволяет реагировать на ничтожно малые воздействия окружающей среды. Вот вам наглядный пример. Один грамм вещества в коллоидальном состоянии обладает поверхностью в целый квадратный километр! На этой обширной поверхности возникают электрические заряды, на нее опираются жидкие структуры, тут возникают силовые поля. И все вместе это может мгновенно измениться под влиянием даже фантастически малых сил. А ведь живое как раз и построено из подобных коллоидов, жидких структур, необычайно сложных миллионных и миллиардных сочетаний атомов. Качественно это, как мы уже говорили, формы движения материи, находящиеся совсем на другом уровне, чем атомы или простые молекулы.

Вот что еще принципиально важно. Открытые системы, как правило, не выносят мощных, грубых воздействий, будь то просто удар — физическое приложение механической силы, нагрев, электрический ток, магнитные и другие силы. Все это калечит и убивает жизнь. В жизненных процессах действуют малые электрические и магнитные поля, малые температуры, давления, свечения. Настолько малые, что о многих процессах мы узнали недавно (скажем, о биотоках) или только теперь узнаем (например, о своеобразном, чрезвычайно слабом свечении белковых веществ).

Итак, сложно организованное вещество — это «деликатное» царство слабых сил, и оно способно реагировать на самые малые воздействия окружающей среды, в то же время не замечая или просто разрушаясь от сильных воздействий.

В науке очень много монотонной черновой работы, и все это не так уж часто рождает сенсации и праздники. Долгие 15 лет, изо дня в день и всегда в один и тот же час, Дж. Пиккарди и его помощники повторяли серию тех же самых опытов с коллоидами. В общей сложности было проведено более 300 тысяч экспериментов! И вот результат. «Главной причиной изменения скорости течения химических реакций, — пишет итальянский ученый, — оказалось „его величество“ могущественный король Солнце и его „придворные“, возникающие на Земле под действием солнечной активности возмущения в ионосфере, магнитные бури, электромагнитные волны, волны длиной в километры, десятки и тысячи километров (те самые, которые называют сверхдлинными радиоволнами). Характеристики химических тестов и показатели солнечной активности, как выяснилось, во многом соответствуют друг другу. Любопытные соотношения получены между показателями изменения земного магнетизма и химических тестов».

Далее Пиккарди подчеркивает очень тесную связь между солнечной активностью и влиянием на подопытные коллоиды сверхдлинных радиоволн. Было установлено очень интересное ежегодное изменение активности химических реакций, не зависящее от Солнца. «Характеристики этого изменения, — пишет Дж. Пиккарди, — натолкнули на предположение, что тест каким-то образом отражает комбинацию кругового движения Земли во Вселенной с прямолинейным, то есть винтовое движение Земли в Млечном Пути (в Галактике). Земля — „корабль“, а „компас“ — химический тест!»

Работу Пиккарди начали проверять и повторять во многих странах мира. На всех континентах земного шара, включая и Антарктиду, ученые склонялись над точно такими же пробирками с коллоидами, как во Флоренции. Впрочем, опыты расширялись и проводились теперь и над биологическими объектами.

Видимо, надо 15 лет ежедневно повторять тот же самый опыт, чтобы понять ту радость, то внутреннее состояние, с которым Пиккарди писал нижеприводимую фразу. Сделаем слабую попытку понять чувства ученого, констатирующего, что международные проверки «…полностью подтвердили выдвинутую нами гипотезу. Но если неорганические коллоидные системы столь чувствительны к грандиозным пертурбациям в мировом пространстве, то что же происходит с биологическими системами, еще более чувствительными! Можно было предположить, что они поведут себя аналогичным образом. Опыты, проведенные в ряде стран, подтвердили, что биологические тесты так же дают изменения, как и небиологические».

Здесь уместно заметить, что советский врач-гематолог Н. А. Шульц установил, что кровь реагирует на солнечные вспышки. Профессор А. К. Подшибякин проследил связь между колебаниями солнечной активности и величиной электростатического потенциала кожи, а по данным ленинградского ученого М. Н. Гневышева, увеличение смертельных исходов при сердечно-сосудистых болезнях в магнитно-активные дни возрастает до 25 процентов.

Мы надеемся, никто из читателей не сделал ошибочного вывода в том смысле, что флуктуации биологических и химических явлений поколебали фундаментальный принцип науки — повторяемость факта. Как раз наоборот, человеческие знания стали еще надежнее. Наука выявила секрет неповторяемости в процессах открытых систем и, связав эти колебания с воздействием космоса, внося поправки на эти силы, позволяет получить полную повторяемость биологических явлений. Это — раз. А во-вторых, и это нам кажется главным, ученые смогли неопровержимо доказать, что жизнь нельзя ограничить только нашей Землей, ибо она связана со всей сложностью и многообразием космических процессов, является не случайностью и не божьим исключением, а строгой закономерностью Вселенной.

Как-то в журнале «Знание — сила» была помещена странная цветная картинка. На первый взгляд это был абстрактный рисунок: сплошное месиво разноцветных пятен. На самом деле изображалась здесь совершенно реальная картина нашего мира с одним фантастическим допущением, что человеческому глазу… видны электромагнитные волны всех длин. Рисунок наглядно демонстрировал, что электромагнитные волны разной длины пронизывают буквально каждую точку окружающего пространства.

Многие ученые долгое время считали, что поля от промышленных электромагнитов, поля естественного магнетизма Земли, ультракороткие излучения от Солнца, длинные радиоволны от атмосферных осадков, не говоря уж о малых электромагнитных полях, доносящихся из далекого космоса, — все они якобы не сказываются на жизни и эволюции. Ученые думали (некоторые и сейчас стоят на этой точке зрения), что подобные воздействия слишком слабы. Научные открытия последних лет сильно поколебали такие утверждения.

Безусловно, все живое возникало, эволюционировало и продолжает существовать при постоянном воздействии электромагнитных волн. Здесь можно выделить три вида взаимодействий. Во-первых, взаимодействия, о которых мы уже говорили, а именно взаимодействия электромагнитных полей внешней среды (в том числе приходящих от Солнца и дальнего космоса) с живыми организмами. Во-вторых, различные электрические связи в самом организме. Наконец, электромагнитные связи между живыми организмами. Эти проблемы в последнее пятнадцатилетие выделились в самостоятельную научную ветвь — электромагнитную биологию.

Любое электромагнитное поле (в том числе видимый луч света, то есть волны определенной длины) передается в пространстве материальными носителями-квантами. Но квант — крошка. Попади квант в сложнейший лабиринт органической молекулы, допустим белка, он будет там «забит» тепловым движением молекул, действие которых значительно сильнее.

Но неожиданно рассуждения физиков о том, что, дескать, только большие силы могут быть замечены организмом, разбились об упрямые факты экспериментов. На практике оказалось, что организмы реагируют на дозы электромагнитных сил в 10 миллиардов (!!) раз более слабые, чем по расчетам они должны были бы замечать… Такие сообщения промелькнули в печати. Возможно, они и преувеличены, но воздействие сверхмалых доз вряд ли вызывает сомнение.

Как же так? В чем дело?

Тут мы имеем дело с еще одной загадкой, преподнесенной нам второй половиной XX века, Окончательное ее решение впереди. Но кое-что уже можно предположить сейчас.

Вы помните: открытые системы, в особенности биологические, не выносят мощных, грубых воздействий. Это общее правило. Долгое время ученые не могли обнаружить каких бы то ни было прямых биологических воздействий электромагнитных полей на организмы. А потом подумали: возможно, мы потому ничего не замечаем, что нужно воздействовать чрезвычайно слабыми полями, которые заведомо уступали бы тепловой энергии движения молекул?

Есть подтвердившиеся факты, есть предположения. В общем, уже сегодня вырисовывается проявление действий электромагнитных полей на всех «этажах» живого: на уровне клетки, отдельного органа и всего организма. А вывод таков: все они — от одноклеточного до человеческого организма — в процессе исторической эволюции возникали и выживали именно в чрезвычайно слабых полях. То есть в тех естественных полях, которые существуют на Земле, приходят от Солнца и вообще из космоса. Но, возникнув в подобных полях, организмы и реагируют только на такие чрезвычайно слабые поля. Ведь не случайно нервная клетка чутко отзывается на крошечный сигнал и не срабатывает, «запирается» при слишком сильном раздражении. Живое так устроено (вспомните грамм коллоида и поверхность в квадратный километр), что оно способно реагировать на некоторые чрезвычайно слабые воздействия от окружающей среды. Между прочим, еще Чижевский заметил, что бактерии более чувствительны к вспышкам, происходящим на Солнце, чем любые физические приборы, и построил в соавторстве с казанским врачом-микробиологом С. М. Вельховером «бактериотелескоп», который отлично прогнозировал солнечную активность.

Взаимопревращаемость электромагнитных полей и других видов энергии помогает нам прийти к еще одному важному выводу. Энергия электромагнитного поля, преобразуясь в тепловую или химическую энергию, создает тем большее количество энергии, чем более мощным было электромагнитное поле. Мы знаем из житейской практики, что под действием довольно мощных ультракоротких или сантиметровых волн можно перевести энергию электромагнитного поля в тепловую, то есть заставить колебаться ионы и электрические полярные молекулы организма и таким образом разогреть нужный участок ткани. Этот способ с успехом применяется в физиотерапии. Но в естественных условиях природа, по-видимому, никогда не транжирит энергию электромагнитных полей на разогрев органических тканей или превращение этих слабомощных полей в химическую энергию. Природа в данном случае имеет дело с малыми величинами и использует энергию полей крайне экономно: не для энергетического, а только информационного назначения. А, как известно, при передаче информации сама энергия всегда играет второстепенную роль. Например, ваш радиоприемник или телефонный аппарат получают очень небольшое количество электромагнитной энергии, но ценность ее в том, что она несет в собой огромную информацию.

Теперь мы можем вернуться к ранее сказанному, но как бы на другом «уровне познания»: три вида взаимодействия электромагнитных волн с организмами, во-первых, это в основном (а возможно, и только) способы передачи информации из окружающей среды в организм, во-вторых, между частями организма и, в-третьих, что не исключено, но и окончательно еще не ясно, между организмами.

Выяснены некоторые подробности. Чем сложнее организм, тем больше замечает он различных раздражителей, тем более он чувствителен к ним, в том числе к более широкому спектру электромагнитных волн и одновременно ко все более малым мощностям. Менее всего чувствительна клетка, более чувствительны отдельные органы, еще чувствительней весь организм. Клетка заметно реагирует только на волны определенной частоты, а сложные органы и организм в целом — на группу волн разных частот.

Раскрываются секреты поведения животных, птиц, рыб — вообще всего живого. Теперь не проходит и месяца, чтобы в печати не мелькнуло сообщение еще о каком-либо открытии в этой области. То оказывается, что 86 процентов рыб, помещенных в незнакомый водоем, двигаются по магнитному меридиану. То выясняются подробности ориентации птиц во время дальних перелетов по электромагнитным полям. Другие исследователи тщательно описывают поразительную особенность картофеля, способного, находясь в изолированном термостате, заметить и отреагировать на изменение уличной температуры. В одной из лабораторий поставили рядом клетку с птицами и аквариум с рыбками. В пятнадцати сантиметрах установили источник точно регулируемого электромагнитного поля. Включается ток, стайка птиц и рыб одновременно, как по команде, поворачивается в одну и ту же сторону.

Сегодня можно считать уже доказанным, что биологические ритмы управляются различными электромагнитными и другими полями. В частности, вспышки на Солнце приводят не только к шумам и трескам в радиодинамиках, но это одновременно и «помехи» для любых организмов, приспособленных к определенным полям и их цикличным изменениям.

Здесь придется сделать еще одну оговорку. При солнечных вспышках на нашей планете меняется очень многое. Мы уже говорили в этой главе о сложнейшей взаимосвязи различных планетарных процессов и явлений и возвращаемся к этому лишь для того, чтобы предостеречь читателя от поспешных упрощенных выводов. Изменение активности Солнца (и другие космические влияния, приводящие к изменениям электромагнитных, магнитных и других полей Земли) может действовать на организмы опосредованно (скажем — похолодание или повышение влажности) и непосредственно. Практически воздействия переплетаются, и на «бедный организм» сваливается целая лавина перепутанных между собой непосредственных и опосредованных воздействий.

Организмы в длительном процессе эволюции приспособились как к постоянным, так и к цикличным (суточным, 11-летним и так далее) воздействиям и изменениям различных полей. Приспособились они и к спонтанным (самопроизвольным) отклонениям. Но больной организм резче отзывается и труднее приспосабливается к ним. Постепенно начинает утверждаться идея предсказывать электромагнитные бури и принимать меры по предварительной изоляции больных.

Вот типичный случай более чем двадцатилетней давности. 29 марта 1960 года на Солнце была отмечена сильная вспышка. Через два дня на Земле разыгралась геомагнитная буря. Еще через день на несколько часов прервалась радиосвязь на всех широтах. Не было связи между Европой и Америкой. В эти же три дня врачи всего мира зарегистрировали резкое увеличение припадков, обострений и смертных случаев у людей с сердечно-сосудистыми заболеваниями. И такие случаи, как известно, периодически повторяются. Поэтому в медицине проводятся интенсивные исследования и осуществляются профилактические мероприятия по предотвращению воздействия электромагнитных возмущений на организм человека.

Тут много неизученного, и не исключено, что дальнейшее изучение приоткроет завесу еще над одной загадкой.

Но вернемся в мир бесспорных фактов. Еще в первой половине XIX века было установлено, что живое состояние мышц характеризуется наличием на них электрической силы, легко обнаруживаемой в случаях, когда мышца повреждена. Чувствительный гальванометр, включенный в цепь, показывает наличие тока, текущего между неповрежденной поверхностью и поврежденным местом, причем поврежденная часть мышцы имеет отрицательный потенциал по отношению к неповрежденной.

Впоследствии было установлено, что все живые организмы, буквально каждая клетка, пронизаны разными электрическими полями. Токи, возникающие в клетках и тканях организма, получили название биотоков или, точнее, биоэлектричества.

Теперь это общеизвестные истины, и мы не будем на них останавливаться. Биотоки нервных, мышечных и железистых тканей являются сложными информационно-импульсными материальными носителями команд, которые обеспечивают внутри организма связь отдельных органов и тканей и позволяют согласованно протекать всем жизнедеятельным процессам.

Но вот кое-что из малоизвестного. Вы, хотя бы раз в жизни, наверное, задумались, а подумав — восхитились работой своего собственного сердца. Достоин удивления этот чудесный орган-работяга, не знающий покоя в обычном смысле этого слова ни днем ни ночью от дня рождения до последнего часа жизни!

Вся жизнь нашего организма неразрывно связана с деятельностью сердца. Мы привыкли образно говорить, что сердце бывает «чутким», «большим», «мягким», «добрым», «жестоким», «любвеобильным», «сухим»… Вы не раз чувствовали, как у вас «замирало» сердце, скажем, перед столом экзаменатора или начинало учащенно биться перед важным для вас объяснением с дорогим человеком.

Нетрудно понять наших далеких предков, населивших мифы и религиозные книги то трогательными, то жестокими рассказами о сердце, которое, будучи «злым» или «добрым», предопределяет судьбу человека. И по сути дела душа и сердце часто считались синонимами.

На поверку все оказалось иначе. Даже богословы уже в начале XVIII века были вынуждены начать искать другое место для «души», переселять ее в мозг или «разливать» по всему телу. «Развенчание» главного человеческого органа произошло не случайно. Анатомические исследования показали, что сердце всего-навсего простой насос, небольшой мышечный орган весом в 300–350 граммов. Да, в схеме обычный насос, у которого есть полости для всасывания и выталкивания крови и открывающиеся в одну сторону клапаны, в общем, все как у обычного насоса. Необычно только то, что сердце, сделанное не из стали, а из упругих, обновляющихся живых мышечных тканей, чрезвычайно выносливо и стойко. За год оно перегоняет по организму около… 3,5 миллиона литров крови. Для перевозки такого объема жидкости потребовалось бы 1400 автоцистерн.

В едином живом организме сердце и кровеносные сосуды столь крепко взаимосвязаны с центральной нервной системой и мозгом, постоянно корректирующими работу сердца, что любые наши переживания и физические усилия тотчас же «замечаются» сердцем. Вот и весь секрет «замирания» сердца у стола экзаменатора или на углу под электрическими часами, где вы назначили свидание.

Сердце поражает своей живучестью. В длительной исторической эволюции природа должна была создать, и действительно создала, такую сердечную мышечную ткань, которая всегда, в любых трудностях, не останавливаясь ни на секунду, должна пульсировать — сжиматься и разжиматься, сжиматься и разжиматься.

Отдельные клетки сердечной ткани, помещенные в специальный питательный раствор, продолжают жить и отлично «помнят» свою главную обязанность: безостановочно пульсируют. Все изолированные клетки пульсируют, но по-разному: одни быстрее, другие медленнее. Но приближенные друг к другу — не прикасаясь, а лишь приблизившись! — начинают пульсировать одинаково. У всех изолированных клеток устанавливается одна скорость пульсирования, позаимствованная у «лидера», то есть у клетки, которая пульсировала быстрее других.

Значит?.. Да, да — не бойтесь этого подумать: электромагнитная связь клеток. Мы убедились, что между средой и организмами существует определенная электромагнитная связь. Она есть и в организмах. Электромагнитная биология допускает ее наличие и между организмами.

Здесь мы вступаем на «горячую точку», находящуюся в самом пересечении различных научных концепций, совершенно противоположных выводов и взаимоотрицающих друг друга мировоззренческих взглядов.

Живое создается на фоне постоянного воздействия электромагнитных полей, и это должно сказываться на его очень сложных системах. Люди установили, что по мере эволюционного усложнения организмы становятся все более чувствительными: расширяется и круг возможных раздражителей и способность более чутко на них реагировать. Ну а дальше известные уже вам факты. И простой вывод: если все живое (и даже очень чуткое, но не живое, — вспомните коллоиды Пиккарди) способно реагировать на самые крохотные колебания электромагнитных полей космоса, если имеется сложная система биотоков в живых организмах и обеспечиваемые ими внутренние связи, то, собственно говоря, почему невозможна электромагнитная связь между организмами — более сложными, а значит, и более чуткими, открытыми системами?

Вместе с тем различные напластования цикличных и неожиданных воздействий космоса (в частности, изменения электромагнитных, магнитных и других полей) столь сложны и противоречивы, что большинство ученых долгое время вообще не признавало их реальность.

Читая популярно изложенные сенсационные открытия, мы зачастую слишком легко поддаемся бурным восхищениям репортера и в сердцах негодуем на «недогадливых» и «отсталых» ученых, очень осторожно воспринимающих то или другое открытие, отстаивающих, казалось бы, устаревшую точку зрения. В действительности мы в большинстве случаев не представляем себе сложности проблемы. В данном конкретном случае можно сказать: бесспорно доказано влияние полей, в том числе электромагнитных, на живое. Спорно и требует дальнейшего изучения — степень и формы влияния.

Еще сохраняется определенное недопонимание качественного, принципиального отличия живого от неживого. Очень цепким оказался «наш старый знакомый» — механицизм, и выступает он под самыми различными обличиями. Достижения физики элементарных частиц, квантовой механики, молекулярной биологии, развитие электронной микроскопии, позволившие человеку заглянуть во все уголки клетки, разобраться в структуре замысловатых белковых и нуклеиновых молекул и прослеживать на этом уровне физико-химические процессы, невольно ведут кое-кого из ученых к старой тропинке сведения сложных, качественно своеобразных форм движения материи к более простым.

Здесь очень трудно не потерять грань, разделяющую частные процессы от качественно новых форм движения материи, ибо они, эти частности, обеспечивающие условия образования сложных форм (например, жизни), сами не являются их носителями.

«Подспудное» действие низших форм для возможности возникновения высших в какой-то мере созвучно со старой поговоркой: «Утро вечера мудренее». Покопайтесь в своей собственной памяти, и вы, безусловно, найдете поразительные случаи. Например, на работе к вам обращается сослуживец и просит вас в чем-то разобраться. Вы мельком киваете ему, дескать — да, и забываете о просьбе. Проходит час, другой. Вы занимаетесь своим делом, совершенно забыв о просьбе сослуживца. Но вот он подходит к вам и получает правильный, продуманный ответ. Как это случилось? Процесс продумывания, решения вопроса совершался в глубинах мозга как-то сам собой, непроизвольно. Народ давно подметил эту странную особенность нашего мышления. Серьезный вопрос всегда лучше оставить до утра — ночью мозг сам (но не всегда!) может найти наиболее правильное решение.

Загадки, загадки… Мозг, мышление, психические процессы, явления связи организмов со средой и между собой — все это еще слишком мало изучено. Тут людское познание делает первые, неуверенные и робкие шаги.

Мы начали с рассказа об «Атлантидах». Говорили о нашествии змей, эпидемиях, «черной смерти» и солнечных пятнах. Приливы и отливы, циклы и случайности, бури в космосе и на Земле. Связи видимые, «прямые и грубые» и как бы «смазанные», завуалированные. Но везде, абсолютно везде — связи, контакты, взаимозависимость. Материальный мир и един и разнообразен. Все имеет свои причины, хотя порой очень трудно к ним подобраться.

Глава 7 ФАКТЫ И ДОМЫСЛЫ

ообразите, что вы на каком-то фантастическом аппарате стремительно проноситесь над центром гигантского солнечного пятна. Малюсенькое, по нашим земным наблюдениям, солнечное пятно в действительности оказывается колоссальным кратером диаметром в полторы сотни тысяч километров! Кругом огромные газовые и плазменные волны, по которым, словно санки с горок, могла бы легко катиться наша Земля. Взрыв самой мощной водородной бомбы просто не был бы заметен в этом огненном аду.

Проникнуть в солнечное пятно, или любым другим способом — к центру Солнца, невероятно сложно. Но главная фантастичность подобного путешествия заключается в том, что еще сложнее проникнуть… к центру Земли. По всей вероятности, по крайней мере в предвидимом будущем, это вообще невозможно.

Земля по размерам меньше большинства других планет и в 33 250 раз уступает по своей массе Солнцу. Зато ей повезло в другом. Наша планета удачно расположена в отношении Солнца. Получает много тепла, но не настолько много, чтобы вода испарилась, а поэтому не могла бы образовать водную оболочку.

А поскольку вода — активнейший растворитель и удобнейший переносчик, то именно в земных условиях создалась благоприятная обстановка для образования самых различных веществ.

Хотя и любовное, но несколько фамильярное отношение к родной планете породили научный прогресс и познание космоса. Когда вы можете на реактивном лайнере за несколько часов перелететь океан, когда над вашей головой кружится несколько сот спутников, облетающих планету менее чем за два часа, когда, наконец, вам стали известны размеры Юпитера, Солнца и меж-звездные расстояния, то Земля невольно представляется маленькой. Люди, шедшие по планете пешком или тихо плетущиеся в верблюжьем караване, вряд ли надумали бы назвать Землю «шариком». Она колоссальна. Достаточно сказать, что ее вес равен 6 000 000 000 000 000 000 000 тонн.

Как известно, Земля не является правильным шаром. Она несколько приплюснута у полюсов, и поэтому центр планеты слегка ближе к полюсам, чем к поверхности на экваторе. Если взять среднее расстояние, то земной радиус будет равен 6367 километрам. Приличный «шарик»!

А все же эта цифра не впечатляет… Ну что там какие-то шесть с половиной тысяч километров при современном научно-техническом могуществе человечества? Что они значат, если один Советский Союз за одну только пятилетку строит в городах столько жилья, что, соединив все в один сплошной жилой пятиэтажный дом, мы получим гигант в два с лишним раза большей протяженности, чем расстояние, отделяющее нас от центра Земли.

Но все наше могущество не дает нам обоснованной надежды когда-либо проникнуть к центру Земли. Более того, возможно, именно такое путешествие навсегда окажется неосуществленным, независимо от масштабов научного и технического прогресса.

Тут нет никакой тайны. Просто давление под поверхностью Земли нарастает с глубиной в результате воздействия веса вышележащих слоев пород. В среднем плотность вещества, образующего планету, в 5,5 раза превышает плотность воды. В реальной действительности «средней» Плотности планеты не существует, ибо в разрезе она напоминает огромный слоеный пирог или, точнее, грандиозную луковицу. Самый верхний слой — это земная кора средней мощностью в 16 километров. Ее толщина в материках 30–40 километров, а под горами значительно больше, иногда до 70 километров. Зато под океанами толщина земной коры не превышает 5—10 километров. Под земной корой начинается очень толстый слой так называемой мантии, которая ближе к центру Земли переходит в чрезвычайно плотное, а значит, тяжелое планетарное ядро. Наличие этих трех основных зон ученые установили, как бы «просвечивая» толщи нашей планеты искусственными (взрывными) и естественными (землетрясения) сейсмическими волнами. Эти волны распространяются в недрах с разной скоростью. Так, скорость их прохождения на границе земной коры с мантией резко меняется с 7,5 до 8,1 километра в секунду.

Строение Земли мы показали несколько упрощенно, и при этом мы отвлеклись от проблемы давления вышележащих слоев. Давным-давно, в начале XVIII века, жил в Англии Джон Дей. Он был любознательным человеком и решил изучить дно залива у Плимут-Саунда. Смельчак опустился в море на глубину 10 метров в простом просмоленном деревянном ящике.

Все сошло благополучно. Тогда отважный Джон опустился второй раз, уже на глубину 44 метра. Друзья Джона, которые находились в лодках, долго ждали условных сигналов. Так и не дождавшись сигналов, они стали канатами вытаскивать крепкий дубовый ящик. Но вместо него на поверхность всплыли щепки и мелкие обломки, как будто дубовые брусья раздробили огромным молотом…

Приятели Джона не знали, отчего это произошло, и предположили, что на Дея напало морское чудовище. Однако о силах давления люди знают уже давно, и поэтому капитан обычной подводной лодки, которая в сотни раз крепче деревянного ящика, не рискует опуститься в воду глубже, чем на 200–300 метров, иначе его стальное судно будет раздавлено, как ореховая скорлупа.

Дело в том, что через каждые 10 метров погружения давление воды увеличивается на одну атмосферу. Другими словами, на каждый квадратный сантиметр любого тела, опускаемого в воду, через каждые 10 метров вода давит сильнее на 1 килограмм. Человек, погруженный на 100-метровую глубину, будет испытывать давление воды на свое тело в 200 тонн. Чисто условная средняя глубина океанов и морей — 4 тысячи метров, а встречаются глубины в 10 и даже 11 тысяч метров. Там давление воды на человека достигает 20 тысяч тонн! Вот почему специальный глубоководный аппарат «Триест», опущенный на дно впадины Челленджера на глубину 11 тысяч метров, имел толщину стальной стены у своей шарообразной наблюдательной камеры в 12 сантиметров.

Земля — «слоеный пирог», у которого «слои» уплотняются с глубиной. Уже поверхностные породы в 2,7–3.5 раза плотнее воды. Легко подсчитать, что у сухопутного варианта «Триеста» на глубине 6,5 тысячи километров нужно было бы довести толщину стенок до такой, что внутренность сферической камеры уменьшилась бы так, что в ней не осталось места для наблюдателя. В пределах земной коры толщина стенок наблюдательной камеры возросла бы до… 5 метров! В мантии утолщение пошло бы значительно быстрее, ибо ее средняя плотность равна примерно 4,5 плотности воды. А в ядре плотность в 3,3 раза превышает плотность поверхностных пород. Можно предполагать, что давление в центре Земли превышает три миллиона атмосфер.

Таким образом, к центру Земли могла бы опуститься камера, толщина стенок которой возросла бы до… 222 километров!

Но все эти расчеты не нужны. Какой бы толщины ни были стенки, но к центру Земли мы попасть не можем, ибо надо преодолеть не только огромные давления, но и значительные температуры. Они непрерывно возрастают по мере углубления в недра и достигают у центра Земли, вероятно, 3000° или даже 5000°.

Что находится у нас под ногами, пока мы толком не знаем. Анализ подземных путешествий сейсмических волн и другие косвенные методы исследования вызвали предположение, что огромное планетарное ядро представляет собой сплошной железный шар диаметром в 4–5 тысяч километров. Другие ученые склонны считать этот шар железно-никелевым или даже чисто никелевым. Впрочем, в последние годы утверждается предположение о силикатном, проще говоря, каменном ядре. В любом случае вещество в нем находится в чрезвычайно своеобразном состоянии. И скальные породы и металлы при сверхбольших давлениях становятся пластичными и текучими, как вар.

С одной стороны, огромные давления и высокие температуры, при которых все должно плавиться и даже вскипать, а с другой стороны, высокие давления вышележащих слоев и вызываемый этим постоянный процесс уплотнения кристаллов металлов и минералов приводят к сложным и непрерывным превращениям глубинного вещества, его непрерывной подвижности и перемещению. Регистрируемые на поверхности землетрясения, подъемы и медленные опускания различных участков земной коры и все остальные проявления так называемой тектонической деятельности планеты являются прямым отголоском сложных и пока плохо изученных нами процессов. Но уже стало ясным, что там, в недрах, заключена разгадка происхождения новых месторождений полезных ископаемых, а также неожиданных разовых перемещений и различных колебаний земной коры (обратите внимание, что биосфера вместе с литосферой образуют большинство полезных ископаемых).

И первая и вторая проблемы являются в наш век вопросами огромной практической важности. Стремительный прогресс требует все больше разнообразных металлов и минералов, а вместе с тем легко открываемые месторождения полезных ископаемых, выходящие на поверхность (или очень приближенные к ней), становятся все более редкими. Пополнения этих ресурсов следует ожидать за счет освоения глубинных месторождений и познания причин образования месторождения, что поможет их поиску, а в будущем и их искусственному созданию.

Понятна важность и второй проблемы. Ведь люди все больше и больше строят на земле. Конечно, их беспокоит судьба воздвигнутых сооружений. Даже от медленных перемещений земной коры оседают промышленные объекты, плотины и города, которые должны стоять века. Портятся дороги, рвутся газо- и нефтепроводы. Особенно заметны перемещения земной коры на изменениях профилей рек и искусственных каналов, берегов океанов и морей.

Мы живем, ходим, строим на земной поверхности, которая не только теснейшим образом связана с еще неизвестными нам тектоническими силами, придающими ей «кипящее» движение, но и с космическим пространством. В предыдущей главе говорилось о том, как Солнце, внешне спокойное и неизменное светило, ритмично повышает активность излучения, вызывая «раздражение» Земли. Для нашей планеты характерны сложные переплетения различных меняющихся вращений, пульсация земного радиуса, периодические и разовые движения земной коры. На земном шаре нет ни одного квадратного сантиметра, который был бы абсолютно неподвижным.

И все же наши знания о Земле очень ограничены. Напомним, что в нашем веке признание получила идея мобилизма — дрейфа материков, гипотеза расширяющейся Земли и пульсационная гипотеза. В последние годы все более широкое распространение получает концепция новой глобальной тектоники, или тектоники плит. В основе ее лежат представления об образовании океанических впадин вследствие перемещения крупных твердых литосферных плит (огромные куски земной коры) по размягченной астеносфере (верхней мантии). Этой концепции противостоят взгляды «фиксистов» о неизменном положении материков и образовании океанов за счет территории материков.

О «фиксистах» в печати говорится довольно редко, хотя некоторые крупные ученые остаются горячими сторонниками этой гипотезы. Суть ее сводится к тому, что взаимное расположение материков пребывало неизменным — фиксированным — в течение всей геологической истории нашей планеты. Океаны образовались на месте древних континентов в мезозойско-кайнозойский этап развития Земли (этот процесс тянется примерно 220 миллионов лет).

В последние годы благодаря бурно развивающимся исследованиям дна океана и морей были получены новые знания, заставляющие пересмотреть существующие представления о происхождении земной коры и природе геодинамических процессов, вызывающих тектонические движения и формирование геологических структур на нашей планете.

Объективные исследования позволили прийти к выводу об образовании океанов в результате раздвижения океанического дна, происходящего в обе стороны от оси хребтов, где за счет подъема глубинных веществ совершается формирование и постепенное наращивание новой океанической коры. Таким образом, движение материков и раздвижение дна океанов — звенья одной цепи планетарной жизни. «Надо отметить, — писал в 1984 году член-корреспондент Академии наук СССР А. Монин, — что новая теория вовсе не противостоит позитивным геологическим знаниям, собранным ранее. Наоборот, она органически впитала их в себя и придала им новое направление».

Есть много спорного в познании возникновения и развития нашей планеты. Но есть и все возрастающее количество фактических данных, получить которые ученые смогли в результате общего научно-технического прогресса, в том числе и в геологии. И вот эти-то неоспоримые данные неопровержимо доказывают (вернее сказать — показывают) наглядные и повседневные следы геологического преобразования и развития планеты. Продолжающееся миллионы и миллиарды лет развитие планеты — неоспоримо.

Изучать земные недра очень трудно. Самые глубокие шахты не превышают трех километров. Даже наиболее глубокие буровые скважины (за исключением сверхглубокой на Кольском полуострове, достигшей в 1985 году 12 километров) не уходят вниз дальше 6–8 километров. Что это значит по сравнению с радиусом Земли? Мы фактически научились пока лишь чуть-чуть царапать верхнюю корочку земного шара.

И все же в познании Земли у человечества немало достижений. Здесь, как и в любых случаях познания реальной действительности, имеются гипотезы и раскрытые объективные законы природы. Были (надо думать, есть и сейчас) научные заблуждения и ошибки. Есть очень смелые предположения. Но много уже истинных знаний, опирающихся на непоколебимый фундамент проверенных фактов и твердо установленных закономерностей природы.

Изучение возрастной последовательности осадочных и других горных пород по условиям их взаимного залегания, различные кристаллографические, радиоактивные, геохимические, палеонтологические методы и способы современной науки позволили довольно точно восстановить картину эволюционного развития нашей планеты, установить шкалу абсолютного летосчисления истории Земли в целом, а также возраст и пути образования отдельных горных пород.

Это позволило американскому ученому Чарльзу Шухерту назвать период, охватывающий последние 570 миллионов лет (мы уже говорили: этот период начинается палеозойской эрой — от времен примитивных брюхоногих, водорослей и губок до панцирных рыб, первых земноводных и пресмыкающихся), фанерозойским эоном («фанерос» по-гречески — очевидный, четкий; «зоэ» — жизнь).

Второй период истории земной коры, охватывающий огромный интервал времени — от фанерозойского эона до периода, начавшегося 3,5 миллиона лет назад, изучен намного хуже. По меткому выражению крупнейшего русского геолога А. П. Карпинского, этот неясный период назван «доисторическим периодом истории Земли».

Законный вопрос: а что было еще раньше? В промежутке времени между 4,5 миллиарда лет назад и «доисторическим периодом» происходил очень медленный, но безостановочный процесс формирования оболочек земного шара и выделения атмосферы, гидросферы и алюмосиликатной коры, то есть суши континентов. Весь этот огромный интервал представляет собой догеологическую стадию развития Земли.

Еще раньше идет космическая стадия формирования земного шара. Это, примерно, период времени, начинающийся 5,7–5,5 миллиарда лет назад и переходящий в догеологическую стадию.

Мы не одиноки в космосе, у нашей планеты и нашего Солнца полно родственников: и молодых, и сверстников, и глубоких стариков.

Теперь доказано, что Солнце, Земля и другие планеты солнечной системы, а также звезды и планеты других систем образовались из одной материальной среды. Это величайшая победа человеческого разума, что мы, земляне, находясь на своей крошке планете за миллионы и даже многие миллиарды миллиардов километров от других небесных, тел, смогли методами спектрального анализа, радиозондирования и другими точными объективными измерениями изучить, «пощупать» вещества, из которых они состоят. Полученные результаты блестяще подтверждались при непосредственном изучении поверхности Луны и Венеры, куда человек смог отправить космические лабораторий. Наконец, чужие миры довольно часто посылают нам «образцы» своего вещества в виде метеоритов.

Все эти стократ проверенные и перепроверенные исследования говорят о том, что в обозримой нами части Вселенной небесные тела образуются из одинаковых веществ. Разнообразие огромно, но в общем это все те же вещества, которые мы находим в периодической таблице Менделеева. По всей вероятности, в обозримой части Вселенной материя и не находится в других вещественных состояниях.

Расширение человеческих космогонических познаний становится особенно заметным, если перелистать «Мировые загадки» Эрнста Геккеля. На страницах своей книги он был еще вынужден отстаивать сам принцип единства материального мира, убеждать читателей в эволюционном развитии планеты. Большинство его доказательств были в основном чисто умозрительными. Современные же точные методы исследования, о которых мы только что говорили, носят объективный характер. Здесь мы сталкиваемся с конкретностью истины, которая основывается на учете и обобщении конкретных условий существования того или иного явления и неопровержимо свидетельствует о правильности наших знаний, конечно, при зависимости истины от определенных условий места и времени. Мы, в общем, уже представляем картину эволюции небесных тел, в том числе и планет. Но еще спорны, не окончательно поняты конкретные пути образования нашей планеты, хотя уже имеется ряд глубоко научных, хорошо мотивированных гипотез.

Советский академик О. Ю. Шмидт разработал гипотезу, согласно которой первичное облако, представляющее собой холодные пылинки минералов или металлов с налипшими на них льдинками замерзших газов, под воздействием сил тяготения и давления света постепенно сжимается и разогревается.

Надо сказать, что порой астрономам удавалось заметить подобные зародыши новых звезд. Их называли глобулами. Основная масса глобулы, продолжая сжиматься, зажигает новую звезду, а незначительная часть пылинок образует планеты. В частности, в нашей звезде — Солнце сосредоточено 999 частей массы солнечной системы, а на долю всех планет остается лишь одна тысячная.

Конечно, слово «незначительная» здесь понимается в относительном масштабе космических цифр. Космические облака пыли, порождающие глобулы, в нашем обыденном житейском представлении, можно сказать, «ничто», пустота. Действительно, плотность их ничтожно мала, не более 100 граммов массы на кубический километр! Но в космическом безбрежье даже миллиард — цифра-лилипут по сравнению с расстояниями и объемами пространства хотя бы одной лишь нашей Галактики. Поэтому в каждом из таких «пустых» облаков содержится масса, достаточная, чтобы образовать наше Солнце со всеми планетами, а зачастую и несколько десятков таких солнечных шаров.

Гипотезу Шмидта дополнил шведский ученый Ханнес Альфвен. Он считает, что образовавшееся вокруг зарождающейся новой звезды огромное магнитное поле тормозит притягивание оставшихся частиц облака и одновременно, в зависимости от химического состава и массы пылинок, сортирует их, более или менее близко «допуская» к новой звезде. Таким образом, звездное магнитное поле выступает в роли сепаратора и фильтра.

В конечном итоге на разных расстояниях от звезды (на разных орбитах) образуются планеты со строго определенными массами и своим специфическим «набором» химических элементов. «Если, например, — писал Альфвен, — мы имеем дело со светилом такой же массы и температуры, как Солнце, то можем, не колеблясь, утверждать, что третья по расстоянию планета в системе этой звезды обращается на орбите с тем же радиусом и имеет те же размеры и строение, что и Земля».

Значит?..

Да, да, именно то, о чем вы сейчас подумали. То, отчего хочется долго-долго смотреть в темное небо, усыпанное неисчислимым количеством таинственно сияющих звезд. Где-то там наши двойники: такие же планеты «Земля» и наши далекие невиданные братья. Расчеты показывают, что не больше пяти процентов звезд нашей Галактики походят на Солнце. По другим данным, намного меньше. Но и при этом у нашей Земли должно быть несколько миллионов двойников.

Где они? Живут ли на них разумные существа? Значительно ли они отличаются от нас? Обогнали нас в своем развитии, в своем умении подчинять природу или отстали? Впрочем, последний вопрос не правомочен. Одни, надо думать, обогнали, другие нет, а какие-то цивилизации делают первые робкие шаги.

Другой известный советский ученый, академик В. Г. Фесенков, выдвинул ряд существенных возражений по гипотезе О. Ю. Шмидта. В. Г. Фесенков считает, что в принципе планеты возникают не от непосредственного взаимодействия звезд с окружающими телами (метеоритной пылью или роем метеоритов), а вследствие внутреннего развития звезд. В частности, он предполагает, что наше Солнце, возникнув с массой и яркостью во много раз большей, чем сейчас, первоначально вобрав в себя все вещество облака, образовало планеты из части своей массы — вещества раскаленного и действовавшего в первичные периоды эволюции по законам жидкости. В. Г. Фесенков считает, что недра планеты и сейчас еще достаточно горячи, а в прошлом температура их должна была быть еще выше.

Как видим, в этом случае мы возвращаемся к господствовавшим раньше «горячим» гипотезам образования планет, хотя и на совершенно другом научном уровне. Кстати, бытует некоторое недопонимание определенной общности научных построений двух крупных советских ученых, чьи гипотезы являются основополагающими в современной планетной космогонии. В. Г. Фесенков, защищая «солнечное» происхождение планет, в отличие от «холодного» образования, рассчитанного О. Ю. Шмидтом, также исходит из того положения, что солнечная система (и другая любая звездная система) развилась из газопылевого облака, сконденсировавшегося в уплотнения — глобулы.

Хотя и сегодня наиболее признанными теориями происхождения звезд и планет остаются работы советских академиков О. Шмидта и В. Фесенкова, но остаются как бы «структурно», в основных положениях, при этом они значительно «обросли» новыми гипотезами и объективными данными, которые, кстати, во многом подтверждают эти классические работы.

Теперь на службе ученых имеются гигантские радиотелескопы, установленные на Земле. В космосе надежно работают орбитальные обсерватории, настроенные на гамма-, ультрафиолетовые и рентгеновские излучения из глубин космоса. Нашли широкое применение математические методы и, соответственно, самые совершенные электронно-вычислительные машины.

Все говорит о том, что, видимо, в близкое время удастся довольно точно определить количество вещества, содержащегося во Вселенной, разумеется, лишь той части замкнутого космического пространства, которая доступна прямому или косвенному наблюдению в определенном объеме.

Некоторые ученые считают, что в 333 «литрах» космического пространства содержится один атом вещества. Это чрезвычайно и принципиально важно. Если выяснится, что вещества хотя бы немного меньше, то общий гравитационный эффект оказывается слишком слабым, чтобы удержать нашу Вселенную. Если это так, то «наша» условно ограниченная Вселенная должна непрерывно расширяться, становясь все более холодной и безжизненной.

Последние объективные данные, идущие не только и не столько от абстрактных расчетов и рассуждений (хотя и они очень важны), а от все более сложной и точной исследовательской техники, указывают, что в каждых 333 литрах космического пространства заключено более одного атома. В этом случае гравитационные силы оказываются достаточными для того, чтобы на определенном этапе замедлить наблюдаемое «разбегание» галактик и, в конечном счете, полностью прекратить его.

По расчетам индийского профессора космологии Джайанта Нарликара, опубликованным в 1985 году, средняя температура в видимой части Вселенной на три градуса выше абсолютного нуля, а миллион кубических километров космического пространства в среднем содержит предположительно не более одного килограмма видимой материи.

Если это так, то после цикла разбеганий галактики устремятся в обратном направлении, постепенно раскаляясь и вдавливая друг друга в крошечное сверхплотное пространство. При этом можно ожидать нового «большого взрыва» и следующего за этим очередного «разбегания» галактик.

Начало 80-х годов отмечено крупнейшим научным открытием, которое поставило многие понятия с ног на голову и одновременно еще раз показало человечеству, как сугубо теоретические исследования влияют на наши представления о Вселенной. (Правда, это открытие признается еще не всеми учеными.)

Речь идет об определении массы нейтрино. Кстати, само нейтрино было придумано теоретиками и только спустя ряд лет найдено практически.

Нейтрино, и теоретически и экспериментально, представлялось как «невесомая» частица — частица с нулевой массой покоя.

Советские ученые первыми доказали, что это не так. Нейтрино имеет массу покоя, равную 20–30 электрон-вольт. Это очень малая величина. Она в 30–50 тысяч раз меньше, чем масса легчайшей частицы-электрона и в 40 миллионов раз меньше массы протона.

Но зато этих нейтрино чрезвычайно много. Вполне возможно, что их суммарная масса значительно больше массы всех остальных небесных тел, межзвездного газа и пыли. А коль это так, то исчезает сама возможность недостаточности массы, ведущей к непрерывному разбеганию галактик. Наличие огромной скрытой массы и соответственное ей увеличение гравитационного притяжения неизбежно должны привести к обратному процессу — сжатию Вселенной. Как именно это будет происходить — говорить рано. Но это, конечно, будет не повтор, а новая ступень развития.

Сегодняшний уровень знания предполагает одновременное наличие большого количества самых разнообразных звездных, галактических и метагалактических образований в различных стадиях развития.

Они разные, непохожие друг на друга и уже своим наличием подтверждают многообразие видов материи.

Таким образом, уже на сегодняшнем уровне знаний нам известно следующее: в определенный период из разреженного облака материи образовалась солнечная система, в том числе Земля, и произошло это очень давно. По крайней мере не меньше, чем 5,5–5,7 миллиарда лет назад. Пользуясь точными и бесспорными методами определения скорости распада радиоактивных элементов, ученые в различных странах мира пришли к одному и тому же выводу, что отдельные участки земной коры имеют возраст 3,55 миллиарда лет. Даже самые древние породы, например, найденные в Южной Африке, с возрастом в 3,8 миллиарда лет, конечно, моложе Земли в целом. С другой стороны, имеется фанерозойский эон — хорошо прослеживаемый и довольно полно изученный «очевидный период» земной истории, которому, как вы помните, 570 миллионов лет.

Мы снова напоминаем эти, теперь уж бесспорные цифры, потому что некоторые теологи продолжают твердить о молодости Земли. Ведь, согласно представлениям многих православных богословов, в 1986 году идет лишь 7494 год со дня сотворения планеты!

У далеких наших предков все было маленьким. Земля — маленькая, от горизонта до горизонта. Конец света — под рукой, за геракловыми столбами. Небо — рядом. Преисподняя — на дне вулкана. История — коротенькая. Государства, в большинстве случаев, — крошечные, зачастую в пределах маленького городка. Люди даже в смутных чертах не представляли себе величественность истинных временных и пространственных космических процессов. Они не имели представления о миллионах и миллиардах, и окружающая их жизнь не вызывала такой потребности.

Святой Иероним, живший в IV–V веках, считал, что со дня сотворения Земли до рождества Христова прошел 3941 год. Гиппонский епископ Августин Аврелий, живший примерно в те же годы, ссылаясь на священные книги, «омолодил» планету на 547 лет. Известный православный богослов Феофил Антиохийский утверждал, что Земля сотворена 5414 лет до рождества Христова. Затем католические богословы «уточнили» возраст Земли, «омолодив» ее на 9 лет, и на этом успокоились.

Впрочем, факты свидетельствуют о том, что у них в этом вопросе, как и в тысячах других, не слишком спокойно на душе. Религиозные представления о возрасте Земли слишком очевидно противоречат наглядным доказательствам современной науки. Неуклюжие попытки выдать дни творения за миллиарды лет очень уж надуманны и приходят в такое вопиющее противоречие с Библией и другими церковными книгами и календарем, что от них вынуждены, как мы уже указывали, решительно отворачиваться даже сами богословы. На протяжении многих веков библейские слова о шестидневном творении богословы понимали буквально и этому учили верующих. Теперь, когда эволюционные идеи проникли во все области современного естествознания, толкователям библейских текстов приходится туго. Не от хорошей жизни вынуждены они говорить о якобы символическом характере дней творения. Насколько такие надуманные толкования Библии противоречат и извращают смысл священного писания, видно хотя бы из следующего текста четвертой заповеди; «Помни день субботний, чтобы святить его. Шесть дней работай, и делай всякие дела твои; а день седьмый — суббота господу богу твоему: не делай в оных никакого дела… Ибо в шесть дней создал господь небо и землю, море и все, что в них; а в день седьмый почил» (Исход, 20, 8—11). Как видите, совершенно точно говорится о том, что природа создана в шесть дней. Не призывает же Библия каждого человека 6 миллионов лет работать, а затем отдыхать 1 миллион лет! Кстати, упоминавшийся нами большой авторитет и общепризнанный учитель христианской церкви Василий Великий, как бы предчувствуя попытки извращения понятия «дней творения» и необоснованного отождествления их с миллионами лет или любыми другими отрезками времени, писал: «И Моисей как бы так сказал: мера двадцати четырех часов есть продолжение одного дня, или возвращение неба от одного знака к тому же опять знаку совершается в один день… двадцать четыре часа наполняют продолжение одного дня, если под днем подразумевать и ночь».

Известен другой ход. Он заключается в отказе от бесплодных попыток выдать 24-часовые сутки за миллионнолетия и в стремлении доказать, что все творение и вся эволюция действительно совершились за 6 дней. Рассчитано это в основном на малограмотных, ту часть верующих, которые не слишком разбираются в тонкостях каменной летописи истории планеты. Церковники, ссылаясь на высказывания крупнейших ученых о нерешенных загадках, о спорности гипотез происхождения Земли, берут под сомнение правильность основных научных сроков возникновения и эволюции планеты. Следующий шаг — утверждать канонизированные церковные даты, «достоверно подтвержденные» церковными книгами.

Библию писали люди, еще ничего не знавшие о величественном, общемировом процессе эволюционного развития. Тем более не могли этого знать люди еще более древние, авторы тех мифов и сказаний, которые в более или менее искаженном виде легли в основу библейских мифов. Поэтому развитие с точки зрения Библии не предусматривает каких-либо этапов. Все творится сверхъестественной божественной силой сразу, одним махом, в оконченном, полностью совершенном виде.

«Ученые» толкователи православия, католицизма, ислама по-разному обосновывают дату «сотворения мира». Но, как правило, она всегда крошечно мала по сравнению с действительным периодом существования планеты. При этом интересна та необыкновенная, прямо-таки анекдотичная «точность», которая получается у них из произвольных толкований Библии и других церковных книг. (В самой Библии о дате сотворения мира ничего не сказано.) В этой связи интересно вспомнить, что вице-канцлер Кембриджского университета Лайтфут как-то установил при помощи подобных «расчетов», что бог сотворил Адама 23 октября 4004 года до нашей эры, в… 9 часов утра! В Библии нет ни одной строки о том, что после Адама и Евы появлялись какие-либо новые животные, изменялся лик планеты или совершенствовался «сотворенный» в первые шесть дней мир. При этом вся религиозная история планеты, поскольку в ней все время присутствует сложно-организованная жизнь, соответствует фактически последнему, фанерозойскому эону — «очевидному периоду». Каменные страницы этих глав планетарной истории сохранились достаточно хорошо. В данном случае «каменные страницы» надо понимать буквально, ибо ученые располагают десятками тысяч различных окаменелостей, осадочных отложений и прочих материальных памятников, позволяющих последовательно и тщательно проследить эту эпоху. Разумеется, такой, какова она есть в действительности, Земля стала в нашем сознании не в один день. Парусные суда Колумба и Васко да Гамы, Беринга, Тасмана, Кука и других путешественников, выполняя социальный заказ становящейся на ноги буржуазии, которой были необходимы рынки и источники сырья, бороздили океаны и моря. К середине XVIII века географические карты земных полушарий получили почти такие же очертания, которые они имеют сегодня во всех атласах. «Мир, — писал Ф. Энгельс, — сразу сделался почти в десять раз больше; вместо четверти одного полушария перед взором западноевропейцев теперь предстал весь земной шар, и они спешили завладеть остальными семью четвертями. И вместе со старинными барьерами, ограничивавшими человека рамками его родины, пали также и тысячелетние рамки традиционного средневекового способа мышления. Внешнему и внутреннему взору человека открылся бесконечно более широкий горизонт»[15].

Уже никто из ученых не думает, что Земля плоская и покоится на трех китах. Известны работы Бруно, Галилея, Коперника, Кеплера и Ньютона. Земля в представлении людей стала, наконец, шарообразной. Правда, церковь все еще упрямо не признавала ее шарообразности. И, в особенности, «рядового» положения Земли, вращающейся вокруг Солнца. Только в 1822 году римский папа Пий VII был вынужден признать Коперника и исключить его книгу из индекса запрещенных трудов.

Наконец было подсчитано, что 71 процент земной поверхности занимает вода. Сложилась географическая карта мира, на которую нанесли очертания материков, островов и основных горных хребтов. Были (хотя и не точно) определены районы, в которых наиболее часто случаются землетрясения, а также места расположения действующих и потухших вулканов. Люди уже знали, что лик нашей планеты не всегда оставался таким, каким они его видят. На суше, иногда очень далеко от берегов, порой на вершинах гор находили раковины и окаменелости, неопровержимо доказывающие, что когда-то здесь было морское дно. Рыбаки порой замечали в прибрежных водах развалины таинственных древних городов и различных сооружений.

Когда и почему древние моря покинули свои берега, суша опустилась в морские пучины, планета приобрела современные очертания? Это сложный вопрос, и надо сказать, что ответ, который пытались дать на него многие ученые начала XVIII века, вполне удовлетворял духовенство.

В переполненном, душном от множества горящих свечей зале 6 сентября 1757 года М. В. Ломоносов произносит свое знаменитое «Слово о рождении металлов от трясения Земли». В напряженном внимании застыли слушатели. Хотя естественнонаучные работы Канта и Бюффона к этому времени уже показали несостоятельность метафизического способа мышления, но в новых работах великого русского ученого есть от чего прийти в удивление! Ломоносов отрицал сам принцип неизменности природы и утверждал, что «лик земной» постоянно изменяется благодаря непрерывно совершающимся геологическим процессам. Медленно опускается или поднимается морское дно, сжимаются и сдавливаются «земные слои», глубоко под земной поверхностью образуются трещины и расселины. Земная кора не застыла в неизменности: она живет своей сложной, напряженной жизнью, а землетрясения — результат движения земной коры.

Интересно, как двойственно и взаимно противоречиво воспринимали церковники и ученые, находившиеся еще под гнетущим влиянием библейских мифов и средневековой схоластики, все более бесспорные свидетельства изменчивости земной коры и жизни в прошлых веках. С одной стороны, они упрямо твердили о полной неизменности мира. Но одновременно факты находок на вершинах гор ископаемых морских раковин пытались выдать как доказательство… всемирного потопа! Их не смущало то, что по Библии потоп произошел катастрофически быстро — за 40 дней, а смена на больших территориях суши водой, наоборот, протекает многие тысячелетия. Характерно, что Ломоносов не побоялся всесильной в его время церкви и выступил с любопытным опровержением библейской легенды мирового потопа. В своем труде «О слоях земных» великий ученый писал: «Прибывание воды морской не может поднять к верху раковин ради их большой тягости… 2) потопляющая при Ное вода нисходила сильным дождем: следовательно, сливаясь с высот, стремилась навстречу раковинам и их не допускала в гору, 3) невозможно и того положить, что черепокожные всползли на горы во время 150 дней, когда вода стояла над землею, затем что сих животных движение весьма коснительно… Наконец, 4) натуре противно, чтобы оне поднялись на горы искать себе неведомого селения и пищи, оставив природные».

Великий русский ученый, правильно предугадав основы эволюционного развития планеты, логически должен был прийти к выводу о больших отрезках времени, требующихся для изменения «лика Земли». Поэтому он был одним из первых ученых, указавших на абсурдность церковного исчисления времени существования планеты. Он, в частности, писал: «Долгота времени и множество веков, требуемых на обращение дел и произведение их в натуре, больше, нежели как принятое у нас церковное исчисление».

Примерно в это же время пытается научно определить возраст Земли знаменитый французский биолог и физик Жорж Луи Леклерк Бюффон, много сделавший для объяснения единства живого мира и эволюционной преемственности. В своей книге «Эпохи природы» он определил общий возраст планеты в 75 тысяч лет. И хотя его подсчеты неправильны, но они были прогрессивной попыткой обосновать длительность истории Земли. И не случайно церковь так резко обрушилась на Бюффона — он осмелился одним из первых перейти окаменелый рубеж религиозного летоисчисления, сразу удесятерив продолжительность календаря.

Не надо думать, что научные споры и хлопоты вокруг идей последовательной эволюции и застывшего, окостенелого мира, а в дальнейшем внезапных, катастрофических изменений — пройденный этап, имеющий лишь историческую ценность.

Дело далеко не так. Здесь очень много нерешенных вопросов и в конечном итоге кроется одна из «мировых загадок» XX века. Но давайте предварительно ознакомимся хотя бы с некоторыми фактами.

В Крыму, вблизи Севастополя, в так называемых эоценовых известняках очень много полусантиметровых кружочков небольших раковинок, напоминающих желтоватую копейку. Это остатки давным-давно вымерших нуммулитов. Их миллионы, миллиарды, но нигде позже эоценовых слоев они не встречаются. Нет у них и потомков. Нуммулиты вымерли на Земле повсеместно и полностью.

В отложениях мелового периода, завершающего мезозойскую эру, отделенного от нас примерно 100 миллионами лет, попадаются двухстворчатые раковины с большим «зубом» на одной из створок, входящим в углубление другой створки. Раковины несколько отличаются размерами и формой, принадлежа к разнообразной группе моллюсков-рудистов. Но вот что интересно: до и после мелового периода вы не найдете таких раковин или хотя бы приближенных форм, позволяющих сблизить их с рудистами.

Другая судьба у головоногих моллюсков, снабженных спирально закрученным домиком, похожим на раковину современной улитки. В угольных пластах часто встречаются раковины наутилусов — наиболее древних моллюсков этой группы. Они прослеживаются весь палеозой и мезозой, в конце которого одна ветвь — аммониты совершенно вымирает, а другая — обратите внимание, более древняя — продолжается до настоящего времени.

Когда говорят о мире ископаемых животных, то первым делом в памяти возникают различные динозавры и ихтиозавры. И это понятно, ибо ни один из отрядов животного царства не был в ископаемом состоянии так разнообразен по размерам, по образу жизни, строению тела, как пресмыкающиеся, или, точнее говоря, рептилии. Для них золотым веком был мезозой, который ученые иногда даже называют «веком рептилий».

Рептилии царствовали на суше, воде и в воздухе. Постепенно разные виды и роды рептилий приспосабливались к определенной пище, рельефу и климату. Они заселили весь земной шар и господствовали в живом мире более 135 миллионов лет. И вдруг в конце верхнемелового периода быстро вымерли. Ныне живущие ящерицы и змеи, крокодилы, черепахи и первоящеры-гаттерии происходят от форм, очень далеко отстоящих от гигантских чудовищ мезозоя. Это их родственники, но не прямые: их связывают прапрадедушки. Самые первые рептилии, появившиеся в палеозойской эре, были одновременно предками современных рептилий и чудовищ мезозоя, вымерших в меловой период.

Характерно, что из 16 огромных отрядов рептилий, царствующих в мезозое, сохранились пять отрядов, которые мы только что перечисляли. Начался великий «переход» от мезозойского периода рептилий к кайнозойской эре млекопитающих.

Наконец, несколько слов о непосредственных родственниках человека и предках окружающих теперь нас животных. Первые теплокровные млекопитающие появились очень давно, еще в триасовом периоде мезозойской эры, то есть более 200 миллионов лет тому назад. Долгие миллионы лет млекопитающие жили с рептилиями бок о бок, медленно совершенствовались, но почти не увеличивались количественно. В геологических пластах триаса, юры и мела, густо нашпигованных огромными костями рептилий, почти не встречаются остатки млекопитающих. Картина резко меняется в палеогене — в первом периоде после верхнемелового, когда вымерли рептильные чудовища.

Палеоген — первый период кайнозойской эры, продолжающийся по сегодняшний день, эры развития и господства млекопитающих животных. К началу нашего четвертичного периода заканчивается прогрессивное развитие подавляющего числа млекопитающих. После этого они или вымирают или доходят до нашего времени в определенном числе родов и видов.

Рассмотрим некоторые странности эволюции. В верхнем эоцене, в одном из периодов нашей эры, появились амблиподы. Это были громадные животные, по размерам не уступающие слонам, с толстыми пятипалыми лапами и устрашающей головой, вооруженной двумя парами рогов и колоссальными верхними клыками. Прошло всего 15–20 миллионов лет — в геологическом и эволюционном значении очень короткий отрезок времени, — и уже в следующем, олигоценовом периоде эти животные, столь стремительно появившиеся, так же стремительно вымирают. Таких примеров можно приводить очень много. Широко известно, что вымерли мамонты, волосатые носороги, гигантские олени и саблезубые тигры. Но почему это произошло? Подождите делать выводы.

Ученые называют холоднокровных животных (такими являются рептилии) пойкилотермными, то есть животными с «пестрым жаром». Температура их тела зависит от окружающей среды. Припечет солнышко — все эти гигантские динозавры стремительно двигаются, добывают пищу. Но вот потянуло холодком, скрылось солнце, и они становятся вялыми, полусонными.

Гигантские рептилии вымерли. Одной из причин этого считается, что они не смогли приспособиться к изменившимся условиям среды и не выдержали борьбы с более высокоорганизованными животными — млекопитающими. Преимущество млекопитающих в том, что они гомойотермные — теплокровные животные. Температура тела у них постоянна и не зависит от окружающей среды.

Чем сложнее организм животного, тем более необходимо постоянство внутренней температуры. Любая химическая или физическая реакция меняет скорость при изменении температуры. А ведь в организме животного одновременно совершаются сотни и тысячи различных реакций. И еще: большинство биологических реакций, по крайней мере тех, которые происходят в живых организмах и связаны с действием органических катализаторов (ферментов), с увеличением температуры ускоряются, но по-разному, одни быстрее, другие медленнее. Все усложняется с развитием центральной нервной системы, головного мозга, в котором сосредоточивается управление, координация многих биологических процессов.

Как же управлять реакциями, если они идут с различными скоростями? Выход может быть только один: внутри организма должна поддерживаться какая-то одна постоянная температура, определившаяся в течение многих тысяч лет развития животного в конкретных условиях географической среды. И. П. Павлов говорил, что вся жизнь от простейших до сложнейших организмов, включая, конечно, и человека, есть длинный ряд все усложняющихся до высшей степени уравновешиваний организмов и внешней среды.

У всех теплокровных животных температура глубинных частей тела примерно одинакова. У слона она 36°, у птиц — 41°. У человека она колеблется в чрезвычайно узких границах — между 36,4 и 37°.

Гомойотермные животные должны поддерживать постоянство внутренней температуры, регулировать отдачу тепла окружающему воздуху и теплообразование внутри организма в зависимости от изменения температуры окружающей среды. Соответствующие расчеты показывают, что устойчивость температурной регуляции наступает, когда температура тела животного равна 35–38°, а средняя температура окружающего воздуха — примерно 25°. И это, конечно, не случайно. Теплокровные животные, так же как и человек, возникли и развились в конкретных условиях земной среды, при определенной среднегодовой температуре.

Теплокровные животные, а значительно позднее и первые очаги человеческой цивилизации зародились в Центральной Индии, Южном Китае, Северной Африке, на Аравийском полуострове и в Иране, в северной части Центральной Африки, Северной Австралии, Чили, Аргентине, Южной Бразилии и Перу. Все эти области лежат в районах земного шара, где средняя годовая температура колеблется между 21–26°, то есть близка к идеальным для температурной регуляции организма условиям, а значит, и наиболее благоприятна для жизни. Перечисленные области составляют огромный пояс вблизи линии, соединяющей на географической карте точки с одинаковой средней температурой в 21°. Изотерма в 21° пересекает, в частности, реки Тигр и Евфрат, места, где согласно одной из библейских легенд находился рай. Люди в своем воображении поместили рай в местность, богатую дарами природы и наиболее приспособленную для безмятежной жизни.

Теперь, когда мы отметили некоторые основные общие сведения о ходе развития и вымирания животных в прошедших геологических эпохах, самое время поговорить о Жорже Кювье. Это был великий ученый, труды которого наряду с работой Чарлза Дарвина сделали, пожалуй, очень много для торжества материалистического эволюционного учения и в то же время имели роковое влияние на развитие эволюционных идей.

Детство Кювье протекало в последней четверти XVIII века. Жорж был вундеркиндом. Четырех лет он научился свободно читать, а в десять — тщательно проштудировал «Естественную историю» Ж. Бюффона. Книга выдающегося биолога и физика предрешила жизненный путь Кювье. Интересное совпадение: молодой Кювье, как и молодой Геккель, очень увлекался живописью и поэтому тоже колебался в выборе призвания. Его альбомы были заполнены отлично сделанными рисунками насекомых и… машин. В детстве он почему-то очень любил рисовать машины, хотя никогда не увлекался механикой. Впрочем, вскоре шестеренки и рычаги уступают место птицам, крабам, морским звездам, скелетам и различным органам животных.

С альбомами связана история, имевшая в судьбе Жоржа важное значение. Юноша жил в Нормандии.

Работал домашним учителем в семье графа Эриса. Он успел блестяще окончить гимназию и Карлинскую академию в Штутгарте. Это был очень скромный, неразговорчивый, но порывистый молодой человек, блиставший в моменты редкого, но резкого оживления ярким и острым юмором. Хилый, болезненный, внешне неинтересный — тщедушный, близорукий, с веснушчатым лицом и копной рыжих волос, — он обладал железной волей и колоссальной работоспособностью. Кювье, живя в провинции, умудрялся доставать все основные научные труды из разных стран мира, переписывался со многими учеными и институтскими однокашниками.

Как-то у приходского кюре, где по субботам за стаканчиком сидра собиралась местная интеллигенция, незнакомый господин с редкой бородкой и небольшими седыми усами прочел лекцию по сугубо научному вопросу. Никто ничего не понял. Каково же было удивление присутствующих, когда рыжий молодой человек назвал его академиком Тесье и принялся горячо спорить по частным вопросам доклада.

Это действительно был Тесье, и ужас его нетрудно понять, ибо ученый по политическим мотивам бежал от властей и, отрастив бороду и усы, скрывался в нормандских деревушках. Жорж раньше никогда не видел Тесье, но так хорошо был знаком с научной литературой своего времени, что по высказанным взглядам легко определил, кто был докладчиком. Тесье поразили эрудированность и острота мышления домашнего учителя. Но окончательно старый ученый был сражен, просмотрев альбомы Жоржа. Великолепные, четкие и точные рисунки неопровержимо свидетельствовали об исключительной наблюдательности их автора. Тесье нашел в этих рисунках несколько важных зоологических открытий, о которых, кстати, сам Кювье и не подозревал.

Тесье, хотя и находился в политической эмиграции, но, пользуясь своими широкими знакомствами в научном мире, добился перевода Кювье в Париж. Он познакомил его с выдающимися учеными и устроил работать в Музей естественной истории. Вскоре у Кювье уже была профессура в Коллеж де Франс, а 13 декабря 1795 года Жорж Кювье в возрасте 26 лет становится «бессмертным» — действительным членом знаменитой Парижской Академии наук.

На долю Ж. Кювье выпало почти невероятное: он один стал общепризнанным основателем трех наук. Во-первых, он создал сравнительную анатомию. До Кювье было много описательного материала, но не было научно объединенной картины строения всех органов тела животного: он намечает каждому органу его место среди других и прослеживает их изменения через все разделы животного мира. В скелетах от общих сравнений Кювье перешел к детальному изучению отдельных костей и их отношений между собой. Он первым в мире дал научную возможность по малейшим частям организма определять строение целого.

Приложив точно установленные им на современных животных закономерности к изучению ископаемых позвоночных животных, он положил основание второй науке — палеонтологии. Сам Кювье не выделяет палеонтологию в отдельную науку, для него эти исследования были лишь развитием сравнительной анатомии. И наконец, в-третьих, при помощи методов палеонтологии он заложил основы определения различных пластов земной коры, характеризуемые как раз связями определенных ископаемых остатков между собой и с горными породами, обосновав историческую геологию.

Накапливался материал, богатели коллекции музеев, в которых скелеты ископаемых чудовищ порой были воссозданы Кювье по двум-трем костям. Из мрака далекого прошлого, захороненного под многометровыми толщами горных пород и отдаленного от нас миллионами лет, вставала своя, такая своеобразная жизнь. Для Кювье становилось ясным, что на планете в разные периоды ее истории жили организмы, отличающиеся и от предшественников и от последователей. Каждому геологическому периоду соответствует своя флора и фауна.

Вот тут-то и родилась теория катастроф, за которую ухватились христианские богословы. Эта теория утверждает, что в истории Земли периодически повторялись грандиозные перевороты.

Всемирные катастрофы и катаклизмы якобы время от времени внезапно изменяли весь рельеф и характер земной поверхности. При этом уничтожалось и все население планеты. Новые животные и растения, учили сторонники этой теории, возникают каждый раз в своей завершенной, окончательной форме путем внезапного «творческого акта» всевышней силы. После очередной катастрофы обновленная поверхность Земли и вновь созданные животные и растения остаются в основных чертах неизменными до следующей катастрофы.

Более умные и дальновидные священники не спорили с проповедниками теории катастроф. Они понимали: изменчивость лика Земли, бесспорность существования в прошлом совершенно других форм животных и растений столь очевидна, что просто отрицать это невозможно. Надо дать какое-то свое объяснение. Надо отстаивать неизменность мира, создаваемого актом божественной силы, поскольку это записано в Библии, одновременно признав катастрофизм. Это фактически тоже уступка эволюционному учению и, используя выражение богослова В. Зеньковского, «чудовищное построение», ибо приходится признать, что Земля и все живое «сотворились» богом не единожды, а многократно.

Но что поделаешь, это хоть как-то объясняет наличие следов прошлой жизни планеты.

Да, начали говорить клерикалы, последней катастрофой был всемирный потоп, посланный за грехи человеческие, после которого и возникли существующие сейчас формы животного и растительного мира и рельеф земной поверхности.

Надо сказать, что сомнительный якорь спасения теологам бросил не Жорж Кювье, хотя клерикалы всегда ссылаются на его авторитет. «Крайняя» теория катастроф, проповедующая периодическое уничтожение всего живого и зарождение в результате сверхъестественного акта новых, не связанных с предыдущими организмов, была выдвинута слишком ретивыми, но, к сожалению, не слишком талантливыми последователями великого ученого. Сам Кювье просто констатировал факт, что определенные виды животных расцветают, широко расселяются, а затем вымирают в определенные геологические периоды. Следует особо подчеркнуть, что Кювье никогда не говорил о новом божьем «творении» из ничего. Более того, он писал: «Отдельные расы могли сохраниться в каких-нибудь отдельных участках моря, и из них могли снова развиться новые формы после успокоения моря». Он предугадывал возможность геологических подъемов суши «на месте мелких проливов. Они открыли бы дорогу… животным, которые пришли бы в страну, где они не существовали раньше».

Столь приятный богословам фантастический миф о новом творении всего живого после смены каждого геологического периода придумали в середине XIX века Орбиньи и, в особенности, известный швейцарский ученый Агассис. С последним научная судьба сыграла злую шутку. Много сил он потратил на разработку… отдельной ошибки великого Кювье! Обобщение закономерностей строения органов и гармонии между ними позволило Кювье проводить изумительные реставрации целых животных из сохранившихся частностей. Но здесь же скрывалась и принципиальная ошибка. Обобщенность закономерностей анатомии должна быть ограничена рамками некоторых общих положений. Дальнейшее обобщение становилось научно неверным, ибо в мелочах даже близкие виды животных имеют отличительные признаки. В этом-то как раз и выражается изменчивость, обеспечивающая разнообразие эволюционирующего мира. Кювье находил только большие, общие закономерности, рисовал, так сказать, крупными мазками, и его многие обобщения были научно правильны. Агассис хотел пойти дальше, рисовал «мелкими мазками» и делал обобщения, не основанные на реальности. Агассис воспринял свой научный провал как доказательство непроходимой пропасти между разными животными и сделал вывод, что бог создавал их каждый раз заново в завершенной форме.

Одновременно с Кювье жил итальянский ученый Джиованни Броки. Он не имел такой громкой славы, не оставил особо глубоких следов в мировой науке, но мы с уважением вспоминаем его имя за одни лишь смутные предположения, которые оказались пророческими.

Броки отвергал катастрофизм, но соглашался с тем, что лик Земли постепенно меняется. Вымирание животных он объяснял тем, что каждый род и вид животных имеют свой «предельный срок» существования на планете, так же как человек и любые отдельно взятые животные имеют определенную продолжительность жизни. Бабочка живет 2–3 дня, лошадь — 20 лет, человек 70—100. Броки считал, что индивидуальный организм «изнашивается», устает. Наступает старость, которая приводит к смерти. Но это он относил и к целым видам. И бабочки, и лошади, и люди потихоньку, из века в век, стареют и должны уступать свое место другим, «молодым» видам животного мира. Слоны еще живут, мамонты уже «состарились» и вымерли.

Старость, во всем разнообразии этой сложнейшей проблемы, еще и сегодня остается одной из величайших проблем человечества.

Факты, с которыми мы успели познакомиться в этой главе, упрямо топорщатся и не желают «влезать» в узкие рамки «закона Броки». Действительно, почему нуммулиты и зубатые раковины рудистов расплодились и вымерли в один геологический период, а головоногие моллюски только частично вымерли и прямые родственники наиболее древней ветви этих организмов продолжают жить? Почему рептилии после 160 миллионов лет господства вымерли на грани верхнемелового периода и палеогена, а современные змеи, ящерицы и крокодилы процветают и вымирать не собираются?

Действительно, почему? Это нельзя объяснить только старением вида или рода животных. Получается, что одна ветвь головоногих моллюсков подвержена старению и постепенному вымиранию, а другая (и при этом более древняя!) не стареет и не вымирает.

Джиованни Броки задумался, конечно, над этими вопросами, ибо факты, о которых мы говорим, уже были известны в его время. Итальянский ученый высказал простое предположение. Он первым ввел понятие живучести организмов. Одни организмы отличаются малыми запросами к окружающей среде и удачным приспособлением к ней, другие — более широкими запросами и меньшей, приспособляемостью. Ясно, что выживают первые, а вторые обречены на вымирание.

За полтора века, отделяющие нас от работ Броки, был найден целый ряд «живых ископаемых». Да, не удивляйтесь, оказывается, в нашем поразительном мире бывает и такое. В Новой Зеландии, например, можно встретить греющуюся на солнышке странную ящерицу с тремя глазами — гаттерию. Это мало изменившийся потомок чрезвычайно древних рептилий. У гаттерий двояковогнутые позвонки с еще не вполне окостеневшей хордой. Останки ее предков можно обнаружить в сланцах и углях.

Чарльз Дарвин сделал свои великие обобщения, раскрыв научный смысл расплывчатой брокиевской «живучести». На огромном, тщательно отобранном и проанализированном материале Дарвин показал, что исчезновение многих видов животных объясняется напряженной и острой борьбой за существование. При этом погибают формы, неспособные приспособиться к изменившимся условиям, в которых им приходится жить. Изменение климата и связанная с этим смена форм растительности, а также появление грозных хищников ведет в первую очередь к систематическому голоду и гибели крупных животных.

Это понятно. Конечно, какая-нибудь маленькая ящерица, которой достаточно на день нескольких граммов пищи, а любая ямка под камнем служит надежной защитой от врага, может легче выжить по сравнению с гигантом. Большому динозавру нужно в сутки 4–5 тонн листьев и травы, и скрыться от непогоды или хищника животному, равному по весу 15 слонам, не так-то просто. Чарльз Дарвин считал, что именно это послужило главной причиной вымирания крупных пресмыкающихся в конце мелового периода и гигантских млекопитающих, вроде упоминавшихся нами амблиподов, в начале третичного периода нашей эры.

В этом месте можно привести некую мысленную границу. Все, что мы сейчас говорили об эволюции и выживаемости животных, в той или иной мере рассматривалось Э. Геккелем в его «Мировых загадках». Он отстаивал в основном правильную точку — зрения, хотя, надо признать, недооценивал один из важнейших законов диалектики — переход количественных изменений в качественные, а поэтому во многом видел только упрощенные количественные отношения. Это, помимо прочего, объяснялось тем, что определенные вопросы эволюции, и в первую очередь связанные с наследственными изменениями, были не решены. В наш век сделан существенный шаг в дальнейшем развитии теории эволюционной наследственности. В частности, как мы уже писали, удалось доказать, что элементарная «единица наследственности» — ген (то есть нуклеотидная «ступенька» нашей условной «лестницы» — сверхсложной молекулы ДНК) является делимой структурой. Изменение строения гена или перемена местоположения его на «винтовой лестнице» ДНК вызывает изменение того или иного признака свойств организма.

Такие скачкообразные (в первую очередь качественные) изменения могут быть мутационными (от латинского — перемена, изменение) и вызываться, в частности, воздействием на молекулы ДНК разных видов ионизирующих излучений, в том числе постоянно проникающих из космоса к земной поверхности. Мутационные изменения генов могут случайно оказаться полезными для организма. Но в большинстве случаев — примерно в 1000 раз чаще — они вредны. Это неудивительно, ибо трудно вслепую удачно изменить сложившийся организм, совершенствовавшийся миллионы лет. Однако полезные мутации «замечаются» организмом и закрепляются в последующих поколениях. Теперь доказано, что даже очень незначительное преимущество в приспособленности у данного типа организмов при их взаимном сложении может привести к значительному накоплению положительных мутантов уже за несколько поколений.

Почему сразу (конечно, исторически «сразу» — несколько сот или даже тысяч лет), какими-то периодами или волнами вымирают многочисленные роды и виды животных? Изменяется окружающая среда, условия жизни, враги… Да, безусловно, да. Но почему все же изменения совершаются явно прослеживаемыми периодами? И вообще, почему должна изменяться среда? Как, в какие сроки?

Читателя, ожидающего ответа на эти волнующие вопросы, ждет разочарование. Ибо это опять вопросы из той категории, которые легче поставить, чем дать на них ответ. И все же ответы потихоньку «созревают», хотя в них еще очень многое спорно.

Первоначально ознакомимся с удивительным парадоксом природы: она, образно говоря, не любит слишком удачливых. Чем животное лучше приспособлено к окружающим его конкретно-определенным, так сказать «специализированным» условиям жизни, тем скорее оно вымирает. Вдумайтесь, и вы найдете этому разгадку. Если, например, какое-то животное является «властелином», допустим, болотистой низменности с жесткой, острой травой, то оно быстрее других вымрет, когда болотистая земля превратится в сухую степь. Его слишком широкие копыта, идеально приспособленные к вязкой почве, позволявшие перегонять других животных, теперь на твердой, сухой почве станут роковой обузой, превратят их владельцев в добычу любого хищника. Если, к тому же, пищеварительные органы — зубы, язык, десны были специально приспособлены к поеданию именно болотистой жесткой травы, то, живя на болотах, животное имело преимущество перед другими: оно легко усваивало массу корма, быстро росло и, по всей вероятности, достигало больших размеров. Попав в изменившиеся условия, такое животное с особенным трудом будет приспосабливаться к неподходящей пище.

Таким образом, чем выше степень специализации органов животного, их приспособляемости к определенным окружающим условиям, тем легче ему жить, тем быстрее оно размножается, тем больше у него шансов победить в борьбе за существование и подняться над другими животными.

Узкая «специализация», хорошая приспособленность к определенной среде становятся роковыми при изменении окружающих условий. Вот, в частности, ответ, почему захватившие в свое время доисторические воды головоногие моллюски вымерли, а их менее «специализированные» древние родичи, влачившие жалкое существование в период господства других головоногих, выжили и сохранились по сей день. Вот другой пример. Для гигантских оленей грандиозные рога были в открытой степи грозным оружием, но слишком специализированным органом защиты и нападения. Естественно, что они стали очень мешать передвижению животного в дремучих лесах, которые в Ирландии сменили степь. Гигантские олени вымерли, а их родичи — более мелкие лоси с небольшими рогами выжили.

«Указанные Кювье катаклизмы, катастрофы, революции вызывали много возражений и насмешек, — констатирует профессор М. Павлова. — Но теперь целый ряд ученых подходит постепенно к тем же катастрофическим причинам, употребляя только другие, менее устрашающие слова: колебания материков, опускание их, повышение морей, возникновение гор, охлаждение континентов и т. п., пытаясь объяснить ими изменение или вымирание фауны и флоры».

Насчет возражений и насмешек. Еще совсем недавно, в середине XVIII века, господствовало библейское представление о вечной неизменности мира. А ведь были собраны достоверные факты изменчивости в неживой и живой природе. Но люди, даже ученые, видели эти факты и не хотели их признавать. Надо было обладать мужеством Ломоносова, чтобы «пробивать» идеи эволюционности мира.

Начался XIX век. На долю Кювье выпала высокая честь заложить фундамент фактов для будущей истории органического мира, создать палеонтологию, приоткрыть дверь для эволюционного учения. Рухнула стена бездумной уверенности в незыблемости и неизменности мира. Но на смену одним заблуждениям пришли другие. Единая мировая история была разорвана на клочки. Утвердился катастрофизм, фактически провозгласивший ту же неизменность мира, но неоднократно повторенную. Пропала логика преемственности и развития. Мы знаем, тут немало потрудились христианские богословы, ибо в этом они видели спасение своих догм.

И вот наш, XX век. Теперь большинство (по крайней мере образованных людей) признают принцип эволюционности. Даже многие церковники, в особенности католические, перед лицом неоспоримых данных были вынуждены признать эволюционное развитие мира. Идеи эволюции победили в тяжелой борьбе с катастрофизмом. Однако людям трудно согласиться с мыслью, что эволюция планеты и жизни на ней совершается не плавно из века в век, из тысячелетия в тысячелетие, а подчинена особым периодам, «волнам», циклам.

Это, конечно, ничего общего не имеет со старой теорией катастроф. Но человеческое сознание долго и напряженно боролось за признание эволюционного развития, против учения о катастрофах, против фактически стоящих за ним принципов неизменности и актов божьего творения. Эта боязнь признания определенной цикличности в эволюционных процессах идет от шаткости философских позиций, от неверного понимания эволюции как исключительно непрерывного, медленного изменения без революционных скачков, дающих как раз качественные изменения, подготовленные предыдущим медленным, порою незаметным, скрытым эволюционным развитием. Эволюция без скачков — это практически антинаучная, по словам В. И. Ленина, «ходячая идея эволюции»[16], бессильная объяснить процесс возникновения нового и уничтожения отмирающего старого.

Определенная цикличность в развитии Земли, влияние космоса, которое постоянно изменяется, — это уже неоспоримо. Другое дело — объяснение причин, расследование сложных и запутанных природных взаимосвязей. Вырванные страницы в каменной летописи планеты очень трудно восстанавливаются. Но все же восстанавливаются, заполняясь бесспорными фактами и смелыми гипотезами. Короче говоря, недостаточность знаний о догеологических этапах развития Земли, шаткость наших суждений о путях эволюции планеты пока мешают людям определить истинные объективные законы природы, по которым совершаются циклы развития планеты и всего живого, что на ней имеется.

В последние десятилетия наметился определенный сдвиг в решении «мировой загадки» цикличности развития планеты. При этом автоматически решается и другая «частная» загадка: причины цикличного, «волнового» изменения географической среды и вызываемые этим этапы вымирания многих видов животных.

Помните, мы делали фантастический расчет камеры для путешествия к центру Земли? Получился фактически сплошной стальной шар диаметром в 444 километра. Так вот вам еще один парадокс: такой шар, если он не будет все время вращаться с определенной скоростью, вообще не может существовать в природе. Маленький шарик — пожалуйста, а большой не может, ибо он под влиянием сил своей собственной тяжести «потечет». Если не сразу, то, во всяком случае, через определенное время.

Сущность «расплывания» любого огромного предмета состоит в том, что вследствие необычайно большого веса тела в нем начинают преобладать силы тяготения над силами молекулярного сцепления вещества. Кстати, обратите внимание на различие между расплавлением и «расплыванием». Первое — изменение состояния вещества; твердое тело при определенной температуре превращается в жидкое. Второе — изменение только формы тела вследствие того, что частички вещества при сохранении твердого состояния перегруппировываются. Таким образом, нарастание размеров любого тела, то есть чисто количественное явление, в конечном итоге приводит к новой форме, совершается переход количества в качество.

Что скрыто за этими рассуждениями? Очень многое, возможно тут-то и «сидит» загадка цикличности и вымирания животных. Еще в 1925 году Альфред Вегенер в своей книге о движении материков говорил, что «земной шар одним своим размером оказывает влияние на физические свойства составляющих его масс». Из этих слов ясно, что этот крупный ученый стоял на точке зрения так называемой диспропорциональности пространства: состояние тела вытекает из его пространственного размера. Причину физических свойств массы Земли, в том числе ее глубинных процессов и всех тектонических проявлений, а также причину определенной сферической формы планеты он видел в величине диаметра Земли, в количестве и весе массы планеты, которые и определяют ее пространственные состояния. Между прочим, в той же книге Вегенер писал: «Мы не можем соорудить из стали колонну любой высоты; мы должны ограничиться некоторыми пределами, за которыми основание этой колонны „потечет“… Если мы представим себе целый край материка, состоящего из стали, то его верхняя часть останется твердой, и наоборот, глубокие слои под давлением вышележащих масс сделаются пластичными и станут растекаться».

На той же точке зрения стоял один из крупнейших ученых нашего века — В. И. Вернадский. Высота и расположение гор, соотношение материков и океанов, в общем вся, по его выражению, «диссимметрия лика Земли» объясняется принципом диспропорциональности пространства. Не прошел мимо этих вопросов и Альберт Эйнштейн. «В повседневной жизни, — писал он в 1922 году, — земная кора играет столь господствующую роль при обсуждении расположения тел, что оно повело к не выдержавшему серьезной критики понятию просто пространства».

Пространство земной коры на поверку оказывается не таким простым. В нем скрыт антагонизм постоянной борьбы сил двух состояний пространства: гравитационного, свойственного для крупных масс вещества и планеты в целом, и сил молекулярного сцепления, являющихся главным образом проявлением состояния пространства небольших частей кристаллического вещества. Кстати, подсчитано, что сила сцепления частиц в довольно прочном и широко распространенном камне — песчанике в 15 тысяч раз меньше, чем сцепление частиц Земли за счет тяготения.

Крупный специалист в области теоретической геологии и физики Земли, друг и соратник В. И. Вернадского профессор Б. Л. Личков впервые обратил внимание на то, что мелкие космические тела — от крошечных метеоритов-пылинок до астероидов — всегда имеют угловатые, остроугольные формы. Эти остроугольные формы малых космических тел все время сглаживаются с их ростом и постепенно переходят в мягкоконтурные формы шара. Крупнейший астероид Церера, масса которого не превышает 1/7000 массы Земли, испытывает на своей поверхности силы тяжести в 90 раз меньше земных. Здесь еще царство сил сцепления, которые легко преодолевают противоборство гравитации. В результате крошечная планета Церера сохраняет неправильную форму, в которой еще смутно прорисовываются очертания огромного разросшегося кристалла. Луна уже шарообразна, но ее поверхность крайне волниста, а горы, как известно, и относительно и абсолютно больше земных. Зато, если бы вдруг остыло Солнце, то оно оказалось бы громадным, ровным, гладким шаром. «При переходе тела из астероидного положения в планетарное меняется состояние пространства этого тела, а именно из пространства частичных сил оно переходит в пространство сил гравитационных. Изменение состояния пространства, естественно, связывается со временем, оба обстоятельства выдвигают проблему о пространстве и времени в геологии. Это не монополия физиков и не законченная теория». Так писал Б. Л. Личков в своей последней работе «К основам современной теории Земли», вышедшей в Ленинграде в 1965 г.

Обратите внимание на слова ученого: «не законченная теория». Далеко не все соглашаются с его высказываниями, но они интересны и во многом поучительны.

Когда вы смотрите на карту земных полушарий или медленно поворачиваете глобусный шар, то, по всей вероятности, первая мысль — «несправедливость» природы. Вода и вода… Отношение Мирового океана к материкам равно 2,43. Но вы, наверное, знаете, что все континенты окружены значительными мелководьями, так называемыми шельфами. Эти мелководья связаны с материками своей геологической историей и фактически являются их неразрывной частью. Поэтому мысль о несправедливости природы может быть слегка скрашена тем, что фактическое соотношение океанов и суши, с учетом мелководья, составляет 1,93.

Можно предположить, что материки и океаны за все время своей истории были примерно в таком же соотношении друг с другом. При этом в разные геологические периоды материки не погружались, а только перемещались. Кстати, новейшие исследования, поставленные на основе точных измерений магнитных свойств горных пород и радиоактивного анализа подводных грунтов, позволили установить, что Исландия уплывает со скоростью одного сантиметра в год. Африка удаляется от Азии каждый год на целых два сантиметра. Советские исследователи установили, что Северный полюс двигался за последние 60 лет со средней скоростью 11 сантиметров в год в сторону Лабрадора. Получены также новые данные в поддержку известной гипотезы о том, что Африка и Южная Америка составляли когда-то один земельный массив, который впоследствии «расплылся». Так, геологические исследования, проведенные учеными университета Сан-Паулу (Бразилия), показывают: нынешняя Западная Африка и Северная Бразилия были в прошлом одним целым. В частности, возраст горных пород и их структуры в обоих районах оказались одинаковыми. Противник гипотезы «плавающих континентов» В. В. Белоусов, выступая как-то на Международном океанографическом конгрессе, заявил, что указанное сходство, от чего бы оно ни произошло, свидетельствует об общих закономерностях образования и материков.

Спорная, хотя и поддерживаемая большинством ученых гипотеза о движении материков интересна в том смысле, что она соответствует, так сказать, генеральному принципу построения лика Земли. Нет, лицо нашей планеты — далеко не случайная прихоть слепых сил природы. Да, конечно, здесь не было каких-либо разумных замыслов и планов, но в силу определенных объективных законов природы образовывалось именно то и так, что не могло не образоваться.

Говорим ли мы о возникновении жизни, образовании различных химических соединений, строго последовательных сменах растительности, животных и ландшафтов или даже в целом о возникновении определенных очертаний и структур материков и океанов, всегда надо ясно отдавать себе отчет, что вся природа совершенствуется в процессе эволюционного развития, в ходе непрерывного разрешения одних противоречий и возникновения других, что везде есть своя причинно-следственная связь. Объективные закономерности движения материи предопределяют не произвольные, а определенные процессы пере-дачи вещества, энергии и информации от одного предмета к другому, от одной системы в другую.

В. И. Вернадский указывал: материки и океаны являются главными структурами земной коры. Все же остальные «детали» лица планеты второстепенны, они возникали и пропадали, ибо были вторичны и производны от главных структур.

Столь огорчительное на первый взгляд преобладание площади океанов над площадью суши есть не «ошибка природы» и не временное геологическое явление, а объективная закономерность уравновешивания материками и океанами друг друга. В этом и заключается секрет цифры соотношения 1,93. Именно при таком соотношении вода и суша устойчиво уравновешиваются.

Если у вас есть под руками глобус, поверните не спеша несколько раз этот замечательный шарик. Вглядитесь вдумчиво в столь знакомые вам очертания родной планеты. Первая мысль — бездна воды. Это мы уже отметили. Затем нельзя не обратить внимание на преобладание суши в северном полушарии и океанов — в южном. Площадь поверхности суши между экватором и полюсом в северном полушарии в 13 раз больше, чем в южном.

Теперь прищурьте глаза так, чтобы стушевались, стали незаметными детали земного лика: моря, проливы, полуострова и прочие «мелочи». Вы заметите неровные контуры голубых и зеленых треугольников. Основным структурам, то есть материкам и океанам, свойственна треугольность форм. При этом треугольники материков основаниями обращены к северу, а суживающимися концами — к югу. Океанические треугольники, наоборот, обращены широкой стороной к югу, а суживающейся — к северу.

Давайте разберемся в этом. И здесь мы найдем явную повторяемость. Материки обступили Северный полюс почти замкнутым кольцом и выдаются к югу от этого кольца тремя парами. В другом полушарии океаны повторяют аналогичную схему. Они также образуют полное кольцо вокруг Антарктиды и, постепенно суживаясь, выдаются к северу.

А теперь снимите глобус с подставки и попробуйте его медленно катать по столу. Этот простой опыт легко позволит вам убедиться, что во всех случаях, когда на верхушке глобуса будет суша, в противоположной точке глобуса окажется вода, и наоборот. Океаны и материки всегда антиподы. Это общее правило, ибо только 1/27 часть суши имеет своим антиподом также сушу. Это, в основном, участок Китая, антиподный Южной Америке.

Особенности лика планеты, о которых мы сейчас говорили, называются основными географическими гомологиями, определяющими «план Земли».

Гипотетично вырисовывается следующая картина. То ли из холодного газо-пылевого облака, то ли из частиц вещества, выбрасываемого излучением нашей звезды — Солнца, постепенно образовалось большое материальное тело.

Неважно, как это началось, но при достижении определенной массы и диаметра силы гравитации заставили Землю принять планетарную шарообразную форму. Начался процесс «расплывания» находящихся под чудовищным давлением глубинных слоев. То есть начались геотектонические явления. «Эти явления, — резюмирует Личков, — производные не внутреннего тепла Земли, а следствие величины планеты в условиях диспропорциональности пространства».

Видимо, до образования океанов и морей наша Земля представляла собой в общем-то гладкий шар, без гор и больших впадин, вся поверхность которого была покрыта остроконечными, небольшими ребристыми скалами и камнями, напоминавшими внешне громадные кристаллы. Можно также предположить, что еще до накопления вод наша планета обзавелась сухими океанами и морями, вроде тех безводных морей, что мы видим в телескопы на Луне. Первоначальные формы «расплывания» планеты, связанное с этим образование и перемещение подкорковых и корковых масс неизбежно привели к образованию территорий материковых поднятий и рядом с ними таких же территорий океанических опусканий, которые уравновешивали друг друга, как и на современной планете.

Тектоническая жизнь недр, связанные с нею формирования из гидратов и силикатов твердой оболочки — литосферы и вулканическая деятельность привели к накоплению вод Мирового океана. Основные массы воды, видимо, выделили преобразующиеся гидраты силикатов, а примерно 25 процентов были образованы в результате вулканических процессов. Огромные массы воды уравновесились соответствующими структурными образованиями суши.

Но Земля не стоит на одном месте. Она вращается: на нее действуют как собственные гравитационные силы огромной массы планетарного вещества, так и циклично меняющиеся влияния космоса. «Учитывая это, — приходит к выводу Личков, — мы вправе сказать, что именно тяготение в условиях вращения определяет какой-то план размещения на лике Земли материков и океанов». И далее: «В условиях гравитационного пространства факт вращения нашей планеты обеспечивает „работу механизма“, который и создает в осуществлении плана Земли деформации ее тела, и в числе их горообразование».

Таким образом, определенный вес вещества и его пространственные размеры предопределяют форму планеты. Начинающееся «расплывание» вещества порождает тектонику. Выделившиеся воды неизбежно должны уравновешиваться материковыми структурами. Вращение планеты и интенсивность тектонических процессов вызывают смещение материков, «смятие» их граней и образование горных хребтов. Но это в свою очередь вызывает нарушение уравновешенности двух главных структур — воды и суши. Они стремятся к равновесию — снова происходят определенные движения и изменения «деталей» лика Земли.

Добавьте ко всему сказанному взгляды Альфвена… А ведь это не беспочвенные фантазирования и сказки! Наоборот, расчеты, долгие годы раздумий, сотни строго отобранных фактов. Но получается…

Получается заманчивая картина. Хотя, конечно, не надо забывать, что она вырисовывается на основании пока что научных гипотез. Великий электромагнитный фильтр собирает на определенной третьей орбите от звезды, аналогичной нашему Солнцу, такое же по количеству и качественному составу вещество. Законы диспропорциональности пространства приводят к тому же равновесию структур и к тем же тектоническим и горообразовательным процессам. Значит, примерно у пяти процентов звезд нашей Галактики должны существовать свои планеты типа «Земля» с тем же соблюдением основных четырех географических гомологий. Детали наших планет-братьев могут отличаться. Скажем, у них может не быть даже в аналогичный нашему геологический период острова Сицилия, Мадагаскара или Каспийского моря. Но, по мнению Личкова и его последователей, будут те же пять материков и такие же четыре океана. Своя Европа и Америка. Чуть-чуть несхожие, а в общем те же — Азия, Африка и Австралия. Там должны жить люди. Именно люди, ибо аналогичные условия среды, похожие процессы эволюции в силу объективных законов природы, которые не являются только «земными», а одинаково проявляются в любом месте, должны приводить к таким же результатам развития.

Здесь надо оговориться, что чрезвычайно смелая гипотеза возможности сосуществования «планет-братьев» (конечно, при относительной их схожести) совсем не означает, что это нечто окаменелое и неизменное. Конечно, нет! Речь идет о том, чтобы на определенной стадии своего развития (мы подчеркиваем — на определенной), при всех остальных совпадающих параметрах, по логике развития должны образовываться похожие планеты. Лики их, конечно, будут разными в разные этапы своего развития. Мы ведь предполагаем, например, что 570 миллионов лет тому назад, в начале палеозойской эры, продолжавшейся 350 миллионов лет (другие думают — в конце предшествующей протерозойской эры), в процессе развития нашей планеты существовала гипотетическая Гондвана, огромный сверхконтинент, включающий в себя материки южного полушария: Южноамериканский, Африканский, Австралийский, Индийский и Антарктический. Предполагается, что в мезозойской эре Гондвана раскололась и отдельные ее фрагменты разошлись в стороны, а между ними постепенно возникли Атлантический и Индийский океаны. Ну что же, если это так, то сестры-планеты, проходя аналогичную эволюцию, имели бы свою Гондвану.

Итак, план лика Земли есть нечто реальное и довольно сложное, а не случайная прихоть стихии. С момента накопления вод Мирового океана утвердилось равновесие двух основных структур. Графическая кривая, выражающая рельеф планеты, определенно говорит, что на Земле преобладают огромные ровные пространства двух типов, относящиеся к главным структурам, — обширные равнины материков и грандиозные равнины океанов.

Но человек не может смотреть на родную планету, зажмурив глаза. Эта маленькая хитрость хороша для выявления очертаний главных структур на глобусе, но совершенно непригодна в повседневной жизни. Тут мы, наоборот, учимся замечать все «мелочи» лика планеты. И видим, что земной поверхности свойственна постоянная изменчивость. Растут и разрушаются горы, опускаются и подымаются участки суши, движутся материки, наступают и отступают моря.

Где скрыта причина этих постоянных изменений? Что приводит в действие «закономерный механизм», меняющий время от времени очертания земной карты?

Личков считает, что первопричина заключается в том, что наша планета периодически меняет угол условной оси вращения, который обычно составляет к плоскости земной орбиты 66,5°. Такое изменение практически означает перемещение месторасположения Северного и Южного полюсов. Но ведь это не просто условные точки на карте. Вспомните, как вокруг полюсов расположились грандиозные кольца материков в северном полушарии и океанов — в южном. Лик планеты один и взаимосвязан, ибо взаимно уравновешен. Перемещаются полюса, и, словно огромные утюги, кроша и ломая препятствия, начинают двигаться материки и океаны, стремясь восстановить прежнее соотношение к полюсам и друг к другу. Таким образом, в конечном итоге «блуждают» не полюса и экватор, а материки по отношению к полюсам. По мнению Личкова, «ошибка тектонистов состояла в том, что они с этим обстоятельством не считались и строили свои теории образования гор, не вспоминая об общем плане Земли, непрерывное существование которого требовало время от времени того, чтобы происходили тектонические движения, т. е. проявления горообразования как проявления нового дополнительного расплывания тела планеты для приспособления к новой форме планеты… Тектоника является способом сохранения плана, который претерпевает время от времени периодические изменения своих форм, но неизменно при всех переменах слагается из 1) диссимметрии лика планеты, 2) его гомологий, 3) антиполярности материков и океанов. Весь план построен на проявлении действий гравитационных сил».

В книге уже довольно много говорилось о единстве материального мира и вызываемых этим бесчисленных прямых и опосредованных связей. В частности, мы познакомились с могучим, сложным и запутанным в своих многочисленных ритмах процессом влияния Луны, Солнца и других космических тел на приливы, возникающие в твердой оболочке, воде и атмосфере. Мы знаем: приливные процессы сказываются на замедлении вращения Земли и цикличных колебаниях ее скорости. С другой стороны, эти явления вызывают перераспределение вещества планеты, ибо форма земного шара, его некоторая приплюснутость у полюсов как раз и является следствием определенной скорости вращения. Перераспределение вещества, движение масс вещества от полюсов к экватору и наоборот имеет место как в недрах планеты, так и в его верхних географических оболочках, в первую очередь в наиболее подвижных — атмосфере и гидросфере.

Планета стремится «перестроить» свою форму, сделать так, чтобы приплюснутость опять соответствовала местам, куда переместились полюса. Убыстряется процесс «расплывания» глубинных слоев, которые, перемещаясь в геологически короткий срок восстанавливают прежнее соотношение фигуры Земли по отношению к полюсам. Внешне это проявляется активизацией геотектонической деятельности. Наступают периоды ускоренного горообразования, более частых землетрясений и вулканических извержений, более быстрых опусканий и поднятий суши.

Личков убежден, что «первую скрипку» в сложной симфонии убыстряющихся перемен играют тяжеленные и колоссальные массы воды и атмосферы, поскольку они наиболее подвижны, быстро и чутко реагируют на приливы, колебания земной оси и изменения скорости вращения планеты.

Скрипка с роялем и барабаном — это еще не оркестр. Мы уж в который раз напоминаем, что все явления цикличных связей сложны и взаимосвязаны. Вот, например, те же колебания скоростей вращения Земли и особо важное участие в изменении лика планеты географических оболочек, надо думать, зависят также от магнитных воздействий Солнца. По данным исследований ученого Э. Могилевского, заряженные частицы выбрасываются с поверхности Солнца не только в виде потоков, но и в виде отдельных гигантских облаков плазмы — плазмоидов. Подобное облако, перемещающееся в космическом пространстве, во много раз превосходит по размерам нашу планету и обладает собственным мощным магнитным полем. При встрече с Землей плазмоид оказывает на земное магнитное поле столь сильное воздействие, что возникают магнитные бури и нарушается скорость вращения Земли.

Могилевский предполагает, что эти магнитные возмущения одновременно воздействуют на перемены в циркуляциях атмосферы, а перемещение воздушных масс сказывается на скорости вращения планеты и колебаниях земной оси.

Выводы Могилевского, конечно, — гипотеза, не более. Но и в ней прослеживаются объективные данные по внеземным связям.

И вот мы возвращаемся к старому образу: Земля — космический корабль, несущийся в просторах Вселенной. Мы все космонавты, но стаж у нас мал: мы только начинаем великое путешествие. За исторически прослеживаемое время бытия Земли планета, сопровождая Солнце, успела сделать только два с половиной оборота в Галактике. За это время на планете сменилось шесть геологических циклов. Каждый из них длился 60–70 миллионов лет. Напрашивается логический вывод: геологический цикл — какая-то кратная часть космического года.

Эта еще не решенная «мировая загадка» уже порождает другую. Практика показывает, что на Земле «год на год не приходится». А космические годы? Скорее всего и они разные. Ведь Галактика, в свою очередь, движется в просторах Вселенной. Меняются влияния, поля, все меняется…

Проблема очень интересна, ибо решение ее поможет предсказать пути изменения лика Земли. Но начинать, по-видимому, надо с прошлых геологических циклов. Ряд ученых придерживается того мнения, что убыстрение вращения Земли всегда соответствовало успокоению, как бы затуханию геологических процессов. Наоборот, в фазу преобладания малых скоростей Землю потрясали геологические изменения, ускорялся рост гор, активизировалась вулканическая деятельность. Затем начиналась умеренная фаза, сопровождавшаяся, в частности, медленным опусканием гор и некоторых участков суши. Постепенно эта фаза переходила в засушливый период, так называемый ксеротермический. Он характеризуется наибольшим «затуханием» тектонической активности, а в конце фазы начинается новое, очередное поднятие гор. (Надеюсь, читатели не забыли рассмотренные ими в предыдущей главе взаимозависимости приливов, скорости вращения планеты и других цикличных явлений с изменением влажности, ледовитости морей, путей циклонов и остальных климатических факторов.) Ведь эти данные свидетельствуют о том, что изменение одних планетарных процессов (скажем, скорости вращения Земли или положения полюсов) должно сказываться в конечном итоге на климате и живой природе.

По мнению ряда ученых, такой подход к прошлым геологическим периодам, тщательное прослеживание смены отдельных климатических фаз показывает, что мы с вами живем как раз в эпоху «катастроф». Именно в фазу наиболее бурного горообразования и оледенения, в фазу интенсивного взаимодействия оболочек Земли.

Действительно, случаются землетрясения, наводнения и бури, перекатываются по океанам валы цунами, поднимаются или опускаются горы и другие участки земной коры. Например, «крыша мира» — Памир продолжает расти вверх. За последние 10 тысяч лет он «подрос» на 500–800 метров. Сейчас скорость подъема горного массива равняется 50—100 миллиметрам в год. Лондон, наоборот, погружается со скоростью 30 сантиметров в столетие и уже успел опуститься за время своего существования более чем на пять метров.

Такие примеры можно приводить почти бесконечно. И в то же время нет каких-либо страшных разрушительных катастроф, захватывающих весь земной шар или хотя бы большую область. Это позволяет нам, современникам очередного периода наивысшей геологической активности, с полным основанием сказать: теперь мы знаем, что, вопреки сторонникам катастрофизма и библейским сказкам, больших одновременных катастроф никогда в прошлом истории Земли не было.

Ступени «лестницы климатических периодов», очередные «скачки» в развитии Земли заметны в больших отсчетах времени, а в малых стушевываются, становятся плохо различимыми. Гигантские рептилии вымерли в конце верхнемелового периода. Наступивший затем палеоген кайнозойской эры — уже время господства млекопитающих.

Грань между ними ясна на фоне миллионнолетий. Живи кто-либо из нас в те времена, он бы ничего особенного не заметил, ибо активный в геологическом отношении период растянулся примерно на 6—10 миллионов лет.

Современная «катастрофическая грань» тянется с доисторического времени. В этот период успел сложиться разумный человек, вымерли и вымирают многие животные, развились и расселились по Земле другие виды. Но мы всего этого не замечаем, ибо воспринимаем мир по крохотным масштабам времени человечества, где век уже очень много, а 10 тысяч лет вообще «нереальное» исчисление, уходящее в дремучую седину прошлого. А ведь эти 10 тысяч лет, по существу, — миг, мгновение, всего-навсего 1/1000 (!) доля геологически активного периода. Мы не замечаем изменений Земли и ее обитателей, ибо смотрим на далекое со своей крошечной «колокольни», а другой у нас нет.

Этот разговор уместно закончить словами академика Б. М. Кедрова: «Да, скачок может быть почти мгновенным, происходящим в течение ничтожных долей секунды, а может протекать многие годы, тысячелетия и даже миллионы лет.

Понятие скачка означает только то, что происходит переход от одного качества к другому, а не то, каким способом или каким путем реализуется данный период — быстро или медленно, резко или сравнительно постепенно».

Можно предположить, что некоторые читатели прочли предыдущую страницу с чувством разочарования… Значит, не было чего-то необычайного, каких-то фантастических потрясений, столкновений с космическими телами, не было грандиозных потопов, не вырывалась из тела нашей планеты Луна и даже не было, на худой конец, таинственных пришельцев с Марса.

А как же тогда с массовой гибелью животных, вымерших в прошлые циклы? Были такие массовые вымирания или нет? Говорят, например, где-то в пустыне Гоби есть огромное кладбище костей гигантских рептилий…

Да, есть, и не одно. И не только в Гоби. Но это ни в коей мере не свидетельствует в пользу какого-то общемирового несчастья, ибо и сейчас, в нашу геологически активную фазу, случается массовая гибель животных. Любое из этих захоронений через 100 миллионов лет может быть принято как свидетельство великой катастрофы. Хотите примеры? Пожалуйста.

Немецкий ученый Рихард в 1902 году, после очень суровой зимы, нашел в горах Патагонии целое кладбище лам. По его определению, там было не менее 500 трупов животных. Они лежали один на другом, с вытянутыми шеями и с костями, выступающими из ран, разодранных орлами. Путешествуя на «Бигле», Чарльз Дарвин отметил, что длительная засуха в пампасах Южной Америки привела к гибели в илистых отмелях реки Параны многих тысяч лошадей и диких животных, пытавшихся найти тут воду и пищу.

Массовая гибель животных порой кажется беспричинной, а поэтому загадочной и таинственной. Например, путешествующий по Тибету монах-иезуит нашел во льду ледника 50 яков, замерзших в стоячем положении. Крепкие и выносливые животные, столь странно погибшие, не имели на теле каких-либо ран, были хорошо упитанны, а более тщательное исследование показало, что животные не страдали какой-либо болезнью. Это далеко не единичный случай. Сторонники катастрофизма и богословы пытаются использовать такие случаи, доказывая «моментальность» и «неожиданность» катастроф, свершающихся по воле божественной силы.

Еще Чарльз Дарвин, а впоследствии и многие другие ученые указывали, что подобные «беспричинные» трагедии вызываются паническим ужасом, охватывающим стадо. Животные забывают об осторожности, они стремительно несутся, не разбирая дороги. Порой это кончается гибелью, все стадо срывается в пропасть, оказывается в трясине или, подобно тибетским якам, попадает в ледяную яму. Поскольку в обычных условиях дикие животные очень осторожны, то, понятно, только чрезвычайные обстоятельства (голод, засуха, преследование хищниками или панический страх) могут загнать их в те гиблые места, которые становятся впоследствии их ископаемыми кладбищами.

Причины панического ужаса порой удается выяснить, иногда они остаются необъяснимыми. И в этом нет ничего удивительного. У животных слишком много врагов, очень уж напряженна и сложна борьба за существование. Простой пример. Мирно пасется стадо флегматичных коров. Вдруг они срываются с места и с несвойственной этим животным скоростью, круша на пути загородки и кустарники, в кровь обдирая бока, несутся вперед, пока не найдут густого темного леса или по шею не залезут в ил и воду.

А причина совсем простая. Коровы обнаружили приближение оводов. Это страшный враг, хотя он не имеет жала и даже… рта. Но овод откладывает яички на волосках шерсти. Созревшие личинки проникнут в тело коровы и будут блуждать там, причиняя сильную боль. Характерно, что приближение оводов не угрожает животным немедленной бедой. Но коровы срываются и бегут. Тут уже вступает в свои права инстинктивно закрепленный опыт.

Но все это частности. Главное и основное изменение представляет собой строго закономерную смену форм растительного и животного мира в зависимости от изменения структуры рельефа и климата планеты. А это, как мы видели, в свою очередь в основном зависит от изменения скорости вращения Земли и других планетарных процессов. В качестве первоочередных промежуточных звеньев великого процесса эволюции проявляют себя природные воды, которые оказывают влияние на почвенный покров. Изменение количества влаги и воды в почве меняет растительный мир. А смена пород деревьев, кустов и трав, смена лесов на степи, степей на болота и пустыни — все это на практике означает коренное изменение корма для животных и привычной им среды обитания. Животные начинают приспосабливаться, перемещаться в другие области планеты или вымирать. Наиболее приспособленные к пропадающей растительности, почве, климату, то есть наиболее специализированные, вымирают в первую очередь.

Если вычертить схему геологических эр и периодов, циклов смены климатов и фаз наибольшей тектонической активности, то мы довольно ясно заметим соответствующую им смену «волн жизни».

Под волнами жизни подразумеваются этапы развития животного мира. Каждая «волна» примерно соответствует по своей величине геологическому циклу и укладывается в промежуток между двумя фазами наибольшей тектонической и горообразовательной активности. Характерно, что границы каждого нового типа растительности несколько предшествуют новой «волне» животного мира, ибо к изменениям климата, колебаниям влажности и смене почв растительность более чувствительна.

«Если бы не было вращения Земли, — писал известный астроном X. Шепли, — то мы до сих пор оставались бы на стадии или ступени развития силурийских илоедов».

Добавим, что столь же важен для эволюции и наклон земной оси (ведь без него не было бы смены времен года) и целый ряд других периодических земных и космических явлений. В своей переписке К. Маркс и Ф. Энгельс указывали, что развитие всего органического мира вытекает с необходимостью железной логики из периодов развития земного шара. Человек постепенно познает эту сложную и запутанную зависимость. Он познает прошлое и учится предвидеть будущее, подбираясь тем самым к решению важнейших «мировых загадок».

Глава 8 ПОЧЕМУ КРАСИВЫ ЦВЕТЫ?

рудно сказать, когда природа наиболее прекрасна. Возможно, весной: в ясные апрельские дни, когда каплет с крыш, с серебристым звоном ломаются хрустальные сосульки, а на улицах появляются нежные букетики первых цветов. Другие вспомнят лето с его буйным цветением, дрожащим жарким маревом, пряными запахами трав и веселой птичьей сутолокой. А многие любят зиму. Белоснежно чистую, строгую, бодрящую…

Природа прекрасна всегда. А сколько в ней удивительной согласованности между самыми различными предметами и явлениями! Сколько тончайшей, почти сказочной гармонии и красоты можно обнаружить вокруг себя, если внимательно, с любовью приглядываться к природе. Вот, например, стебелек. Обычный стебелек, но как тонки и в то же время прочны его стенки, как идеально точны его формы и умело расположены «ребра жесткости»: узлы и междоузлия. Стебель — это самая большая прочность при наименьшей затрате материалов. Право, надо быть очень хорошим инженером, чтобы создать подобную конструкцию.

Иногда природа задает нам сложнейшие загадки. Широко известный арахис — земляной орех цветет скромными желтыми цветами. О них не стоило бы и говорить. Но оканчивается цветение, и начинаются чудеса. Основание завязи разрастается, цветоножка удлиняется, изгибается вниз и… тщательно зарывает развивающийся плод в землю!

А вот другой, прямо противоположный пример. Всем нам известный одуванчик на высоком стебле несет десятки семян, как бы крошечных «парашютиков», которые после созревания легко уносятся даже маленьким ветерком. Он должен их подхватить и рассеять на большом расстоянии, а цветок арахиса дает одно-три семени, к тому же бескрылых, их выгоднее тут же зарыть в землю.

Факты удивительной целесообразности и согласованности в природе окружают нас буквально на каждом шагу. Ночь, с ее темнотой и прохладой, неизменно приходит на смену хлопотливому, утомительному дню. Из века в век, в положенные сроки, сменяются времена года и совершаются сезонные изменения в жизни растений и животных. В большом и малом — везде наглядно видна замечательная целесообразность. Маленькая пчелка, опыляющая цветы, наделена «собирательными» волосками — ничем лучше не соберешь нежную цветочную пыльцу, а колючий еж, поедающий змей, не боится страшных укусов. Крошечные птички колибри, питающиеся цветочным нектаром, обладают длинными изогнутыми клювами, которыми исключительно удобно добывать нектар.

Замечательную гармонию и целесообразность, определенный порядок, существующий в природе, богословы объясняют «божественной гармонией», сознательно предусмотренной разумной силой — творцом, богом. Это логично вытекает из основного положения религиозных учений о том, что мир создан богом для человека, при этом создан продуманно, хорошо, наиболее целесообразно и совершенно. Только в первой главе библейской книги Бытие пять раз повторяется, что, создавая мир и все его население, «увидел бог, что это хорошо», а подводя итог всему творению, «увидел бог все, что он создал, и вот, хорошо весьма».

Нужно пчеле собирать нектар и пыльцу? Пожалуйста, бог предусмотрел это и дал ей собирательные волоски.

Есть цветы, которые обязательно надо опылять. Пожалуйста, всевышняя сила для того и сделала пчел… Жираф объедает листья на высоких деревьях — бог наградил жирафа длинной шеей. В коре деревьев живут насекомые, а для их уничтожения создан дятел. Днем — Солнце, а вечером, чтобы светить людям, — Луна. Никакой иронии: именно так и сказано в Библии. Все в природе целесообразно и взаимосвязано, уверяют религиозные проповедники, назначение всего предначертано заранее, ибо бог, создавая мир, заранее предусмотрел, что к чему: все живое и неживое, каждое природное явление подчинил определенной разумной цели.

Обратимся к нашему старому знакомому — первобытному человеку, думающему про «злую» дождевую тучу, которая «идет» по небу. Собственно говоря, именно в те далекие времена, одновременно с одухотворением явлений природы, впервые устройство, назначение и поступки животных и растений уподобляются целесообразным действиям людей. Впоследствии на питательной почве невежества, когда люди еще очень плохо понимали причины приспособленности живых существ, в условиях утвердившегося религиозного мировоззрения с его догматом о разумной, целенаправленной деятельности «творца», возникает религиозно-идеалистическое философское учение о всеобщей целесообразности в природе. Оно получило название телеологии, что в переводе с греческого означает «учение о совершенной достигнутой цели».

В наиболее последовательной и откровенной форме взгляды утилитарной телеологии на рубеже XVII–XVIII веков развивал немецкий философ Христиан Вольф. Его прямолинейность в объяснении предусмотренной богом целесообразности оказала, можно сказать, медвежью услугу единомышленникам.

Генрих Гейне в своем «Путешествии в Гарц» едко высмеял «упитанного» обывателя, с «дурацки-умным лицом» рассуждавшего о принципах такой телеологии. «Он обратил мое внимание на целесообразность и полезность всего в природе. Деревья зелены потому, что зеленый цвет полезен для глаз. Я согласился с ним и добавил, что бог сотворил рогатый скот потому, что говяжий бульон подкрепляет человека, что ослов он сотворил затем, чтобы они служили людям для сравнений, а самого человека он сотворил, чтобы он питался говяжьим бульоном и не был ослом». Самое забавное, что Вольф действительно уверял, что деревья зелены потому, что зеленый цвет полезен для глаз. Он не говорил о говяжьем бульоне, но писал, что свиньи созданы в пищу людям, а носы — для очков…

Ну а все же, почему деревья зелены? Мы-то сегодня знаем, что это далеко не случайное явление. Люди изучают очень сложный механизм растительной клетки, позволяющий преобразовывать световую энергию химических связей. Этот процесс называется фотосинтезом. Основная роль в замечательном процессе, от которого в конечном итоге зависит вся жизнь на планете, принадлежит сложному органическому веществу зеленого цвета — хлорофиллу. Большая часть поверхности Земли покрыта зеленым ковром. Один процент хлорофилла (от сухого веса) как раз и придает листьям их зеленый цвет. Чело-век пока еще не знает всех тонкостей фотосинтеза: познание их, а затем искусственное воспроизведение является одной из главных загадок XX века.

Прямое участие в фотосинтезе обычно принимают только некоторые поглощаемые растениями видимые солнечные лучи (длина волн 380–720 миллимикрон). В этой области хлорофилл поглощает главным образом красные и синие лучи. Зеленые лучи поглощаются хуже, но зато лучше отражаются и пропускаются. Поэтому хлорофилл и имеет зеленый цвет.

Нам посчастливилось еще при жизни основоположника астроботаники замечательного советского ученого с мировым именем Г. А. Тихова побывать в его лаборатории на пустынной окраине Алма-Аты. Там мы увидели коллекции растений голубого, синего и фиолетового цвета. Потребовалось 26 сложнейших экспедиций в самые труднодоступные уголки нашей необъятной страны, чтобы собрать эти диковинки. Они иллюстрировали теоретические выкладки Тихова о том, что в суровом, холодном климате растения в погоне за теплом приспосабливаются к более широкому использованию солнечного спектра. Они приобретают способность поглощать инфракрасные лучи, несущие в себе ту энергию солнечной радиации, которую, как избыточную, обычные зеленые растения отражают, не используя.

Какие общие выводы можно сделать из приведенного примера? Зеленый цвет не случаен.

Религия с позиции телеологии видит причинность всех явлений в «разумном» устройстве природы, считая, что целесообразность «от бога», а поэтому не может быть объяснена материальными причинами.

Значит, спор идет о том, какие причины предопределяют тот или иной порядок в природе и удивительную приспособленность к существованию и чем они вызваны. Телеологии был противопоставлен принцип детерминизма, то есть учения о связи предметов и явлений объективного мира и их причинной обусловленности.

Людей издавна волновали вопросы условий жизни растений и животных, причины и следствия всех окружающих явлений, будь то дождь, наводнение, прорастание зерна в поле или отел коровы. И это вызывалось не простым любопытством, а постоянными запросами трудовой деятельности, развитием земледелия и животноводства, необходимостью сознательного воздействия на при-роду. Жизненная практика подтверждала детерминизм и ту, казалось бы, бесспорную мысль, что любое реальное явление связано с другими явлениями, имевшими место в прошлом, и обусловлено ими.

Однако классическая физика во многом авторитетом Пьера Лапласа утвердила ошибочное положение о том, что якобы в природе существуют только однозначные, прямые закономерные связи, всегда подчиненные законам механики. Такие связи получили название однозначных динамических.

Развитие современной науки неопровержимо доказало, что закономерные связи в природе далеко не исчерпываются динамическими, а наряду с ними могут быть статистические, то есть вероятностные. Если у вас вызывает удивление появление тут слова «статистика», то следует напомнить, что очень многие явления, процессы и поступки не обязательно переходят в другое какое-то одно, строго определенное состояние. Зачастую имеется определенная вероятность (степень возможности) превращения старого состояния в одно из нескольких новых состояний.

В частности, лисица после смерти поколения мышей не обязательно обречена на голодную смерть. Имеется реальная вероятность, что она переселится в другой район, приспособится к иной пище или другая мышиная колония сменит погибших. Жизнь сложна и в большинстве случаев не может быть сведена к прямолинейной цепочке причин и следствий.

Это ни в коей мере не означает господства хаоса и отсутствия определенной причинной связи между явлениями. Отнюдь нет! Статистические связи тоже определяются материальными взаимодействиями и носят строгий закономерный характер, их повторяемость можно установить, исследуя большой ряд подобных процессов, то есть обработав статистические материалы. Отсюда и название.

Динамические связи прямо причинны, они с неизбежной необходимостью вытекают из внутренних закономерностей данного конкретного явления. Но любой организм, предмет, каждое явление находятся в окружении и поэтому в непрерывной связи со всем миром. Стечение внешних для данного явления обстоятельств, поскольку здесь взаимопереплетено слишком много разных факторов, может в каждое мгновение сложиться по-разному, а раз так, то и развитие явления пойдет по одному из возможных путей: тоже причинно обусловленных, но случайных.

А теперь выводы. Механистический детерминизм, признавая причинную необходимость в природе, исключает ее диалектическую связь со случайностью. С этим, можно сказать, одноглазым учением, не позволяющим правильно разглядеть природу, различные представители механистического детерминизма пытались и теперь пытаются отвергать телеологическое объяснение целесообразности. Из этого в конечном итоге ничего не выходит, и главное тут заключается в том, что такой ошибочный детерминизм оказывается непригодным для объяснения систем более высокого порядка, чем механическое движение. То есть как раз он не пригоден для явлений органической жизни. Ведь именно здесь мы сталкиваемся с самыми сложными формами движения материи. Тут неразрывно переплетаются динамические и статистические связи состояний различных материальных систем, и, поскольку в самом организме и в окружающей его среде действует слишком много беспрерывно меняющихся процессов, именно случайности играют первостепенную роль. Но это случайности, подчиненные закономерностям.

Интересно еще раз взглянуть, как в практической жизни сходятся, замыкая круг, ошибочные взгляды, если даже их представители первоначально стояли на противоположных полюсах. Мы уже говорили о том, что последовательные механицисты, будучи порой на словах ярыми атеистами, неизбежно приходят к идее божественного «первотолчка», а их ограниченность в объяснении качественного своеобразия форм движения материи «открывает ворота» для витализма.

Нечто подобное случилось с некоторыми современными буржуазными философами, приверженцами механистического детерминизма. Начав с неправильного решения соотношения вопросов необходимости и случайности, преувеличив роль необходимости, они в конечном итоге пришли к идее большей или меньшей предопределенности всех событий во все времена, а отсюда к неизбежности судьбы, к фатализму.

«Уже тысячи лет тому назад отдельные ученые высказывали мысль о „развитии“ вещей, но что это понятие царит во Вселенной, что сам мир есть не что иное, как „вечное развитие субстанций“ (тут под субстанцией понимается материя. — И. А.), — эта грандиозная мысль есть детище нашего XIX столетия. Она впервые получила конкретную форму и завоевала себе право гражданства во второй половине нашего столетия. Великому английскому естествоиспытателю Чарльзу Дарвину принадлежит бессмертная заслуга эмпирического обоснования этого величайшего философского понятия».

Эти слова взяты из «Мировых загадок» Эрнста Геккеля. Он имел полное основание гордиться за свой век и своего великого современника. Действительно, мировая наука уже была способна дать Чарлзу Дарвину материал для его гениальных обобщений. Великий ученый четко доказал, что в природе нет «разумных целей» и «целесообразности», предопределенной якобы сверхъестественной силой. То, что мы подразумеваем под целесообразностью, удивляющая нас гармония и согласованность в живом мире есть не что иное, как обусловленное естественным отбором соответствие строения организмов определенным условиям их существования. Эта приспособляемость не выступает следствием «божественного акта творения», а вырабатывается исторически, в результате постепенной, сложной, необычайно длительной и зачастую противоречивой деятельности естественного отбора.

В последнее время становится все ясней, что большую роль тут играют случайные мутации, взаимосвязи с космосом, смены геологических, климатических и других факторов. Постепенно проясняются самые «скрытые пружины» диалектических противоречий, приводящие в движение вечный поток эволюции. Подтверждается истинность того, что приспособленность никогда не является абсолютной. Она всегда имеет относительный характер, превращаясь в свою противоположность тогда, когда организм попадает в новые, необычные для него условия. Мы видим тому наглядные примеры в драматической судьбе вымерших животных. Судьбе неизбежной, предопределенной, но не какими-то таинственными силами, а вполне познаваемыми процессами. Причинами вполне земными.

Мы видим и другое: ход эволюции един и неразрывен. Изменения в животном мире связаны с растительностью, с «жизнью» планеты, которая в свою очередь зависит от солнечной активности, цикличности влияния сил гравитации, движения Солнца в просторах Вселенной и многого, многого другого…

Все это настолько сложно, что многие важные вопросы эволюционного развития животных и растений еще не решены. Однако уже не вызывает никакого сомнения истинность того, что «разумность» и кажущаяся «целесообразность» в живой природе являются неизбежным результатом длительного действия объективных причин.

Природа «экспериментирует» с живым миром на нашей планете более трех миллиардов лет. За это время в результате длительного процесса эволюции, борьбы за существование и естественного отбора сложились биологические системы, обладающие высочайшим совершенством.

Сочетание сложности, перед которой пасуют любые инженерные установки (вспомните хотя бы устройство клетки), недостигаемой пока в технике надежности (например, сердце-насос) и гармонического совершенства представителей живой природы привлекло к ним в последние годы особое внимание ученых. Ведь заманчиво, использовав весь мощный арсенал современных точных наук, тщательно разобраться в «конструкции» живого, используя ее затем в качестве моделей для создания машин и приборов, необходимых человеку. Так родилась одна из новых областей науки — бионика.

Углубленное познание живых организмов заставило по-новому взглянуть на некоторые стороны эволюционной теории. Опять старая история! На этот раз бионика сокрушает установившиеся догмы, приносит с собой точные научные истины, а телеологи спешно поднимают крик о «крахе эволюционного учения».

А суть дела, в частности, в следующем. Крупнейшие естествоиспытатели прошлого века Альфред Уоллес и Генри Бейтс, развивая дарвиновское учение, обосновали теорию мимикрии — подражания незащищенных животных в окраске и форме животным, защищенным, несъедобным или хищным.

Вы, конечно, прекрасно помните еще по школьным урокам всевозможных бабочек с защитной окраской, гусениц, подражающих сухому сучку, и желтопятнистых ящериц, сливающихся с почвой. Почему-то именно этот раздел школьной биологии лучше всего западает в память.

В ряде музеев имеется бабочка каллима, точно имитирующая сухой лист бука.

Отросток заднего крыла такой бабочки повторяет очертания черешка листа и плотно касается ветки. Целый век каллиму рисовали во всех учебниках и экспонировали в музеях именно сидящей на сухой ветке, вверх головой, так что «черешок» плавно переходил в очертания ветки. Полная иллюзия сухого листочка, «классический» пример великолепной мимикрии.

Но вот неприятный конфуз. Собственно, никто никогда не видел живую каллиму сидящей на ветке, да еще на сухой. А когда стали выяснять причину, то оказалось, что эта бабочка — обитательница влажных болот. И сидит она всегда на траве, широко расправив крылья, которые у нее сверху окрашены не в бурый цвет сухих листьев, а в ярко-синий с оранжевыми пятнами. Если изредка каллима и присядет на веточку, то, сложив крылья, она всегда усаживается вниз головой, так что удивлявшие людское воображение подражательные «жилки листа» и «черешок» располагаются прямо противоположно очертаниям соседних листьев.

Приведенный пример принципиально важен. Он наглядным образом свидетельствует, что люди в погоне за истиной порой приписывают природе не то, что существует объективно, а то, что им хотелось бы видеть. И вот в музеи всего мира несут сухие листья бука, ибо именно на эти листья похожа окраска и рисунок крыльев каллимы. Затем истина в буквальном смысле «переворачивается» с ног на голову, ибо каллиму, как мы говорили, усаживают противоположно ее естественной позе… Затем мы умиляемся необычной мимикрической приспособленности.

Люди во многом упрощенно объясняли вполне реально существующие особенности и поступки живых существ. Научные данные бионики отбросили неверные гипотезы, открыв тем дорогу к поискам истины.

Подобных примеров можно привести много. Известно, что многие ядовитые насекомые и цветы имеют особо яркие и броские окраски. Некоторые неядовитые насекомые имеют такую же окраску. Это было воспринято людьми как определенное «стремление» неядовитых насекомых ввести в заблуждение своих смертельных врагов — птиц.

Но где критерий ядовитости и неядовитости? Установлено также, что некоторые птицы видят цвета не так, как люди. В частности, столь «модный» у ядовитых (по крайней мере с нашей точки зрения) насекомых ярко-красный цвет воспринимается такими птицами как спокойный зеленый.

Короче говоря, исследователи долгое время смотрели на природу своими глазами, пробовали все на свой вкус и зачастую приписывали животным свойства, присущие только человеку (антропоморфизм). Ведь это факт, что наличие рисунка черепа на крыльях бабочки «мертвая голова» или специфически «по-крокодильему» вытянутая головка крошечной цикады объяснялись как устрашающие защитные средства! Дескать, птичка, увидев «мертвую голову», быстренько вспомнит череп мертвого человека, а встретив на дереве цикаду, подумает о крокодиле и уберется подобру-поздорову…

Дарвинизм и во многом работы А. Уоллеса помогли людям правильно понять материальные причинно-следственные связи эволюции живого мира, изгнать (или по крайней мере расшатать) телеологические заблуждения о божественной целенаправленности и разумности природы. Казалось бы, навсегда покончено с одухотворением природы, оставшимся в наследство нам от наших далеких предков.

Но вдруг стало видно, что ошибочные идеи одухотворенности были заменены в какой-то мере со стороны отдельных ученых, неверно и упрощенно понявших принципы мимикрии, не менее ложными и во многом сходными взглядами антропоморфизма.

Что это — удар по дарвинизму и в целом по диалектическому материализму? Идеалистам всех мастей и оттенков очень хотелось бы представить дело именно так.

Но удар-то нанесен как раз по идеалистам и религиозному мировоззрению. Совершается обычный процесс углубления и уточнения человеческих знаний. Работы Уоллеса, Бейтса и других теоретиков мимикрии были светлым лучом, пронизавшим мрак тайн и загадок. Как мы уже говорили, иногда эти лучи врываются в неведомое научными заблуждениями. Это понятно: трудно сразу правильно разобраться в новом. Но накапливаются материалы, наблюдения, выясняются определенные закономерности. Приходят более совершенные методы исследования. Разве мог Альфред Уоллес, обрабатывая коллекции в своей соломенной хижине на заброшенном острове Ару, догадаться, что птица смотрит на красное, а видит зеленое, а муравей через обоняние воспринимает… форму предметов! Развилась бионика с ее изумительными приборами, позволяющими изучать животный мир, не прибегая к свидетельству органов человеческих чувств, которые порой не могут заменить тот или другой прибор. Степень познания природы позволяет отбросить ошибки и заблуждения. Теперь человек получает заманчивую возможность взглянуть на мир глазами птицы или рыбы. Наблюдать природу, в которой, например, видно лишь то, что движется или… пахнет. Те же цветы, деревья, травы, животные, рассматриваемые с различных «точек зрения», постепенно начинают приобретать сотни отличительных обликов.

Биологические науки взяли «на вооружение» физические и химические методы исследования с их тончайшей и сложнейшей приборной техникой. Это позволяет, с одной стороны, отбросить неверно понятые представления о мимикрии, а с другой, напротив, — глубоко и основательно исследовать все действительно существующие виды приспособительных явлений, возникающие в ходе естественного отбора.

Для примера остановимся на дарвинском криптизме (имитации животными основного фона местности, где они живут).

Это действительно блестящий пример, ибо он наглядно показывает, как современная урбанизация и массовая индустриализация, вызывающие загрязнение окружающей среды, наглядно сказываются на естественном отборе.

Речь идет о березовой пяденице — обычной бабочке, широко распространенной в Европе. Испокон веков она была белой бабочкой с небольшими темными пятнышками на крыльях и на теле. В силу своей окраски она была практически неразличима на светлых стволах берез, покрытых лишайниками.

Лишайники очень чутки к загрязнению воздуха, в особенности к дыму каменного угля. Поэтому некоторые менее устойчивые виды их стали исчезать в индустриальных районах, а белые стволы берез покрылись копотью. В результате, например, в промышленных районах Англии 95 процентов этих бабочек приобрели темную окраску. В то же время в сельских районах Шотландии и Ирландии сохранились белые пяденицы.

Любопытно, что в районах успешной борьбы с загрязнением окружающей среды, где соответственно уменьшается количество копоти и грязи, уменьшается и количество многих видов насекомых, принявших темную окраску. Так, в окрестностях Бирмингама (Англия) численность темной формы двухточечной божьей коровки за 10 лет понизилась вдвое — как и загрязненность воздуха.

Но не следует думать, что в природе нет демонстративной, ложно предостерегающей окраски. Все это есть, включая высшую степень приспособительной окраски — мимикрию, при которой организм подражает и форме и цвету, а порой и поведению хорошо защищенного организма другого вида. О всем этом можно подробно и интересно узнать в книге Б. Медникова «Дарвинизм в XX веке», вышедшей в издательстве «Советская Россия» в 1975 году. В частности, автор пишет: «Хороший пример демонстративной окраски — яркие глазчатые пятна на крыльях многих бабочек из разных семейств… Как правило, они сидят, если их не тревожить, так, чтобы глазчатые пятна были не видны. Достаточно их побеспокоить, как они раскрывают крылья, и открываются пятна, похожие на глаза крупного позвоночного. Это чистый блеф, однако… птицы пугаются их и немедленно бросают вполне безобидную добычу».

Механизм образования глазчатых пятен у разных видов бабочек неодинаков. Появление их контролируется разными генами, но во всех случаях это результат приспособления, возникающий независимо, конвергентно. Поимеем в виду, что латинский термин «конвергенция» означает наличие у разных организмов сходных признаков внешнего или внутреннего строения, основанное не на родстве данных форм, а на влиянии приспособления к одинаковым условиям существования. Пример конвергенции — очень сходная форма тела у акулы, древней рептилии ихтиозавра и дельфина. В общем, еще одно доказательство той истины, что природа постепенно «лепит» организмы, максимально соответствующие окружающей среде.

Вот, скажем, суккуленты. Это обширная группа растений, накапливающих воду в своих мясистых стеблях и листьях. Одним из семейств суккулентов являются хорошо знакомые вам кактусы. Последователи Дарвина еще при его жизни объявили появление подобных растений нагляднейшим примером их приспособления к суровым условиям внешней среды, в частности к минимальному водоснабжению. Противоположная точка зрения ясна: бог сразу создал среди прочих влагонелюбивые растения.

Современная наука смогла тщательно проследить все «родственные связи» суккулентных растений. Оказалось, что они встречаются в 40 различных семействах. Некоторые из этих семейств, те же кактусовые, почти целиком представлены суккулентами, а другие, скажем, семейство виноградных растений, имеют одного-двух «жаростойких» и «водозапасливых» родственников. Суккулентность развивалась в них постепенно, веками, после того как данное растение попало в места, где годами не бывает дождя, слишком жжет солнце или поглощение воды и питательных веществ затруднено из-за высокой засоленности почвы.

Жизнь поражает своей цепкостью. Суккуленты приспособились к существованию даже в каменистой безводной пустыне, где температура почвы достигает 60° и очень часты иссушающие сильные ветры. Длительная эволюция подобных растений все подчинила главному — экономному расходованию воды: минимальному испарению при моментальной впитываемости влаги. Поэтому корневая система суккулентов обычно стелется у самой поверхности, будучи всегда готовой поглотить каждую каплю предутренней росы. В листьях и стеблях постепенно утолщалась паренхима — специальные, почти кубические, клетки, места скопления воды. Суккулентные растения («суккулент» по латыни означает «сочный») приняли характерную мясистую, «сочную» форму, подобно надувным игрушкам, но заполнены они не воздухом, а водой.

У кактусов и некоторых других видов листья, сокращая площадь, чтобы тем самым свести до минимума испарение, превратились в небольшие колючки. При этом хлорофилл переместился в стебель, и последний принял на себя все функции фотосинтеза, а также хранилища воды. Между прочим, это идеальная «посуда» для сохранения влаги. Длительный отбор позволил стеблям принять такую форму, что они всегда имеют наибольший объем при самой маленькой поверхности — цилиндрическую, шарообразную или колоннообразную форму.

Мы упоминали о стремлении Пифагора и его последователей найти определенные соотношения чисел во всех областях природы, объяснить ими гармонию, разумно заложенную богами красоту и целесообразность в устройство каждого природного объекта. Шарообразный или колоннообразный стебель кактуса — одновременно типичный пример приспособленности и наглядное объяснение истинных причин геометрической гармонии. Природа через свое сито естественного отбора постепенно отсеивает все излишнее, несовершенное, необязательное. Выживает и закрепляется в поколениях только наиболее совершенное, то есть такая «конструкция» живого, где бы в зависимости от требования организма к среде обеспечивалась наибольшая или, наоборот, наименьшая соотносимость площади и объема, наименьший удельный расход материала, наивысшая механическая прочность и устойчивость.

Здесь надо сделать оговорку, что чисто случайные воздействия, не связанные с изменяющимися условиями среды, если они не мешают жизнедеятельности организма, тоже могут наследственно закрепляться и передаваться в поколениях. Известна порода рыб, у которых на хвосте белые пятнышки довольно точно соответствуют арабской буквенной вязи: «Нет бога кроме Аллаха». Мусульманские священнослужители издавна указывают на эту рыбку как на вестника божественного «предупреждения». Христианские, иудейские, буддистские и прочие священнослужители хранят в этом вопросе, вполне понятно, полное молчание.

А все сводится к небольшому случайному воздействию на молекулу ДНК одного из далеких предков этой рыбьей породы. Случайное радиационное или химическое воздействие на крошечный участок информационной наследственной памяти чуть нарушило окраску на хвосте. Это изменение не повлекло за собой уродства, уменьшающего жизнеспособность организма, поэтому рыбы с подобными пятнами не были отброшены дальнейшей эволюцией. Но случайная мутация не принесла никаких преимуществ: пятна не развились и не изменили окраски всей рыбы или хотя бы ее хвоста.

Математика, в особенности с периода открытия метода координат, установила строжайшую соотносимость формы каждого листочка, былинки, стебелька, которую можно выразить точными формулами. Вот вам два из очень многих примеров: семечки в подсолнухе расположены по дугам логарифмической спирали, пересекающей все свои радиусы — векторы под одним и тем же углом, а очертания прекрасно знакомого вам веерообразного лис-точка желтой кувшинки представляют собой сложную кривую шестого порядка. Предчувствия Пифагора оправдались: действительно, ко всему живому можно найти математический «ключ». Но сперва развивающаяся природа должна была создать гармоническое соответствие, а «ключ» появился потом как абстрактная возможность описания формы языком математики.

У каждой планеты, населенной живыми существами, должны быть свои «ключи», своя гармония и свои представления о прекрасном. Не вызывает сомнения, что наибольшая близость основных данных чужой планеты к земным (одинаковость массы, расстояния от звезды, характер и степень радиации и т. д.) будет означать и наибольшее соответствие форм животных и растений. Подойдут ли наши «ключи» к гармонии какой-либо другой планеты?

Хотя в Галактике, как мы уже отмечали, много планет, которые можно назвать нашими братьями, но вряд ли «ключи» подойдут ко всем «бороздкам». А впрочем, кто знает…

Гипотезы В. И. Вернадского, Б. Л. Личкова, X. Альфвена и других ученых вполне допускают такую возможность. Другое дело, найдем ли мы точных двойников, затерянных в бесконечном разнообразии Вселенной.

Теперь нам ясна диалектическая двойственность живого. Оно, будучи качественно особым состоянием материи, одновременно с этим остается физическим телом, существующим в определенной внешней среде.

В конечном итоге величина, вес, пропорциональность тела, способ передвижения, метод закрепления в почве — все это предопределяется неразрывным единством эволюционно-биологических и чисто физических данных каждого организма. «В настоящее время можно считать несомненным, — констатировал профессор Н. А. Гладков, — что увеличение или уменьшение тела животного, так же как и изменение среды, в которой оно движется, приводит к появлению у него новых свойств. У птиц, например, при изменении размеров с автоматической неизбежностью меняются аэродинамические свойства и тем самым объективно возможности полета. (Кстати, Личков использовал эти данные для поддержки своей гипотезы диспропорциональности пространства. — И. А.) Работами В. В. Шулейкина и его сотрудников было показано, что для водного животного, с размерами меньше каких-то определенных величин, рыбообразный способ передвижения становится нецелесообразным и заменяется движением типа веслоногих рачков, а при еще меньших размерах — новым способом, возможно реснитчатым. Что касается птиц, то для очень мелких видов наиболее целесообразен так называемый вибрационный полет, для крупных — парение. У парящих птиц мы наблюдаем определенное нарушение пропорций, выражающееся в непомерном увеличении крыльев. Если же этого не происходит, птица летает с огромной затратой мощности, буквально на ее пределе. Еще небольшое увеличение размеров — и птица теряет способность летать. И действительно, самые крупные птицы земного шара не летают».

Вернер Альбринг, известный немецкий ученый, произвел интересные исследования и расчеты, объясняющие, почему люди похожи… на людей.

Возможно ли в принципе у нас, на Земле, существование свифтовских лилипутов и великанов?

Хотя это и разбивает с детства привычные нам милые образы мальчиков-с-пальчиков, трогательных Дюймовочек и добродушных, могучих великанов, но существовать они не могут. «Проводя подобные сравнения, — пишет Альбринг, — следует иметь в виду, что форма тела и органы движения не подобны у крупных и мелких животных: голубь — это не увеличенная пчела; размеры тела предопределяют в большой степени характер и методы приспособления организмов к основным силам природы». По этой причине лилипуты и великаны не могут быть подобны людям и тем более друг другу.

Примем средний рост человека за 1,75 метра, лилипута — в 10 раз меньше, то есть в 17,5 сантиметра, а великана в 10 раз больше — 17,5 метра. Объем и вес тела возрастает в кубе, а увеличение мышечной силы — лишь в квадрате. Вес великана возрос бы по сравнению с человеческими 75 килограммами в 1000 раз, а сильнее он стал бы лишь в 100 раз. Наш богатырь не смог бы даже подняться со стула. Но у великана природа неизбежно создала бы совершенно другие пропорции тела: это было бы существо, мало похожее на человека, с очень большим поперечным сечением костей скелета и мышц, опиравшихся на тумбообразные слоновые ноги.

В то же время лилипут имел бы непропорционально длинные, очень тонкие «комариные» ножки. Великан с трудом передвигал бы свое тело, а лилипут мог стать вполне реальным Икаром. Приспособив небольшие крылья, он, используя лишь силу своих мышц, часами парил бы в воздухе. Кстати сказать, эти же расчеты показывают, что отсутствует реальная возможность построить когда-либо «махолет», приводимый в движение силой человеческих мускулов. Даже полет на невесомом аппарате (что в принципе неосуществимо) потребовал бы от человека мощности, которую он может развить не продолжительнее 5–7 минут.

Человек — сын Земли. Объективные законы природы сделали его таким, каков он есть, и в условиях нашей планеты он не мог стать другим. Потом человек придумал бога, наградив его своей внешностью. Если бы человек имел внешность кошки, он сделал бы бога «по подобию своему», похожим на кошку. Это уже было ясно Эрнсту Геккелю. Четвертую мировую загадку — «целесообразность (кажущуюся преднамеренной) в природе» он объяснил в основном правильно, с позиций дарвинизма. Он наглядно показал в своей книге, в противоположность теологическим учениям, что не существует абсолютной целесообразности. Она всегда относительна. Что целесообразно в одних условиях, становится нецелесообразным в других, изменившихся условиях существования. Как и во всех остальных случаях, история подтвердила познаваемость и этой «мировой загадки»: все сводится к определенным природным процессам и явлениям, при полном отсутствии каких-либо других сил, которые ставили бы извне идущие «цели» и «направляли» развитие природы.

Казалось бы, в условиях XX века уже нельзя продолжать защищать дряхлую библейскую легенду о «разумном творении» мира, о предустановленной богом гармонии. К сожалению, это не так. Вот что писал западногерманский биолог Макс Гартман: «Та предустановленная гармония, которая вновь и вновь удивляет мыслящего человека, принуждает нас к религиозному благоговению и делает возможной веру в высшего законодателя, который стоит за этим разумным бытием». Книга, из которой взята фраза, называется «Атомная физика, биология и религия».

Атомная физика, биология… и религия. Почти символическое название. Именно так, «на высшем уровне», используя самые последние, а поэтому всегда спорные и не до конца ясные открытия, пытаются современные защитники религии примирить ее с наукой, по-иному истолковать библейские легенды. В своем настоящем первоначальном смысле эти легенды и мировоззренческие утверждения слишком противоречат фактам современной науки. Вынужденно отказываясь от прямой защиты сверхъестественной божественной воли, современные теологи все чаще обращаются к метафизическим объяснениям, к этим, по словам К. А. Тимирязева, «всегда более темным» рассуждениям.

Окончить эту главу мы хотим кратким ознакомлением вас с одной смелой и очень спорной гипотезой. В 1982 году в Киеве была опубликована монография В. А. Кордюма «Эволюция и биосфера». Научной смелости ученому не занимать. Ни много ни мало он утверждает, что помимо всем известного естественного отбора — основы и главного стержня дарвинизма — у живой природы есть и еще одна движущая сила и именно она частично формирует «лицо» мира.

По мнению В. Кордюма, сказочное разнообразие живой природы не могло возникнуть только в ходе естественного отбора. Разнообразие во многом обеспечивается действием как бы своеобразного природного механизма, обеспечивающего всеобщий обмен наследственной генетической информацией. По мнению киевского ученого, в этом информационном обмене участвуют все животные и растительные организмы — от простейших водорослей и бактерий до млекопитающих и человека. Именно всеобщий обмен наследственными генами (хранящими в себе наборы всевозможных качеств) позволяет организмам наилучшим образом приспосабливаться к планетной биосфере, и в частности к изменениям, возникающим от глобальных воздействий человечества.

Гипотеза Кордюма, если она окажется правильной, сможет перерасти в теорию, способную давать прогнозы по количественному и качественному изменению живого мира и в целом биосферы.

«Концепция В. Кордюма, — отмечала в 1984 году газета „Известия“, — родилась не на голом месте. Небезынтересно будет отметить, что факт „усвоения“ генов одного организма другим ученые выявили еще в конце прошлого века. Но нужны были время и знания, чтобы могла развиться генная инженерия, доказавшая в эксперименте: нет в природе барьера, который бы делал принципиально невозможным перенос генов одного организма в наследственный аппарат другого». Далее газета цитировала слова самого В. Кордюма: «Дарвинизм — классический и современный — единственной движущей силой эволюции признает естественный отбор. Я же доказываю, что существует и вторая движущая сила эволюции — так называемый горизонтальный перенос наследственного материала, при котором он передается не только от родителей потомству, но и между любыми живыми существами.

Естественный отбор является в основном движущей силою эволюции приспособительной, а горизонтальный перенос обеспечивает развитие живого по пути усложнения. В природе обе эти составляющие развития действуют вместе, дополняя друг друга. Горизонтальный перенос в настоящее время является твердо установленным экспериментальным фактом, и дискуссия идет не о том, „есть он или нет“, а об установлении его вклада в изменения живого мира и прогнозировании последствий».

Не вдаваясь в дальнейшие подробности, скажем, что гипотеза В. Кордюма, в частности, предполагает в наше время резкий рост генетической информации как начало своеобразного витка эволюции, а также в складывающейся обстановке благоприятные предпосылки для создания «управляемой эволюции». Эти изменения являются последствием все более возрастающего влияния человеческой цивилизации на природу — они могут быть и положительными, и безвредными, и очень вредными. В любом случае, наряду с социально-политическими факторами, наука будет искать пути сохранения и улучшения всей природы. Одно бесспорно: великий эволюционный процесс, включая перенос наследственного материала, — реальная действительность, и новые научные положения укрепят человеческие позиции в нашем сложном, меняющемся мире.

Глава 9 ТРОПОЮ ПАМЯТИ

езадолго до смерти Альберта Эйнштейна в его небольшой двухэтажный домик в Принстоне приехал известный швейцарский психолог Пиаже. По просьбе Эйнштейна он рассказывал о последних взглядах на проблемы ощущения, восприятия, памяти и мышления. Беседа затянулась допоздна. Великий физик напряженно слушал, покачивая головой, то и дело повторял: «Как это трудно! Насколько психология труднее физики»…

Тайна возникновения ощущающей материи из неощущающей веками приковывала к себе самое пристальное внимание человечества. Ведь в конечном итоге именно тут находится то ядро или центр, к которому стягиваются все идеологические и мировоззренческие противоречия в понимании окружающего нас мира.

Идеалисты и теологи рассматривают психику как особое духовное начало, заложенное в человеке и определяющее всю его жизнедеятельность. Сами термины «психика» и «психология» (наука, изучающая ее) произошли от греческого обозначения души. Психология, зарождение которой принято считать с появлением аристотелевского трактата «О душе», вплоть до второй половины прошлого века являлась не слишком развитой гуманитарной наукой.

«Наука о душе» практически не была наукой, а представляла собой некое собрание разрозненных наблюдений, не совсем точных фактов и абстрактных умозаключений о психических процессах.

Развитие точных наук вплоть до нашего века тоже мало что изменило в психологии. Господство «классической» механики, сперва отсутствие, затем непонимание, а порой и умышленное непризнание отдельными учеными материалистическо-диалектического метода, как мы видели, привело к расцвету механизма. На смену представлениям о неподвижной и косной материи, создаваемой богом в завершенной форме, пришло представление о чисто количественном развитии.

Человечество знает о психических заболеваниях с тех пор, как оно помнит себя. Но понадобились тысячелетия, прежде чем утвердилась мысль, что психические явления могут быть связаны с каким-то материальным началом, в частности с заболеванием мозга. Казалась слишком безумной сама идея связи «нематериальной», невесомой, реально неощутимой и невидимой «души» и мысли с реальным веществом, частью человеческого тела.

Душа и все душевные поступки и процессы, в том числе и душевные болезни, — от бога. Но ведь бог гуманен и милостив, а дьявол жесток и коварен. Богословы начинают рассматривать болезни зачастую как козни нечистой силы. Под влиянием таких воззрений на психические заболевания папа римский Иннокентий VII издал специальную буллу, согласно которой все «одержимые» должны были подвергаться пыткам до тех пор, пока они не признавались в своей «связи» с дьяволом.

«Ход» психических заболеваний представлялся так. Человек нарушал божьи заветы и стал уязвим для дьявола. Иногда нечистая сила порабощает душу несчастного, и он совершает поступки «богопротивные», утверждает, например, что Земля круглая или даже, более того, не признает самого бога. В других случаях в тело грешника вселяются бесы, которые все же не в силах окончательно одолеть души, данной богом. В этом случае человек становится «бесноватым» — поселившиеся бесы грызут его внутренние органы. Между прочим, вообще многие болезни от грызущих бесов. Отсюда и название «грыжа» — «грызть бесами». «Черная немочь» (паралич) — бес представлялся черным. «Падучая» (эпилепсия) — от метаний в теле торжествующих бесов и т. д.

Подобные представления предопределяли многие века кошмарное положение душевнобольных. Несчастные рассматривались как преступники и богоотступники, отдавшие душу дьяволу или ставшие вместилищем бесов. История психиатрии наполнена жуткими картинами изощренных издевательств и пыток. Родоначальник реформации в Германии монах Мартин Лютер писал: «По моему мнению, все умалишенные повреждены в рассудке чертом. Если же врачи приписывают такого рода болезни причинам естественным, то это потому, что они не понимают, до какой степени могуч и силен черт… Их необходимо без промедления казнить смертью, я сам бы стал охотно их жечь».

И их жгли, вешали, сбрасывали в ледяные проруби. Психически ненормальных людей держали в тюрьмах в кандалах и на цепях. Постепенно появляются «темные дома» для душевнобольных, но они мало чем отличаются от каторги. Те же розги, палки, цепи, огромные дозы рвотного и слабительного. Вот что пишет московский психиатр В. Леви: «Чем только не „лечили“ душевнобольных в европейской психиатрии в XVI–XVIII веках. Изобретательности не было границ: кроме смирительных рубашек и камзолов существовали смирительные стулья и кровати. Применяли принудительное стояние, качели, кожаные маски, специальные вращательные машины, вращение в которых здоровые выдерживали в течение двух минут, а больные — до четырех. Сбрасывали в холодную воду с большой высоты или лили с такой же высоты воду на голову — по пятьдесят ведер сразу».

В общем, делалось все, чтобы прогнать «нечистую силу», преодолеть «упрямство» человека, который якобы и не болен, а просто не хочет расстаться с дьяволом.

Надо оговориться, что встречалось и другое отношение к определенным категориям душевнобольных. Некоторые люди с нарушенной психикой страдают галлюцинациями: они «видят» бога или «слышат» его слова. Богословы поспешили объяснить, что в определенных случаях потерявшие рассудок не выходят из повиновения богу и даже, более того, подобные состояния способствуют установлению более непосредственного «контакта с богом». Это, в частности, явилось основанием для возникновения культа юродивых в православии.

Но давайте обратимся к человеку, не побоявшемуся религиозного фанатизма и рискнувшему проникнуть в таинственный мир человеческого организма.

В первый год нового XVII века, когда Галилей и Кеплер только начинали свою работу, а будущий отец Исаака Ньютона еще сам не успел занять свое место в люльке, в Италию приехал из Англии молодой Уильям Гарвей. Он только что окончил Кембриджский университет и отправился в Падую, чтобы попрактиковаться у знаменитого медика Фабрициуса Аквапенденте.

Да, уже были медицинские факультеты и знаменитости. Даже были бюрократические ограничения действия дипломов. Гарвей, проучившись два года в Италии и получив там диплом доктора медицины, был вынужден по возвращении на родину сдавать новые экзамены и получать другой, английский документ.

В общем, было все: больные и врачи, доктора медицины, дипломы и медицинские кафедры в университетах. Врачи лечили, зная, что у человека и животных есть кровь, но не ведая, куда и зачем она течет. Знали, что есть сердце, но не имели и малейшего представления о том, как оно работает, не знали даже, что такое пульс.

Еще в те годы, когда Уильям Гарвей был практикантом Фабрициуса Аквапенденте, он однажды перетянул себе жгутом руку, начав таким способом наблюдения за движением крови в организме. Потом он заманил в свою комнатушку уличную собаку и сделал ей такие же перетяжки. Надрезав лапу ниже жгута, он убедился, что кровь из ранки не течет.

Шли годы. Уильям Гарвей стал знаменитостью. Он занял профессорскую кафедру в Лондонской коллегии врачей и даже удостоился звания придворного медика короля Иакова I, а затем и Карла I. Изо дня в день он продолжал изучать кровеносную систему и работу сердца. Он не только ставил опыты на себе, потрошил собак, кошек и телят, но даже отважился вскрывать человеческие трупы. Для этого нужна была большая отвага, ибо церковь преследовала анатомические вскрытия, и невежественная, фанатически настроенная толпа, узнай она об опытах Гарвея, разорвала бы его на куски.

Так в постоянном нервном напряжении, в полном одиночестве, в обстановке скрытности и тайны Уильям Гарвей экспериментировал 28 лет! И только после всесторонних и полных, тысячи раз проверенных и перепроверенных опытов, анатомических вскрытий и зарисовок он решается выпустить книгу с результатами исследований. Одна из первых фраз ее гласит: «То, что я излагаю, так ново, что я боюсь, не будут ли все люди моими врагами, ибо раз принятые предрассудки и учения глубоко укореняются во всех». Кстати, Гарвей еще не знал о роли легких. В его времена люди не только не имели представления о газообмене, совершающемся в нашем организме, но даже не знали еще состав воздуха. Гарвей лишь утверждал, что в легких кровь охлаждается и как-то изменяет свой состав.

Мы так подробно остановились на героическом подвижничестве Уильяма Гарвея, что его замечательная работа фактически является началом научной физиологии. Это был поистине исторический рубеж, положивший начало изучению устройства и функционирования целых систем организма, таких, как кровообращение, дыхание, пищеварение, выделение, а также отдельных органов.

Первое время физиология больше работала над проблемами «как?», редко имея возможность ответить на вопрос «почему именно так?». И это нормально, ибо наука всегда начинается с ознакомления с явлением и сбора фактов. Но уже во второй половине XIX века в первую очередь трудами наших великих соотечественников И. М. Сеченова, а затем И. П. Павлова стали проясняться истинные причины единства живого организма.

На рубеже XIX и XX веков И. П. Павлов, изучая физиологию больших полушарий головного мозга, дал человечеству общую научную картину цельности живого организма, теоретически обосновал связь саморегуляции физиологических функций в процессе приспособления организма к окружающей среде и выявил первостепенную при этом роль высшей нервной деятельности.

Интересно, что молодой Иван Павлов, как и молодой Уильям Гарвей, начинал с изучения кровеносной системы и сердца. Но если англичанин закладывал фундамент физиологии, то через 300 лет его русский коллега возводил на этом фундаменте здание «новой физиологии». Теперь человек ставил перед природой не простые вопросы «как?», ибо на них уже были получены ответы, а более сложные «почему так?».

И. П. Павлова интересовали нервные волокна, усиливающие работу сердца. Какова их роль? Как сердце регулируется, кто им командует? Оказалось, что определенные нервы, влияя на обмен веществ в сердечной мышце, воздействуют на работу сердца. Так было заложено учение о «трофических» нервах, от греческого слова «питание», то есть особых нервных волокнах, регулирующих процессы питания в тканях, обмен веществ в них и тем самым воздействующих на работу органов и тканей.

За кровеносной системой и сердцем наступила очередь пристального изучения пищеварительных желез и других физиологических систем. Постепенно вырисовывалась единая сложная конструкция нервной регуляции всего организма, как между внутренними органами, так и между этими органами и окружающей внешней средой. Это привело ученого к исследованиям, создавшим ему мировую славу, к созданию учения о высшей нервной деятельности.

Помня о капризах нашей памяти, мы бегло восстановим некоторые истины. Они позволят более подробно припомнить все то, что вы знаете об этом, и тем самым облегчат понимание дальнейшего.

Человек ежедневно кормит собаку. При виде пищи, положенной в ее миску, у животного начинает выделяться слюна. Это, получив через трофические волокна соответствующий нервный сигнал, заработали слюнные железы. Но вот в обычный час кормежки к двери подошел тот человек, который кормит собаку. Еды нет, животное даже не видит человека. Но началось слюновыделение. Собака через органы, связывающие ее со средой, в данном случае посредством ушей — слуха, получила от коры головного мозга команду — «еда», ибо мозг выработал условную связь «шаги — еда». Шаги можно заменить условным звонком, мигающей лампой, запахам. В общем, любым воспринимаемым сигналом. Результат будет тот же.

И. П. Павлов доказал, что появление условного рефлекса объясняется возникновением в коре головного мозга связи между двумя раздражениями — условным (в нашем примере — шаги) и безусловным (выделение слюны на пищу).

Следующей ступенькой к познанию истины было научное определение процесса возбуждения и торможения нервных клеток. Оказалось, что организм избирательно отзывается на раздражения. Мы находимся в непрерывно бушующем океане тысяч и тысяч одновременно действующих на нас раздражений. Но в ходе эволюционного развития нервная система выработала способность отзываться только на раздражения определенной интенсивности. Тем самым нервная система получила возможность оберегать себя от «истощения», а организм в целом — верный компас, позволяющий ему правильно ориентироваться в «океане раздражений» внешней среды. Стала понятной целесообразная избирательность нервной системы.

И животные и люди — все мы находимся в «океане раздражений», и все мы постоянно воспринимаем от внеш-ней среды большее или меньшее количество сигналов, побудителей безусловных и условных рефлексов. В целом это так называемая первая сигнальная система. Но человек в отличие от животного обладает несравнимо более сложноорганизованной высшей нервной деятельностью. Она настолько сложна, что приобретает качественно коренные отличия. Это, по определению И. П. Павлова, вторая сигнальная система, дополняющая первую и возникшая у людей в процессе общественного труда, неразрывно связанная с речью. Слово, условно содержащее в себе понятие какого-либо образа, выполняет тут роль сигнала, подобно тому как световое, шумовое или осязательное раздражение — в первой сигнальной системе. Если вы голодны, то вам не нужно видеть поджаренную котлету или слышать шаги официанта, несущего ее. Слюнки потекут у вас сами собой, стоит услышать разговор о еде или мысленно представить ее.

Вот тут-то и начинаются разнотолки. Идут они обычно от того, что действие сигнала-слова во второй сигнальной системе понимается только в прямом смысле. Дескать, сказал слово «котлета», и выделилась слюна. Однако все значительно сложней.

Во-первых, слово не обязательно должно быть сказано. Более того, почти всегда мы думаем молча, «про себя», не произнося никаких слов. В последние 5–6 лет показано, что думаем мы не только словами или понятиями, заменяющими слова. Есть «чисто» образное мышление, невыражаемое в словах, а в конечном итоге, и в логических категориях языка.

Абстрагируем понятия. В нашем примере вы можете подумать о «котлете», как и о сотне других видов еды, а возможно, и просто отвлеченно: «еда», и результат будет один — рефлекс слюновыделения. В данном случае слово «еда» несет в себе обобщенную функцию представления о различной пище, отвлеченную от какой-либо конкретной действительности. Обобщающая функция слова возникает в длительном процессе постепенного образования множества условно-рефлекторных связей, группирующих в мозгу сложные представления по одинаковым рефлексам в организме.

Вот и пошли «видимо»… Тут уже начинается область загадок не XIX, а XX века. Но есть и истины. Так, в частности, установлено, что абстрагирование представлений приходит с возрастом и опытом, а маленькие дети перво-начально воспринимают слова лишь как конкретные сигналы-образы.

«Мама» для малыша именно его мама, и он не понимает «мамы» вообще, как и того, что его бабушка тоже мама. Другой пример. Если малышу показать несколько рисунков с бегущей собакой, то он не скажет, что она бежит, ибо не может связать застывшие фазы движения с понятием бегущего животного.

Труд и речь в своем диалектическом единстве более всего сделали человека человеком. В последние годы эта аксиома получила ряд подтверждений. Все они свидетельствуют о том, что в человеческом мозгу, если его сравнить с мозгом обезьяны и других высших животных, усиленно разрастались и усложнялись больше всего участки, «отвечающие» за вторую сигнальную систему.

Начала складываться новая промежуточная наука — палеоневрология. Она во многом способствовала совершенству антропологии в целом. (Антропология — человек + учение — связана с палеонтологией, историей, археологией и рядом других наук.) Здесь следует подчеркнуть, что на современном уровне познания нельзя говорить — очеловечивание обезьяны. Речь может идти о значительно более раннем отряде приматов, которые, по-видимому, были прапредками и древних людей и обезьян. Исследуя слепки с внутренних поверхностей черепов давным-давно умерших первобытных людей и более ранних существ, живших более миллиона лет тому назад, превращавшихся в человека, ученые установили интересные закономерности. Они свидетельствуют о прямой связи между усложнением трудовой деятельности первобытных людей и развитием мозга. Особенно увеличение нижней теменной области и так называемой теменно-височно-затылочной подобласти, участков коры, осуществляющих сравнение информации, поступающей в мозг при усложнявшихся действиях рук, изготовляющих и применяющих орудия труда, свидетельствует о том, как первые обобщения и возникавшие простейшие абстракции оказывали влияние на изменения мозга. При этом левое полушарие мозга развивалось несколько быстрее правого. Поскольку правая рука «представлена» в основном в левом полушарии, то это свидетельствует о том, что правая рука получила основную трудовую нагрузку в очень отдаленные времена. Характерно, что маленькие дети до семи-восьми месяцев владеют обеими руками одинаково и только к шести-семи годам становятся, как правило, «правшой», а реже «левшой».

Любой нерв где-либо на кончике пальца и головной мозг — части единой и неразрывной нервной системы, обеспечивающей функции саморегуляции организма и психической деятельности. Вся эта сложная система образуется из нервных клеток и нервных волокон. Клетки имеют отростки двух видов: аксоны (или нейриты) и дендриты.

Дендриты (от греческого слова «дендрон» — дерево), как правило, — широко ветвящиеся отростки нейронов. Они соединяются своей «кроной» с дендритами или аксонами других нервных клеток, а то и непосредственно с посторонними нервными клетками.

Аксон в переводе с греческого означает «палка», «ось». Название свидетельствует о том, что аксоны представляют собой гладкую ниточку. Она может быть и очень короткой и очень длинной. Коротенькие аксоны служат для соединения с ближайшими нервными клетками, а длинные тянутся очень далеко в разные стороны. Таким образом, вся нервная система образуется исходными, в какой-то мере самостоятельными единицами — нейронами (невронами), представляющими из себя клетку с отростками. Местами наибольшего скопления нервных клеток является головной мозг, а также клеточные образования во внутренней части спинного мозга.

В последние годы выяснилось, что мозг в значительной части является сложной жидкокристаллической системой, то есть веществом, занимающим своеобразное промежуточное состояние между жидкостью и кристаллом. Такие вещества одновременно и текучи и обладают упорядоченной структурой. Капли жидких кристаллов всегда стремятся сохранить строго определенную форму. Поскольку нервным клеткам серого вещества свойственно жидкокристаллическое состояние, то здесь они, играя роль диэлектриков, образуют оболочку вокруг нервных волокон. Припомнив опыты Дж. Пиккарди, необычайную отзывчивость и чуткость живого к воздействию самых малых сил и пристрастие усложняющейся материи к активным тетраэдральным построениям, вы легко поймете, почему мозг, эта высшая по сложности своей организации материя, развился в жидкокристаллическое состояние. Это наиболее гибкая, пластичная и тонко реагирующая структура — прекрасная среда для действия биологических катализаторов и тончайших электрических процессов, имеющая определенную устойчивость к внешним воздействиям.

«Развитие нервной системы у различных классов животных, прежде всего у позвоночных, показывает, что самое позднее в эволюционном и высшее в функциональном отношении образование центральной нервной системы — это кора головного мозга, — пишут болгарские ученые Г. Настев и Р. Койнов. — Чем более низкую ступень эволюционной лестницы занимают позвоночные животные, тем слабее развита у них кора головного мозга и тем менее ее участие в приспособлении к изменчивым условиям окружающей среды, и наоборот, чем более высокую ступень эволюционной лестницы занимает животное, тем более развита кора его головного мозга, тем большее участие принимает она в приспособлении животного к окружающей среде. Как установил И. П. Павлов, кора головного мозга и ближайшие подкорковые образования представляют собой материальный субстрат высшей нервной деятельности животных и психической деятельности человека».

Кора головного мозга называется так потому, что она покрывает мозг со всех сторон, как кора дерева покрывает его ствол. Вспомните изображение головного мозга человека — он напоминает неправильный шар, скомканный из бумаги. Многочисленные борозды и извилины позволяют коре головного мозга, при относительно малых линейных размерах, обладать поистине огромной поверхностью. Опять природа поступила наиболее целесообразно, достигнув максимума в минимальном объеме! Средний размер площади коры равен 220 000 квадратных миллиметров. В разрезе кора головного мозга отличается серым цветом своих нервных клеток от расположенного под ней светлого вещества.

Уже в 70-х годах XIX века врачи обнаружили определенную связь между болезненными поражениями тех или других участков мозга и различными психическими процессами. Возникло представление о специальных управляющих точках или «центрах» мозга: «центре понимания речи», «центре чтения», «центре зрения» и т. д.

В этих представлениях было золотое зерно истины, но и много ошибочного. Оказалось, что обязанности каждого «центра» гораздо сложнее, чем это предполагалось. Опыты приводили порой к самым «диким» и абсолютно непредвиденным результатам. Ускользала взаимосвязь между «центрами» мозга и психическими процессами. Иногда вдруг у людей с поврежденным «центром» сами собой восстанавливались способности к психическим функциям, зависящим от данного центра. Бывало и наоборот. Скажем, нарушение левой височной области, которой, казалось бы, следует отвечать лишь за понимание речи, на практике приводило к устранению умения писать, затруднению в повторении слов и устном счете.

Теперь, «с высоты исторической дистанции», мы прекрасно понимаем: ученые начинали проникать тогда в более сложную и глубокую сущность процессов работы центральной нервной системы, и эти, еще плохо изученные данные противоречили общепринятому, более простому пониманию, по существу — механическим представлениям о мозге.

Но теперь это понятно. Странности в работе мозга, которые, казалось, не укладываются ни в какие логические понятия, в сочетании с «безумными» открытиями в физике и других науках, способствовали проникновению идеалистическо-теологических трактовок в изучение психических процессов. Это хорошо видно на научной судьбе самого Эмиля Дюбуа-Реймона. Очень крупный биолог, много сделавший для познания материальной сущности нервных сигналов, один из первых в мировой науке связавший эти процессы с биоэлектрическими импульсами, он не смог преодолеть мертвящего груза старых представлений, не вырвался из плена привычного и неизбежно пришел к отрицанию достоверности человеческих знаний. Как вы помните, в своих семи мировых загадках Э. Дюбуа-Реймон две загадки — V и VI посвятил ощущениям, сознанию, разуму и языку. Возникновение простейших ощущений и сознания вообще признано им неразрешимой трансцендентной загадкой, лежащей за пределами возможностей человеческого разума.

Парадоксы мозга, казавшиеся неразрешимыми, в наши дни прояснились. Любая «психическая функция», будь то речь, чтение или предметное восприятие, оказалась очень сложно организованной, саморегулирующейся системой. Конечно, решив одни загадки, ученые столкнулись с новыми. Но это нормально.

По современным представлениям, головной мозг, а точнее — большие полушария головного мозга можно разделить на четыре основные доли: затылочную, височную, теменную и лобную. Точные эксперименты показали, что в затылочных долях коры находятся зрительные зоны, в височных — слуховые зоны, в отделах теменной доли — тактильная зона (осязательная). Сюда стекается информация, поступающая из внешней среды, и здесь же отражается схема собственного тела. В мозгу имеются первичные сенсорные зоны — они воспринимают отдельные свойства раздражителя. Есть и вторичные сенсорные зоны, в них воссоздаются образы предметов или явлений. И наконец, третичные сенсорные зоны, в которых синтезируются сведения от различных органов чувств и воспроизводится картина окружающего мира в целом.

Вся сложная — невероятно сложная! — деятельность мозга (а мы попытались нарисовать лишь общую схему) еще раз показывает эволюционную последовательность развития мозга и всей высшей нервной деятельности и, с другой стороны, приоткрывает почти сказочные возможности использования больших ресурсов нервно-психической деятельности человека.

Здесь уместно заметить, что современная техника позволила ученым установить очень сложную, и чрезвычайно узкую специализацию нервных клеток. Не только в коре головного мозга концентрируются зоны из большого числа клеток, «отвечающих» за зрение или обоняние, слух и т. д., но и в пределах каждой из этих зон клетки крайне специализированы. Так, например, в зоне зрения есть клетки, воспринимающие только округлости и загибающиеся линии, другие — плоские горизонтальные, третьи — плоские вертикальные, затем — линии под углом и т. д. и т. д. Все эти мельчайшие детали в определенных зонах коры синтезируются, в результате образ, первоначально разделенный на мельчайшие составные частички, собирается в единое представление.

Есть клетки, чувствительные к любым раздражениям, они служат связи, объединению образов и сложных психических процессов. Наконец, есть «скептики»-клетки, которые вообще ни на что не реагируют: это клетки внимания, новизны и, возможно, памяти.

В свое время И. П. Павловым было сформулировано, что воспринимаемое раздражение в форме импульса-сигнала идет в кору головного мозга; там происходит сложная внутренняя обработка этого сигнала, его сопоставление со следами ранее полученных впечатлений, хранящимися в памяти. Наконец, после обработки сигнала мозг посылает к исполнительным органам рефлекторную команду; так совершается ответная деятельность организма на полученное раздражение.

Сегодня павловская рефлекторная дуга уступила место рефлекторному кольцу, основанному на принципе обратной связи — основополагающем «ките» кибернетического понимания процессов управления. Рефлекторная команда, идущая от мозга, не только возбуждает исполнительный орган, но, замыкая кольцо, возвращается к первичному раздражителю, сообщая ему — «команда принята».

Мы не будем углубляться в подробности, но заметим, что рефлекторное кольцо, замкнутое обратной связью, позволило ученым понять (или приблизило их к пониманию) очень многие сложные процессы, в том числе секреты составления программ действий живого организма, связей наследственной и личной памяти, а главное — способствует прояснению единой, сложившейся системы саморегуляции и целостности.

Но продолжим путешествие по мозгу. Только что разобранные нами особенности его, связанные с принципами обратной связи, сейчас проявляются с особой наглядностью.

Сложная психическая деятельность требует совместной работы всех долей и зон мозга. Поэтому при частичном разрушении одного из участков мозга создается возможность компенсировать дефекты за счет других сохранившихся участков.

Последнее положение чрезвычайно важно. Оно еще раз — теперь на примере мозга — подтверждает принцип диалектической двойственности и противоречивости. Нервные клетки оказались очень разнообразными и чрезвычайно специализированными. Но в своем единстве противоположностей эти же клетки оказались способными «учиться», принимать на себя новые функции, перестраиваться, обеспечивая в конечном результате целостность организма и неизменность его саморегуляции.

Становятся ясными и столь таинственные в прошлом случаи самоизлечения людей с травмами отдельных «центров» мозга, коварные случаи, подтолкнувшие Эмиля Дюбуа-Реймона в объятия католических священников.

Между прочим, здесь мы опять сталкиваемся со случайностью, все чаще заявляющей о своем существовании. Вероятностно-статистическая гипотеза допускает определенную случайность соединения нервных клеток. Отсюда вытекает объяснение поразительной надежности в работе мозга. Ведь при такой системе какие-нибудь нервные клетки (а их миллиарды) всегда соединятся, и сигнал пройдет, образуя звено временной памяти. Получается, что случайные соединения намного вероятней, чем заранее предусмотренные, скажем, в жесткой каркасной схеме радиоприемника. С другой стороны, поскольку свободное случайное соединение часто меняет клетки во временных связях, то они имеют возможность для обучения, а значит, и замены друг друга, при повреждении участков мозга. В целом получается нечто напоминающее фонтан: вода бьет струей, отдельные капли ее каждое мгновение новые, но «конструкция», форма струи все та же.

Вот интереснейшие опыты. Только что вылупившихся утят делят на две группы. Затем одним тут же показывают утку, другим — человека. Потом утят метят и, объединив в одну группу, помещают в изолированный ящик. Через несколько дней утку приносят к ящику и выпускают утят. Они мгновенно, всегда безошибочно, делятся на две первоначальные группы: одни бегут к маме-утке, другие — к человеку.

Более того, «мамой» может стать простой резиновый мячик. Установлено: если первое, что увидит утенок, вылупившись из яйца, будет мячик, который тащат на ниточке, то крошка поковыляет за мячиком, а не за уткой. И в дальнейшей жизни утенок, встретив движущихся в противоположных направлениях мячик и маму-утку, всегда предпочтет мертвый резиновый мяч.

Такой эффект в современной физиологии получил наименование импринтинга. Дословно это означает впечатывание. Первое резкое впечатление «впечатывается» в сознание животного, тем формируя его поведение.

Но ведь это противоречит, казалось бы, непоколебимым представлениям об инстинктивном поведении, вроде бы навечно, жестко и непоколебимо предопределенном наследственностью.

Другие опыты несколько проясняют положение. Новорожденной обезьянке дали в качестве «мамы» плюшевую куклу с искусственным резиновым соском, через который поступало подогретое молоко. Обезьянка, как все малыши, инстинктивно нашла и использовала по назначению сосок. Она, опять же инстинктивно, ласкалась и искала защиты у своей бездушной «мамы». Когда обезьяна выросла и у нее появилось потомство, она исправно и регулярно давала молоко своим детенышам, но относилась к ним так же безразлично, как мертвая кукла относилась к ней самой.

Подобные исследования, а их очень много, свидетельствуют о том, что врожденные инстинкты, приобретенные живым в длительном процессе эволюции, имеются. Это не вызывает сомнения. Но инстинкты, результаты прошлого опыта могут быть подавлены, изменены или замаскированы новым условно-рефлекторным опытом. Открытие импринтинга со всей ясностью показывает ошибочность взглядов тех, кто защищает якобы ведущее значение в поступках и мышлении человека первобытно заложенных инстинктов (к ним, кстати, необоснованно относят «врожденные инстинкты» веры в бога, воинственности и агрессивности).

Эффект импринтинга, исключительная активность и результативность запоминания в определенный (ранний) период развития живого существа, заставляет по-новому взглянуть на всю проблему памяти и более широко — мышления.

Явление импринтинга было известно давно, но все еще не были выяснены его физиологические, материальные основы. В 1983 году на традиционных Гагрских беседах (международный симпозиум по «ключевым» проблемам физиологии мозга) профессор Кембриджского университета Габриэл Хор приоткрыл смысл этого явления. Разработав современную методику введения в мозг цыплят радиоактивных веществ и красителей, он смог определить, что же именно изменяется при факте запечатления. Оказалось, что у всех цыплят умножались связи между нейронами в одном и том же участке левого полушария мозга. Затем подобное же обогащение связей происходило на точно симметричном участке правого полушария. Особый период высокочувствительного состояния мозга, обеспечивающий безошибочное запоминание, был выявлен у многих живых существ, и он всегда оказывался относительно коротким (у цыплят он продолжается 32 часа).

Импринтинг, как считают многие специалисты, — это особое явление, не относящееся к условным рефлексам, не является он и видом образной памяти. Здесь надо сказать, что теперь «рефлекс» и «образ» считаются различными понятиями, хотя и не все с этим согласны. Образ возникает мгновенно, а условный рефлекс требует сочетания сигналов, повторения их. Благодаря молниеносности действия импринтинг и образное зрение имеют много общего.

Крупный советский физиолог М. Хананашвили считает, что в процессе эволюции у живых существ должны были выработаться (и выработались) два различных, как заявил он в 1983 году, «глобальных механизма мозга». Один из них позволяет действовать в любой изменяющейся незнакомой обстановке. Это психонервная деятельность, направляемая образами. Другой — условный рефлекс. Он позволяет удержать сформировавшееся состояние организма.

Иной точки зрения придерживается академик П. Симонов. Он считает условный рефлекс наиболее общим глобальным механизмом, объясняющим универсальность поведения. Согласно его гипотезе, работа мозга, при выработке рефлекса, сходна с поиском, который ведет радар, направляя луч на цель. Когда это нужно мозгу и организму в целом и, соответственно, сильное стремление к цели становится довлеющим, доминантным, мозг «схватывает» и сразу запечатлевает все необходимое ему.

Эволюция оставляет природе только виды, приспособившиеся к окружающей среде. Подобно этому, память отбирает, как бы «просеивает» и закрепляет в мозгу только жизненно важные связи.

Вот и опять загадка XX века. О процессах памяти на уровне работы нервных клеток и отдельных областей мозга современная наука о мозге, призвав себе на помощь электронику и математику, накопила много фактических данных. Значительно меньше их в области взаимосвязей вновь открытых процессов, в познании целостности организма. «Возможно ли принципиально изучать память на молекулярном уровне? — ставил вопрос известный ученый академик В. Н. Черниговский. — Полагаю, что возможно, но решить проблему на этом уровне — невозможно. Память, даже если к ней причислить и так называемые следовые феномены, — это свойство целого организма, будь то планария или человек».

Капитальные, обобщающие работы — дело будущего. Одни ученые считают, что мы познаем секреты своей памяти, научимся управлять ею еще до 2000 года.

Другие переносят эту дату к третьему, четвертому и даже шестому десятилетию будущего века.

Но кое-что известно уже сегодня. В институте биофизики Академии наук СССР, расположившемся в научном городке Пущино-на-Оке, установили, что в нервных клетках идет активный процесс синтеза белка. Причем более активный, чем это обычно нужно клеткам для поддержания своей жизнеспособности. Эта «жадность» тем более удивительна, что нервные клетки, как известно, в отличие от других клеток в течение жизни практически не делятся и фактически не изменяются. Вот уже первая догадка: в период роста организма имеется много «чистых» нервных клеток, которые, словно губка влагу, спешат впечатать в себя раздражения, поступающие из окружающего мира. Окажется первой утка — ее образ и «засядет» в мозгу. А окажется мячик — закрепится он.

Но синтез белков производится в нервных клетках и вполне взрослых животных. Причем довольно активно и в относительно больших количествах. Зачем? Почему?

Вы неоднократно видели в журналах фотографии человеческой головы, прикрытой кастрюлеобразным шлемом с большущим количеством разноцветных проводов. В подписях к этим снимкам разъяснялось, что в таком-то институте изучается электрическая активность отдельных областей мозга. И эти снимки перестали вызывать особый интерес, ибо уже давно известно, что каждая живая клетка, в том числе нервная, вырабатывает биотоки. Известно также и то, что электрические импульсы играют важнейшую роль в работе всей центральной нервной системы. Такие импульсы, через аксоны и дендриты, передаются от клетки к клетке, обеспечивают прием и вывод сигналов, способствуют возбуждению или торможению нейронов и образованию между ними временных или закрепленных связей (что, кстати, и считалось основой материального закрепления памяти и инстинктов), а также подают команды мышцам и другим исполнительным органам.

«Электрическая» картина мозга более или менее изучена. Но вот, оказывается, нервные клетки вырабатывают вроде бы и ненужные им белки. Первый вопрос: как вновь открытый процесс согласуется с «электрическим»?

Напомним, что активной работе клетки всегда должно предшествовать возбуждение, которое поступает в качестве импульса в ответ на какое-то раздражение извне.

При этом клетка, в принципе, всегда стремится успокоиться, то есть возвратиться к исходному состоянию.

Опыты Б. Н. Вепринцева наглядно показали, что нервная клетка вслед за биоэлектрическим импульсом начинает вырабатывать определенные белки. Именно после раздражения, то есть сигнала, принесшего какие-то данные, начинается синтез белков, а не потому, что их стало не хватать клетке.

Это странное поведение природы ныне получило объяснение. Повышенное количество белков, по-видимому, требуется клетке как бы в память о том, что свою разрушенную оболочку надо «залатать», а для этого и требуются излишние белки — стройматериалы. Теперь у клетки не разрушается оболочка, но биоэлектрический импульс повышает ее проницаемость, и клетка «атавистически» спешит выработать побольше белков. Постепенно в процессе эволюционного развития в нервных клетках выработалась способность в ответ на импульс-сигнал, несущий информацию, вырабатывать определенные белки, ибо эти сверхсложные молекулы могут отлично запоминать любую информацию.

«Электрическая» и «химическо-генетическая» теория памяти не противоречат, а дополняют друг друга. Каждая единица информации образует в мозгу электрическую цепь из нейронов. Так зашифрованные образы накапливают временную память. Циркулирующие в нейронных цепях биотоки, по-видимому, возбуждая клетки, действуют первоначально на хранителей информационной памяти — на ДНК нервных клеток. При этом, как показали замечательные по точности эксперименты биохимика Зидена, под воздействием биотоков ДНК изменяют свою структуру, что сказывается в свою очередь на громадных молекулах РНК, образующихся в определенном порядке поблизости спиральных ветвей «лестнички» ДНК. Затем, уже через посредство РНК, синтезируется строго определенный белок, структура которого соответствует — а значит, «помнит!» — сигналу-раздражителю. Поэтому, если даже распадется временная память, образовавшаяся от биоэлектрических связей между нейронами, то все равно условный образ запечатлен и может быть восстановлен. Стоит лишь в нервную клетку попасть новому сигналу-раздражителю, несущему ту же информацию, что была уже закреплена одним из белков, как этот белок, подобно камертону, отреагирует на импульс и мозг «вспомнит».

Давайте на минутку отвлечемся. В последние годы точно установлено, что ряд условных рефлексов, выработанных последовательными раздражителями, создает в животном организме динамический стереотип. Такая система рефлексов образуется в процессе жизни и разрушается, если образовавшие их условные раздражители станут другими или будут следовать в другом порядке. Если же динамический стереотип сохранится, то он будет очень активным: при предъявлении хотя бы первого условного рефлекса быстро срабатывает вся цепочка нового стереотипа. Человек может сознательно выработать динамические стереотипы (постоянное время пробуждения и засыпания, время приема пищи, время работы и так далее). При этом нервная система будет уставать намного меньше, так как при системе динамических стереотипов один нервный процесс стимулирует следующий.

Новые представления о «механизме» памяти, а они в последние десятилетия находят все более широкое экспериментальное подтверждение, вселяют заманчивую надежду на возможность сознательного управления памятью в будущем. Ведь у каждого из нас громоздится в мозгу невероятно большое количество разных знаний и наблюдений. Но мы часто не можем извлечь из своей собственной головы нужную информацию в нужный момент.

Как было бы здорово, искусственно возбудив головной мозг, например, суметь дословно воспроизвести в своей памяти нужную сейчас вам старую газетную статью или припомнить, что вам говорил преподаватель 20–30 лет назад… Если каждый сигнал закодирован белком или, вернее, нуклеиновой кислотой специальной структуры, то эта фантазия не столь несбыточна.

Уж коль мы заговорили о научной фантастике, то уместно сказать и о мечте профессора Калифорнийского университета Элофа Карлссона. Не столь давно ученые убедились в превосходном умении древних египтян сохранять биологический материал. Канадский исследователь Питер Левин, наблюдая в электронный микроскоп маленькие кусочки кожи и мускулов руки мумии, которая была изготовлена за 600 лет до нашей эры, обнаружил, что ряд клеток настолько сохранился, что в них даже можно обнаружить целиком неповрежденными клеточные ядра, а также цитоплазменные мембраны, митохондрии и другие тонкие детали клетки. Известны также отдельные части человеческих тел, хорошо сохранившиеся в благоприятных природных условиях. Так, в 1983 году американские ученые обнаружили на дне одного из флоридских озер в слое торфа два человеческих черепа, возраст которых определяется в 7 тысяч лет. В каждом из черепов оставался мозг, при сравнительно небольших повреждениях мозговых тканей. При помощи соответствующего анализа в тканях нашли нитевидные молекулы ДНК. «Это — самое древнее биологическое вещество, из которого нам удалось извлечь ДНК, — заявил Г. Дорог из университета штата Флорида. — Эта находка возродила надежды, что удастся найти и гораздо более древние образцы биологической ткани. Тогда мы сможем получить важную информацию о химической эволюции жизни в течение миллионов лет».

Э. Карлссон считал, что недалеко то время, когда люди смогут «реставрировать» наследственные хромосомные наборы мумий.

Вот одно из последних достижений. Была на планете такая изящная зебра — квагга. Мы говорим была, ибо последний представитель этого вида зебр умер в 1883 году в Амстердамском зоопарке. На воле они вымерли намного раньше, чем в зоопарках.

К счастью, в Майнцском Музее естественной истории (ФРГ) сохранилось чучело квагги, сделанное 140 лет назад. В 1984 году американские ученые во главе с Расселом Хигуччи (из Вильсоновской лаборатории в Беркли, США) «оживили» ДНК — генетический код — квагги. Для этих целей из шкуры чучела был взят небольшой, конечно высохший, кусочек мышечной ткани. Из этого кусочка были выделены фрагменты ДНК. Их было очень мало — в сто раз меньше, чем можно было бы выделить из такого же кусочка свежей мышцы. Да и фрагменты в основном были «порванными» и небольшими: менее пятисот пар азотистых оснований — нуклеотидов. Не было и полной уверенности, что фрагменты принадлежат именно ДНК квагги, а не бактерий, способных засорить образец.

Началась большая и кропотливая работа. Так, в частности, сравнив фрагменты квагги с ДНК подозреваемых бактерий, было произведено сравнение их с очищенными ДНК горной зебры. Поскольку последняя является близкой родственницей квагги, то и структура их ДНК очень схожа и молекулы хорошо связываются друг с другом.

Была решена и вторая задача: получить большое количество ДНК квагги. Крошево из фрагментов поместили в своеобразные живые «инкубаторы»-носители. Ими оказались ДНК бактериофагов (вирус бактерий, способный репродуцироваться в ней и вызывать ее растворение).

При помощи различных ухищрений в конечном итоге осколки ДНК квагги в большом количестве были внедрены в бактерии кишечной палочки. Они быстро размножались, размножая в свою очередь и ДНК квагги. Параллельно шли проверки все на тех же ДНК горной зебры. В конечном итоге ДНК квагги избирательно извлекались (экстрагировались), очищались и вводились для расшифровки последовательности ее нуклеотидов в генный аппарат другого бактериофага.

В результате выяснилось, что ДНК квагги и горной зебры совпадают в 299 местах, а у 20 азотистых оснований («ступенек» молекулы ДНК) не совпадают. Правда, половина не совпадающих оснований расположены на краях кодонов, а поэтому не влияют на последовательность аминокислот в белках. Подтвердилось предположение ученых, что 140-летнее хранение в пыльном, пересохшем чучеле мало повлияло на структуру ДНК.

А вот что сообщил по поводу этой работы американский журнал «Нейчур»: «Получение клонируемой (т. е. способной к воспроизведению) ДНК животного, умершего 140 лет назад, — уже само по себе замечательное достижение биологической науки. Что касается „воскрешения“ всего организма, не исключено, что это действительно когда-нибудь станет возможным. По данным, приведенным Хигуччи и его коллегами, около трех граммов сохранившейся мышечной ткани квагги — банк, содержащий около 30 миллионов фрагментов ее ДНК, которые в принципе должны покрыть весь геном (совокупность генов, содержащихся в одинарном наборе хромосом данного организма. — И. А.) этого уникального млекопитающего. Если в качестве исходной модели взят геном горной зебры, то, по-видимому, можно будет воссоздать геном квагги во всей его полноте, а затем и заменить им ядро в яйцеклетке горной зебры».

Почти фантастические опыты по воскрешению давно погибших организмов и недавние умозрительные рассуждения о бесплотной душе — каков колоссальный шаг в науке!

Это явление общее и повсеместное. Слишком уж наглядны и неоспоримы многочисленные опыты, дающие возможность анализировать психические явления с точки зрения биохимии, биофизики и других количественно точных наук.

Эрнст Геккель, вступивший в страстный спор с церковниками и учеными-идеалистами различных направлений, оспаривающими познаваемость и материальные основы психической деятельности, убедительно доказывал обратное. «Это проблема физиологическая и как таковая может быть сведена к явлениям из области физики и химии», — писал он. Геккель правильно подчеркивал историчность развития человеческого сознания, показывал, как оно выросло из психики животного.

Конечно, это еще неполное понимание столь важной проблемы. Ведь историчность человеческого сознания еще и в том, что оно — продукт социального развития. И Геккель к такому пониманию подошел очень близко…

Восемь десятилетий подтверждают огромной массой накопившихся научных и практических данных как неоспоримость материальности основ психических явлений, так и все возрастающую их познаваемость.

Сегодня мы можем с полным основанием считать сознание одним из основных понятий философии, психологии и социологии, обозначающее высший уровень психической активности человека как социального существа. Надо отметить, что своеобразие этой активности заключается в том, что отражение реальности в форме чувственных и умственных образов предвосхищает практические действия человека, придавая им целенаправленный характер.

Познание человеком самого себя становится возможным благодаря его способности соотносить свои установки и ориентации с жизненными позициями других людей, умением встать на эти позиции в процессе общения. Кстати, сам термин «сознание» означает знание, которое приобретается совместно с другими.

Будучи отображением материального бытия, сознание выступает в различных, относительно самостоятельных формах. Так, в психологии сознание трактуется как особый, высший уровень организации психической жизни субъекта, выделяющего себя из окружающей действительности, отражающего эту действительность в форме психических образов, которые служат регуляторами целенаправленной деятельности.

Заканчивая краткую современную характеристику сознания, следует привести слова К. Маркса: «…Сознание… с самого начала есть общественный продукт и остается им, пока вообще существуют люди»[17].

Отвергая идеалистическую трактовку сознания как неожиданную, идущую из глубины «духа» активность субъекта, диалектический материализм вместе с тем вскрывает и полную несостоятельность метафизического материализма, трактующего сознательность как отрешенное от практики созерцание.

Общественное бытие — это материальные отношения людей к природе и друг к другу, возникающие вместе со становлением человеческого общества и существующие независимо от общественного сознания. Исторический материализм, выделяя общественное бытие как специфическую форму материального, исходит из того, что «не сознание людей определяет их бытие, а, наоборот, их общественное бытие определяет их сознание», — писал К. Маркс[18].

И в заключение несколько слов о воображении и речи. Коротко говоря, воображение заключается в сознании образов новых предметов и явлений путем оживления в мозгу человека различных представлений в новых сочетаниях. Современная наука установила два вида воображения: воспроизводящее (или репродуктивное) и творческое (или конструктивное). При этом оба вида воображения получают «строительный материал» из представлений.

Каждый из нас может мыслить образами и представлениями, но главным орудием мышления является слово, речь; речь возникла в коллективе как средство координации совместной трудовой деятельности и как одна из форм проявления возникающего сознания. Основным в умственной деятельности является речевое мышление. Именно речевое мышление и позволяет человеку проникнуть в сущность вещей и явлений, понять причины их возникновения, их развитие и их судьбу в дальнейшем.

ЧЕЛОВЕК И ЕГО БУДУЩЕЕ Вместо заключения

ворец будущего, человек коммунистического строя, используя свою потребность к творчеству и высокое самосознание, станет проникать в самые сокровенные тайны природы, тем самым открывать новые возможности использования ее богатств, получая для людей все больше и больше самых разнообразных материалов, продуктов и видов энергии.

Но, может быть, наша планета перенаселена и человечеству трудно даже прокормить себя?

Тут нет однозначного ответа: это смотря когда и смотря где.

Писатель Г. Гуревич рассказал поучительный случай. Однажды один человек заявил ему, что на глухой таежной реке, протяженность которой достигает 400 километров, количество трудоспособных жителей возросло до 400 человек. После этого кое-кому пришлось уехать, спасаясь от… перенаселения!

Да, да, и не надо удивляться! Местные жители промышляли рыбой, а профессиональному рыбаку требовалось не менее километра реки. Иначе он со своей семьей не мог прокормиться. Вот вам и перенаселение!

Известно, что в среднем 10 квадратных километров нужно на одного промыслового охотника, только два-три квадратных километра на скотовода и в 100 раз меньше, примерно один гектар, — землепашцу. Отсюда нетрудно подойти к мысли, что каждый этап развития человечества имеет свой «потолок» численности, определяемый условиями жизнеобитания.

Значит, человечество как бы саморегулируется: переход к новому способу производства устанавливает и новую норму численности. Можно смело утверждать, что сегодня на нашей планете не только нет перенаселения, но наоборот, она малолюдна и имеет еще огромные резервы для заселения. Нам далеко до «потолка».

Но ведь должен быть предел?

В общем, конечно, да. И не стоит себя утешать тем, что «потолок» будет подниматься (и очень значительно) с ростом научных знаний и технических возможностей. Но если бы человечество продолжало увеличивать свою численность с установившимися сейчас темпами, то уже через полторы тысячи лет масса человечества превысила бы… массу Земли!

Сейчас трудно, видимо, даже невозможно указать предельную численность человечества и тем более время, когда мы достигнем «потолка». Но ориентировочные попытки возможны.

Если представим невероятное — половина земной суши (включая пустыни, горы, болота) будет освоена и ее займут сельскохозяйственные поля и плантации, то при этом, по расчетам известного западногерманского ученого профессора Фрица Бааде, в будущем сможет прокормиться 650 миллиардов человек. Но их негде будет разместить — вторая половина суши, составив один сплошной густоперенаселенный город, сможет уместить не более 65 миллиардов человек.

Человек пока что живет на почти нетронутой планете. Для пахоты мы используем примерно 10–15 процентов суши и получаем с нее очень малые урожаи. Мы почти не используем Мировой океан и «дикую» растительность. Расчеты десятков авторитетнейших ученых из разных стран сходятся в одном: даже при существующем уровне науки люди могут досыта прокормить человечество, возросшее по численности в 4–5 раз по сравнению с сегодняшним днем.

Получение общемировых урожаев, превосходящих лучшие урожаи сегодняшнего дня, и рациональное использование биологических ресурсов Мирового океана позволит прокормить 40–50 миллиардов человек.

С каждым годом мы получаем новые и новые возможности для все более углубленного и комплексного познания внешнего и внутреннего мира человека.

Степень развития производительных сил человечества, уровень науки в эпоху современной научно-технической революции позволяют ускорить и расширить прогресс общества, а это главная предпосылка и условие решения основной «мировой загадки» — проблемы человека и его будущего.

Мы позволим себе еще раз напомнить, что только социальное и нравственное совершенствование человечества, рост образованности и культуры обеспечивают ему продвижение в самопознании и в самосовершенствовании, развитии духовного богатства человека, становящегося самоцелью. А коль это так, то законен вопрос о самом смысле человеческого существования, о смерти и бессмертии и в биологическом и в социально-этическом аспектах. И здесь следует оговорить, что мы вторгаемся в очень сложный узел научных проблем, скороговоркой тут не отделаешься. Есть специальная литература по этим проблемам. Для начала мы рекомендуем вам книгу «Перспективы человека» доктора философских наук И. Т. Фролова (Политиздат. — 2-е изд. — 1983). Сами же, опираясь на нее, постараемся осветить суть проблемы человека и человечества.

Адекватное познание человека возможно лишь в диалектическом единстве его биологической природы и социального существования. На это указывал еще К. Маркс, причем огромное значение придавал социальному значению бытия и именно потому определил человеческую сущность как совокупность всех общественных отношений.

В чем же смысл человеческой жизни? Марксисты, рассматривая этот вопрос, исходят из самоценности и самоцельности жизни. При этом разум человека-творца, думающего о своем и общем завтра, не может устраивать короткий и безапелляционный ответ, который можно было прочесть на могильной плите одного сибирского купца: «Вот и все…»

Великий поэт Генрих Гейне как-то воскликнул: «Как наша душа борется против мысли о конце нашей личности, о вечном уничтожении!»

Вечная неудовлетворенность, наличие внутреннего стремления к совершенству развивает способности и, в конечном итоге, ведет к образованию побудительных причин широчайшей гаммы творческой деятельности. Важно отметить, что результаты нашей человеческой творческой деятельности не гибнут вместе с нами, но вечно накапливаются для блага будущих поколений.

Достижение целей, которые ставят перед собой отдельные люди, группы людей, целые народы, служит совершенствованию человека и человечества и может рассматриваться как самоцель.

Человеческая жизнь оказывается далеко не случайной и тем более не бессмысленной, поскольку активно мыслящий и активно преобразующий природу индивид рассматривается не только сам по себе, но и как часть единого целого — человеческого общества.

К. Маркс и Ф. Энгельс видели идеал будущего общества людей в такой ассоциации, где максимальное развитие каждого человека является условием для развития всех. При этом впервые в истории человечества будут полностью совпадать цели личности и общества. Разумеется, этот идеал возникает не внезапно, а является результатом длительного процесса, все большего сближения интересов личности и общества при созидании будущего общества.

Сложная, тяжелая, порой даже драматическая борьба за коммунизм — это постоянное изменение меры личного и общественного… Человек становится лучше, более культурным, высокознающим, гуманным, сердечным. Таким образом, складывается все более ярко выраженная личность, которой (именно в силу ее развития и совершенствования) присуще максимальное единение с обществом. Свойственное человечеству постоянное устремление в будущее непрерывно придает человеческим личностям смысл жизни и возрастающую ценность.

Но вернемся к нашему времени. Личное бессмертие нами пока не познано. Сегодня более важна активная творческая старость. Она тем более важна, что сейчас ускоряется и расширяется постарение человечества в целом. Это само по себе является частью проблемы. И, в общем-то, нет неустранимых препятствий, по крайней мере с научно-биологической точки зрения. Практически здесь все упирается в социальные факторы.

Некоторые люди говорят — вот, дескать, раньше была хотя бы видимость какой-то потусторонней жизни. Пусть даже плохой, с мучениями, в аду, а все же какое-то существование. В США был проведен опрос верующих, что лучше — смерть «навсегда» или вечные мучения в аду?

Только 22 процента предпочли смерть… А ведь «смерть сложного организма с точки зрения естествознания уже перестала быть тайной, — писал еще в начале века И. Павлов… — А раз нет тайны, то пропадает и надежда в загробную жизнь».

Лишаясь религиозной веры, человек зачастую не находит иной моральной опоры перед страшным лицом смерти.

Задача заключается в том (по крайней мере в наше время), чтобы паническим нереальным надеждам и разрушающей психической перенапряженности противопоставить честный, правдивый и мужественный подход к смерти, объясняющий ее как неизбежную органическую часть своей инидивидуальной жизни.

Видимо, каждому из нас нужен «опорный» идеал. Ибо именно в идеальной сфере разума и гуманности в наивысшей степени проявляется и сама по себе сущность человека, а следовательно, и его перспектива. «Человеку нужен идеал, — писал В. И. Ленин, — но человеческий, соответствующий природе, а не сверхъестественный…»[19].Такой реальный идеал определяет смысл человеческой жизни в ее индивидуальных и общечеловеческих масштабах.

На пути к достижению идеала прежде всего должны быть удовлетворены материальные и духовные потребности людей.

Удовлетворить потребности людей можно только при помощи сверхмощной, высокопроизводительной техники. Но такая техника, будь она по-прежнему в подчинении отдельных частных владельцев, разрушит, окончательно ограбит и в конечном итоге убьет окружающую природу. Слишком много брать от природы, слишком глубоко вклиниваться в ход естественных взаимосвязанных процессов нельзя. Преобразовывать природу можно только на строго научных единых плановых началах. Здесь не могут учитываться чьи-то своекорыстные интересы.

В настоящее время львиная доля творческого потенциала человечества, наряду с добыванием хлеба насущного, направлена на нерациональные расходы.

По данным ООН на 1982 год, человечество каждую минуту — да, минуту! — расходует на вооружение более одного миллиона долларов, или 650 миллиардов в год. Эта цифра почти в 20 раз превышает помощь, которую получают все развивающиеся страны, вместе взятые. В то же время из-за нехватки финансовых средств 40 процентов населения нашей планеты лишены медицинской помощи, 500 миллионов страдают от недоедания, 800 миллионов неграмотны.

Переход от капитализма к коммунизму позволит навсегда кончить с подобного рода тратой общечеловеческого потенциала. Он будет направлен только на освоение и переустройство планеты. Свободные люди будущего, переложившие основные тяготы преобразования природы на плечи техники, получат в свое распоряжение главное богатство — свободное время, которое будут использовать для лучшего познания природы, в том числе и самих себя. Все возрастающая власть их над природой будет постоянно уменьшать зависимость людей будущего от внешних условий, и наоборот, увеличивать возможности удовлетворения своих, все более возрастающих материальных и духовных потребностей. Иными словами, человек вступит постепенно, как говорил Карл Маркс, — в «истинное царство свободы», где «начинается развитие человеческих сил, которое является самоцелью»[20].

Движение к коммунизму невозможно без науки. Меняется не только технология производственного процесса, но и сам характер труда. Труд из механического все больше превращается в творческий, поисковый. Уже сегодня в таких ведущих отраслях, как машиностроение или химическая промышленность, 1 инженер приходится на 5–6 рабочих. Роль науки в жизни современного человека с каждым годом приобретает все большее значение. Это сложнейший процесс. Тут дело не ограничивается только тем, что все больший процент рабочих будет приобретать инженерные знания (таково объективное требование стремительно усложняющегося производства, разрастающегося в сверхсложные автоматизированные системы). Не менее важна все более возрастающая возможность вкладывать время в чисто научные, поисковые работы. Атомное ядро, элементарные частицы, плазма, космос, земная мантия и радиационные пояса, электронно-счетные машины, молекулярная генетика, бионика, инженерная психология, физика твердого тела и полупроводники — только лишь одно перечисление тем ведущих исследований современной науки наглядно свидетельствует, что современная промышленность, транспорт, медицина, в общем, вся наша жизнь уже теперь была бы практически невозможна без этого огромного скачка в количественном и качественном развитии науки.

В коммунистическом будущем основой всего производства станет творческий труд. Сегодняшний уровень развития техники позволяет человечеству высвободить возрастающее количество людей для теоретической работы. У нас в стране число научных работников в 1984 году превысило полтора миллиона. Количество ученых растет поистине лавинообразно. Достаточно сказать, что ежегодно в советских вузах прибавляется 15–20 тысяч научно-педагогических работников.

Наша эпоха переходная. Поэтому она необычайно динамична, сложна и противоречива. Здесь мы позволим себе обратить ваше внимание на следующее.

С одной стороны, уровень современных производительных сил достиг такого расцвета, при котором дальнейшее развитие возможно только на базе более углубленного познания закономерностей природы и превращения науки в непосредственную производительную силу. С другой стороны, еще существует частнособственническая общественная формация. Сегодня капитализм практически не может существовать без максимального использования всех достижений науки. Но такая политика ведет к развитию производительных сил, не соответствующих частнособственнической форме владения средствами производства. Вот наглядный пример: наука содействует автоматизации производства и уменьшению занятости людей физическим трудом. Но в условиях капитализма это приводит, в частности, к росту массовой безработицы и снижению покупательной способности населения. А последнее, как известно, ведет к уменьшению производства и общему застою.

В нашу эпоху стремительного развития науки еще быстрее начнут проясняться другие, пока неясные процессы и явления, что должно неизбежно вызывать протест в умах людей, все чаще и больше сталкивающихся с данными науки, но по тем или другим причинам все еще находящихся в плену идеалистических и религиозных представлений.

Социалистическая идеология, освобождая человека от пут религии, идеалистического мышления и суеверия, дает ему подлинную свободу для духовного творчества, опирающегося на научное знание. Поэтому овладение марксистским мировоззрением, участие в борьбе за претворение в жизнь идей научного коммунизма служит залогом быстрого духовного развития и самоусовершенствования личности. В наши дни перед человечеством во весь свой гигантский рост встали глобальные проблемы современности — проблемы, затрагивающие интересы всех людей и требующие для своего решения согласованных всеобщих международных действий.

Мир заселен миллиардами людей и стремительно разрастается. Масштабность производств и, соответственно, воздействий на природу — грандиозны.

Теперь крупные воздействия одной человеческой общности, даже ограниченные территорией и временем, неизбежно приобретают не локальные, а всеобщие мировые глобальные последствия.

Глобальные проблемы, которые приобрели сейчас такую непереоценимую общечеловеческую важность, созревали объективно, демонстрировали людям свою поистине общемировую значимость. Руководствуясь научными критериями, сегодня можно отнести к истинно глобальным следующие проблемы:

1. Проблема термоядерной войны и мира.

2. Проблема преодоления слаборазвитости бывших колониальных и зависимых стран.

3. Проблема энергетики.

4. Проблема голода, питания и демографии.

5. Проблема использования сырьевых ресурсов и загрязнения планеты.

6. Проблема водных ресурсов.

7. Проблема изменяющегося климата.

8. Проблема космоса.

Надо сказать, что среди ученых пока еще нет устоявшейся классификации глобальных проблем. Так, некоторые специалисты 4, 5 и 6-ю проблемы относят к одной — «проблеме экологического характера». Другие к экологическим относят и острую проблему энергетики…

Коль уж мы заговорили о некоторых неустоявшихся определениях, то законен вопрос: а какова динамика глобальных проблем? Будет ли число их уменьшаться или, наоборот, возрастать?

Ответ, видимо, может звучать так — и то и другое. Дальнейшее бурное развитие знаний, еще более мощная технология, новые методы контроля и влияния на природные процессы, массовое использование новых видов сырья, новые энергетические источники, дальнейшее познание космоса и Океана — все это будет обострять глобальные проблемы, вести к решению некоторых и, наоборот, усложнять другие проблемы. Конечно, особую роль тут будут играть социальные. Под воздействием экономических и социально-политических процессов возрастает роль интернационализации, а поэтому ряд проблем будет неизбежно приобретать глобальный характер.

Глобальный характер воздействия современной индустрии на природу объективно требует все более пристального осмысливания человеком единства природы, правильного философского понимания научных открытий. Поэтому современная цельная картина материалистического понимания мира становится все более нужной для практики человеческого созидания и в обстановке ожесточенной идеологической борьбы вызывает целый поток низвергателей и критиков, от буржуазных ученых-идеалистов до сектантских проповедников. Их доводы, какую бы они ни принимали внешнюю оболочку, в общем-то стары — сомнения в правильности человеческих знаний, попытки произвольного истолкования новых, на первых порах до конца не ясных открытий.

Ничто не может остановить ход истории, поступательные шаги эволюционного и революционного развития. XX век — начало эпохи, когда жизнь человечества становится невозможной без невиданных ранее темпов научного развития. Люди не просто могут, они теперь обязаны знать очень много. То, что совсем недавно казалось вечно неразрешимым, таинственным и загадочным, стало обыденным и объяснимым. Но с высоты современных знаний являются волнующие воображение новые, еще более величественные тайны в каждой из «мировых загадок», они как бы углубляются, в них открываются невиданные грани и связи. Люди должны быть готовы стать лицом к лицу с ними, увеличив тем свое понимание природы.

Человечество встречает 2000 год в начальный момент создания управляемой планеты. Это апофеоз человеческого разума.

В МИРЕ МИРОВЫХ ЗАГАДОК Писатель размышляет о познании

В научно-популярной литературе последних лет все более утверждается своеобразный жанр произведений, раскрывающих достижения науки в отдельных областях знания. Отчасти это объясняется тем, что среди авторов научно-популярных книг и статей все чаще встречаются имена известных ученых, разрабатывающих фундаментальные основы «своей» науки. Тем самым читатель получает редкую возможность окунуться в волнующий мир подлинных, невыдуманных событий, связанных с рождением нового знания, процессом всегда не простым, внутренне противоречивым, ломающим устоявшиеся представления, а порой болезненным и драматичным: ведь за каждым научным открытием стоит человек, будь то отдельная личность, автор научного исследования или большой научный коллектив. Сейчас уже немало превосходных изданий, отечественных и переводных зарубежных, рассказывающих о новейших открытиях в биологии, физике, геологии, космологии, кибернетике, психологии и других научных дисциплинах. Благодаря им мы глубже познаем окружающий нас мир природы, мир людей, мир наших чувств и устремлений…

Нынешние «новые веяния» в самой науке — явственно проступающие тенденции в специализации научных знаний и концентрации массы ученых в областях своих узко профессиональных интересов — не проходят бесследно и для научно-популярной литературы. Они приводят к определенному ослаблению сложившихся среди русской интеллигенции традиций мировоззренческого подхода к научным открытиям, попыток соотнесения достижений науки с могучими стволами человеческой культуры — искусством, литературой, музыкой, поэзией — со всем тем, что формирует человеческую личность и возвышает ее, «творца сущего», над остальным миром природы. Вспомним полные образных поэтических сравнений, ярких метафор и великолепных образцов литературного стиля «Биосферу» В. И. Вернадского и его труды по истории знаний, блестящие популярные лекции К. А. Тимирязева, изложенные в «Жизни растения», «Рассказы о камне» и «Занимательную минералогию» А. Е. Ферсмана, «поэта камня», по образному определению Алексея Толстого, или возьмем такое подлинно классическое произведение научно-популярной литературы, как «Глаз и Солнце» С. И. Вавилова, — в них не просто рассказывалось о последних достижениях той или иной конкретной науки. В этих образцах просветительной литературы живописалось полотно научного мировоззрения своей эпохи, философски осмысливалась его роль в общекультурном достоянии человечества.

Несколько приглушенной в нашей популярной литературе оказывается и другая традиция: утверждение материалистической сущности научного знания, антирелигиозной направленности самого метода научного познания мира. Все те, кому довелось соприкоснуться на практике с атеистической деятельностью, хорошо знают, как трудно порой бывает переубедить верующих, найти по-настоящему научные аргументы для объяснения некоторых недостаточно изученных природных явлений или «необъяснимых» человеческих способностей, «сверхъестественных» возможностей. И как ни парадоксально, но вместе с каждым крупным научным открытием, замешанным на «сумасшедшей идее», появляются и его «религиозные двойники» — и вот уже посеяно сомнение в истинности научного знания, в правильности научной картины мира и на сцену выступают «парящие» экстрасенсы и могущественные телепаты, загадочные «прорицатели судьбы» и непостижимые филиппинские «медики», без ножа и без наркоза «разрезающие» грязными руками живое человеческое тело, «властелины мира» гималайские махатмы и таинственные пришельцы… — нет им числа!

Принимая решение о переиздании книги И. И. Адабашева «Мировые загадки сегодня», издательство «Советская Россия» не случайно остановило свой выбор на этой книге. В ней предпринята попытка широкого охвата современной научной картины мира на основе анализа некоторых «вечных» проблем познания. К ним относятся: сущность материи и движения; происхождение жизни, возникновение ощущений, формирование сознания, мышления и языка; проблема целесообразности в природе, и другие так называемые «мировые загадки».

Писатель Игорь Иванович Адабашев — известный популяризатор науки, автор около двух десятков книг, некоторые из них переведены на иностранные языки, изданы за рубежом. У И. И. Адабашева — инженерное образование; профессиональную писательскую деятельность он совмещает с организационно-научной и редакторской работой: был директором завода, руководил организациями республиканского значения, ряд лет возглавлял редакцию журнала «Знание — сила», уже 16 лет является главным редактором научно-популярного журнала «За рулем».

Читатели, вероятно, помнят, что и в ряде других своих книг («Трагедия или гармония?», «Сотворение гармонии», «От камня до мозга») писатель не боится браться за крупные, масштабные (но и «трудные»!) проблемы, имеющие социальное звучание и общечеловеческое значение. Отметим такие актуальнейшие современные проблемы, как экологическая и продовольственная, проблема безотходных технологий и энергетическая, проблема создания гармоничного единства человека и природы, — все они были изучены и описаны И. И. Адабашевым.

Книга «Мировые загадки сегодня» отличается несомненной оригинальностью замысла и изложения материала. В качестве своеобразной сюжетной основы писатель использовал, как бы извлекая «из небытия» (по крайней мере для современного поколения читателей), в свое время широко известную, а теперь практически позабытую, книгу крупного естествоиспытателя-энциклопедиста Эрнста Геккеля «Мировые загадки». Следуя за Геккелем, автор рассматривает перечисленные выше фундаментальные научные проблемы, имеющие мировоззренческое значение, и показывает, что нового привнесено наукой в их понимание за восемь десятилетий века. И не просто рассказывает о науке и ее творцах, хотя и такой, на самом деле совсем не «простой» рассказ о крупнейших достижениях в различных областях знания представляет для нас несомненный познавательный интерес. На примере судьбы Эрнста Геккеля в книге раскрывается сложная социальная атмосфера буржуазного общества конца прошлого — начала нынешнего века, в которой проходила непримиримая борьба передовых ученых с реакционным чиновничьим государственным аппаратом, приверженцами косной традиции в науке и католической церковью за утверждение нового научного мировоззрения.

И хотя Э. Геккель жил и творил в Германии и судьба каждого крупного ученого всегда неповторима, его жизненный путь, нравственные и научные искания отражают многие общие черты, свойственные лучшим представителям и нашей русской научной интеллигенции. Эта общность придает научно-художественной книге И. И. Адабашева еще более весомое мировоззренческое звучание и, можно надеяться, больший читательский интерес.

Однако отображение типической ситуации научного поиска, характеристика научных открытий, вскрытие противоречий развития творческой личности ученого и общественной среды, в которой протекает его жизнь и научная деятельность, не могут быть вне авторского к ним отношения. Писатель — не беспристрастный летописец событий. Он рассматривает их под своим углом зрения, дает авторскую оценку описываемым научным фактам и социальным явлениям — даже тогда, когда, казалось бы, только подводит к ним читателя, предоставляя ему самому выносить окончательное суждение.

Суть авторской позиции И. И. Адабашева совершенно отчетливо прослеживается на многих страницах книги «Мировые загадки сегодня».

Проводя анализ крупнейших проблем познания, писатель выступает воинствующим материалистом в защите мировоззренческих установок классиков марксизма по вопросам о сущности материи и ее первичности по отношению к сознанию, о природе мышления и языка, о познаваемости мира в целом. Может быть, современному читателю в ряде случаев такая активная защита основных положений исторического материализма покажется несколько прямолинейной и не всегда необходимой, ведь мы живем во втором столетии развития марксистских идей. Но именно на уровне понимания основных вопросов философии проходит главный водораздел идеологической борьбы. Особенно сегодня, применительно к познанию важнейших процессов естествознания и общественного процесса.

Другая характерная особенность авторской позиции писателя, тесно связанная с первой, — антирелигиозная направленность в изложении и способе подачи материала книги. И. И. Адабашев подробно рассматривает сущность религиозных воззрений на проблемы познания бытия и предназначение человека. Внимание читателей особенно акцентируется на постоянном сопротивлении религии каждому крупному научному открытию, которое неизбежно, в силу общеобязательности подкрепленного фактами научного знания, наносит удар по устоявшимся церковным догмам.

Конечно, можно и здесь упрекнуть писателя в излишней категоричности и порой чрезмерной резкости оценок. Уважая чувства верующих и свободу вероисповедания, предусмотренную нашей Конституцией, мы должны всегда осторожно относиться к сложным вопросам взаимоотношения науки и религии, отделять искренние заблуждения верующих относительно сущности того или иного достижения науки и научной картины мира, от сознательного их искажения некоторыми религиозными апологетами, защитниками обветшалых библейских представлений.

Первые (заблуждения) проистекают от недостаточного знакомства верующих с основополагающими научными открытиями в век ускорения научно-технического прогресса в области биологии, физики, космологии, антропологии и других наук. Сказываются все еще не преодоленные недостатки в нашей атеистической деятельности, когда о сложнейших научных проблемах — основе современного мировоззрения — говорится поверхностно, без должного знания предмета, и серьезный терпеливый разговор, а часто и диспут с верующими о существе новых научных открытий, иногда подменяется критикой религии вообще. Эти недостатки преодолимы, мы знаем много примеров глубоко творческого, ответственного подхода ученых и лекторов-пропагандистов к работе с верующими. Такая основанная на доверии и взаимном уважении атеистическая деятельность всегда обоюдно полезна.

Но другая сторона взаимоотношения религии и науки — отвергание и намеренное искажение научных достижений — к искреннему заблуждению верующих прямого отношения не имеет. Крестовый поход религии против научного знания начался в далекие тысячелетия человеческой истории. Не окончен он и сегодня. Изменились лишь методы борьбы, стали тоньше и изощреннее «контраргументы» поборников церкви, и вместо физических гонений и расправы с учеными (что в цивилизованных странах становится уже невозможным) новейшие научные открытия стали использоваться современными «отцами церкви» для «доказательства» истинности религиозных учений и догматов веры. Об этой стороне противостояния религии науке много говорится И. И. Адабашевым в «Мировых загадках сегодня».

При чтении научно-популярной книги, написанной писателем, у научного работника (а, возможно, и у других категорий читателей) невольно закрадывается сомнение в необходимости домысла и вымысла, многих других художественных приемов и средств эмоционального воздействия, образного строя и языка, используемых писателем для характеристики личности ученого и процесса научного исследования, да и при толковании результатов научной работы.

Если о своих коллегах или о своих работах пишет профессиональный ученый, он, как правило, не выходит, старается не выходить за пределы достоверных фактов, установленных в той области знания, которой он занимается.

«Жажда познания, сила сомнения» — вечные спутники ученого, утверждал Владимир Иванович Вернадский. И когда ученый все же выходит за пределы своей конкретной науки — ведет его все та же неистребимая «жажда познания», — он крайне осторожно высказывает свои «некомпетентные суждения», чтобы не показаться слишком безапелляционным (начеку «сила сомнения»!).

Иное дело, когда за книгу о науке берется писатель. Ему неведомы многие сомнения, одолевающие ученых. Он видит перспективу, связь времен и событий, у него наработан язык, свой стиль изложения, у него в голове уже роится масса образов, эпитетов, метафор… Вперед, читатель, к увлекательным завязкам сюжетов, интригующим заголовкам, неожиданным поворотам «драмы идей»! И «пусть дорогу осилит идущий», а «сила сомнения» — его же и слабость!

Пусть будет все совсем не так, и наши сомнения останутся лишь очередным непросвещенным мнением. Но где в научно-популярной литературе проходит граница между допустимым вмешательством образного художественного мышления писателя в строгую научную систему понятий? Может быть, сам «вопрос поставлен не корректно», как любят говорить математики и их ученые собратья? И пушкинские «над вымыслом слезами обольюсь» и «нам истин мира всех дороже нас возвышающий обман» не так уж плохи для научно-художественной литературы? У нас нет ответа на многие из подобных вопросов. Но они вновь возникают после чтения таких поучительных попыток решения задачи художественного синтеза научных знаний, как книга И. И. Адабашева «Мировые загадки сегодня».

…«Планета клубилась парами газов, воды и пыли, то там, то тут пронизываемых вспышками молний». Вы помните, это из главы о происхождении жизни, о ее первых шагах из «неживой материи» некогда раскаленной Земли, как считает писатель. Запоминающийся образ? Несомненно. Правильный ли? Думаю, что нет. Конечно, если следовать так называемому «антропному принципу», то это были именно те процессы около 4–5 миллиардов лет тому назад, которые «происходили без свидетелей».

Однако все данные говорят, во-первых, о том, что гипотеза «холодной Земли» более научно обоснована и представлять Землю в зигзагах молний и в парах воды едва ли правильно (об этом в другой главе пишет и сам И. И. Адабашев), а во-вторых, — нет ни одного научного факта об отсутствии жизни в самых древних из доступных нам земных пород, и считать, что жизнь «зарождалась» из камня, да еще «в клубах пара и пыли», — ни на чем не основанное «сильное» допущение, противоречащее тем данным, которые получены на сегодня наукой. Об этом мы ниже поговорим подробнее.

Трудно согласиться с исключительно хвалебной трактовкой писателем эволюционной теории Дарвина. Ученый глубочайшей честности, Дарвин, как известно, до конца жизни сомневался, доводя себя нередко до физических страданий, в ряде коренных вопросов своей теории, выискивая в ней противоречия и недостатки, боясь того, что он совершил какую-нибудь «роковую ошибку» в своих построениях, в частности в теории естественного отбора и выборе одного общего предка[21]. И конечно же, нельзя представлять себе так, как изложено в книге И. Адабашева, что после выхода в свет труда Дарвина мир «разделился на две половины», одни были «за», другие яростно «против» Дарвина.

Все обстояло значительно сложнее. От писателя ускользнуло многое из того, что было получено предшественниками Дарвина, в частности целой плеядой русских биологов-эволюционистов до Дарвина[22]. Остались в стороне и глубокие замечания о теории эволюции, которые были в свое время высказаны Ф. Энгельсом, а также сторонниками Дарвина, как сам Э. Геккель, Т. Гексли, И. И. Мечников, К. А. Тимирязев; небезынтересна была бы для читателя и суть возражений в адрес теории эволюции видов со стороны такого гениального естествоиспытателя и мыслителя, каким был В. И. Вернадский. На некоторых из этих вопросов мы сочли нужным кратко остановиться.

Не будем приводить некоторых других спорных и субъективных высказываний писателя, далеких от общепринятых, по широкому кругу вопросов, рассматриваемых в книге. Наверное, каждый из специалистов может «предъявить свой счет» автору «Мировых загадок сегодня». Философ сочтет, возможно, наивной несколько одностороннюю характеристику Беркли — это был, безусловно, крупный философ-идеалист, — или обратит внимание на недостаточность преимущественно физической трактовки материи, без должного учета социальных факторов. Физик, как можно предположить, не вполне удовлетворится изложением квантовой хромодинамики и состояния исследований элементарных частиц, как, впрочем, и некоторыми другими разделами книги. Почвовед с изумлением прочтет о своеобразной трактовке почвы как «живого вещества», продукции ферментов, а биолог и геолог — о весьма спорных суждениях И. И. Адабашева относительно гипотез происхождения жизни.

Все это так. И сам писатель понимает, что он «заглянул лишь краешком глаза в запутанные „научные дебри“». Но кто может поручиться, что в самой науке все сейчас настолько стабильно и определенно, что можно смело излагать одну точку зрения, «правильную» во всех отношениях, и пренебрегать другими? Многие из существующих научных гипотез и теорий основываются на одних и тех же фактах, но отражают разные, нередко противоположные точки зрения. Таково нормальное состояние науки, и мы не вправе требовать от писателя, чтобы он говорил только о том, что нам нравится. Он имеет право, как и ученый, на свою точку зрения, на собственное видение науки, а мы свою задачу видим лишь в том, чтобы в сложном калейдоскопе описываемых здесь сложнейших научных событий и общественных процессов помочь писателю избежать явных промахов и ошибок, хотя в такой «помощи» с нашей стороны заложен элемент субъективизма: увы, все мы пристрастны и в своих оценках, и в своих вкусах.

Однако отмеченные выше некоторые научные положения нуждаются в комментарии, тем более что с момента первого издания книги прошел уже достаточный отрезок времени. Из множества интересных научных проблем, затронутых в книге «Мировые загадки сегодня», нам бы хотелось вернуться к личности Эрнста Геккеля и еще раз коротко остановиться на проблемах познания и происхождения жизни в свете современных научных данных.

Познаваем ли мир?

Среди научно-популярных книг «Мировые загадки» Эрнста Геккеля с момента выхода в свет (1899) и последующие несколько десятилетий XX века были самым распространенным естественнонаучным изданием. Переведенная на десятки языков во многих странах мира, эта книга возбуждала умы и чувства миллионов читателей. Одни ее восторженно приветствовали, других она приводила в ярость, третьи… словом, равнодушных не было.

Шесть тысяч писем, присланных ее автору, сотни (!) книг и брошюр, посвященных разбору «Мировых загадок», наконец, попытки физической расправы с немецким естествоиспытателем (к счастью, не удавшиеся) — яркое тому подтверждение.

Вклад Э. Геккеля в мировую науку и в пропаганду ее достижений, личное мужество ученого в борьбе с религией и мракобесием, сильные и слабые стороны его мировоззрения по достоинству оценили Ф. Энгельс и В. И. Ленин, а также такие видные марксисты, как Г. В. Плеханов и В. Либкнехт, А. Бебель и И. Дицген, П. Лафарг и Ф. Меринг. К личности Геккеля и его трудам обращались В. И. Вернадский, И. И. Мечников, К. А. Тимирязев, А. О. Ковалевский, Б. М. Козо-Полянский и другие крупные русские естествоиспытатели, многие зарубежные ученые.

В то время, когда жил и творил Эрнст Геккель (1834–1919), и в первые десятилетия после его кончины среди широкого круга образованных людей едва ли можно было найти человека, кто бы не знал его имени, в той или иной форме не был знаком с содержанием «Мировых загадок», «Чудес жизни», «Антропогении, или истории развития человека», «Естественной истории миротворения», других популярно написанных произведений ученого. По мастерству, страстности и блеску изложения некоторые из них — подлинные шедевры, и влияние их на целые поколения читателей неоспоримо.

Но время неумолимо вносит поправки в представления об окружающем нас мире и о нас самих. Меняются привычные когда-то оценки, отодвигаются в прошлое былые кумиры. Может быть, и Геккель в их числе? Может быть, современный читатель, считающий себя, конечно же, образованным человеком, вправе не только не знать, но и даже не слышать имени ученого, родившегося 150 лет назад? «Человек в потоке информации» — ведь мы знаем сейчас так много нового, другого, не похожего на кажущиеся несколько наивными представления о семи «мировых загадках», которыми озадачивались в 80-х годах прошлого века мало кому веданные Дюбуа-Реймоны, а вместе с ними и Геккели с их 150 научными трудами на 13 тысячах страниц текста. Кому это теперь нужно? Разве что для истории науки…

В подобных рассуждениях, а это почти дословная запись одного диалога, как ни покажется парадоксальным, есть здравые мысли, есть зерна истины. Хотя бы в том, что мы сегодня не знаем, что такое «образованный человек». Что нужно знать этому «образованному человеку», на какой ступени образованности можно снять кавычки, чтобы достигнуть некоей нормы современного образования, необходимого и достаточного, чтобы стать действительно образованным человеком?

В конце прошлого и в начале нынешнего века среди русской интеллигенции были очень популярны просветительные издания Ф. Павленкова, особенно его «Энциклопедический словарь», содержащий около 3000 страниц текста, и более 800 рисунков[23]. В предисловии к нему значилось, что эта домашняя энциклопедия содержит тот «минимум» необходимых знаний, который следует знать «среднему интеллигентному человеку», исходя из «практических требований обыденной жизни». Сотни интереснейших словарных статей по всем областям жизни и культуры человека, переходящего из века девятнадцатого в век двадцатый. И среди них — статьи о римских императорах и греческих тиранах, российских самодержцах и отцах церкви, царствующих дворах Европы и канувших в Лету правителях Азии… Все это было тоже неизбежным элементом тогдашней образованности и культуры. Ну а сейчас?

Существуют ли объективные критерии того, что нужно и что не нужно знать современному человеку, постоянно стремящемуся к высокой образованности и еще помнящему одну из главных заповедей Козьмы Пруткова? «Нельзя объять необъятное» — вот мы и подошли к самой сердцевине безграничного мира «мировых загадок»: можно ли познать необъятное? Или пределы человеческому познанию заложены в самой природе человека, далекой еще от совершенства, где конечность человеческого разума и опыта не позволяет познать бесконечное разнообразие теряющегося в безбрежности мира?

Люди открывают все новые горизонты; здесь они подошли к одной дали, все изучили в ней, как будто бы все познали, все перечувствовали, но там, за горизонтом, приоткрылась еще одна, неведомая ранее завеса непознанного, а «там своя, другая даль», как писал поэт, и так без конца и края, все новые и новые дали…

Познаваем ли мир?

Для нас, казалось бы, такого вопроса и не существует. Мы верим, что мир познаваем и что противоположная точка зрения, утверждающая принципиальную непознаваемость мира, агностицизм, — точка зрения ложная, она не согласуется с главным критерием — основой нашего познания — материальной практикой людей. Все логично, ясно, убедительно, и нет сомнений: практика — главный критерий познания, и она, в конечном счете, решит, что истинно, а что ложно, и так, за шагом шаг, опираясь на проверку практикой, человечество пробивается во мраке непознанного к открытию все новых истин, новых фундаментальных законов, а так называемые «мировые загадки», труднейшие проблемы познания, постепенно остаются, должны оставаться, за бортом победной поступи человеческой цивилизации: ведь она вооружена созданной ею же для познания мира наукой.

И под впечатлением действительного могущества науки, самого метода научного познания, опирающегося на скрупулезно добытые факты, проверенные и перепроверенные, мы с гордостью утверждаем: мир познаваем! И теперь как бы «свысока», из заоблачных высей всепознающей научной мысли взираем немного снисходительно, как на нечто уже анахроничное, на пожелтевшие страницы векового спора агностиков-идеалистов с материалистами о познаваемости мира. Но не будем спешить с выводами.

Так ли пожелтели сегодня в архивной пыли истории страницы агностицизма? Ведь теоретическое обоснование его покоится на доводах о непознаваемости мира таких крупных мыслителей, как Кант, Юм, Беркли, целой плеяды современных нам философов и теологов Востока и Запада, а вместе с ними — и ряда ученых-естествоиспытателей. Нет, не окончена трудная, изнурительная борьба за торжество разума. А всегда ли мы готовы доказать свою убежденность в том, что весь мир действительно подвластен человеческому разуму? И всегда ли нам на помощь могут прийти наше главное орудие — человеческая практика и главное средство познания — наука?

…Вспышкой озарения мелькнула догадка. Неясное предчувствие, что-то бесформенное, расплывчатое, длившееся одно лишь мгновение, но в нем проступили контуры будущего. Будущего открытия, единственного решения, неожиданного поворота судьбы. Факты? Никаких. Разумное объяснение? И его нет. Пока нет.

Не поддаются еще строгому научному анализу глубинные явления человеческой психики, многого мы еще не знаем и в переплетении сложнейших процессов мироздания. Бессильна здесь еще практика, ведь и она должна пройти свой долгий путь проб и ошибок, прежде чем сможет вынести вердикт об истинности или ложности научного предвидения, принципиально нового научного открытия. Лишь некоторым из них посчастливилось пережить триумф быстрого признания. Другие открытия, а их большинство, вынуждены были долгие годы дожидаться подтверждения в эксперименте либо в результатах общественной практики. А те из них, что намного опережают свое время и не могут быть объяснены господствующими научными взглядами и достигнутым уровнем общественного производства — материальной практикой, или становятся достоянием истории, или вновь переоткрываются спустя целые столетия. Вспомним судьбу некоторых открытий Леонардо да Винчи, Галилея, Кеплера, Ломоносова и других корифеев научной мысли человечества, известных и безвестных, «вдруг» открываемых.

Но кто же занимает «ничейную землю», пытается поведать людям о непознанных еще наукой законах бытия или недоказанных и недоказуемых «чудесных превращениях» и «божественных откровениях»? Во все времена, как и теперь, эту миссию брала на себя религия. А опорой ее было людское незнание и невежество, а также свойственная людям доверчивость и желание как-то облегчить душу от тяжестей и неустроенностей жизни.

«Мировые загадки» Геккеля, как бы пристрастно ни оценивали современники достоинства и недостатки некогда нашумевшей книги, — это прежде всего сильнейший удар, направленный против расхожих религиозных догм, переходящих из века в век. Это страстное утверждение научной познаваемости мира, утверждение силы и могущества научной мысли в раскрытии «вечных» тайн мироздания, сложнейших проблем познания бытия.

Основатель экологии

Когда 2 апреля 1899 года в Йене было дописано предисловие и поставлена последняя точка в его знаменитой книге, Эрнсту Геккелю шел 66-й год. Позади — около полувека неустанного поистине подвижнического труда, годы борьбы за научную истину, годы сомнений и поиска собственного миросозерцания, будущей «монистической философии». Ученый бодр, подвижен, деятелен, он еще напишет не одну научно-популярную книгу, совершит немало далеких путешествий.

Но для самого Геккеля «Мировые загадки» не просто очередная увлекательно написанная книга об успехах естествознания в создании картины мира. Это его жизненное кредо, «итог итогов», духовное завещание естествоиспытателям наступающего XX века.

Те, кто прочел эту книгу, уже знакомы в общих чертах с перипетиями жизненного пути Эрнста Геккеля. Менее известны читателям те черты его научного подхода к действительности и те свойства его личности, которые явственно проступают в его научных трудах и в его научно-популярных книгах. Но специальные биологические исследования Геккеля знает лишь узкий круг специалистов, а со времени последнего издания у нас «Мировых загадок» и «Чудес жизни» прошло уже 50 лет. Другие научно-популярные произведения немецкого ученого и извлечения из его трудов публиковались на русском языке еще раньше, в конце прошлого и начале нынешнего века, и стали библиографической редкостью. В связи с этим нам представляется полезным, исходя из анализа научных работ Э. Геккеля, еще раз остановиться на основополагающих моментах его научного метода и мировоззрения в целом.

Характерные черты его личности — трудолюбие, самостоятельность, настойчивость и независимость — проявились в раннем детстве. Напомним, что детские и школьные годы будущего ученого протекли в маленьких провинциальных городках Германии. Родился Геккель 16 февраля 1834 года в Потсдаме в семье юриста-чиновника Карла Геккеля, вскоре переехавшей в Мерзебург, глухой провинциальный городок, где в 1852 году восемнадцатилетний Эрнст закончил гимназию.

Трудно сказать, как бы сложилась судьба разносторонне одаренного ребенка, если бы, как вспоминал впоследствии сам Геккель, не захватившая его с первых детских лет страсть к чтению, всепоглощающее увлечение научными книгами о природе. Величественный «Космос» Гумбольдта и будоражащие юную мысль работы Гете по естествознанию, полные глубоких размышлений и метких наблюдений, «Растение и его жизнь» одного из основателей клеточной теории выдающегося ботаника Шлейдена и «Путешествие на корабле „Бигль“» молодого Дарвина — вот далеко не полный выборочный список некоторых книг, оказавших наибольшее влияние на впечатлительного ребенка.

Возникающее желание отыскать в окружающей природе и увидеть самому тех животных и те растения, о которых так увлекательно было написано в книгах, а еще раньше так интересно говорилось в сказках, порождает большую любовь к живой природе, возбуждает неиссякаемый интерес и способствует развитию наклонностей к изучению растений и животных в естественной среде их обитания.

Наблюдать, жадно впитывать в себя и ощущать в себе удивительное многообразие мира — кому не знакомы эти первые, захватывающие дух прикосновения детства к великому таинству жизни? И конечно же, страсть к собирательству, коллекционированию, будь то гербарий растений или разноцветные бабочки, майские жуки или перышки певчих птиц, а может быть, и почтовые марки с изображениями животных, — какой мальчишка или девчонка не прошли в детстве через все эти искушения, нередко переходящие в страсть, захватывающие тебя целиком, а в дальнейшем и определяющие будущий жизненный путь юного собирателя коллекций! И гимназист Геккель не миновал всех этих искушений детства: была и ловля бабочек, и собирание каменных коллекций, и составление папок гербария, и частые вылазки с взрослыми и сверстниками в окрестности Мерзебурга.

И все-таки было, наверное, что-то особенное, что отличало Эрнста в этих кажущихся обычными детских увлечениях. Что-то глубоко спрятанное, внешне неуловимое, такое, что трудно было распознать даже для самых близких людей, его родителей. Это «что-то» зовется талантом. Талантом исследователя, мыслителя, ученого. С таким талантом тоже надо родиться, подобно тому, как рождаются люди с талантом поэта, музыканта, художника, с великим талантом любви к людям… Таланту нельзя научиться, но его можно развивать. Каждый день, неустанно, из года в год «душа обязана трудиться».

Трудилась, вырастала, готовилась к свершениям и душа будущего знаменитого ученого. Мы не знаем, какие свойства личности юного Геккеля, унаследованные или выработанные трудной работой над собой, послужили ему опорой в осуществлении мечты — стать ученым-натуралистом. Может быть, слишком ранняя самостоятельность, независимость суждений или настойчивость в достижении намеченных целей? Именно эти черты характера, вместе с большим трудолюбием, обычно выделяют исследователи его жизни и творчества. Наверное, они правы: без указанных свойств личности трудно представить ученого, особенно крупного ученого, да и сам человек вряд ли состоится как самостоятельно мыслящая личность.

Но только ли этими чертами, своим «лица не общим выраженьем» выделялся среди сверстников молодой Эрнст Геккель? Кажется удивительным, но в тех книгах и журнальных статьях о Геккеле, что нам удалось прочесть, — а их даже изданных на русском языке насчитывается не один десяток, — до обидного мало, как-то мимоходом говорится о детских и юношеских годах будущего ученого. Остается непонятным и необъяснимым своеобразный «феномен Геккеля». На европейском научном небосклоне 60-х годов прошлого столетия как-то внезапно взошла новая звезда, и сияла она без малого полстолетия. Современников поразила высокая образованность, необычная зрелость и мастерство почти никому еще не известного молодого ученого в первой же его большой работе «Радиолярии» — блестящей и глубокой книге, написанной в возрасте двадцати пяти лет!

Причины стремительного научного взлета Э. Геккеля, так же как последующего непонимания учеными ряда его новых идей, проясняются (хотя и не совсем) при изучении не только его обширного научного наследия, но и научно-популярных и публицистических выступлений, путевых заметок и переписки ученого. И особенно важными для понимания «феномена Геккеля» нам представляются его детские и юношеские годы. Именно в этот ранний период своей долгой жизни Эрнст Геккель осознал будущее призвание ученого-биолога, учился видеть и тонко схватывать связи и отношения в природе.

В книге «Всеобщая морфология организмов» Геккель предельно четко формулирует свое принципиальное отношение к самому методу научного исследования в биологии. «Общий и быстрый рост зоологии и биологии, вызванный необыкновенными заслугами Линнея в деле систематизации наших познаний о животных и растениях, привел к ошибочному взгляду, как будто бы сама систематизация является целью науки и что нужно только обогатить систему возможно большим количеством новых форм, чтобы оказать незаменимые услуги зоологии и ботанике. Так возникла огромная и жалкая толпа музейных зоологов и гербаризаторов-ботаников, из которых каждый умел называть по имени тысячи видов, но не имел ни малейшего представления о более грубых и более тонких структурных отношениях этих видов, об их развитии и истории»…[24]

Развитие и история происхождения видов — вот та ключевая загадка природы, о которой так много размышлял еще со школьных лет пытливый ученик мерзебургской гимназии. Наделенный художническим даром острого видения сложных и пока еще непонятных взаимоотношений в жизни растений и животных, Геккель пытается самостоятельно разобраться в причинах разнообразия и происхождения живого. «Он знал одной лишь думы власть, одну, но пламенную страсть» — эти лермонтовские строки как нельзя лучше раскрывают характерную особенность творческой личности Геккеля — страстную жажду познания и постоянные, непрекращающиеся десятками лет размышления над занимавшими его проблемами мироздания. Ему осталось чуждым простое собирательство красивых коллекций и гербариев, он не имел ни малейшего желания пополнить собой «жалкую толпу зоологов и гербаризаторов-ботаников». То, что было обыкновенно конечной целью большинства его товарищей-гимназистов: собранные папки с засушенными растениями и коробки с наколотыми экземплярами бабочек или жуков, которые пылились годами в чуланах и на чердаках, никому уже не нужные, — для Геккеля служило не самоцелью, а лишь средством, наглядным материалом для углубления в «грубые и более тонкие структурные отношения видов» животных и растений, в историю их происхождения.

Связь организмов с окружающей средой и их взаимоотношения друг с другом и составляют предмет особой науки — экологии. Не случайно именно Эрнст Геккель в своей «Всеобщей морфологии организмов» выделил экологию как новую научную дисциплину и ввел ее в классификацию наук. Развитие экологического подхода к явлениям природы и экологического мышления многим обязано научному творчеству Геккеля, его ярким публицистическим выступлениям и блестяще написанным научно-популярным книгам. Истоки выработки экологического подхода ученого, подхода, требующего развития синтетического мышления и острой наблюдательности, также уходят в его детские и юношеские годы; мощным союзником здесь явились его незаурядные способности к рисованию, особый дар видения природы.

Когда пришла пора расстаться с гимназией, у высокого красивого юноши с запоминающимся одухотворенным лицом не было сомнений в выборе жизненного пути. Только в Йену, в один из лучших университетов Германии, с которым связаны имена Гегеля, Гете, Шиллера, Окена, Шлейдена и других корифеев. В 1852 г. Эрнст сдает вступительные экзамены и — несбыточная мечта! — зачисляется учеником к профессору-ботанику М. Шлейдену, «гениальному Шлейдену», чье имя золотыми буквами вписано в анналы истории мировой науки.

К числу трех великих открытий, которые способствовали преодолению метафизических взглядов на природу и познанию сложнейших взаимосвязей в ней, Энгельс отнес открытие клетки. Два других — закон сохранения и превращения энергии и эволюционная теория Дарвина. О законе сохранения энергии, открытом Ю. Майером в 1842–1845 гг., юноша Геккель в 1852 г. знал, по-видимому, еще немного, открытие Дарвина потрясет мир спустя семь лет, а с одним из творцов клеточной теории М. Шлейденом (1804–1881) ему посчастливилось бок о бок потрудиться, хотя и недолго, в самом начале своего жизненного пути. Что же привнесло В науку открытие клетки немецкими естествоиспытателями М. Шлейденом и Т. Шванном (1810–1882)?

В «Мировых загадках» сам Геккель называет клеточную теорию одним из величайших и наиболее широких биологических обобщений, имеющих непреходящее значение для развития всех наук, изучающих процессы жизни. Открытие клетки обнажило материалистическую сущность этих процессов, отвергло концепции «бессмертной духовной сущности» и «жизненной силы».

В клеточной теории научное объяснение получила идея единства и развития живой природы, о которой в разное время писали крупнейшие умы естествознания и философии Декарт, Лейбниц, Бюффон, Гете, Окен, Кант, Ламарк.

«Покров тайны, — отмечал Ф. Энгельс, — окутывавший процесс возникновения и роста и структуру организмов, был сорван. Непостижимое до того времени чудо предстало в виде процесса, происходящего согласно тождественному по существу для всех многоклеточных организмов закону»[25].

Красота и внутренняя непротиворечивость клеточной теории Шлейдена — Шванна оказала большое влияние на формирование общебиологических и мировоззренческих представлений молодого Геккеля. В Вюрцбурге того времени, куда он перешел по настоянию отца, университет располагал лучшей в Европе школой гистологии. Ее признанные лидеры А. Кёлликер и Ф. Лейдиг в своих лекциях и практических занятиях вскрывали тесную связь микроскопического строения организма с историей развития тканей и клеток. Здесь судьба свела Геккеля с молодым тогда еще профессором Рудольфом Вирховом, читавшим лекции по целлюлярной (клеточной) патологии.

«От Вирхова, — писал Геккель, — я не только усвоил искусство аналитического тончайшего наблюдения и критической оценки отдельных анатомических фактов, но разобрался, благодаря ему, и в синтетическом понимании всего человеческого организма в его совокупности; я вынес убеждение в единстве человеческой сущности, в неотделимости души от тела»[26]. Несколько семестров проработал Геккель ассистентом у Вирхова и всегда уважительно относился к нему, как к своему учителю.

Теория целлюлярной патологии Вирхова оказала большое воздействие на всю практическую медицину. Изучение жизненных процессов, по Вирхову, должно быть «сведено к изучению клеточек. Клеточка не только вместилище жизни, но и сама является ее частью»[27]. Изучение микроскопических изменений больных клеток и тканей дает объективную «картину болезней». Читатель, конечно, без труда почувствует односторонность такого дифференцированного подхода Р. Вирхова. Ведь организм как целое — не клетка. Но в то время это был прогрессивный подход, способствующий утверждению клеточной теории.

Вспоминая годы учебы в Вюрцбурге, Геккель отмечал подъем духа, философское осмысление биологических данных и глубокий интерес к знанию, который сумели вселить в него «великие мастера науки во всех областях сравнительной и микроскопической биологии». В свою очередь, трудолюбие и бескорыстная преданность науке молодого студента были замечены как Вирховом, Кёлликером и Лейдигом в Вюрцбурге, так и «отцом сравнительной физиологии» Иоганном Мюллером в Берлинском университете.

С его именем для Геккеля связано вступление в большую науку. «Почти все видные биологи, преподающие и работающие в Германии последние 60 лет, — пишет Геккель, — были прямо или косвенно учениками Иоганна Мюллера»[28]. Долгое время, как и многие биологи той эпохи, он стоял на позициях витализма, но в результате конкретных исследований физиологии и анатомии организмов «господствующее учение о жизненной силе приняло у него новую форму и постепенно превратилось в совершенно противоположное воззрение»[29]. Иоганн Мюллер обладал всеобъемлющим умом и тонкой интуицией. Начиная от физиологии человека, его исследования затем охватили все группы высших и низших животных, как живущих, так и вымерших. «Стремясь поистине философски охватить всю совокупность жизненных явлений, он поднялся на недосягаемую дотоле высоту биологического познания»[30].

Особо должен быть отмечен его вклад в становление клеточной теории. Когда в 1838 г. в Йене было опубликовано исследование Маттиаса Якова Шлейдена о том, что все растительные ткани состоят из клеток, Иоганн Мюллер сразу же оценил всю важность этого выдающегося открытия. Он сам пытался показать клеточное строение животной ткани в спинной хорде позвоночных и этим побудил своего талантливого ученика Теодора Шванна распространить новый взгляд на все животные ткани. А затем Мюллер способствовал быстрому выходу в свет (уже на следующий год после открытия Шлейдена) «Микроскопических изысканий относительно тождества строения роста животных и растений» Т. Шванна. Тем самым был положен краеугольный камень в основание теории клетки. Под руководством Мюллера в университетах Германии было широко поставлено изучение клеточного строения организмов. Ученики и сподвижники «знаменитого основателя новейшей физиологии», как его характеризовал В. И. Ленин, — Эрнст Брюке, Альберт Кёлликер, Макс Ферворн, Рудольф Вирхов вместе с Теодором Шванном способствовали утверждению и последующему триумфу этого «великого открытия века».

Мы не знаем — история не донесла до нас письменных свидетельств, — почему именно на молодого двадцатилетнего слушателя своих лекций обратил внимание Иоганн Мюллер. И не просто взглядом опытнейшего педагога отметил его даровитость в зарисовках музейных экспонатов и живой интерес к своему предмету. Мюллер выбрал Эрнста Геккеля себе в помощники в летнюю экспедицию на Северное море. А выбирать крупнейшему биологу, известному далеко за пределами Германии, было из кого: к нему стремились попасть многие и многие юноши и сложившиеся ученые, почитатели его таланта из разных стран Европы.

Итак, остров Гельголанд, 1854 год, первая научная работа Геккеля — изучение фауны беспозвоночных Северного моря. И длительные прогулки по побережью острова, оживленные многочасовые беседы учителя и ученика, горящие восторгом глаза… можно ли передать словами счастье познания, когда «вдруг становится видно далеко во все концы света» и лелеявшиеся с детства мечты становятся явью?

Здесь, на острове, начинается новое увлечение Геккеля, новый поворот судьбы. Отныне не ботаника, а зоология (как у его учителя) завладевает всеми помыслами. А любимым объектом исследований становятся низшие морские животные: губки, кораллы, медузы, раки, и больше всего — радиолярии, которым Геккель посвятил свое ставшее классическим одноименное исследование (1862) и которыми в разных экологических условиях местообитания интересовался до конца жизни. Приобретенная еще с детства любовь к походам обрела свое законное право: теперь страсть к путешествиям становится необходимым атрибутом изучения фауны морских животных.

Трудно сказать, какие надежды возлагал Мюллер на молодого Геккеля после их первой совместной экспедиции. Одно несомненно: Иоганн Мюллер сумел распознать в Эрнсте Геккеле талант выдающегося исследователя и естествоиспытателя-мыслителя, не удовлетворяющегося результатами частных биологических исследований и пытающегося охватить и философски осмыслить всю картину окружающей природы.

А годы учебы под руководством «великих мастеров науки» (школа Мюллера!) — «они облегчили мне возможность, — пишет Геккель, — вполне овладеть более высоким полетом научной мысли Иоганна Мюллера»[31]. И он овладевал высоким полетом мысли учителя, он с упоением занимался, часами просиживал за микроскопом, много думал, читал, размышлял…

Однако Карла Геккеля, практичного чиновника, волновали не научные устремления его сына, а насущная проза его жизни, будущее благополучие и достаток. Он, казалось, сделал все, чтобы оторвать сына от научных занятий. После получения Эрнстом диплома врача (1857 г.), отец настаивает на его частной практике, потом посылает сына в Вену для усовершенствования в клинике. И даже защита Геккелем в том же году диссертации («О некоторых тканях речного рака») и получение (в 23 года!) степени доктора медицины и хирургии не меняет родительского решения.

Эрнст Геккель близок к отчаянию: он скован по рукам и ногам, а как же наука, планы, мечты? В это трудное для него время Иоганн Мюллер всячески подбадривает своего молодого коллегу, воодушевляет на продолжение научных исследований. 28 апреля 1858 г. на 58-м году жизни Мюллер умер. Это был удар для биологической науки, огромное личное потрясение для Геккеля. В свои двадцать четыре года, на пороге вступления в большую науку он остается один, без Учителя и близкого человека.

Но талант — это еще и умение добиваться намеченной цели, это непреклонная воля и настойчивость в достижении того, что составляет главный смысл твоей жизни. И Эрнст Геккель победил. Не будем приводить похожие на анекдот случаи с полным провалом его медицинской практики. Они настолько обескуражили Карла Геккеля, что он махнул рукой на неоправдавшего надежды сына и, наконец, разрешил Эрнсту оставить медицину и отправиться путешествовать по Италии для изучения радиолярий и других низших морских животных.

Неаполь и Мессинское побережье Италии (и годы напряженного труда с детских лет!) оказались счастливыми. Через два года после кончины Мюллера повзрослевший двадцатишестилетний Эрнст Геккель возвращается в Германию сформировавшимся ученым с целым рядом полученных им выдающихся результатов. Они открыли Геккелю долгожданный путь к профессуре. И снова «первая любовь» — Йена, университет, теперь уже навсегда — здесь пройдут все оставшиеся 60 лет напряженной плодотворной жизни, годы борьбы за истину, честного служения науке и людям.

К загадке жизни

Трудно найти вопрос более древний и более волнующий воображение, чем великая загадка происхождения жизни. Еще не было науки, не было сложившихся религиозных систем, но уже на самых ранних ступенях развития человечества наши пращуры задавались вопросом происхождения самих себя и окружающей живой природы. В мифах, преданиях, былинах, сагах воспело человечество бессмертный гимн жизни.

Минули тысячелетия. Могущественные расы и народы заселили Землю, создали науку и технику, подчинили себе силы природы. Но осознали ли они до конца, что такое жизнь на Земле, прочувствовали ли единство себя и космоса, единство живого со всем мирозданием? К сожалению, не осознали и не прочувствовали, иначе бы мы никогда не узнали, что такое ядерное безумие.

Пришедшая в наш век из глубины столетий вместе с первыми зачатками человеческого сознания, проросшая корнями во всем бытии человека, загадка жизни остается.

В устной и письменной традиции народов, больших и малых, представлениям о происхождении жизни отводится большая роль: они охватывают все области искусства и народного творчества. И самое поразительное, может быть, в том, что современная наука, вооруженная новейшими методами исследования живого, неожиданно приходит к положениям, которые человечество в образной художественной форме и в своем мифотворчестве «предугадало» еще на заре своей истории.

Но так ли это неожиданно? Или здесь скрыта более глубокая связь, восходящая к природе человеческого сознания и эмоционального восприятия мира как целого? Об этом задумывались многие крупные ученые и деятели культуры, проводится много специальных научных исследований[32]. «И в наше время рядом с наукой, — писал в своей замечательной книге „Глаз и Солнце“ Сергей Иванович Вавилов, — одновременно с картиной явлений, раскрытой и объясненной новым естествознанием, продолжает бытовать мир представлений ребенка и первобытного человека и, намеренно или не намеренно, подражающий им мир поэтов. В этот мир стоит иногда заглянуть как в один из возможных истоков научных гипотез. Он удивителен и сказочен; в этом мире между явлениями природы смело перекидываются мосты — связи, о которых иной раз наука еще не подозревает. В отдельных случаях эти связи угадываются верно, иногда они в корне ошибочны и просто нелепы, но всегда они заслуживают внимания, так как эти ошибки нередко помогают понять истину»[33].

«В этот мир стоит иногда заглянуть…» О глубине проникновения поэтического видения в тайны природы можно судить на многочисленных примерах из живописи, музыки, художественной литературы, поэзии. С. И. Вавилов приводит строки из «Юности» Л. Н. Толстого, в которых свыше столетия назад великий писатель очень точно описал явление, которое определяется поляризацией света неба и особенностями человеческого зрения. Об этом явлении тогда практически не было известно, да и сейчас о нем знает лишь узкий круг специалистов.

Поразительно совершенные целостные характеристики природных процессов, которые в биологии лишь совсем недавно предложено описывать в рамках новой математической модели «режимов с перемешиванием», содержатся в поэзии Пушкина. «Я убежден, — пишет профессор-математик А. М. Молчанов, — что Пушкин воспринимал жизнь в такой ее цельности, до которой нам (в науке!) еще расти и расти»[34]. То же можно отнести к поэзии Гете, Байрона, Шиллера. Особенно интересна эволюция метрики и ритмики русского стихосложения (ее детальное исследование мы найдем в книге литературоведа М. Л. Гаспарова)[35]. В структуре русского стиха предугаданы формы, которые могут быть положены в основу кибернетических моделей сложных систем, а возможно — и будущих ноосферных моделей.

Единство и равноправие науки и искусства, логического и ассоциативного художественного мышления интуитивно чувствовали, а нередко и сознавали титаны человеческой культуры. Вот ответ Бетховена девочке восьми лет, которая прислала композитору письмо и вышитую ею сумочку для писем. Не имевший своей семьи, Бетховен очень любил детей, может быть, поэтому так задушевно и искренно поверил ребенку самые сокровенные свои мысли и чувства.

«Моя милая, добрая Эмилия, мой милый дружок! Я поздно отвечаю на твое письмо; куча дел, постоянные болезни да извинят меня… Не отнимай от Генделя, Гайдна, Моцарта их лавров; они им принадлежат, но еще не мне…

Продолжай заниматься, не ограничивайся упражнениями в искусстве, а проникай также в его содержание — искусство заслуживает этого, так как только оно и наука возвышает человека до божества. Истинный художник лишен гордости: он видит, к своему сожалению, что искусство безгранично, он смутно чувствует, как далеко ему до цели; и в то же время как другие, быть может, восхищаются им, он опечален, что не может достигнуть того, в чем больший гений сияет лишь как далекое солнце. Я пришел бы охотнее к тебе, к твоим домашним, чем к богачу, который выдает убожество своей души… Я не знаю иных преимуществ человека, кроме тех, что делают его причастным к лучшим людям; где я их нахожу — там моя родина…

Рассматривай меня как твоего друга и друга твоей семьи. 17 июля 1812 года. Людвиг Ван Бетховен»[36].

Прошло 175 лет с тех пор, пройдут еще столетия, сможет ли когда-нибудь наука будущего так точно, емко и гениально просто выразить природу искусства и нравственное предназначение человека, как это сделал больной оглохший композитор на одном листке почтовой бумаги? Современная наука этого не может, и совершенно прав Альберт Макарович Молчанов: до пушкинского восприятия цельности жизни нам еще в науке расти и расти. Признать же пушкинскую цельность жизни или бетховенскую «безграничность искусства» — создание творящей жизни — можно лишь при условии признания вечности самой жизни.

В этом утверждении мы подходим к основаниям постановки проблемы жизни в современной науке. Есть ли жизнь чистое земное явление, имеет ли она начало (и конец), или это явление космического масштаба, и она прямо не связана с зарождением на нашей планете, представляя категорию более общего, в этом смысле, и «вечного» космического процесса? В такой самой общей постановке мы рассмотрим два существенно различных подхода к проблеме жизни, ее происхождения и развития. Первый связан с классической теорией эволюции видов Дарвина, второй — с учением В. И. Вернадского о биосфере и о переходе ее в ноосферу.

Многие авторы, особенно в научно-популярной литературе, рассматривая эволюционную теорию Дарвина, придают ей некий самодовлеющий характер, начиная с нее как бы «точку отсчета» эволюционных воззрений вообще. Такое одностороннее изложение эволюционной теории в школьных учебниках настолько укоренилось в сознании, что стало уже официальной составной частью нашего мировоззрения. Дело обычно представляется так (и эта точка зрения отражена в рассматриваемой книге И. И. Адабашева), что выход в 1859 году книги Дарвина о происхождении видов явился подлинной сенсацией, неожиданностью для ученого мира, «перевернул все научные представления», «разделил ученых на два лагеря» и т. п., не говоря уже о широкой публике. Для нее, особенно в Англии, Германии и Америке, в силу сильного религиозного влияния католической церкви и общих консервативных традиций воззрения Дарвина действительно были ошеломляющими. Но как отнеслись к этому событию ученые коллеги великого английского натуралиста?

«…При первом же чтении книги Дарвина я, глубоко потрясенный, тотчас и безусловно стал на сторону трансформизма. Великое, цельное понимание природы Дарвином, убедительные доказательства его теории развития разрешили сомнения, мучившие меня с тех самых пор, как я приступил к изучению биологических наук»[37]. Это из слов молодого Эрнста Геккеля, с которым мы расстались в 1860 году (тогда же, вернувшись из Италии, он и прочел «Происхождение видов»).

Но вот что пишет сам Ч. Дарвин в предисловии к своей книге «Происхождение человека и половой подбор» о «Естественной истории миротворения» Э. Геккеля (популярном изложении его двухтомной монографии «Всеобщая морфология организмов», вышедшей через несколько лет после книги Дарвина, в 1866 г.): «Если бы это сочинение появилось раньше, чем был написан мой очерк, я, быть может, никогда бы не довел работу до конца. Почти все выводы, к которым я пришел, как оказывается, подтверждены этим естествоиспытателем, а знания его по многим вопросам полнее моих»[38]. Что дало основания Дарвину столь высоко оценивать работу Э. Геккеля и нет ли здесь противоречия с приведенным выше высказыванием Геккеля о теории эволюции? А основания у Дарвина были вполне объективные и убедительные: в результате обобщения огромного собранного им фактического материала Геккель самостоятельно пришел к выводу об эволюции и родстве морских простейших организмов, которыми много занимался. Идея развития не была чужда молодому ученому, она, по существу, была его собственной руководящей идеей в исследованиях.

Книга Дарвина в систематизированном виде и с привлечением новых данных, в частности по селекции животных, подводила итог созревшей в науке идее развития, идее эволюции видов. Поэтому было бы ошибочно думать, что «Происхождение видов» среди ученых повсеместно было встречено с непониманием и недоброжелательством. Скорее, наоборот. Хотя недостатка в недоброжелателях, как известно, не было и последовали ожесточенные нападки со стороны церкви, многие крупные ученые сразу же оценили и приняли основные выводы эволюционной теории: они оказались вполне созвучны их собственным воззрениям, и труд Дарвина отныне служил для них прочным теоретическим основанием.

Изложенная нами точка зрения подтверждается и Б. Е. Райковым, в течение нескольких десятков лет глубоко исследовавшим историю развития идеи эволюции видов: «Это победоносное шествие эволюционной теории было бы настоящим чудом, если бы умы натуралистов и даже просто образованных людей не были подготовлены к восприятию этой идеи. Это в особенности относится к России, где, начиная с XVIII в., трудились многие ученые, развивавшие историческую точку зрения на органический мир и бывшие в широком смысле этого слова предшественниками Дарвина.

К сожалению, эту прогрессивную роль предшественников Дарвина далеко не всегда оценивают правильно. Широко распространено мнение, что эволюционная идея родилась в науке только с появлением трудов Дарвина. Такого рода ложный взгляд встречается в сочинениях некоторых буржуазных историков науки… Подобные мнения безусловно противоречат исторической истине. Их живучесть объясняется тем, что история эволюционной идеи была в течение долгого времени мало разработана, а по отношению к русским ученым — почти совершенно не известна»[39].

Сказанное, конечно, отнюдь не умаляет огромной исторической заслуги Дарвина: теория эволюции по праву принадлежит к числу величайших достижений естествознания XIX века.

Именно так ее оценивали все прогрессивные ученые той эпохи. Но они не были слепыми подражателями Дарвина. Сразу же после выхода в свет «Происхождения видов» последовали не только злопыхательства и брань в адрес Дарвина, но и были высказаны со стороны ряда ученых-биологов серьезные возражения по поводу некоторых основополагающих предпосылок дарвинизма.

Представляется, что в наиболее лаконичной форме сущность имевших место (и не устраненных до сих пор) несогласий с некоторыми положениями Ч. Дарвина выразил Фридрих Энгельс. Принимая основу учения Дарвина — теория развития, изменяемость всех видов — собственно эволюцию, Энгельс подчеркивал несовершенство используемых Дарвином доказательств. «В учении Дарвина, — отмечал он, — я принимаю теорию развития, дарвиновский же способ доказательства (борьба за существование, естественный отбор) считаю всего лишь первым, временным, несовершенным выражением только что открытого факта»[40]. Подобные же возражения были высказаны и другими сторонниками эволюционного учения. Удивительно близок к оценке Ф. Энгельса «главный последователь Дарвина» (но совсем не апологет его!) Эрнст Геккель.

«Хотя я не решаюсь, — писал он, — разделить во всех направлениях дарвиновские воззрения и гипотезы и счесть приведенный им способ доказательства за правильный, я все же должен выразить удивление перед его работой как перед первой серьезной научной попыткой объяснить все явления органической природы с одной грандиозной единой точки зрения и на место непостижимых чудес поставить понятый закон природы. Но может быть, в дарвиновской теории, так как она теперь представляется первой попыткой такого рода, более ошибок, чем истины. Во всяком случае такие бесспорно важные принципы, как естественный отбор, борьба за существование, отношение организмов друг к другу, расхождение признаков и другие принципы, приводимые Дарвином для защиты своей теории, имеют большое значение; однако весьма возможно, что нам еще совершенно неизвестно столько же других важных принципов, влияющих в такой же мере или еще более на явления органической жизни»[41].

Приводя эти практически идентичные по смыслу высказывания классика марксизма и крупнейшего биолога-эволюциониста, нам бы хотелось акцентировать внимание на более объективном отношении к теории Дарвина и к научным критическим исследованиям некоторых ее несовершенных сторон, проводимых в нашей стране. Вызывает недоумение, в частности, позиция, занятая некоторыми академиками-биологами в отношении книги доктора биологических наук В. А. Кордюма «Эволюция и биосфера» (Киев; 1982). Вместо серьезной научной оценки в рецензии на нее автор обвинялся в том, что допущенная им критика дарвиновского учения о естественном отборе якобы несовместима с положениями марксизма-ленинизма[42]. В свете только что рассмотренного высказывания Ф. Энгельса тенденциозность и беспочвенность подобных ненаучных обвинений очевидна.

Дарвиновская теория эволюции, или, как ее называют, селекционизм, в основном относится к микроэволюции — эволюции органических форм, организмов. Эволюция надорганизменных уровней, надындивидуальных форм организации живого — макроэволюция рассматривается в рамках недарвиновских схем эволюции[43].

Объединяющей научной концепцией служит созданное В. И. Вернадским общее учение о биосфере и переходе ее в ноосферу — одно из крупнейших достижений научной мысли XX века. Оно служит фундаментальной основой глобальных проблем современности, рационального природопользования и охраны окружающей среды, научного познания Человека.

В отличие от классической биологии, рассматривающей живые организмы как совокупность форм растений и животных в их бесконечном многообразии и эволюционной взаимосвязи, в учении о биосфере Вернадский впервые обосновал идею об эволюции оболочки Земли (биосферы) как целостном процессе взаимодействия живого вещества с косной материей. Ведущая роль в этом процессе отводится жизни (совокупности всех организмов) — самой могущественной геологической силы планеты. Главным носителем эволюции, по Вернадскому, служит новая форма организации живого, сообщество организмов, а не отдельные индивидуализированные особи.

Факторы и движущие силы эволюции видов представляют один из ведущих источников геохимического преобразования биосферы. «Эволюция видов, — отмечал ученый, — переходит в эволюцию биосферы»[44]. Поэтому при изучении эволюции видов В. И. Вернадский считал возможным использовать накопленный в эволюционной теории фактический материал. Принципиально новым в учении о биосфере является установление обратной связи; определяющем влиянии биосферы на эволюцию каждого вида. «Жизнь неразрывно связана с биосферой, а ее эволюция в значительной степени определяется ее строением», — писал В. И. Вернадский в 1928 году (с. 242) [45].

Одним из величайших обобщений В. И. Вернадского, лежащим в основе его учения о биосфере и ноосферной концепции, является понятие «организованность». Организованность — неотъемлемое свойство Жизни; быть живым — значит быть организованным. На уровне биосферы организованность выступает как единство структуры и функции биосферы. Функции биосферы — тоже совершенно новое понятие, разработанное В. И. Вернадским. Функции, а точнее — биогеохимические функции биосферы определяются деятельностью живого вещества, т. е. совокупностью всех живых организмов, вместе взятых, включая человека. Главные функции живого в биосфере: газовая (кислородно-углекислотная и др.), концентрационная (способность извлекать из окружающей среды и накапливать в себе химические элементы), окислительно-восстановительная, биохимическая (процессы, протекающие внутри тела живого организма), биогеохимическая функция человека.

Существует ли на планете хотя бы один организм или вид, способный осуществлять одновременно все функции биосферы? Нет, отвечал В. И. Вернадский, анализ огромного фактического материала ясно указывает, что биогеохимические функции биосферы могут выполнять только сообщества организмов разных видов («разнородное живое вещество»), как бы дополняя и поддерживая друг друга (не только дарвиновская «борьба за существование», но и взаимопомощь, кооперация и специализация видов лежит в основе эволюции, подчеркивал Вернадский). Отсюда вытекает важнейшее эмпирическое обобщение: один вид, одна форма организмов ни возникать (зарождаться), ни эволюционировать не может. Генеральный путь развития не монофилетический (один предок), а полифилетический. «Эволюция органических форм происходит только в пределах и при участии комплексов живых организмов»[46]. Только разнородные сообщества организмов вместе могут осуществлять главнейшие биогеохимические функции биосферы и тем самым поддерживать ее устойчивость «в делении геологического времени», когда происходили крупнейшие геологические потрясения (вулканы, оледенения, горообразования, наступления и отступления морей), грозившие снести с лица Земли тончайшую «живую пленку биосферы»[47].

Какой же механизм обеспечивает миллиарды лет геологической истории единство строения (или структуры) и функций биосферы — ее организованность? Он нам известен: великий круговорот веществ («биогеохимическая цикличность», «биогеохимический круговорот атомов») и поток энергии космоса, прежде всего — энергии Солнца. Каждый организм на Земле связан биогенной миграцией, или потоком атомов, с земной корой и другими организмами, а потоками лучистой энергии и других приходящих на землю излучений потоков частиц — с космосом. В этом научно установленном факте Вернадский видел космическую сущность жизни. Жизнь не есть чисто земное, жизнь — космическое явление, утверждал ученый. У жизни нет начала, нет конца, она вечна. Ничто в пределах доступной нам геологической истории планеты не указывает на факты зарождения жизни из неживой материи (абиогенез). Поэтому можно утверждать, что с геологических стадий Земли как планеты и по настоящее время действует принцип Реди «Все живое — от живого» и принцип Геттона «В геологии мы не видим ни начала ни конца».

Эти мысли В. И. Вернадского, высказанные в 20— 30-е годы нашего века, казались настолько странными, так не вязались с господствовавшей тогда научной традицией, что ученый неоднократно подвергался критике со стороны ученых-философов (акад. А. М. Деборина, A. А. Максимова и др.)[48], взгляды его необоснованно объявлялись «идеалистическими», а сам ученый — чуть ли не создателем какой-то «новой философии».

Глубочайшие предвидения гениального ума, открытые В. И. Вернадским законы биосферы и ее нового эволюционного состояния — ноосферы, которая создается социальной научной мыслью, трудом и нравственной силой человеческого разума, находят все большее подтверждение в науке наших дней. В качестве примера остановимся лишь на одном вопросе из многообразия научного творчества В. И. Вернадского — на его взглядах о возникновении жизни на Земле. Вопреки глубоко укоренившимся взглядам о «монополии организма» и производности остальных форм существования живого на ранних ступенях эволюции, Вернадский поставил вопрос принципиально по-другому: разгадка происхождения жизни должна быть связана с происхождением «первичной биосферы». Ни один вид, как мы уже отмечали, не способен самостоятельно осуществить основные биогеохимические функции биосферы. Только комплекс живых форм в состоянии выполнить «разнообразные геохимические функции» и обеспечивать зарождающийся биогеохимический круговорот веществ и трансформацию потоков энергии. Скорость размножения бактериальных организмов настолько высока, по расчетам В. И. Вернадского, что образование биосферы могло происходить геологически мгновенно; система организующихся биогеохимических круговоротов и геохимическая деятельность сообществ бактерий и других простейших организмов (прокариотов) были в состоянии обеспечить функционирование «протобиосферы» и сохранение ее устойчивости[49].

Современные экспериментальные исследования полностью подтвердили идеи В. И. Вернадского.

…Когда совсем недавно, весной 1985 г., на 50-летнем юбилее Института биохимии им. А. Н. Баха Академии наук СССР перед нами выступал известный исследователь проблемы происхождения жизни проф. Дж. Шопф, зал был переполнен. Для нас, небольшой группы экологов и биогеохимиков, вышедших из «школы В. И. Вернадского», связанных с его непосредственными учениками и соратниками, выступление зарубежного коллеги было особенно волнующим. Одно дело — читать в научных журналах, совершенно другое — быть как бы сопричастным к процессу научного исследования фундаментальных вопросов эволюции биосферы, выдвинутых Вернадским. Моложавый, стройный, улыбчивый профессор Шопф показывал изготовленные им великолепные шлифы древнейших пород Земли и проецировал цветные слайды на большом экране. Это были не просто образцы самых древних из известных на сегодня геологических образований планеты.

В каждом из них была Жизнь!

Ясно различимые запечатленные в камне следы ископаемой жизни. Древнейшей жизни на Земле. Сферические тельца, нитевидные тончайшие палочки, эллипсовидные и напоминающие цилиндрические формы… Трудно передать, что чувствуешь, когда видишь это сам, и видишь впервые. Вот хорошо сохранившиеся «молодые» строматолиты — структуры, связанные с деятельностью водорослей, из докембрийских пород нашего Казахстана, их возраст «всего» около 2 миллиардов лет. Затем — все древнее и древнее: Западная Австралия, Южная Африка, Восточная Африка, и все труднее становится отыскать среди этих подвергшихся огромным давлениям и температурам древнейших посланцев истории планеты сохранившиеся участки (их называют ксенолиты) относительно мало измененных первичных осадочных пород. Понимаешь, какой гигантский труд проделал исследователь. «Изводишь единого слова ради тысячи тонн словесной руды» — а здесь ради добычи одного нового факта первичной жизни «изведены», наверное, тонны настоящей каменной руды. И вдруг многие из нас привстали с места. На экране — стоп-кадр, последний из образцов, возраст его — где-то близок к 4 миллиардам лет (3,5–3,8 млрд.). И в нем можно различить не один, не два — по меньшей мере три разных формы древнейших организмов! «Вещество, — как заключает Дж. Шопф, — отчасти обязано своим происхождением примитивным, вероятно, бактериоподобным автотрофам». Это сказано ученым и на научном языке. Проще же говоря — получены бесспорные экспериментальные доказательства великой идеи нашего великого соотечественника: жизнь существовала у самых истоков формирования Земли как планеты, и формой ее существования была биосфера из «разнородного живого вещества».

Но лучше меня вывод Дж. Шопфа прокомментирует профессор Г. В. Войткевич, крупнейший специалист в области ядерной хронологии, только что выпустивший в свет интересно написанную и доступную для широких кругов читателей книгу о геологических событиях Земли: «По существу это заключение не ново, а лишь перефразирует ранее высказанное мнение В. И. Вернадского, который писал: „В результате трехвековой истории геологии можно утверждать, что нигде на нашей планете не встречены отложения, в которых жизнь отсутствовала бы, и нет таких даже косвенных данных, чтобы мы могли научно допустить ее отсутствие в данных геологических явлениях“. Новые находки следов древней жизни в докембрии лишь подтвердили это блестящее предвидение ученого»[50].

Значит, жизнь на Земле существует столько, сколько существует сама Земля? Но биологической эволюции, по современным данным, должна предшествовать химическая эволюция вещества. Когда же произошел переход? Для него в земных условиях уже «не остается времени» — оно почти до конца исчерпано свидетельствами сформировавшейся жизни. Все больше ученых приходит к выводу, что химическая эволюция вещества происходила в космосе в период, который предшествовал образованию Земли как планеты. В свою очередь, общие космические предпосылки возникновения жизни закладывались в самом процессе формирования солнечной системы.

На заключительных этапах остывания солнечной туманности (4,5–4,6 млрд. лет назад) образовывались сложные органические соединения — они и создали реальные предпосылки формирования живого вещества. Что это действительно близко к реальности, свидетельствуют факты обнаружения в углистых хондритовых метеоритах аминокислот, аминов, азотистых соединений, жирных кислот, спиртов, углеводородов.

Каким путем они могли возникнуть? Наиболее интересную, с нашей точки зрения, теорию химической эволюций «преджизни» развивает А. П. Руденко[51]. Органические соединения в остывающей солнечной туманности образовались в результате каталитических реакций.

Вначале «затравочными» катализаторами могли быть частицы железа и гидратированных силикатов, а впоследствии каждая предыдущая химическая реакция, как бы обособившая участок космического пространства, служила катализатором последующей. В этом «космическом реакторе» происходили процессы самоорганизации материи, также служащие предпосылкой создания органического вещества. Метеориты, попавшие на Землю в ее заключительную стадию формирования как планеты, приносили образовавшиеся в космических условиях сложные органические соединения, которые послужили путем последующих эволюционных преобразований причиной появления жизни на Земле, как писал В. И. Вернадский.

Изложенные предположения о неземном происхождении жизни не противоречат данным современной науки. Больше того: они допускают проведение экспериментальных исследований для решения вопроса о земном или внеземном происхождении жизни. Как видим, современный космический сценарий происхождения жизни развертывается по тому плану, который гениально предугадал В. И. Вернадский, основываясь на очень малом количестве возможных фактов.

В заключение нам бы хотелось вернуться еще к одному вопросу: что является самым главным побудительным мотивом для многих крупных ученых, живущих и работающих в разных странах, в различных областях знаний и таких не похожих друг на друга? В чем, скажем, можно видеть черты сходства знаменитого автора «Мировых загадок» Эрнста Геккеля и гениального создателя учения о биосфере и ноосфере Владимира Ивановича Вернадского?

«Я человек и выполняю свое предназначение — трудиться для совершенствования человечества» — Эрнст Геккель. В этих словах крупнейшего немецкого естествоиспытателя Эрнста Геккеля заключено то общее, что присуще всем прогрессивным ученым мира.

Это общее свойство придает ученым мужество в суровые годы испытаний, наполняет высоким гуманистическим смыслом их жизнь и деятельность.

А. Г. Назаров

1

Ленин В И. Полн. собр соч. — Т. 18.— С. 371.

2

Ленин В. И. Полн. собр. соч. — Т. 29.— С. 177.

3

Ленин В. И. Полн. собр. соч. — Т. 18.— С. 137.

4

Ленин В. И. Полн. собр. соч. — T. 18.— С. 370.

5

Ленин В. И. Полн. собр. соч. — Т. 18.— С. 371.

6

Ленин В. И. Полн. собр. соч. — Т. 18.—С. 371.

7

Ленин В. И. Полн. собр. соч. — Т. 18.— С. 284.

8

Маркс К. и Энгельс Ф. Соч. — T. 20.— С. 513.

9

Маркс К. и Энгельс Ф. Соч. — Т. 20.— С. 570.

10

Ленин В. И. Полн. собр. соч. — Т. 18.— С. 275.

11

Маркс К. и Энгельс Ф. Соч. — T. 20.— С. 548.

12

Маркс К. и Энгельс Ф. Соч. — Т. 20.— С. 21–22.

13

Маркс К. и Энгельс Ф. Соч. — Т. 20.— С. 616.

14

Маркс К. и Энгельс Ф. Соч. — Т. 20.— С. 82.

15

Маркс К. и Энгельс Ф. Соч. — T. 21.— С. 83.

16

Ленин В. И. Полн. собр. соч. — Т. 26.— С. 55.

17

Маркс К и Энгельс Ф. Соч — Т. 3.— С. 29.

18

Там же. — Т. 13.— С. 7.

19

Ленин В. И. Полн. собр. соч. — Т. 29.— С. 56.

20

Маркс К. и Энгельс Ф. Соч. — Т. 25.— Ч. II. — С. 387.

21

В яркой художественной форме (хотя и не совсем точно) об этом написано в посвященной жизни Дарвина книге Ирвинга Стоуна «Происхождение». — М.: 1983.

22

Русским ученым, предшественникам Дарвина, посвящен капитальный трехтомный труд видного историка науки Б. Е. Райкова «Русские биологи-эволюционисты до Дарвина». — М.: 1952–1955.

23

Энциклопедический словарь издателя Ф. Павленкова. — Спб., 1899, 2920 с.

24

Цит. по кн: Дицген И. Избранные философские сочинения. — М, 1941.— С. 114.

25

Маркс К. и Энгельс Ф. Соч. — Т. 20.— С. 512.

26

Геккель Э. Борьба за эволюционную идею. — Спб., 1909.— С. 55.

27

Вирхов Р. Четыре лекции о жизни и болезненном состоянии. — Спб, 1866.— С. 44.

28

Геккель Э. Мировые загадки. — С. 105.

29

Там же. — С. 106.

30

Там же. — С. 105–106.

31

Геккель Э. Борьба за эволюционную идею. — С. 55.

32

См.: Психология процессов художественного творчества. — Л., 1980, то же — 1982 и др.

33

Вавилов С. И. Глаз и Солнце. — 10-е изд — М., 1981. С. 5.

34

См. ст.: Молчанов А. М. Затем что ветру и орлу и сердцу девы нет закона // Знание — сила. — 1985.— № 9.— С. 25–27.

35

Гаспаров М. Л. Очерк истории русского стиха. — М., 1984

36

Альшванг А. Людвиг Ван Бетховен. 4-е изд. — М., 1971.— С. 346.

37

Геккель Э. Борьба за идею развития. — С. 36.

38

Дарвин Ч. Происхождение человека и половой подбор. — Спб., 1903.— С. 2.

39

Райков Б. Е. Русские биологи-эволюционисты до Дарвина. Т. 1.— М.; Л. — 1952.— С. 11–12.

40

Маркс К. и Энгельс Ф. Соч. — Т 34.— С. 133.

41

Цит. по кн.: Веденов М. Ф. Борьба Э. Геккеля за материализм в биологии. — М., 1963. — С. 139–140.

42

См.: Гиляров М. С., Татаринов Л. П., Беляев Д. К. // Природа, — 1985.—№ 1.

43

Колчинский Э. И. Значение трудов В. И. Вернадского для эволюционной теории // Проблемы новейшей истории эволюционного учения.—Л., 1981.—С. 68–84.

44

Вернадский В. И. Размышления натуралиста: Кн. 2.— М., 1977.—С. 18.

45

Вернадский В. И. Эволюция видов и живое вещество // Природа. — 1928.— № 3.— С. 227–250.

46

Вернадский В. И. Об условиях появления жизни на Земле // Изв. АН СССР. — Сер. 7.— 1931.—С. 640.

47

Дальнейшее глубокое развитие идеи В. И. Вернадского об эволюции биосферы получили в трудах академика Б. С. Соколова. См.: Соколов Б. С. Палеонтология, геология и эволюция биосферы. Новосибирск. 1981.

48

См.: Деборин А. М. Проблема времени и освещения акад. B. И. Вернадского // Изв. АН СССР. — Сер. 7.— 1932.— № 4; Максимов А. А. О методе и содержании высказываний акад. В. И. Вернадского по философии // Изв. АН СССР. — Сер. геол. — 1937.— № 1.

49

Существенный вклад в исследования «первичной биосферы» Земли вносят работы Г. А. Заварзина (См.: Бактерии и состав атмосферы.—М., 1984).

50

Войткевич Г. В. Геологическая хронология Земли. — М., 1984.—С 108.

51

Руденко А. П. Эволюционная химия и естественно-исторический подход к проблеме происхождения жизни // Жур. Всесоюз. хим. о-ва им. Менделеева. — 1980.— Т. XXV. — № 4.